Наталья Миронова

Глаза Клеопатры

ГЛАВА 1

— Кузя! Кузя!

Звонкий женский голос нарушил тишину летнего утра в дачном поселке «новых русских», купивших себе недвижимость в Литве, — совсем маленьком, в дюжину домов. Сюда приезжали отдохнуть люди с тонким вкусом, любители спортивных яхт и легкого «янтарного» загара, ценящегося у знатоков куда выше, чем тот вульгарный, грубый до черноты, за которым едут в южные широты.

— Кузя! Кузя! — снова раздалось в напоенном запахом хвои и моря балтийском воздухе.

Молодая женщина бросилась через газон, но нарушитель спокойствия, померанский шпиц, уже перемахнул невысокую живую изгородь и оказался на соседнем участке.

В отличие от российских поселков такого типа здесь не было высоких заборов. Литовцы их не ставили, и русские, придя сюда, тоже не стали нарушать традицию. Однако живая изгородь темного тиса, так легко взятая шпицем Кузей, оказалась неодолимой для его хозяйки. Ей пришлось обогнуть препятствие и войти в калитку.

— Кузя! Кузя!

На шум вышел хозяин дома, мужчина лет сорока. С первого взгляда его можно было принять за литовца: высокий, худощавый, спортивный и светловолосый. Вид у него был недовольный.

— Вы что, не знаете, что это частное владение? — спросил он.

Женщина запрокинула голову. Со своей террасы хозяин «владения» высился над ней, как башня.

— Извините, моя собака не умеет читать. Кузя!

Мужчина взглянул на нее с интересом. Тоненькая, грациозная, среднего роста… Впрочем, стройная и складная фигурка делала ее выше. Глаза необычные: удлиненные, будто оттянутые к вискам, но не раскосые. Да, эта женщина заслуживала внимания. Наряд стильный: белые полотняные брючки и короткая льняная блузка, открывающая по новой моде полоску голой кожи на животе. Причем зазор заполнял не жировой валик, а именно кожа, правда, совсем белая, без намека на загар. И на лице незнакомки лежала нездоровая мучнистая бледность, особенно заметная по контрасту с прямыми, черными, до плеч волосами.

— А вы, собственно, откуда? — осведомился дачевладелец.

— А я, собственно, тут живу. Вон там, — кивнула женщина на соседний коттедж.

— Я знаю, кто там живет, — возразил мужчина. — Это дом Понизовского.

— Верно. А вы местный участковый?

— Это Литва. Здесь нет участковых.

Разговор зашел в тупик.

Тут на помощь хозяйке пришел Кузя — золотистым комочком выскочил откуда-то из-за дома и кинулся прямо ей под ноги. Она наклонилась, гибким движением подхватила его на руки и повернулась, намереваясь уйти.

— Минуточку, — окликнул ее потревоженный сосед. — Павел Понизовский — мой друг. Я хотел бы знать, что вы делаете в его доме.

— Я гостья.

— Странно. Его же нет, он уехал!

— Вот именно. А меня пригласил пожить в свое отсутствие.

— Я знаю всех его друзей. Что-то я вас раньше не видел.

— Я подруга его жены.

— Ах да! — насмешливо протянул сосед. — Как же я сразу-то не догадался! А что ж вас тогда на свадьбе не было?

Что-то дрогнуло в ее тонком, выразительном лице.

— Я… не смогла прийти. Еще вопросы есть, господин прокурор?

— Ну вот: то участковый, то прокурор… Я обычный бизнесмен.

— Экспорт-импорт? — недобро прищурилась она.

Занятная дамочка! За кого она его принимает? За наркодельца? Торговца оружием? Такая же стерва, как эта Тамара, новоиспеченная жена Понизовского!

— Всего помаленьку, — сухо ответил мужчина. — Мой вам совет: выгуливайте собаку на поводке. Здесь такой закон.

При упоминании о законе женщину словно ударило током.

— Учту, — бросила она и выскользнула в калитку.

Никита Скалон вернулся в дом, злясь уже не на нее, а на себя. Что он на нее взъелся? Ну не любит он собак, но это же не повод, чтобы кидаться и на хозяйку! Красивая женщина. Нет, не красивая, скорее интересная. Глаза удивительные. Цвета он не разобрал, все-таки было далековато, но разрез его поразил. Клеопатра. Черты лица резкие, неправильные, щеки впалые, скулы острые, рот широкий и подвижный. Кто-то, возможно, назвал бы ее страхолюдиной, но только не он. Никите показалось, что все это ее не портит, скорее наоборот. Где-то он читал про голодную впадинку под скулой… Ладно, неважно. Фигурка симпатичная. Надо надеяться, ноги у нее не кривые, как у ее подруги Тамары. И в каждом движении — нестандартизованная, незаемная грация. А язычок остер. Бритва! Он усмехнулся, перебирая в уме их словесную пикировку. Пройдя в заднюю часть дома, он взглянул на соседний коттедж. Вдруг она выйдет на веранду?

Она не вышла на веранду, а сквозь окна, открытые, но затянутые занавесками, похожими на рыболовные сети, ничего не было видно. Он напомнил себе, что собирался с утра поработать, однако его деловой настрой почему-то пропал. «Вся королевская рать» — вот где он читал про впалые щеки, вспомнил Никита. Только женщина там была совсем другая. А может, и эта такая же, откуда ему знать? Может, она тоже меняет мужей по мере надобности. Но отчего-то он был уверен: нет у нее никого.

Sophisticated lady… Привыкнув не только говорить, но и думать по-английски, он часто ловил себя на том, что не может подобрать русский эквивалент какому-нибудь английскому выражению. Вот и сейчас ему в голову отчего-то пришло название песни Эллы Фицджералд. Но как перевести на русский «sophisticated» применительно к леди? «Утонченная»? «Изысканная»? «Светская»? В песне Фицджералд леди была, пожалуй, «искушенная». «Бывалая». «Многоопытная». Можно даже сказать, «много чего повидавшая». И все это «sophisticated». Интересно, какая она на самом деле, эта дама с собачкой? Насвистывая песенку, Никита вдруг увидел, что незнакомка выходит из парадных дверей коттеджа.

Она вняла его совету: собачку вела на поводке. А на плече несла большую пляжную сумку. До моря ходу добрых сорок пять минут, а машины у нее явно нет. Он мог бы ее подвезти, но эта их утренняя перепалка… Никита перебежал к другому окну и провожал женщину взглядом, пока та не скрылась из виду.

День не задался. Не работалось, Никита поминутно отвлекался от компьютера и внезапно обнаружил, что караулит возвращение загадочной гостьи. Как всегда бывает в таких случаях, сам момент возвращения он пропустил и лишь вечером увидел в окнах свет. Может, позвонить ей? Он набрал номер Павла.

Ему никто не ответил. Звонков она не ждала, а номер на определителе ничего ей не говорил. После четвертого звонка включился автоответчик.

— Снимите, пожалуйста, трубку, — проговорил Никита, выслушав стандартное приглашение оставить сообщение после длинного сигнала. — Я знаю, что вы дома.

— Алло? — послышался в трубке удивленный женский голос.

— Добрый вечер. Это тот грубиян, который сегодня утром облаял вашего пса. Я хочу извиниться.

— Минуточку, я позову его к телефону.

Никита засмеялся:

— Меня вполне устроит разговор с его хозяйкой. Хочу загладить свою вину и в знак примирения пригласить вас в ресторан.

— Спасибо, не стоит. Мы и без ресторана можем считать, что инцидент, как говорится, «исперчен». Я вам тоже много чего наговорила, так что мы квиты.

Никита опешил. Это было совсем не по правилам! Не по древним, как род человеческий, правилам флирта. Она не должна была вот так, с порога, его отшивать.

— Погодите! — воскликнул он. — Почему вы так сразу отказываетесь?

— Ну, во-первых, я вас не знаю…

— Это беда поправимая. Меня зовут Никита Скалон, я занимаюсь честным бизнесом, я друг Павла Понизовского, а он только что женился на вашей подруге. Уверяю вас, я не насильник и не расчленитель.

— Спасибо вам от имени всех женщин, которых вы не изнасиловали и не расчленили.

У него опять вырвался смешок.

— Постойте. Вы сказали «во-первых». Значит, есть еще и «во-вторых»?

— Есть. Во-вторых, я устала. И я не люблю ресторанов. Предпочитаю приготовить что-нибудь сама.

— Но если вы устали, зачем же готовить самой? В ресторане все подадут, уберут и посуду вымоют.

— В ресторане нужно держать спину, следить за локтями. Надо переодеваться, краситься, причесываться… Надевать туфли на шпильках. Нет, дома гораздо спокойнее. Да и вкуснее. Хотите убедиться — приходите, еды хватит на двоих.

— Ну вот, теперь мне неловко. Выходит, я напросился в гости. Но я не отказываюсь. Хочу убедиться, что вы на меня больше не сердитесь. Кстати, я даже не знаю, как вас зовут.

— Нина. Нина Нестерова. Ужин будет готов через час. — И она положила трубку.

Стоило ему подойти к дверям, как из дома раздался заливистый лай и тут же голос хозяйки:

— Тихо, Кузя! Свои!

Никита улыбнулся. Приятно сознавать, что ты «свой».

Утренние брючки она сменила на длинный сарафан в деревенском стиле из хлопковой кисеи в розовый цветочек по голубому полю. На ее стройной фигуре и этот простой наряд смотрелся стильно, но, увы, он тоже скрывал ноги. Виднелись лишь маленькие изящные ступни в шлепанцах на крошечном каблучке.

Никита вручил хозяйке две бутылки вина — белого и красного.

— Хотите меня споить? — улыбнулась Нина.

— Я не знал, что у нас на ужин. Выберите то, что подойдет.

— Тогда белое. Я пока поставлю его в холодильник. Присаживайтесь, я сейчас.

— Давайте я помогу!

— Спасибо, я сама.

В столовой был уже накрыт стол на два прибора. Никита прошелся по знакомому дому. Букет свежих цветов в вазе — вот, пожалуй, и все, что выдавало ее присутствие. Наверное, сильнее всего оно ощущается в спальне и в ванной, но он решил пока туда не заглядывать. Не стоит так явно демонстрировать свое любопытство. И в кухне, сообразил Никита и уже двинул было туда, но его внимание привлекла вещь, которой он раньше в доме друга не видел: рисунок в застекленной рамке размером с альбомный лист. Рисунок стоял на книжной полке в гостиной.

Это был легкий эскиз, сделанный несколькими стремительными линиями. Женщина на рисунке была изображена вполоборота, чуть ли не со спины, лицо, почти лишенное черт, казалось размытым, угадывались лишь короткие, уложенные в прическу волосы, глаза, едва намеченные густыми, видимо, сильно накрашенными ресницами, да вздернутый нос. На рисунке были проработаны главным образом складки платья. Но что-то в ее прихотливой позе, во взмахе руки показалось ему безумно знакомым. Заинтригованный, Никита взял рамку и вынес в столовую, поближе к свету.

В этот момент в столовую вошла Нина и начала расставлять тарелки.

— Что это? — спросил Никита. — Это ваше? У Павла я никогда этого раньше не видел.

— Да, мое, — сдержанно ответила Нина. — Это эскиз платья. Я модельер.

— Готов поклясться, я знаю эту женщину.

И опять словно тень пробежала по ее лицу.

— Вряд ли. Это просто фантазия. Садитесь, ужин готов.

Он поставил рамку на подоконник.

Ужин оказался изумительным. Нина приготовила салат «Цезарь» с гренками, креветки в пряном соусе и камбалу, жаренную на решетке, с молодой картошкой. Все это было сервировано красиво, как в ресторане. Она зажгла свечи.

Никита чокнулся с ней бокалом белого вина и предложил перейти на «ты».

— Это потрясающе! Не помню, когда я в последний раз так вкусно ел.

— Ничего особенного, — пожала плечами Нина. — Меню самое немудрящее.

— Дело не в меню, а в том, как все приготовлено и подано. Ты могла бы быть…

— Кухаркой? — спросила она насмешливо.

— Ну почему кухаркой? — Никита оглядел стол. — Модельером еды!

— Красиво звучит, — усмехнулась Нина. — Надо будет об этом подумать. Если придется менять профессию.

Никита понял, что невольно ее обидел. Или задел. Был в ее словах, в интонации какой-то ускользавший от него подтекст.

— Между прочим, приглашение в ресторан остается в силе, — озабоченно нахмурился он. — Теперь я просто обязан чем-то ответить на этот роскошный пир. А сам я готовить не умею.

— Как же ты здесь питаешься?

— Приходит женщина из местных, готовит мне завтрак и иногда обед. Ужинаю я обычно в ресторане или у друзей. Кстати, если хочешь, могу прислать ее к тебе. Она и готовит, и убирает.

— Нет, спасибо, — отказалась Нина. — Люблю все делать сама.

— Как же это получилось, что ты оказалась здесь одна? — спросил Никита.

— А что тут особенного? Я устала, мне хотелось отдохнуть, ни с кем не общаться, вести растительный образ жизни.

— И вместо этого общаешься с нахалом, который обидел твою собаку и навязал тебе свое общество. Намек понял. Кстати, где Кузя?

— Бегает во дворе. А как это получилось, что ты не любишь собак?

— С чего ты взяла? — вскинулся было Никита, но тут же сник. — Ну хорошо, не люблю. Не то чтобы не люблю, а… не доверяю. У меня в детстве был случай. Родители мне внушали, что собака — друг человека и так далее. Вот я однажды взял и погладил соседского фокстерьера. А потом мне делали уколы в живот. На всякий случай. Когда тебе пять лет, это впечатляет.

— Родители тебя неверно сориентировали, — задумчиво покачала головой Нина. — К собакам… да не только к собакам, ко всем живым существам надо относиться с уважением, а не лезть с нежностями. Тем более к фокстерьеру. Фокстерьер — собака серьезная, охотничья. Может, его специально дрессировали, чтобы он не принимал ласки от чужих.

— Я усвоил урок и теперь всех собак уважаю. На почтительном расстоянии.

— Но Кузя не кусается. — Нина встала и начала собирать тарелки.

— Чур, посуду мою я, — встрепенулся Никита.

— Посуду вымою я, — покачала головой Нина. — Этот процесс я не доверяю никому. Давай выпьем кофе в гостиной.

Он все-таки отнял у нее поднос и прошел за ней в кухню. Нина впустила со двора своего пса и, поставив перед ним миску с собачьей едой, принялась мыть посуду. Кузя обнюхал Никите ноги, вильнул хвостом и уткнулся в миску.

— Ты иди, — сказала Нина, — располагайся. Я сейчас все принесу.

— Тут есть посудомоечная машина.

— Я их не приемлю как жанр. Все равно, прежде чем ее загружать, посуду надо вымыть. И вообще я с механизмами на «вы». Боюсь сделать что-нибудь не так.

С этим механизмом даже технарь Никита был на «вы». В Москве у него была домработница, которая тоже поначалу отнеслась к посудомоечной машине скептически, но он сумел ее убедить, рассказав, как в 1998 году, после дефолта, жена одного из его сослуживцев заявила, что скорее будет голодать, но не откажется покупать «таблетки» для посудомоечной машины. А у Нины и без машины все выходило так ловко и споро, что он подчинился.

Уходя в гостиную, Никита прихватил с подоконника загадочный эскиз, но не поставил его на полку, а начал рассматривать. Вошла Нина, опять с полным подносом. Она успела накинуть на плечи белую ажурную шаль.

— Ну скажи мне, кто это? — спросил Никита, пока она расставляла чашки на столике. — А то я теперь буду мучиться.

Она взглянула на него, и у Никиты — уже не в первый раз — возникло чувство, что, сам того не желая, он задевает какую-то болевую точку. Разговор с этой женщиной напоминал хождение по минному полю.

— Не стоит так мучиться. — Нина отняла у Никиты рамку и водрузила ее на прежнее место. — Это просто рабочий эскиз. Тут главное платье, а вовсе не женщина.

— Но для тебя этот эскиз чем-то важен, раз ты возишь его с собой.

— Да, для меня это нечто вроде твоего фокстерьера. Напоминание. О том, что никому нельзя доверять.

— Чувствую, тут кроется какая-то интересная история. Ну, ладно, не хочешь, не говори. А откуда ты знаешь Тамару?

— Мы вместе учились в школе.

— А-а… — понимающе протянул Никита, а про себя подумал: «Что ж, школьных друзей не выбирают. Они, можно сказать, вроде родственников».

— Ты что-то имеешь против нее? — спросила Нина, словно подслушав его мысли.

— Ничего. — Он пожал плечами. — Просто ведет она себя глупо. На Павла давит, не дает ему встречаться с друзьями, на каждом шагу демонстрирует, что он — ее собственность. Не лучший, знаешь ли, способ удержать мужика. Скорее наоборот — верный способ его потерять.

— Наверное, она чувствует, что друзья настраивают его против нее, — предположила Нина.

— Да никто его не настраивает! — Никита вдруг рассердился. — Просто, я думаю, он заслуживает лучшего.

— Ну да, — насмешливо кивнула Нина, — не родилась еще та принцесса…

— Да нет же, не в том дело… Ладно, давай оставим этот разговор.

— Давай. Обсуждать кого-то за глаза — значит сплетничать.

Никита испугался: разговор грозил вот-вот перерасти в ссору. К счастью, за дверью послышалось шебуршение. Нина текучим грациозным движением поднялась с дивана и впустила пса. Он сел у ее ног, и она, опустив руку, потрепала его за ушами. Кузя лизнул ей запястье. Никита решил воспользоваться появлением песика, чтобы заговорить о другом.

— Откуда у тебя этот красавец? — спросил он.

В собачьем экстерьере Никита совершенно не разбирался, но Кузя и вправду был в своем роде красавцем.

— Кузя? Я спасла его от смерти. И он об этом знает, я уверена. Он все понимает.

Глядя на пса, Никита готов был в это поверить.

— Я весь обратился в слух. Что за смерть ему грозила?

Нина поставила чашку на блюдце. Кофе она варила вкусный, но очень крепкий.

— Я расскажу, но, прости, ты не возражаешь, если я буду вязать?

— Почему я должен возражать?

— Некоторых это раздражает.

— Меня — нет.

Нина вытащила из-за боковой стенки дивана ранее не замеченный Никитой полиэтиленовый пакет с рукоделием — еще один след своего пребывания в коттедже. Вязала она, судя по всему, еще одну ажурную шаль. Никита присмотрелся к ней. У нее были длинные тонкие пальцы, но его поразили ногти, обстриженные до самого мяса, как у хирурга или музыканта. Никита терпеть не мог лопатообразные наращенные ногти современных модниц, но чтоб такие короткие?..

— Его настоящее имя — Курвуазье, — начала Нина, проворно работая спицами. — Не то Четвертый, не то Шестой… я не сильна в римских цифрах, не помню, где там палочка — слева или справа. Но «Кузя» мне нравится больше.

— Мне тоже, — кивнул Никита. — А Курвуазье — из-за цвета шерсти? Как коньяк?

Нина шутливо подняла глаза к потолку, словно призывая бога в свидетели, потом бросила насмешливый взгляд на Никиту. Взгляд у нее был острый, будто режущий. Про себя Никита окрестил его алмазным.

— У собак это называется «окрас», — снисходительно пояснила она. — Нет, коньяк тут ни при чем, хотя кто его знает… Родословная у него длиннющая… — И Нина вытянула тонкую руку, демонстрируя длину цепи собачьих колен. — У него была хозяйка… одна моя клиентка. Зажравшаяся богатая дрянь. Взяла его в клубе из тщеславия. А потом сделала у себя в доме очередной евроремонт и решила, что к новой обстановке ей больше подходит далматинец. Кузю она готова была отправить на живодерню. Вот я и забрала его. С тех пор он со мной. Уже три года.

— М-да… Действительно, история. А как он пережил переход от одной хозяйки к другой?

— Вряд ли он воспринимал ее как хозяйку. Я сама не видела, но, думаю, в том доме им занималась главным образом прислуга.

Никита вновь перевел взгляд на пушистый клубок золотистой шерсти. Агатовые глазки глядели на Нину с таким обожанием, с такой неистовой собачьей преданностью, что он решил пересмотреть свое отношение к друзьям человека.

— Давай завтра сходим куда-нибудь… или съездим, — предложил он.

— Я хочу немного позагорать, — с неожиданной открытостью отозвалась Нина. — Хоть ноги чуть-чуть подкоптить, а то хожу как бледная спирохета. Сливаюсь с окружающей средой.

— Вот уж ни капельки! — засмеялся Никита. — Ладно, давай позагораем. Ты не против, если я присоединюсь?

Она пожала плечами:

— Пляж большой и, насколько мне известно, общественный. Имеешь право.

Никита понял, что пора прощаться. Не стоит надоедать даме в первый же вечер. Он поднялся.

— Спасибо за чудный ужин. Мне ужасно неудобно, что я вот так нагло напросился в гости, надеюсь, ты дашь мне возможность…

— Я сама тебя пригласила, — отмахнулась Нина. — Хватит извиняться, а то это напоминает «Смерть чиновника».

Она пошла проводить его до дверей. Кузя затрусил следом.

— Кузя, место! — прикрикнула она, и песик послушно исчез где-то в глубине дома.

ГЛАВА 2

На пороге Никита поцеловал ее в губы. Он всегда настаивал на этой легкой фамильярности при встрече или прощании с красивыми женщинами: мало ли что дальше будет? Обычно он не строил далекоидущих планов, но на сей раз все вышло не как всегда. Что-то вспыхнуло между ними, легкий ритуальный поцелуй мгновенно перерос в глубокий и страстный. Подспудно он ждал этого весь вечер… Нет, понял вдруг Никита, он ждал этого с самого утра, с той самой минуты, как увидел ее. Он обнял Нину и, припадая к ней всем телом, с ужасом чувствуя, что уже не сможет остановиться, оттеснил обратно в прихожую.

— Не говори «нет»… Прошу тебя, умоляю, пожалуйста, не говори «нет»… — шептал он между торопливыми жадными поцелуями.

Она не сказала «нет», позволила отвести себя в спальню, позволила стянуть с плеч бретельки сарафана… Этот тоненький сарафанчик сводил его с ума весь вечер. По идее, кисее полагалось быть прозрачной, но мелкий и частый рисунок мешал разглядеть что-либо. Она легко перешагнула через кольцо кисеи, упавшее к ногам. Ноги у нее бесподобные, отметил про себя Никита: длинные и стройные, с точеными лодыжками и аккуратными коленками. Впрочем, он был как в тумане, его мысли блуждали, он ни на чем не мог сосредоточиться.

Наверное, не надо было торопиться. Никогда раньше Никита так себя не вел, не терял головы до полного беспамятства. Но в эту минуту он себя не помнил, ему нужна была эта женщина, немедленно, прямо сейчас. Он опрокинул ее на кровать и, смяв в объятиях, овладел ею — стремительно и грубо, даже не думая о ней.

А она не противилась. Потом он вспоминал, как она смотрела на него из этого тумана своими удивительными глазами. Сдержанная, молчаливая, даже замкнутая, она знала, как доставить наслаждение мужчине. Обхватив ногами его талию, она пустилась вскачь вместе со своим наездником. Они двигались в бешеном, все убыстряющемся ритме, она подгоняла и пришпоривала его, и в конце концов он рухнул, разом ослабев после бурного высвобождения.

Но она не испытала того, что испытал он, это Никита помнил твердо. Немного отдышавшись, он заглянул ей в лицо. Оно было спокойно и… непроницаемо, словно вырезано из камня.

— Прости… — прошептал Никита. — Я поторопился и совсем забыл о тебе. Сам не знаю, что на меня нашло.

Нина взглянула на него с удивлением:

— Не понимаю, о чем ты.

— Но ты же… Я кончил, а ты нет.

— Ну и что? Я никогда не кончаю. Мне это не нужно.

Он приподнялся над ней на локте.

— Но почему?

— Успокойся, ты тут ни при чем, — усмехнулась Нина. — Ты настоящий тигр. Все было прекрасно.

Никита сел в постели.

— Нина, что я тебе сделал? Что я сделал не так?

— Да успокойся ты, я же говорю, все было прекрасно.

— Что это значит — «Я никогда не кончаю»? Что, вообще никогда? Ни разу в жизни? Но почему?

— Я не люблю терять контроль над собой. И давай больше не будем об этом. Ты не сексопатолог, а я не пациентка. Мы занимались сексом, и все было прекрасно, пока ты не завел этот дурацкий разговор!

Никита наклонился и начал целовать ее нежно и неторопливо.

— Я так не могу, — шептал он, — мне нужно, чтобы нам обоим было хорошо…

Нина решительно оттолкнула его.

— Мне было хорошо, пока ты не начал об этом. Извини, я устала. И… знаешь что? Спать я предпочитаю одна.

Никита молча встал, оделся и ушел, задыхаясь от обиды. За что она с ним так? На душе было невыносимо скверно, вернувшись к себе, он изо всех сил пнул попавшийся под ноги стул, и тот отлетел, с грохотом ударившись о стену.

С крепким дубовым стулом, сколоченным надежными руками какого-то неведомого литовского мастера, ничего не случилось, а вот ногу Никита зашиб крепко. Чертыхаясь, он отыскал в ванной тюбик мази от ушибов. Она была давно просрочена, но ничего другого под рукой не нашлось. «Так тебе и надо, — сказал себе Никита, — не будешь по бабам шляться».

Смазав ногу, он в качестве болеутоляющего принял стакан водки и задумался. Что же теперь делать? Как быть завтра… нет, уже сегодня? Может, уехать? Нет, какого черта, она же сама сказала, что он ей ничего не должен! Надо просто игнорировать ее, вот что. В конце концов, он у себя дома. Это она тут гостья… незваная. Да, он будет просто жить своей жизнью, словно ее и нет рядом. Идиотка! Психопатка! Поставила его в идиотское положение… Да кто она такая? Надо же было превратить такой классный секс в черт знает что! А сам он тоже хорош. Набросился на нее, как голодный. Прямо с цепи сорвался. Никита вспомнил, как она скользила взад-вперед, давая ему почувствовать и свою и его собственную силу, как светились в полутьме перламутровые белки ее глаз…

О черт, он опять почувствовал возбуждение. А еще хотел выбросить ее из головы. Хромая, проклиная все на свете, Никита потащился в ванную и встал под холодный душ. Стало немного легче. Он вдруг вспомнил, что в холодильнике у него есть пакет мороженых овощей, вытащил его из морозилки и приложил к ноге. Что она сейчас делает? Спит небось. «Спать я предпочитаю одна»… Черт, ну хотел же о ней не думать!

Может, взять яхту и махнуть куда-нибудь? Правда, Павла нет, он в круизе со своей новобрачной. В круизе! Надо же было придумать такое! Ну ничего, можно и без Павла. Есть Бронюс, третьим можно кого-нибудь нанять… Нет, все это бред. С какой стати он должен прятаться?

Рано утром хмурый, злой, невыспавшийся Никита, прихрамывая, вошел в калитку соседнего коттеджа. Тотчас же раздался лай. Кузя выскочил из-за дома и помчался ему наперерез, пока он шел к дверям.

— Да, я тоже рад тебя видеть, — проворчал Никита скачущему вокруг него псу. Он постучал, но Нина не открывала. Дуется? Знать его не хочет? Никита обогнул дом. Она стояла на веранде в тренировочном костюме и делала какую-то необыкновенно сложную, видимо, восточную гимнастику. На голове у нее были наушники, на поясе МП3-плеер. Значит, не слышала. Никита невольно залюбовался ее движениями. Пришлось признать, что всю эту акробатику она проделывает виртуозно и баланс держит железно. Вдруг на каком-то повороте Нина заметила его и резко остановилась.

— Тебе мама в детстве не говорила, что подглядывать нехорошо? — спросила она, сбросив наушники и подойдя к краю веранды, стеклянные панели которой были раздвинуты по случаю теплого утра.

Значит, сердится.

— Я стучал, ты просто не слышала. И твой сторож сработал. — Никита кивком указал на продолжавшего приплясывать вокруг него Кузю. — Как ты?

— Я? Нормально. А вот ты какой-то квелый. Идем, я тебе кофе налью.

Значит, не сердится.

— Кажется, я совсем перешел на твое иждивение, — заговорил он уже в кухне, когда она выставила перед ним на стол не только чашку кофе, но и омлет с сыром, и гренки с маслом. — Погоди… А ты?

— Я уже позавтракала. — Но Нина села и налила себе чашечку крепкого кофе. — Знаешь, ты был прав насчет Тамары, — сказала она, и Никита понял: так она извиняется за ночную сцену. — Я попробую с ней поговорить, хотя вряд ли это поможет.

Ее подруга Тамара один раз уже побывала замужем. Первый брак окончился крахом, новый только начался, но, судя по тому, что Никита говорил накануне, финал уже просматривался. А все горе было в том, что Тамара любила доминировать. Нина пыталась давать ей советы, но Тамара искренне не понимала, какое удовольствие можно получать от замужества, если не держишь своего благоверного под каблуком. С Павлом Понизовским Нина виделась только раз, когда Тамара привела его к своей матери «на смотрины», но так и не успела составить о нем никакого особого впечатления. Подруга рассказала ей, что он яхтсмен, и тут же добавила: «Я это поломаю». Сколько Нина ее ни уговаривала, что ничего хорошего не выйдет, Тамара не слушала. И Нина уже знала, чем все кончится: Тамара будет плакать, переживать, но так и не поймет, что и когда пошло не так.

— У нее деспотичная мать, — осторожно добавила она вслух. — Я всегда ее жалела. Ты видел ее мать?

— Имел счастье. На свадьбе. Давай я отвезу тебя на пляж, — предложил Никита.

— Я люблю гулять, — отказалась Нина. — И Кузе полезно побегать.

— По-моему, он в прекрасной форме. Как и ты. Что это было? Ушу?

— Ушу. Меня одна моя подруга научила. Незаменимая вещь. Иди собирайся, я пока сделаю нам бутерброды.

— Зачем? На пляже полно закусочных. Ну дай мне тоже хоть разок тебя угостить! — взмолился Никита.

— Ну ладно, — согласилась Нина.

Они встретились у его коттеджа и двинулись к пляжу. На этот раз на ней был другой сарафан — ярко-красный, с юбкой клеш и совсем без бретелек. На чем он держался, так и осталось для Никиты загадкой.

— А может, махнем в Палангу? — предложил он. — У меня там яхта. Какой смысл тесниться на пляже, когда можно выйти в море, и пожалуйста — вся Балтика к твоим услугам?

Нина насупилась.

— Я не люблю море, — призналась она. — Предательская стихия.

— Зачем же ты приехала на море? — растерялся Никита.

— Потому что пригласили. Других вариантов не было, а мне хотелось отдохнуть. Здесь и без моря хорошо. Воздух, сосны… И море мелкое, как раз по мне.

— Ты что, плавать не умеешь? Хочешь, я тебя научу?

— Спасибо, меня уже однажды научили… «на всю оставшуюся жизнь». Знаешь, кино такое было. — Встретив его недоуменный взгляд, Нина неохотно пояснила: — Когда мне было шесть лет, родители повезли меня в Крым. В Коктебель. Мы поехали на экскурсию на теплоходе. Теплоход остановился в какой-то бухте… не помню названия, да и не в нем суть. Отец подхватил меня и бросил в воду. Он говорил, что это самый верный способ научиться плавать. Мама хотела броситься за мной, но он не дал. Я чуть не утонула.

— Он что, сумасшедший? — спросил Никита, не сразу обретя дар речи.

— Да нет, просто, как на Украине говорят, «упэртый». Всегда считал, что он «знает, как надо». Ну, как в песне у Галича поется.

— И что было дальше? — тихо спросил Никита.

— Ну, я здесь, как видишь, — криво усмехнулась Нина, и алмазный взгляд блеснул из-под насупленных бровей. — Какой-то матрос прыгнул за борт и вытащил меня. Мама сгребла меня в охапку и в тот же день увезла обратно в Москву.

— Он писатель? — продолжал расспрашивать Никита.

— Писатель. А как ты догадался? — удивилась Нина.

— В Коктебеле был писательский Дом творчества. Вот я и подумал…

— Вообще-то он такой же писатель, как я — боксер-тяжеловес. Маклаков. Ты его, наверное, знаешь.

Да, Никита знал Маклакова. Это был один из самых известных советских писателей. Человек небесталанный, он очень рано променял свои способности на официоз и пропаганду, получил от государства все положенные регалии, включая звание Героя Соцтруда, депутатство, множество премий и почетных должностей. Когда времена изменились, он чутко уловил конъюнктуру и ударился в славянофильство, стал почвенником и патриотом. Его сочинения, за исключением самых ранних, по мнению Никиты, невозможно было читать. О его жадности и скупости ходили легенды. Впрочем, об этом Никита знал не понаслышке.

— Да, я с ним даже лично знаком, — подтвердил он мрачно.

Нина покосилась на него.

— Как тебя угораздило?

— Когда мне было одиннадцать лет, я снимался в кино. В фильме по его сценарию. Это было кино про космонавтов, премьеру устроили в Звездном городке. Твой отец понимал толк в пиаре, когда еще и слова такого не было.

— Да, в пиаре он силен. Что было дальше?

— У меня по фильму была партнерша. Девочка, моя ровесница. Нас с ней повезли в Звездный вместе с Маклаковым, прямо на его машине. А теперь считай: фильм двухсерийный, потом еще обсуждение, вопросы задавали, банкет был, в общем, вернулись мы в Москву довольно поздно. И — ты представляешь? — он высадил нас у конечной станции метро, и мы с этой девочкой глубокой ночью добирались до дому сами. Пожалел классик бензина по домам нас развезти. Представляешь? — повторил Никита. — Пока я ее провожал, сам до дому добрался ближе к утру. Родители уже не чаяли увидеть меня живым.

— Представляю, — столь же мрачно кивнула Нина. — Это как раз в духе нашего болярина.

— Как? Как ты его называешь?

— Болярином. Это мы с мамой его так прозвали. Он страшно гордится своим шестисотлетним дворянством. Он же родственник того Маклакова, дореволюционного деятеля.

— Которого? — оживился Никита. — Их было двое. Один был членом Госсовета, другой послом в Париже. Ему больше повезло, он оказался в эмиграции и не попал под раздачу.

— Обоих, — пожала плечами Нина. — Они же были братьями. Я не знаю, кем наш болярин им приходится. Может, племянником, семья-то была большая. Но в тридцатые годы он это родство тщательно скрывал, а вот после войны, когда началась борьба с космополитизмом, стал, наоборот, щеголять. А в последнее время вообще с ума сошел. Николая Маклакова расстреляли в восемнадцатом году, так он теперь компенсации требует, как родственник репрессированного.

— Да, крепко ты его не любишь, — засмеялся Никита.

— А мне не за что его любить. Мама ушла от него после того случая. Когда они разводились, он устроил так, чтобы не платить алименты. Подсунул какую-то бумажку, будто он ей жилплощадь дает, она и подписала. И оказались мы с ней в коммуналке без горячей воды.

— Погоди. Он же старый!

— Он познакомился с моей мамой, когда ему было шестьдесят, а ей — двадцать один, — принялась рассказывать Нина. — Она из Одессы, а он был там в составе писательской делегации. Декада русской литературы на Украине. Они познакомились на каком-то литературном вечере, и он ее «закадрил», как тогда выражались. Вскружил голову. Еще бы: она детдомовка, швейный техникум, общежитие, а он московский писатель, импозантный светский лев… — В голосе Нины зазвучала глубокая горечь. — Вот она и бросила образование, выскочила за него и переехала в Москву. А в результате она умерла, не дожив до сорока, а он жив, хотя ему уже под девяносто, и с тех пор еще не раз был женат. Про него говорят, что он оформляет все свои отношения, — добавила она с усмешкой.

Никита знал, что у Маклакова множество взрослых детей и внуков. Все они были плотно пристроены в кино, на телевидении, на эстраде, в ресторанном бизнесе.

— А почему ты Нестерова, если он Маклаков?

— Когда я пошла в школу, мама записала меня под своей фамилией. По ней я и паспорт получала. Она своих родителей не знает, фамилию ей в детдоме дали, но я решила, что быть Нестеровой — ничуть не хуже, чем Маклаковой. А пожалуй, что и лучше. У меня в однофамильцах великий художник, великий летчик. Поди, плохо.

— Выходит, ты выпала из гнезда?

— Выходит, так. Я предпочитаю ни от кого не зависеть. Тем более от болярина, — отрезала Нина.

Никите хотелось спросить: «А отчего умерла твоя мама?», но он понимал, что было бы бессовестно расспрашивать ее о прошлом. Они шли чудесной лесной дорогой. Прошлогодние сосновые иголки расстилались под ногами упругим рыжим ковром. Пятнистые, красноватые стволы сосен источали целебную смолу, а их ажурная тень кружевом ложилась на ее лицо. В воздухе с каждым шагом все сильнее ощущался запах моря. Кузя то и дело отбегал, чтобы обнюхать ближайшие кустики и справить свои маленькие собачьи делишки, но тут же возвращался к хозяйке. И все же Никита, искоса поглядывая на Нину, чувствовал: она совершенно иначе, чем он, воспринимает все, что видит вокруг. А может, и просто не замечает…

Он был прав: в эту минуту у нее перед глазами вспыхнуло воспоминание о последней встрече с отцом. Это было давно, двенадцать лет назад, но Нина до сих пор помнила все так, словно встреча случилась вчера. Ей было шестнадцать, она умирала с голоду, но ни за что не пришла бы к нему о чем-то просить для себя.

Ее отец жил в знаменитом Доме на набережной, описанном в блистательной повести Юрия Трифонова. Квартиру в этом доме Маклаков получил когда-то по личному распоряжению Сталина. Нину не хотели впускать, но она настояла. Человек, которого она давно уже даже мысленно не называла отцом, а уж тем более папой, встретил ее у порога и в комнаты не пригласил.

— Мама умерла, — сказала ему Нина. — Мне нужны деньги на похороны.

— Ну а при чем здесь я? — спросил он дребезжащим старческим тенорком. — Наши пути разошлись. Да и откуда мне взять денег? Ты же знаешь, какие нынче времена.

— Знаю. Потому и прошу, — отрезала Нина. — И не говори мне, что у тебя денег нет. Ты не миллионер, ты мультимиллионер! Ты коллекционируешь бриллианты! У тебя нет денег? Продай какую-нибудь цацку, и будут деньги.

Болярин сильно поморщился:

— Ты сама не понимаешь, что говоришь. Это невозможно. Сейчас такое время, что настоящую цену никто не даст.

— Мама так неудачно умерла… Как раз сейчас. Я хочу похоронить ее по-человечески. Ничего, потом попросишь в Литфонде, тебе возместят.

Нина знала, что, несмотря на все свое богатство, он не стеснялся ежегодно просить в Литфонде вспомоществование, приговаривая: «Почему же и не взять, когда можно взять?»

— Сколько тебе нужно? — спросил он сухо.

— Пятьсот долларов.

— Но это же грабеж! — возмутился «классик».

— Это самый скромный минимум, — парировала Нина.

— А нельзя ли… за казенный счет?

— Если ты не дашь мне денег, — пригрозила она, — я обращусь в газеты.

Маклаков еще долго препирался, юлил, плакался на бедность, но Нина была непреклонна.

— Стой тут, — бросил он ей наконец и ушел, а Нина так и осталась стоять в огромном, запомнившемся ей с детства коридоре, по которому она, маленькая, каталась на трехколесном велосипеде.

Маклаков вернулся и протянул ей четыреста долларов.

— Больше у меня нет.

— Ничего, — безжалостно проговорила Нина, — остальное отдай рублями. И запомни, — добавила она, увидев, как его перекосило, — в саванах карманов нет.

Он отшатнулся от нее в ужасе, молча ушел и вернулся с недостающей суммой в рублях.

Нина так же молча взяла деньги и, не поблагодарив, вышла. Маклаков не спросил, от чего его бывшая жена умерла в тридцать восемь лет, не спросил, как живет сама Нина, не нужно ли ей чего. Она ушла. Это была их последняя встреча.

Никита осторожно тронул ее за локоть и вывел из задумчивости.

— Ты была где-то далеко.

— Да, — кивнула Нина. — Извини.

Они вышли на пляж. Никита предложил обосноваться в дюнах, не ходить к самой воде, где было много народу.

— Они и от ветра защищают, — добавил он.

Нина достала из сумки и расстелила на песке покрывало, вынула надувную подушечку, полотенце, еще какие-то женские мелочи. Сбросив сарафанчик, она оказалась в цельном купальнике без бретелек, тоже державшемся на ней каким-то чудом.

— А почему не бикини? — спросил Никита.

Еще вчера ночью его поразила ее крайняя худоба. Когда он снял с нее сарафан, можно было пересчитать все ребра. Сейчас, на ярком солнце, эта костлявость стала еще заметнее. Лопатки, похожие на голубиные крылышки, глубокие впадины у ключиц… Он подумал, что она стесняется.

— Ты могла бы быть манекенщицей. — Никита надеялся, что это прозвучит как комплимент.

Тревожился он напрасно. Нина ничуть не стеснялась.

— Стиль Дахау, — усмехнулась она, перехватив его взгляд. — Нет, в манекенщицы я не гожусь, ростом не вышла. Я среди манекенщиц хожу как в лесу. Кстати, манекенщицы нынче тоже пошли… не с креста снятые. В общем, неважно, главное, мне больше нравится моя работа. Бикини у меня есть, только я хочу, чтобы сначала спина загорела. Чтоб белой полоски не осталось.

— Тут есть «голый пляж», хочешь? Можно загорать вообще без всего.

— Нет, — поморщилась Нина, — это похоже на баню. Мне и здесь хорошо.

— А ты не сгоришь? Это только кажется, что солнце не припекает. Тут можно сгореть за милую душу.

— У меня есть крем от ожогов.

— Давай я помогу.

Никита забрал у нее флакон и начал втирать жидкий крем ей в плечи. У нее была очень нежная, очень белая кожа, изредка встречающаяся у брюнеток. Медленно нанося крем ей на спину, он думал о том, что будет ночью. Этой ночью он не будет спешить, как вчера, он будет ласкать ее долго, томительно долго, но добьется, чтобы она ответила. Чтобы она тоже почувствовала…

Нина оглянулась через плечо.

— По-моему, уже хватит.

— Вот тут еще чуть-чуть. — Никита не удержался и поцеловал прелестную ложбинку на пояснице, а потом провел по ней ладонью. — Руки тоже надо натереть. И ноги. И спереди…

— Я сама.

— Нет, позволь мне.

— Я сама, — повторила Нина и отняла у него флакон.

Он следил, как она намазывает кремом голени, узкие стройные бедра, тонкие, хрупкие руки… Нет, вдруг подумал Никита, хрупкости в ней нет. Она выглядит бледной и изможденной, но под этой белой кожей, под изящно удлиненными мышцами угадывается сталь. И удивительно, как при такой худобе все ее женские округлости на месте. Конечно, все это маленькое, но плотно и как-то на редкость аккуратно упакованное под тонкой белой кожей.

— Вот поехали бы ко мне на яхту, там на палубе загорай себе хоть голышом.

— Спасибо, я предпочитаю песок.

Но Никите ужасно хотелось ее уговорить.

— У меня потрясающая яхта, — начал он. — Пятнадцать метров, алюминиевый корпус, тендерная оснастка, custom made…

— А это что значит?

— «Сделано на заказ». Извини, у меня иногда вылетают английские словечки, но это не от пижонства, честное слово. Просто мне очень часто приходится говорить по-английски.

— Я спрашивала про тендерную оснастку.

— Два фока на параллельных леерах… — Как всякий энтузиаст, Никита не понимал, что другим могут быть чужды его восторги.

— То есть она еще и парусная? — уточнила Нина.

— Мотор тоже есть.

— И тебе не страшно?

— Конечно, нет! Мы с Павлом и Бронюсом… это мой литовский друг, — торопливо добавил Никита, — в позапрошлом году плавали на ней на Мадейру. Это такая красота! Острова вырастают на горизонте — сперва крошечные, как соринки, а потом подходишь к ним поближе, плывешь вдоль берега и видишь деревни, поля, изгороди… На островах Мадейры делают живые изгороди из голубых гортензий. Очень красиво. Кстати, мы попали в сильный шторм, нас отнесло к Африке, но дело того стоило.

— Я этого никогда не пойму, — призналась Нина после долгого раздумья. — Давай, ты поезжай на яхту, а мы с Кузей будем с энтузиазмом аплодировать тебе с берега.

— Мы можем отойти совсем недалеко, — продолжил уговоры Никита. — Вернемся, как только ты захочешь.

— Я захочу, не ступая на борт. Не выношу безвыходных ситуаций. Когда от меня ничего не зависит, — пояснила Нина в ответ на его недоуменный взгляд. — Их и в жизни хватает, так стоит ли создавать их искусственно?

Никита задумался:

— Значит, ты и на самолете не летаешь?

— Нет. И не говори мне, что на железной дороге народу погибает больше. Меня эта статистика не убеждает.

— Ладно, не буду, — миролюбиво улыбнулся Никита. — Но как же ты можешь быть деловой женщиной, не летая на самолетах?

— А я не деловая женщина, я художник.

— Мода — такой же бизнес, как любой другой. Допустим, у тебя показ в Милане…

— Ну, до показа в Милане мне еще ехать и ехать. Но за оптимизм спасибо.

— Я знал одного горе-бизнесмена из Милана, он хотел с нашей фирмой сотрудничать. — Никита сделал паузу, ожидая, что она сейчас спросит, что за фирма, но Нина промолчала. — И в разговоре выяснилось, что он боится летать. Мы с моими партнерами сразу дали ему отставку.

— Значит, нам не суждено сотрудничать, — подытожила Нина.

— Для тебя сделаю исключение, мы же земляки. — Раз уж она не спросила, он решил сам сказать: — Я занимаюсь компьютерами. Ты ведь работаешь на компьютере?

Она перевернулась на спину и заложила руки за голову.

— Очень редко. Предпочитаю работать вручную.

— Но почему? — удивился Никита. — На компьютере гораздо удобнее.

Нина не отвечала так долго, что он потерял надежду. Наконец она заговорила:

— Я однажды видела передачу об Альфреде Шнитке…

Тут Нина повернула голову и покосилась на него, словно проверяя, знает ли он, кто такой Альфред Шнитке.

Никита добродушно усмехнулся:

— Не такой уж я серый валенок. И что же Шнитке?

— Он замечательно ответил на этот вопрос. Его спросили, пишет ли он музыку на компьютере, и он сказал, что это слишком легко. Ничего не надо сочинять, придумывать, все уже готово, все под рукой. Можно конструировать. А он любит — любил — чувствовать сопротивление материала. Вот и я люблю. — Нина вдруг стремительно и грациозно вскочила на ноги. — Пойду пройдусь вдоль берега.

— Я с тобой.

— Тебе не обязательно меня провожать, если хочешь позагорать.

— Нет, я с удовольствием прогуляюсь. А загар на ходу еще лучше пристает.

Они не спеша двинулись вперед вдоль берега, и Кузя, конечно, увязался за хозяйкой. Он принялся играть: преследовал отступающую волну и удирал от набегающей.

— Слушай, давай, я научу тебя плавать, — предложил Никита. — Я не отпущу, не брошу, пока ты не почувствуешь… Это только вопрос дыхания. Как только научишься правильно дышать, ты увидишь: вода сама тебя держит.

— «Если тело вперто в воду, не потонет оно сроду». — Нина улыбнулась, но улыбка вышла невеселая. Она безнадежно покачала головой. — Я уже пробовала. Даже на курсы в бассейн записывалась. Стоит мне оказаться в воде без опоры под ногами, как я начинаю задыхаться. Меня охватывает приступ паники. И ничего тут не поделаешь.

— Значит, он будет торжествовать?

— Кто?

— Папаша твой. Болярин. Пока ты не научишься плавать, выходит, победа за ним.

— Да ну его к богу в рай! — отмахнулась Нина. — Я о нем не вспоминаю… — Она запнулась. — …последние сто лет.

— А я бы все-таки попробовал, — упрямо проговорил Никита, — хотя бы ему назло. Если тебе станет плохо, я сразу вынесу тебя на берег, обещаю.

— Ну, не знаю… Не сейчас.

Но он подхватил ее на руки. Она была почти невесомой.

— Мы только окунемся. Я тебя не отпущу. Не бойся.

Широко шагая, он стремительно пересек растянувшееся далеко вглубь балтийское мелководье. Нина молчала. Лицо у нее было напряженное, сосредоточенное. Когда Никита зашел в воду поглубже, она обвила руками его шею.

— Ничего не бойся. Я с тобой.

Вдруг до них донесся отчаянный лай. Кузя, пометавшись у самой кромки воды, бросился в волны и поплыл к ним.

— О боже, он утонет! — испугалась Нина.

— Он умеет плавать. Смотри, как хорошо плывет.

— Он может выбиться из сил. Он же маленький!

Никита хотел сказать, что этого быть никак не может, что у животных инстинкт, но Нина уже ничего не слушала. С криком «Кузя! Кузя!» она разжала руки, оттолкнулась от него и бросилась навстречу своему любимцу. И тут Никита увидел, что она имела в виду, когда говорила об удушье и панике. Нина мгновенно захлебнулась и ушла с головой под воду.

Он вытащил ее и, держа на руках, бегом кинулся к берегу. К счастью, она не успела наглотаться воды. Никита опустил ее на светлый балтийский песок в кружевной полосе прибоя. Ее глаза открылись, она сплюнула воду, откашлялась и несколько раз судорожно перевела дух.

— Зачем ты прыгнула?

— Кузя… — проговорила Нина вместо ответа.

— Да вот он — живехонек-здоровехонек!

Возмутитель спокойствия прыгал вокруг них с радостным лаем.

— Кузя. — Нина протянула к нему руки, и он тут же облизал ей все лицо. — Ты мой герой! Ведь это он за мной поплыл! Меня выручать.

— Интересно, как он себе это представляет. Что такой малыш может сделать?

— Кузя считает себя большой собакой.

— В следующий раз оставим его дома.

— Ты тут не командуй, — нахмурилась Нина. — Если оставить его дома, он решит, что его наказывают.

— А как же в Москве? Ты берешь его с собой на работу?

— В Москве — другое дело. Кузя понимает, что на работу я его взять не могу. Он все понимает.

Нина поднялась и направилась обратно к дюнам.

— Мы все в песке, — заметил Никита. — Давай еще разок окунемся. Большую собаку возьмем с собой.

Подхватив ее вместе с Кузей на руки, Никита снова зашел в воду. Больше всего в этой истории его поразило то, что Нина, смертельно боящаяся воды, не раздумывая, бросилась на помощь псу. И как быстро она овладела собой! Не устроила сцену, не закатила истерику… Мысленно он поклялся, что обязательно научит ее плавать. И покатает на яхте.

Смыв с себя песок, они без приключений вернулись на берег. Кузя, отряхиваясь, обдал их веером брызг и как ни в чем не бывало затрусил к расстеленному на песке покрывалу. Нина сразу же закуталась в широкое махровое полотенце. Никита предпочел обсыхать на солнце.

— Я поделюсь. — Она предложила ему свою банную простыню.

Он обтерся просто потому, что приятно было воспользоваться ее вещью. Сам он этим утром от радости, что она на него не сердится, захватил на пляж только темные очки и бумажник.

ГЛАВА 3

Они еще немного позагорали и пошли обедать. Нашли кафе с открытой верандой, куда пускали с собаками, заняли столик поближе к морю. Никита заказал еды на целый полк.

— Хватит! Хватит! — со смехом ужаснулась Нина. — Куда столько?

— Хочу тебя немного откормить.

— Что-то мне это напоминает «Молчание ягнят».

— Там было наоборот, — возразил Никита. — Он морил их голодом.

— Фу! Давай не будем перед обедом. Гадостное кино.

— Сама же вспомнила. И потом, мы же договорились: я не маньяк.

Нина вынула из сумки пакетик собачьего корма и две миски: в одну насыпала еды, а во вторую налила воды из пластиковой бутылочки, которую тоже извлекла из сумки.

— Ты и миски с собой носишь? — удивился Никита.

Алмазный взгляд был ему наградой.

— А ты думаешь, Курвуазье Шестой или даже Четвертый будет есть прямо с полу?

Никита перевесил сумку на спинку своего стула.

— После обеда я ее понесу. Мне как-то в голову не пришло, что ты таскаешь такие тяжести.

Нина отмахнулась, давая понять, что все это ерунда.

Они ели креветки (не такие вкусные, как вчера), густую похлебку из моллюсков, салат, копченых угрей и клубнику со взбитыми сливками на десерт.

— Не твоя? — в шутку спросила Нина, кивком указывая на проплывающий по морю парусник.

— Это «летучий голландец», — ответил Никита.

— Тот самый? Разве он такой маленький?

— «Того самого» давно никто не видел… разве что в опере Вагнера. А этот «летучий голландец» — парусный швертбот олимпийского класса.

Эту ценную информацию Нина усвоила молча.

— Ты когда-нибудь участвовал в соревнованиях?

— Нет, я увлекся парусным спортом довольно поздно, и потом… чтобы участвовать в соревнованиях, этому надо посвящать все свое время, а у меня много работы.

После обеда Никита предложил съездить в Палангу.

— Там видно будет, — уклончиво ответила Нина.

— Эх, жаль, не взяли мы с утра машину! — посетовал он. — Теперь тащиться домой пешком. Но можно взять велосипеды напрокат. Давай?

— Давай лучше пройдемся, — отказалась Нина. — После такого обеда мне надо сбросить пару центнеров.

— Тебе надо набрать пару центнеров.

— Опять людоедские разговоры? Разве ты не сыт?

— Сыт, но это временное явление. Пока до дому доберемся, опять проголодаюсь. Но тобой закусывать не буду, не бойся.

Они вышли на набережную.

— Смотри, — Никита указал на афишную тумбу, — твой родственник.

Анонсировался фильм, снятый старшим внуком Маклакова, с которым Нина никогда в жизни не встречалась. Он приходился ей племянником, но был старше ее на двенадцать лет.

— Я не могу относиться к нему всерьез, — призналась она. — И дело не в том, что он мой родственник. Все это, — она тоже кивнула на тумбу, — вообще не имеет отношения к искусству. Просто дали богатенькому мальчику поиграть в кинематограф: «На, мальчик, играй!» Вот он и играет. А ты хотел пойти посмотреть? — спохватилась Нина.

— Боже упаси! Я терпеть не могу наши политические боевики типа «Личный номер». По-моему, люди просто компенсируют свои комплексы. Выигрывают на экране битвы, проигранные в жизни.

— Согласна. Только это не политический боевик, это ремейк американского фильма, что позорно вдвойне.

— Не любишь американское кино?

— Я не люблю ремейки.

Никите захотелось поспорить, просто чтобы узнать ее мнение. Они шли назад той же живописной дорогой, времени было сколько угодно. Летний день тянулся бесконечно.

— Ну, бывает же, что актерам нового поколения хочется блеснуть в яркой роли. В театре ведь ставят по-разному одни и те же пьесы, — осторожно начал он.

— Театр — это совсем другое дело, — возразила Нина. — Бывают успешные постановки. Бывают провальные. А вот в кино я ни разу не видела, чтобы кто-то блеснул в ремейке. Актеров заменяют спецэффекты. Ну, вспомни хотя бы «Идеальное убийство» Хичкока. Разве можно сравнить ремейк с оригинальной версией? Столько технологии, что актерам нечего играть, а авторская идея просто отброшена за ненадобностью.

— Любишь Хичкока? — улыбнулся Никита.

— Обожаю.

— «Птицы», — полувопросительно предположил он.

— «Психоз», — сказала Нина.

— «Головокружение».

— «Завороженный».

— «Окно во двор».

— «Веревка». Я считаю «Веревку» лучшей экранизацией Достоевского, притом что это вообще не экранизация.

— Интересная мысль. Мне как-то не приходило в голову взглянуть на картину под этим углом, — признался Никита. — А что еще ты любишь?

— У Хичкока?

— Нет, вообще в кино.

— Банально звучит, но я люблю хорошие фильмы. Обожаю старое американское кино. Черно-белое. В нем есть своя эстетика, своя особенная красота. Черно-белая пленка дает удивительную глубину кадра, светотень, моделировку, фактуру… Я увлеклась, когда в институте училась. Мы изучали историю костюма, а старое американское кино — это целая энциклопедия. Я пересмотрела кучу фильмов. Даже мечтала создать черно-белую коллекцию в стиле ретро и назвать ее «Кинематограф». Знаешь, как у Левитанского: «Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино…»

— А почему «мечтала»? — Никита сделал ударение на последнем слоге.

— Ну… — Нина бросила на него сумрачный взгляд исподлобья. — Причин много. Я еще не доросла до самостоятельной коллекции. И потом, я боюсь, люди не поймут. Кинематограф стал цветным. Я как-то раз увидела в телепрограмме «Касабланку», обрадовалась, а фильм оказался искусственно раскрашенный. Все удовольствие пропало.

— У меня целая коллекция старых американских фильмов. И «Касабланка» есть. В черно-белом варианте, — успокоил ее Никита. — Можем посмотреть, когда захотим. А черно-белое кино и сейчас снимают.

— «Список Шиндлера», — подсказала Нина. — Великий фильм, но не тема для коллекции от кутюр.

— Ты все-таки не бросай эту затею. Затея отличная.

Они вернулись в поселок.

— Ну что? — спросил Никита, остановившись у коттеджа Павла Понизовского. — Едем в Палангу?

— Я устала, — призналась Нина, — хочу немного отдохнуть.

— У нас полно времени. Сейчас только полшестого. Давай я зайду за тобой в восемь.

— В восемь? А это не поздно?

— Шутишь? В Паланге жизнь начинается после десяти вечера. Я покажу тебе свою яхту… С берега, с берега, — поспешил успокоить ее Никита. — На Мадейру сегодня не поплывем. Потом пойдем куда-нибудь поужинать…

— Мне кажется, я проголодаюсь где-то ближе к февралю, — заметила Нина.

— Дождемся вечера, там видно будет. А потом, если захочешь, давай пойдем потанцуем.

Опять знакомое облачко набежало на ее лицо, но она решительно тряхнула головой:

— А давай.

Вернувшись домой, Никита принял душ, побрился и, что было ему совершенно несвойственно, начал изучать свой гардероб. Предстоящий поход в ресторан можно было считать их первым свиданием, и ему хотелось не ударить в грязь лицом. Вся его одежда была спортивного стиля, но здесь все так одевались. Разве что туристы-провинциалы приходили в рестораны в тяжелых костюмах с галстуками, но такие попадались все реже.

Наконец он выбрал белые джинсы, черную рубашку и белую джинсовую куртку, которая могла сойти за пиджак. К этому костюму у него были белые итальянские мокасины.

Ровно в восемь он подъехал на машине к коттеджу Павла, который уже мысленно называл коттеджем Нины, и ее «сторож» заранее возвестил о его приближении.

Она открыла, все еще закутанная в банную простыню, с тюрбаном из полотенца на голове.

— Извини. Я задремала и не заметила, что уже поздно. Проходи, присядь. Я сейчас.

— Мы никуда не спешим. Что ты наденешь?

Она обернулась уже в дверях спальни.

— Я думала, брюки. В Паланге, наверное, уже прохладно. А что, это так принципиально?

— Тебе нужно носить мини-юбки. Грех прятать такие ноги.

— Вот загорю как следует…

— Нет, давай сейчас.

— Ну, жди.

Нина ушла в спальню, а Никита, оставшись в гостиной, опять принялся изучать загадочный рисунок. Воровато оглядываясь, он вытащил лист из рамки, но на обратной стороне не было ни подписи, ни даты, ни каких-то пометок. Он еле успел вставить лист на место, когда Нина вернулась.

На ней было белое льняное платье-халатик, доходящее до середины колена, отороченное узким черным кантом. Ее лицо, поразившее его при первой встрече своей меловой бледностью, за два дня успело покрыться легким золотистым загаром. Никита заметил, что она немного подкрасилась: удлиненные к вискам глаза казались особенно глубокими и загадочными. Волосы были сколоты на затылке какой-то хитроумной пряжкой с круглой перламутровой вставкой. Она надела черные туфельки на шпильках и повесила на плечо маленькую вечернюю сумочку на тонком ремешке.

— Так сойдет?

Она была ослепительна. Никита это честно признал.

— Скажешь тоже! Ладно, идем. — Нина подхватила свою белую ажурную шаль, висевшую на стуле, и повернулась к Кузе:

— Кузя! Ты остаешься за старшего. Сторожи!

Кузя жалобно заскулил, сообразив, что его с собой не берут, потерся об ее ноги, но потом послушно ушел на место.

Возле дома их ждал маленький двухдверный джип с причудливым и забавным радиатором. Нина никогда такого раньше не видела. Ей понравилось, что у Никиты такая компактная машина. В Москве она привыкла к громадным джипам величиной с автобус, но они ей не нравились. Они напоминали машины, в которых разъезжали по Чикаго 30-х годов американские гангстеры.

— Запрыгивай.

В машине Никита предложил ей выбрать музыку, но Нина сказала, что по правилам выбирать должен тот, кто сидит за рулем. Он засмеялся и врубил Глена Миллера. Они быстро домчали до Паланги под «Серенаду Солнечной долины», и Никита сразу свернул к яхт-клубу. Оставив джип на стоянке, они пошли вдоль причала. Зябко ежась, Нина накинула шаль.

— Хочешь мою куртку? — спросил Никита и уже начал снимать ее, но она молча покачала головой. — Вот моя яхта.

— «Антарес»? — переспросила Нина, прочитав надпись на корме.

— Это звезда, — пояснил он.

— Я знаю. Мне почему-то казалось, что яхтам дают женские имена.

— А кто сказал, что «Антарес» не женское имя?

— Антарес — это значит анти-Арес, то есть противостоящий Аресу. А Арес — это то же самое, что Марс, бог войны. Я где-то читала. — Нина вдруг почему-то смутилась.

— А разве богу войны не может противостоять женщина? По-моему, вполне логично. Но я готов назвать яхту «Ниной», если ты взойдешь на борт.

— Ну зачем? — заупрямилась она. — Я уже все видела. Яхта красивая.

— Смотри. — Никита указал куда-то вниз. — Она пришвартована. Она не тронется с места. Считай, что это продолжение причала.

Он провел Нину по шаткому трапу. Они вступили на палубу, полюбовались одинокой стройной мачтой со свернутыми парусами, потом он показал ей внутренние помещения.

Ее поразило, что яхта такая большая. Здесь были три каюты и еще кают-компания, кубрик, душевая, какие-то подсобные помещения и даже опреснитель воды.

— С тупой настойчивостью кретинки спрашиваю еще раз: неужели тебе не страшно? — повторила Нина, когда они опять поднялись на палубу.

— Нет. Бывает, конечно, что яхты тонут, люди пропадают, но это случается крайне редко. Знаю, статистика тебя не убеждает, но у нас есть все необходимое, чтобы не утонуть. Спасательные жилеты, страховочное снаряжение для работы в шторм, надувная шлюпка, автоматически надувающийся плот, сигнальный маяк, сверхвысокочастотное радио и даже спутниковый телефон. И потом, смерть в воде — одна из самых безболезненных. В холодной воде быстро наступает общее онемение. Внезапная остановка дыхания — это называется апноэ — отключает функции мозга, поэтому паники не чувствуешь…

— Ради бога, перестань! — Нина зажала уши ладонями. — Откуда у тебя эта жуткая осведомленность? Ты что, специально это изучал?

— Представь себе, да. Надо же знать, что тебя ждет. Но я прошел на этой яхте где-то тридцать тысяч миль и, как видишь, до сих пор жив. Когда доверяешь товарищам, ничего не страшно. Мы втроем ведем яхту посменно. Отстоял вахту, можешь отдыхать, возиться в кубрике, спать, читать, любоваться горизонтом. Вода глубокая, синяя-синяя, хороший ветер… Дельфины выпрыгивают из воды и резвятся рядом с яхтой целыми стаями. А ночью — я особенно люблю ночные вахты — над головой целое море звезд. Огромных, мохнатых, не таких, как у нас на Севере. Скорпион перечеркивает небо, как рубец от удара хлыстом, а в нем ярче всех горит Антарес. Извини, я увлекся, — смутился Никита. — Идем, тебе, наверное, холодно…

— Ты очень красиво рассказываешь, — отозвалась Нина, пока он помогал ей сойти на причал, — но все равно мой разум отказывается это воспринимать. Прости, в моей булавочной головке не умещается, как могут тридцать тонн железа держаться на воде и не тонуть.

— «Если тело вперто в воду», — напомнил Никита.

— Прекрасным образом потонет, если удельный вес больше.

— Смотри-ка ты, профессионально рассуждаешь, — засмеялся он.

— Школьный курс.

— Но ты же видишь: не тонет. Значит, удельный вес меньше.

— Не понимаю, как это может быть, — упрямо повторила Нина.

— Ладно, пошли ужинать.

Музыка в ресторане, к счастью, играла негромко: танцплощадка была вынесена на круглую стеклянную веранду. Пропустив Нину впереди себя в зал, Никита ощутил прилив мужской гордости. В ресторане были элегантно одетые женщины, но попадались и дамы в люрексе, увешанные побрякушками. Нина могла дать сто очков вперед и тем и другим. В своем простом белом платьице с узкой черной оторочкой она казалась прохладной, чистой, строгой и неприступной. Пряжка с перламутром, как маленькая луна, мерцала в ее черных волосах. Приятно появиться на людях с такой женщиной.

Метрдотель дал им столик у стеклянной стены с видом на море и предложил заказать коктейли, но Нина попросила минеральной воды, и что-то толкнуло Никиту последовать ее примеру. Он и самому себе не смог бы объяснить, что это было, но чувствовал, что поступил правильно.

Он открыл меню и начал переводить ей литовские названия.

— Откуда ты знаешь литовский?

— Учил специально. Я решил, раз уж у меня здесь дом, надо выучить язык.

— А мне ужасно неловко, что я не знаю.

— Ничего, я буду твоим чичероне.

— Я совсем не голодна, — призналась Нина.

— Ну возьми хоть что-нибудь! Вот если бы ты ужинала дома, что бы ты съела?

— Немного творога.

— Тогда возьми «Капрезе». Это такой мягкий белый сыр с помидорами.

— Мой размер, — кивнула она.

— Бережешь фигуру?

— Я о ней даже не думаю. Нет, я просто не голодна.

— Может, угрей? Тебе же понравилось за обедом.

— Они подадут огромную порцию, а мне больше одного кусочка не съесть. Жалко будет, если пропадет.

— Все, что ты не съешь, доем я, — пообещал Никита.

— А разве это комильфо?

— Это Литва, — улыбнулся Никита. — Европейская страна. Здесь считается, что клиент всегда прав, а его комфорт важнее всего. — Он заказал ей порцию угря и «Капрезе», а себе — салат и свиную отбивную. — А пить что будешь?

— Бокал белого вина, — ответила Нина.

— Ты не против, если я закажу себе красного?

— Почему я должна быть против? К мясу полагается красное. — Тут Нина нахмурилась. — А это ничего, что ты будешь пить? Ты же за рулем.

— Я не собираюсь напиваться вдрызг. И потом, это же Литва. Здесь не такие строгие законы, как в России.

— Где суровость законов искупается их неисполнением.

Это было сказано с таким ожесточением, что Никита недоуменно покосился на нее. Ей-то что за дело до суровости российских законов? Но задать ей этот вопрос он не успел: к столу подошел мужчина, державший под руку впечатляющую блондинку.

— Бронюс! — обрадовался Никита. — Я думал, ты в Вильнюсе. Вот, познакомься, — повернулся он к Нине, — мой друг Бронюс Акстинас, я тебе о нем рассказывал. Это Нина Нестерова. — Никита решил не вдаваться в подробности своего знакомства с ней.

Бронюс на вид был гораздо меньше похож на литовца, чем сам Никита. Он был ниже ростом, с темно-каштановыми волосами. И был он какой-то мягкий, лицо доброе. В нем не чувствовалось заматерелости «морского волка». Он напоминал забавного крота из польского мультфильма. Блондинка по имени Гражина возвышалась над ним на целую голову, но его это ничуть не смущало. Напротив, казалось, он был в восторге.

Никита с Бронюсом перекинулись несколькими словами. Гражина, не говорившая по-русски, стояла рядом и терпеливо улыбалась. Потом Бронюс что-то быстро проговорил по-литовски, они попрощались и ушли.

— Он очень славный, — заметила Нина.

— Ты ему тоже понравилась.

— Это он тебе сказал? Напоследок? Что он сказал?

— Это непереводимо.

— Что-то неприличное?

— Бог с тобой, конечно, нет! Просто Бронюс влюбчив.

— Мне показалось, ему нравятся крупные женщины.

— Ему нравятся всякие женщины. Сколько я его знаю, еще не было женщины, в которой Бронюс не нашел бы что-нибудь привлекательное.

Тут им подали еду, но, когда официант отошел, Нина продолжила разговор.

— А откуда ты его знаешь? — спросила она.

— Павел нас познакомил. Он открыл свою юридическую фирму, а Бронюс стал его партнером здесь, в Литве.

— Я думала, Павел работает с тобой.

— Нет, я — наша компания — всего лишь один из его клиентов. Он ведет дела по всему миру — и в Америке, и в Европе. У него много партнеров. Вот в Литве — Бронюс. Кстати, это Бронюс утвердил нам маршрут и обеспечил поддержку, разрешение на заходы в порты, когда мы плавали на Мадейру. Ты права, он очень славный.

— А я ведь боялась сюда ехать, — призналась Нина. — Мне казалось, они никогда не простят нам оккупацию, девяносто первый год… Мне тринадцать лет было, но я помню, как по телевизору показывали эти танки, весь этот ужас…

— Литовцы — прекрасные люди, — решительно возразил Никита. — Конечно, в семье не без урода, здесь тоже проводят националистические марши. Но большинство относится к русским очень приветливо. И потом, тут действует трезвый коммерческий расчет: люди приезжают и оставляют здесь деньги. Так зачем же отпугивать источник дохода? Знаешь что? — предложил он, увидев, что она доела свой «Капрезе». — Давай потанцуем.

Они вышли на танцплощадку. К счастью, оркестр играл традиционные танцы, а не современную трясучку. Танцевали они не слишком хорошо, но у обоих было чувство ритма и музыкальный слух. Танцевали молча, но Никита видел по Нининым глазам, что ей нравится. А когда заиграли вальс, она бросилась в танец, как в воду. Нет, это неверное сравнение, подумал Никита. Не стала бы она бросаться в воду с таким упоением. А сейчас ее необыкновенные глаза сияли. У Никиты даже мелькнула мысль, не подкупить ли оркестр, чтобы до конца вечера он играл одни вальсы. Увы, этот вальс оказался прощальным: едва музыка смолкла, музыканты начали расходиться. И Нина сказала, что уже поздно. Никита расплатился за ужин, и они ушли.

По дороге опять молчали. Никита включил Элвиса: «Люби меня нежно». Это звучало как намек. Он поглядывал на нее, но Нина сидела, прислонившись плечом к дверце и устремив взгляд в боковое окно. Никита решил ни о чем не спрашивать. Спросить: «Тебе понравилось?» — все равно что набиваться на комплимент. Спросить: «Ты устала?» А вдруг она и впрямь скажет, что устала? И что тогда?

Он въехал в поселок и остановил джип у ее коттеджа, вылез и, обогнув машину, открыл ей дверцу. Было уже довольно прохладно, Нина зябко куталась в шаль, не дававшую, на его взгляд, никакого тепла. Он набросил ей на плечи свою куртку, обнял и так довел до дома.

За дверью залаял Кузя, и Нина торопливо открыла. Никита получил законное право войти вместе с ней.

— Тихо! Тихо! — приказала она. — Место! Ты всех перебудишь!

Но Кузя должен был выразить свой восторг. Пришлось взять его на руки. Нина отнесла его на коврик, уложила и велела молчать. Когда она выпрямилась, Никита стоял у нее за спиной. Она повернулась к нему. Он обнял ее, привлек к себе и поцеловал. А потом, не отпуская, потянул в спальню.

— Погоди. — Нина мягко отстранилась. — Дай хоть смыть «боевую раскраску».

— Ладно, — согласился Никита. — Я пока загоню машину в гараж.

Он успел не только поставить машину в гараж, но и принять душ в темпе блиц. Нина ждала его. Как и прошлой ночью, она не оказала сопротивления. Он медленно, одну за другой, расстегивал пуговицы льняного платьица и прокладывал дорожку поцелуев вслед за своими пальцами. Когда платье белым коконом упало на пол, Никита расстегнул застежку ненужного ей лифчика и спустил с плеч бретельки. Он дал себе слово, что на этот раз не будет торопиться и все сделает правильно. Но Нина спутала все его планы. Она опять обхватила его ногами, зацепила и повела за собой. Ему пришлось подчиниться, и он погрузился в нее. Она оседлала его, ее сильные бедра двигались, словно перемалывая его. Это было восхитительно… и страшно.

— В этом танце веду я, — прошептал Никита.

— Нет, я.

— Но почему?

— Мне нравится упрощенный секс, — ответила Нина как ни в чем не бывало.

Она довела его до оргазма, а потом, как и прошлой ночью, он почувствовал, что пора уходить. Лежа рядом с ней, тихонько проводя ладонью по нежным изгибам ее тела, Никита шепнул:

— Позволь мне остаться.

— Нет… — Нина повернулась к нему лицом. — Пожалуйста, не обижайся, но мне будет лучше одной. Иначе я не усну.

— Но почему? — повторил он.

— Это трудно объяснить… И долго… И не хочется… Я устала. Ну, поверь, все было чудесно.

— Скажи еще, что ты мне благодарна, — невесело пошутил Никита.

— Мы завтра поговорим. Приходи, я угощу тебя завтраком. Если тебе не надоела яичница.

— Завтра я буду учить тебя плавать.

— Посмотрим…

Он поцеловал ее, поднялся и ушел. Вчерашней ярости и обиды не было. Но его одолевали вопросы. Почему она так хладнокровна? Большинство женщин, которых он знал, обязательно привносили в интимные отношения какие-то чувства. Привязанность, ревность, любопытство, тщеславие, иногда даже любовь или то, что они принимали за любовь. Все они требовали каких-то обязательств. А Нина занималась сексом чисто по-мужски: без сантиментов, без любви, лишь бы получить удовольствие.

Вот только… она не получала удовольствия, хоть и уверяла, что ей хорошо и что больше ей ничего не нужно. Но днем она не производила впечатления хладнокровно-циничной особы. Никита вспомнил, как она бросилась в воду за псом, как увлеченно танцевала, как слушала его рассказы о море, как спорила с ним… Загадочная женщина. Сфинкс.

Он поклялся, что разгадает ее тайну. Чего бы ему это ни стоило.

ГЛАВА 4

Утро выдалось пасмурное, стал накрапывать дождь.

— По-моему, пляж накрылся, — заметил Никита, когда Нина покормила его завтраком. — Зато сегодня как раз удачный день, чтобы посмотреть кино. А потом съездим на рынок.

Нина сказала, что у нее еще есть рыба, но Никита заявил, что хочет мяса с кровью.

— Ладно, — согласилась она, — сделаю тебе бифштекс по-суворовски. Только погоди, мне еще надо вычесать Кузю.

Никита остался понаблюдать. Кузя стоял смирно и переносил операцию стоически.

— А ему не больно? — не выдержал Никита.

— Нет, не больно. Померанских шпицев полагается вычесывать каждый день, — ответила Нина.

Он заметил, что она складывает очесы в полиэтиленовый пакет, и, когда экзекуция была завершена, предложил пойти выбросить его в мусоросборник.

— Выбрасывать Кузину шерсть?! — возмутилась Нина. — Да ты с ума сошел! Я из нее вяжу. У меня все друзья и знакомые, можно сказать, одеты в Кузю. Собачья шерсть очень теплая. И от ревматизма помогает.

Никита опешил.

— Но ведь… чтобы вязать, нужна нитка…

— Точно подмечено, — усмехнулась Нина. — У меня дома есть прялка.

В этот день она была в легинсах и свитере, поверх которого накинула кардиган. Все это было выдержано в одной цветовой гамме: от шоколадного до золотисто-коричневого и цвета топленого молока.

На крыльце Никита отдал ей свою ветровку.

— А как же ты?

— Обойдусь. Дождик совсем слабенький.

Она прицепила к ошейнику поводок, и Кузе, норовившему вновь преодолеть живую изгородь, пришлось идти через калитку.

Войдя в дом, Нина отцепила поводок и попросила:

— Дай ему побегать, он должен привыкнуть к новому месту.

— А я что, против? Пусть бегает. Я с ним уже сроднился.

Он провел ее в комнату, где у него был домашний кинотеатр с огромным плоским экраном на стене и множеством колонок. Другую стену занимали стеллажи с дисками, третью — мягкий диван со спинкой.

— Что будем смотреть? — спросил Никита.

— «Касабланку».

— Ты же недавно видела.

— Ничего себе «недавно» — два года назад! И потом, это был цветной вариант. Значит, не в счет.

— Ладно.

Никита нашел нужный диск, вставил его в прорезь, и они посмотрели «Касабланку».

Когда Хамфри Богарт произнес историческую фразу: «Это может стать началом прекрасной дружбы», и герои растворились в мареве пустыни, Никита взглянул на Нину. Она сидела со слезами на глазах! Он придвинулся и обнял ее за плечи.

— Хочешь, посмотрим еще что-нибудь?

— А у тебя есть еще что-нибудь с Боги?

— Конечно.

Нина встала и вместе с ним подошла к стеллажу. Никита снял несколько коробок с дисками и разложил на столике.

— Хотел бы я понять, что женщины в нем находят, — задумчиво проговорил он, разглядывая на крышке одной из коробок кадр из фильма с Хамфри Богартом.

Нина отнеслась к вопросу серьезно. Она тоже взглянула на фотографию, где Боги со стиснутыми кулаками готовился врезать по скуле плохому парню, а потом приставила ладонь ребром к своей длинной тонкой шейке.

— Вот смотри: ниже адамова яблока это не Терминатор. Выше адамова яблока это не Гэри Купер, не Кэри Грант, не Кларк Гейбл. Но ему не надо хлопотать лицом и суетиться. Сразу видно, что он настоящий мужик. Бунтарь-одиночка. Вот эти морщинки вокруг глаз, скептический взгляд, дубленая шкура… Словом, стоит ему появиться на экране, как он приносит с собой биографию. Целую жизнь.

— Ладно, убедила.

— А что, тебя надо было убеждать? Тебе не нравится Боги?

— Я перед ним преклоняюсь, — заверил ее Никита. — Мне просто хотелось понять, что в нем видят женщины. — «Хотя ты не рядовая женщина», — добавил он мысленно. — Посмотрим «Мальтийский сокол»?

— Нет, — решительно отказалась Нина, — я не хочу смотреть, как женщину сажают в тюрьму на двадцать лет.

— Но ее же не просто так сажают! Она же убийца!

— Все равно не хочу.

— Ну, тогда сама выбирай.

— «Сабрины» у тебя, конечно, нет…

— «Сабрины»? — удивился Никита. — Да ее по телику показывают раз в две недели! Тебе еще не надоело?

— То, что показывают по телику раз в две недели, — это ремейк. А оригинал снял в 1954 году Уильям Уайлер. Заглавную роль играла Одри Хепберн, а ее партнером был Боги.

— Я не знал, — признался Никита. — Виноват, исправлюсь. Ну а пока выбери что-нибудь еще.

— Вот. «Иметь и не иметь». Все-таки Хемингуэй. Да, и еще… Ладно, потом расскажу.

Они посмотрели еще одну трагически-безысходную историю. Никита потихоньку наблюдал за Ниной. Это было неизмеримо интереснее, чем страдания героев на экране. А она ничего не замечала, поглощенная страстью Хамфри Богарта к юной Лорин Бэколл.

Когда фильм кончился, Никита объявил, что пора ехать на рынок. Нина тотчас же подозвала Кузю. Песик как будто уже знал, что его опять с собой не берут: он шел понурившись, его обычно закрученный кверху хвост свисал между задними лапами.

— Идем, милый. Я отведу тебя домой. Сторожи.

— Он может остаться здесь, — предложил Никита.

— Нет, ему лучше там, где его привычный коврик.

— А он не будет… протестовать? Ну, грызть мебель или…

Опять Никите пришлось испытать на себе ее алмазный взгляд.

— Кузя прекрасно воспитан… в отличие от некоторых, — снисходительно заметила Нина. — А главное, он благороден. Нет, он не будет грызть мебель.

Она повела песика в соседний коттедж. В прихожей Никита опять надел на нее ветровку.

— Я думала взять зонтик…

— Ну вот еще! На рынке с зонтиком чикаться? Бери ветровку.

— А ты?

— У меня другая есть.

В его ветровке она походила на девочку, напялившую папину одежку. В эту ветровку она могла бы завернуться трижды. Но Нина мигом подвернула рукава, до предела затянула пояс, расправила капюшон, и ветровка стала ей почти впору.

— Что ты хотела рассказать? — спросил Никита, когда они сели в машину и тронулись.

— О чем? Не помню.

— Когда кино смотрели. Ты обещала что-то рассказать.

— А! Про Лорин Бэколл. Я о ней передачу видела. «Иметь и не иметь» — ее первый фильм. Она была совсем молоденькой, волновалась страшно, и у нее начинал непроизвольно дрожать подбородок. Она научилась сдерживать дрожь, глядя вот так, исподлобья, словно набычившись. — Нина показала, как это делала Лорин Бэколл. — А критики решили, что это у нее такой особенный пронизывающий взгляд. Фирменный взгляд Лорин Бэколл. И пришлось ей сохранить этот взгляд на всю жизнь, хотя подбородок больше не дрожал.

— Здорово! — рассмеялся Никита. — Вот уж и вправду не знаешь, из какого сора…

— Таких «историй» в истории искусства полно, извини за тавтологию. Вот, например, Шопен сочинил этюд для разработки левой руки, а мы считаем это великим явлением духа…

— Бах сочинял двухголосные инвенции как упражнения для своих учеников, — подхватил Никита, — а теперь их исполняют в концертах. Да, я тебя понимаю. Кстати, ты любишь Баха?

— Больше всех.

— Значит, мы могли бы сходить на концерт в Вильнюсе. Месса си минор.

— В Вильнюсе? Но это же далеко!

— Но сюда же ты добралась?

— Целый день тащилась на электричке, а потом еще на такси. Ну, допустим, туда мы доберемся. А обратно? После концерта возвращаться ночью? Наверное, уже и поезда не ходят.

— Есть другой путь. Самолет типа «кукурузник», — лукаво подмигнул Никита. — Летит невысоко.

— Да ну тебя! — шутливо отмахнулась Нина.

— Нет, серьезно. — Он въехал в город и притормозил у маленького ресторанчика. — Давай сначала сами заправимся, а потом на рынок.

Они вышли, нашли себе столик. Договорились, что обед будет легким. Главной трапезой этого дня должен был стать ужин с таинственным бифштексом по-суворовски.

— Нет, серьезно, — повторил Никита, когда они сделали заказ. — Все можно сделать иначе. Мы выедем на машине рано утром и будем в Вильнюсе к середине дня. Снимем номер в гостинице. Погуляем, пообедаем, отдохнем, вечером пойдем на концерт как цивилизованные люди. Переночуем, а на следующее утро отправимся обратно.

— А Кузя? — задумчиво спросила Нина.

— Предусмотрел. Мы его оставим у Алдоны. Это женщина, которая у меня убирает, — пояснил Никита.

— Ну, не знаю, — засомневалась Нина. — А это удобно?

— Никто его там не обидит, — засмеялся Никита. — Я их много лет знаю, и ее, и Йонаса, ее мужа.

— А когда концерт?

— Через две недели, даже с лишним. Двадцать четвертого. Вот афиша висит.

— А билеты? Мы сумеем достать билеты?

Настал его черед взглянуть на нее с чувством глубокого превосходства.

— Запросто. По Интернету закажу. И гостиницу забронирую.

— Ну ладно, — как-то неуверенно согласилась Нина. — Я никогда не слышала мессы си минор в живом исполнении.

— Значит, тебя ждет незабываемое впечатление. Ладно, пошли на рынок!

На рынке выяснилось, что Никита совершенно не умеет выбирать продукты. Он готов был покупать все подряд. Нина решительно отстранила его и взяла это дело на себя.

— Я буду выбирать, а ты будешь за мной носить штатив.

— Почему штатив?

— Это у нас так на фотосессиях говорят. Главное лицо — фотограф, а все остальные носят за ним штатив. Ну там, свет меняют, задники передвигают и все такое.

— Понял. Возьму на вооружение.

Нина пыталась сама расплачиваться за покупки, но тут уж Никита взбунтовался:

— Интересное кино! Ты готовишь, ты посуду моешь, ты же и на рынке платишь? В каком уставе это записано?

Она не стала спорить.

— Давай у меня поужинаем, хорошо? — предложил Никита на обратном пути. — У меня на дворе есть гриль.

— Для бифштекса по-суворовски нужна сковорода, — озабоченно нахмурилась Нина. — У тебя есть сковорода?

— Нет, но мы спросим у Алдоны. У нее наверняка есть.

— Давай все-таки лучше у меня, — покачала головой Нина. — А то у тебя небось и соли нет.

— Обижаешь. Соль у меня есть. А чего нет, Алдона привезет. И бога ради, оставь ей посуду. Она на этом деньги зарабатывает.

Сторож распахнул перед ними ворота, и они въехали в поселок. Договорились, что Никита выгрузит продукты и уберет пока к себе в холодильник, а Нина примет душ, переоденется и придет.

Он тоже принял душ, натянул легкие спортивные брюки и лакостовскую рубашку поло с аллигатором на груди. Потом вдруг вспомнил, как в «Челюстях» Питера Бенчли говорилось о «двухсотдолларовой рубашке с шестидолларовой ящерицей», решил, что это пижонство, и надел другую. Он прошелся по дому, проверяя, нет ли где беспорядка. Беспорядок царил только в его кабинете, но Никита сказал себе, что это нормально. Удивительно было другое: с позавчерашнего дня он так и не вспомнил о работе. Проверив электронную почту, убедившись, что ничего экстренного нет, он закрыл дверь кабинета и стал ждать Нину.

Она пришла, как обычно, с большой сумкой. И с Кузей на поводке.

— Как это получилось, что твой друг Павел такой хозяйственный, а ты нет? — спросила Нина, вынимая из холодильника овощи.

— Не знаю. Разные люди на свете бывают.

Тут Кузя залаял, вспомнив о своих обязанностях сторожа.

— Это Алдона, — догадался Никита и пошел открывать.

Алдона приехала на велосипеде с багажником, нагруженным, как вьючный верблюд. По-русски она говорила с запинкой, Нину называла «пани» (с ее литовским говором у нее выходило «пони»).

Среди поклажи обнаружилась большая чугунная сковородка с деревянной ручкой и множество другой кухонной утвари.

— Може, пони, я вам картофу почистию? — спросила она.

Нина согласилась. Ей сразу понравилась эта степенная крестьянка средних лет, деловитая и немногословная. В ней не было суетности. Она не бросала взглядов исподтишка, не пыталась определить, как далеко зашли их отношения, не любопытствовала и не судила.

Вдвоем они быстро приготовили ужин.

— Може, пони еще чего надо?

Нина сказала, что ничего не надо, и пригласила ее поужинать вместе с ними. Алдона растерялась и вопросительно взглянула на Никиту. Он, улыбаясь одними глазами, подтвердил приглашение по-литовски.

— Ни, пони, я домой поеду, — смущенно отказалась Алдона.

Исчерпав запас русских слов, она принялась что-то длинно объяснять на родном языке, потом сказала «ламингай» — Нина уже знала, что это значит «до свидания», — и вышла. Нина и Никита проводили ее взглядами с крыльца, когда она оседлала свой велосипед и принялась бодро крутить педали.

— Я ее не обидела? Что она сказала?

— Сказала, что привезла нам клубники.

— Мы же на рынке купили! — всплеснула руками Нина.

— Попробуй объясни это Алдоне. Она признает только свое. И еще она сказала, что в поселок приносят на продажу молоко, творог, сметану, яйца, зелень, но здесь лучше не брать: у них на хуторе свежее и дешевле. Нет, ты ее не обидела, просто она считает, что ей это ни к чему — ужинать вместе с нами. Кстати, пойдем, как бы там все не остыло.

— Не бойся, я еще не начинала жарить бифштекс. А хутор далеко?

— На велосипеде близко.

Никита прошел следом за ней в кухню. Ему хотелось посмотреть, как делается бифштекс по-суворовски.

— Я не умею ездить на велосипеде, — призналась Нина.

— Как же так? — удивился Никита. — Я думал, все умеют.

Опять это отрешенное выражение, опять она оказалась где-то далеко от него. Опять вспомнила о неприятном.

— У меня не было случая. Мне было не до того.

Нина вымыла мясо, отрезала толстенный ломоть, сделала в нем глубокие насечки ножом, натерла солью и бросила без масла на раскаленную сковородку. Мясо мгновенно зашипело.

— Перца сам добавишь, по вкусу. Или горчицы. Лично я предпочитаю без специй. Иди садись, я сейчас принесу.

В комнате уже был накрыт стол. Исходил соком овощной салат со сметаной, рядом лежали нарезанные отдельно свежие огурчики, томилась под крышкой посыпанная укропом молодая картошка, набиралась воздуха открытая бутылка красного вина. Свечей у Никиты не было, но он решил, что все и так красиво.

— Эх! — воскликнул он, когда Нина внесла блюдо с мясом. — Такую закуску без водки принимать грех.

Нина нахмурилась:

— Ты пей, если хочешь, а я не буду.

Он хотел сказать: «Я только рюмочку», но что-то в ее лице заставило его отказаться от этой мысли.

Бифштекс по-суворовски оказался восхитительным.

— Не сырой? — спросила Нина.

— Нет-нет, в самый раз. А откуда ты знаешь этот рецепт?

— В книжке прочла. У нас с Суворовым сходные вкусы. Он вел жизнь походную, бивачную, ему было не до разносолов. Вот и я… Нет, на самом деле к Суворову этот рецепт отношения не имеет. Просто такой бифштекс подавали в ресторане на Суворовском бульваре. А вообще, тут все дело в мясе. Нам попался хороший кусок.

— Давай я научу тебя ездить на велосипеде.

— Я же приехала сюда, чтобы быть овощем, — уклонилась Нина.

— Велосипед — это не яхта и не самолет, — принялся убеждать ее Никита. — В смысле не безвыходная ситуация. Это легко, ты сразу сядешь и поедешь. Так и до пляжа ближе, и на хутор за продуктами ездить надо.

— Думаешь, Алдона обидится, если я не приеду?

— Ты приедешь. Она не обидится, она просто не поймет. Кстати, я заметил, ты как-то странно на нее посмотрела, когда она приехала.

— Странно? Нет. Это у меня привычка такая: как вижу женщину, сразу определяю, мой клиент или не мой клиент. Я и на Гражину так вчера смотрела. Глупо, конечно. Думаешь, она заметила?

— Нет, она не заметила. Ну и как, Алдона твой клиент?

— Нет, — решительно покачала головой Нина. — Алдона — настоящая крестьянка. Никогда и ни за что она не станет тратить деньги на тряпки. Вот, скажем, то платье, что было на ней. Это она сама сшила. И наверняка у нее дома стоит целый сундук с отрезами. Еще дочери останется, если у нее есть дочь. Или невестке.

— А ты откуда знаешь, что это она сама шила?

— А ты откуда знаешь, какую яхту мы видели?

Они оба засмеялись.

— Пойдем в ту комнату, — предложил Никита. — Да оставь ты эту посуду! Говорю же, Алдона завтра вымоет.

— Интересно, как ты в Москве обходишься.

— В Москве у меня есть другая Алдона. Дусей зовут. Я в ней души не чаю.

Эту женщину он вывез из-под Тарусы. Познакомился случайно, когда предполагаемые партнеры по бизнесу пригласили его на какую-то эксклюзивную охотничью базу с не менее эксклюзивной баней. С охотой ничего не вышло. Впрочем, Никита сразу понял: охота — всего лишь предлог. А эксклюзивная баня, как он и ожидал, обернулась пьянкой с девицами. Никита от этого удовольствия отказался наотрез, словно почуял недоброе, а вот его московский приятель, тот самый, что втянул его в эту королевскую охоту, вляпался по-крупному. Девиц, как, впрочем, и баню, и мифическую охоту, организовали тарусские бизнесмены, с которыми он свел Никиту. И вот ему-то, этому незадачливому посреднику из Москвы, попалась девица с вирусным гепатитом. Он заразился, полгода лечился и потом еще долго допытывался у Никиты, как тому удалось «соскочить».

Единственным светлым пятном во всей этой кошмарной поездке стала Дуся — женщина, которая убирала в коттеджах и готовила еду. Никита сразу ее оценил и пригласил к себе в Москву. Она чуть не упала, когда он назвал ей сумму ежемесячного жалованья. В Тарусе у нее остались муж-алкоголик и дети-оболтусы. Конечно, она согласилась. На Никиту смотрела как на божество, а он всерьез уверял, что она стоит своего веса в золоте.

Кстати, это выражение он подцепил у своего настоящего партнера, итальянца из фирмы «Оливетти», которого однажды принимал в Москве у себя дома. Когда пришла пора прощаться, воспитанный итальянец поблагодарил Дусю за вкусный ужин и сказал, что в Италии ей платили бы именно столько, сколько она весит, в золоте. Никита перевел.

— Да что вы! — всплеснула руками Дуся. — Я ж по-вашему ни слова… Ни — куда пойти, ни — чего купить…

— У нас нанимают женщин из Северной Африки, — объяснил итальянец. — Они тоже ни слова не знают по-итальянски. Но за ними еще глаз да глаз нужен, и готовить они не умеют. Не то что как вы, вообще не умеют. Их еще учить приходится. И такой чистоты от них не добьешься. Так что вы подумайте над моим предложением.

Дуся смутилась, покраснела и сказала, что лучше уж она останется в Москве с Никитой Игоревичем.

Она была отличной поварихой и идеальной хозяйкой. Честная до неприличия, она после каждого похода за покупками норовила вернуть Никите сдачу до копейки, хотя он понятия не имел, что ему делать с этой мелочью.

— Оставьте себе, Дуся, — говорил он.

— Красть?! — ужасалась Дуся. — Господь с вами, Никита Игоревич, что вы такое говорите!

Она относилась к нему по-матерински. Жалела, что он так много работает, вскакивала среди ночи, если он возвращался домой поздно, готовила на скорую руку «что-нибудь вкусненькое». Никаких полуфабрикатов и «разогрева вчерашнего» Дуся не признавала, каждый вечер его ждал дома полноценный свежеприготовленный ужин.

— Повезло тебе, — сказала Нина, выслушав рассказ о домработнице Дусе, и снова принялась составлять посуду на поднос. Никита попытался ей помешать. — Дай хоть на кухню унести.

— Потом. Я сам унесу. — Он увел ее в гостиную и усадил на диван. — Расскажи, как ты стала модельером. Как вообще становятся модельерами?

— Как «вообще», не знаю. У меня это от мамы. Она была прекрасной портнихой и меня научила шить.

— Ах да, швейный техникум… Но ведь уметь шить — это не то же самое, что быть модельером?

— Швейный техникум тут ни при чем, — нахмурилась Нина. — Но ты прав, быть портнихой — это одно, а модельером — совсем другое. Я научилась шить, а потом мне в голову стали приходить фасоны. Это невозможно объяснить… Я думала, мужчины не любят говорить о тряпках, — смешалась она.

— Мы говорим не о тряпках, — возразил Никита. — Мы говорим о тебе. Мне все интересно. Ну пожалуйста, расскажи, как вы с ней жили. Что с ней случилось?

— Он споил ее. Болярин, — пояснила Нина. — Я тогда была маленькой, ничего не понимала, но я видела, как он наливал ей водку. Рюмку за рюмкой. Ему нужен был секс, вот он ее и спаивал. Это я потом догадалась. А она уже не могла остановиться. Московская жизнь не пошла ей на пользу. Писательские жены не приняли ее в свою компанию. Они быстро прознали, что она хорошо шьет, и стали у нее одеваться. Но при этом смотрели на нее как на прислугу. Конечно, ей было одиноко.

Тут подбежал Кузя и вспрыгнул к Нине на колени, словно чувствуя, что ей грустно.

— У вас с ним прямо телепатия, — улыбнулся Никита.

— А ты не шути. Может, и телепатия.

— Ладно, расскажи, на что вы жили? — тихо спросил Никита. — Ты же говоришь, он отселил вас в коммуналку. И алиментов не платил.

— Все верно. Мама не потеряла своих заказчиц, когда мы переехали в коммуналку. Мы жили бы совсем неплохо, если бы она не пила.

— Но она пила.

— Все больше и больше, — вздохнула Нина. — Мне пришлось ей помогать. Годам к двенадцати-тринадцати я уже вовсю кроила и шила за нее.

— Ни фига себе! — присвистнул Никита. — Тебе же надо было в школу ходить!

— Я ходила в школу, а после школы спешила домой. Маму надо было подготовить к приходу заказчиц. Мы специально назначали примерки на те часы, когда я была дома. Они же не знали, что это я шью. Кто из них стал бы иметь дело со мной?

У Никиты голова шла кругом.

— А когда же ты уроки делала?

— Я старалась все, что можно, успеть в школе. На переменах или прямо на уроке. Ну а что не успевала, доделывала дома.

— После шитья?

— После шитья. Мне надо было хорошо учиться, чтоб маму в школу не вызвали.

— Но все равно бывали же родительские собрания, — напомнил он. — Она не ходила?

— Нет, не ходила. Я говорила, что мама болеет, а папы у меня нет. И то и другое было правдой. Я видела, как она уходит, буквально тает на глазах.

— Нет, постой… — Никите нужно было задать столько вопросов, что он не знал, с чего начать. — А как вы пережили антиалкогольную кампанию?

— Так это когда было! — воскликнула Нина. — Мама тогда еще сама ходила, а я была маленькая, мне все равно не продали бы. Хуже стало потом, когда она совсем перестала выходить из дому.

— Ты покупала ей водку. — Это был не вопрос, а утверждение.

— Да, покупала. А что мне было делать? Покупала, припрятывала на утро — опохмелиться. Что ты на меня так смотришь? Ты хоть представляешь, какая это боль?

— Представляю, — буркнул Никита. Он пытался представить себе другое: как жила, как выживала эта девочка, оставшись один на один с матерью-алкоголичкой. — Кто покупал тебе одежду? Школьную форму?

— Да это не самое главное, — отмахнулась Нина. — Ну, сперва мама покупала, потом я сама… кое-что себе перешивала.

— Шубу? Обувь?

— Я донашивала мамино. Говорю же, она совсем перестала выходить из дому. Болела все больше. Клиентуру растеряла. У нее постепенно все отказало: глаза, почки, печень…

Никите не хотелось жалеть ее маму.

— Значит, ты не ходила на школьные вечеринки, у тебя не было мальчиков…

— Знаешь, — тонкие ноздри Нины презрительно раздулись и алмазный взгляд блеснул, — если бы это была самая большая моя потеря… Обошлась я без вечеринок и, как видишь, ничего, жива. А мальчики?.. Знаешь, в том возрасте это такие… — она долго подыскивала необидное слово — …дети! Мне не о чем было с ними разговаривать. Мы были из разных миров. Инопланетяне.

— И чем же вы питались, когда она растеряла клиентуру?

— Мне пришлось пойти в вечернюю школу. Я себе работу нашла… в ателье недалеко от дома. Платили гроши, но все лучше, чем ничего. И потом, я научилась вязать шали. Связала Элеоноре Ильиничне, Тамариной маме, а у нее подруг много, все захотели себе такую же. Шаль можно без примерки, им было все равно, сколько мне лет. А из остатков шерсти… я остатки всегда отдавала, но многие не брали, особенно если оставалось мало, и Элеонора Ильинична приносила мне их назад. Я вязала себе из них меланжевые свитера.

А еще она зашивала деньги в трусы, чтобы мать не украла, делала из старых джинсов новые — варила в синьке, а потом замачивала в густом крахмале, — утепляла плащевую куртку ватином, бегала «до белых мух» в кедах под названием «кимры», купленных в «Детском мире», покупала старушечьи фетровые боты и сетовала, что нет ее размера, приходилось поддевать толстый носок… И если бы все ее трудности и заботы сводились только к этому, она могла бы считать себя счастливой.

Нина все больше хмурилась. Никита ничего не понимал, а она не знала, как ему объяснить. Все свое отрочество она прожила наперегонки со временем. Ей надо было успеть раньше, чем время ее настигнет.

Что она могла ему сказать? Как растолковать? Рассказать про пьяные слезы, про невыносимые, бесстыдные приступы покаяния, про лживые обещания «завязать»? Она привыкла, что мать пьет, и ей было легче, когда мать просто пила, не травила ей душу слезами, жалобами и пустыми посулами.

Сам того не замечая, Никита все сильнее стискивал ей руку. Она, не замечая, терпела.

— Мне надо было дожить… — заговорила наконец Нина. — …дожить до совершеннолетия. Маму дотянуть, додержать. Она была уже совсем беспомощная, может, даже недееспособная, но по закону… — Нина презрительно дернула ртом, — …она оставалась моим опекуном. Я жила в страхе. Боялась… всего. Что соседи донесут, что из школы придут, что ее лишат материнских прав, а меня отдадут в детский дом. Она сама выросла в детском доме, я же тебе говорила. Она мне рассказывала, что это такое. Страшнее этого ничего на свете нет.

«Рассказывала, а сама продолжала пить», — думал Никита. Он чувствовал, как закипает в душе удушающая, абсолютно иррациональная ненависть к давно умершей женщине, обрекшей свою дочь на полуголодное существование. Вот почему Нина такая худая. Это еще с тех пор. С детства. Ему вспомнился где-то слышанный или читанный рассказ об Одри Хепберн. Своей воздушной фигурой кинозвезда была обязана тому, что во время войны голодала, пряталась в каком-то подвале. Но это же было во время войны, а тут — в мирное время!

А Нина тем временем вспоминала страшную картину, врезавшуюся ей в память навеки. Однажды она вернулась из школы и нашла свою мать мертвой на полу. Она навсегда запомнила изогнутое дугой, да так и застывшее тело в грязной сорочке, закатившиеся глаза, глядящие на нее одними белками, прокушенный в приступе белой горячки язык…

Никита осторожно тронул ее за плечо:

— Эй! Опять ты была где-то далеко.

Он обхватил ее обеими руками и усадил вместе с собачкой к себе на колени, прижался подбородком к ее макушке.

— Только не надо меня жалеть! — вдруг встрепенулась Нина.

Никита удержал ее, не дал вырваться.

— Ты что, Максима Горького начиталась? «Жалость унижает человека»?

Лица он не видел, но кожей почувствовал, как она усмехается.

— Я его всегда терпеть не могла.

— Вот и сиди смирно. Что было дальше? Маклаков вам совсем не помогал?

— Совсем не помогал. Я даже думала: а вдруг он мне не отец? Ну, знаешь, как в мексиканских сериалах. Даже у мамы как-то раз спросила. А она говорит: «Не твоего ума дело». А потом она умерла. Спрашивать стало не у кого.

«Она мертва, а тайны не узнал я», — вспомнилась Никите глупая оперная строчка. Вслух он сказал другое:

— Это бывает не только в мексиканских сериалах. Но ты не попала в детский дом.

— Каким-то чудом. Мне в апреле исполнилось шестнадцать, а мама умерла в сентябре. У меня уже был паспорт, жилплощадь, а главное — работа. Нет, главное, всем было наплевать. Это был девяносто четвертый год.

— А дальше? — упорно расспрашивал Никита.

— Страшно сказать, но дальше стало легче. Я окончила школу, поступила в Строгановку. Это было самое счастливое время моей жизни, — призналась Нина. — Мне нравилось учиться, у меня появились друзья, в том числе и мальчики. Кино, музыка… Все это я начала узнавать только в институте. Снова начала шить на заказ, но уже от своего имени.

«И больше не надо было тратить деньги на водку», — мысленно добавил Никита.

— А потом?

— Да что «потом»! Выучилась, пошла работать. Это уже неинтересно.

— Очень интересно! Вот ты рассказывала про черно-белую коллекцию…

— Давай как-нибудь в другой раз.

Нина грациозно высвободилась из его объятий и встала. Никита тоже встал и снова обнял ее.

— Знаешь, мои предки тоже не сахар, а мой папаша даже чем-то похож на твоего Маклакова, хотя, конечно, труба пониже и дым пожиже, как говорила моя бабушка, но все-таки мое детство и твое — это небо и земля… Давай пройдемся.

— Давай, — согласилась она. — Слава богу, дождь перестал. И Кузе надо побегать, он, бедный, сегодня весь день дома просидел.

Кузя, как будто читавший ее мысли, был уже на стартовой позиции. Они вышли за огороженную тисом территорию участка и не спеша двинулись вперед по широкой аллее между домами поселка.

ГЛАВА 5

Было самое начало июня, но кое-где уже горели окна. Никита принялся соображать, кто это приехал. Он знал всех обитателей поселка.

— А я думала, у тебя хорошая семья, — прервала его размышления Нина.

— Почему ты так решила?

— Ну… ты рассказывал, как они ждали тебя в тот раз… когда ты ездил в Звездный. Как волновались…

Никита стал вспоминать своих родителей. Они разошлись, когда ему было четырнадцать лет. При разводе матери достались алименты и московская квартира, а отцу — машина и подмосковная дача. И еще ей достался сын.

В детстве Никита обожал отца. К матери он всегда, особо не задумываясь об этом, относился постольку-поскольку. Ему внушали, что мама лучше всех, что она самая красивая, и он наивно, по-детски, верил. Ему говорили, что маму нужно любить, и он любил. Верил, что любит. А вот отца он любил по-настоящему и искренне считал эту любовь взаимной.

Отец научил его играть в шахматы и в футбол, ездить на велосипеде. Мать не любила дачу, она была закоренелой горожанкой, а отец с Никитой ездили на дачу охотно, вместе ходили на рыбалку. Ловилась только уклейка, и весь улов тут же отпускали обратно в реку, но это ничуть не омрачало настроения рыболовам. Им всегда было о чем поговорить. Казалось, их водой не разольешь.

Но отец Никиты был натурой увлекающейся. Он принимал живейшее участие в жизни каждой женщины, с которой его сводил случай, начинал вникать в ее проблемы, проявлял интерес к ее детям, если таковые имелись, а вот обо всем, что было до нее, в том числе и о родном сыне, забывал начисто. Поначалу это предательство больно ударило по Никите, потом он повзрослел, привык и перестал обращать внимание. И теперь отцу было уже под семьдесят, но он все еще прыгал из койки в койку с криком: «Вот она, настоящая любовь!»

Когда сын сделался состоятельным человеком, Игорь Юрьевич стал появляться время от времени с просьбой «помочь старику-отцу»: он усвоил манеру так выражаться о себе в третьем лице. Всякий раз обещал отдать «как только, так сразу». Никита давал деньги охотно. Ему этот расход был вполне по силам, зато «старик-отец» после каждого займа исчезал надолго. Помимо «как только, так сразу», им больше нечего было сказать друг другу. И такое положение устраивало обоих.

Именно отец, занимавший при советской власти начальственную должность в АПН, помог сыну завести полезное, но неприятное знакомство с человеком, которого Никита в насмешку называл благодетелем. Даже сейчас он вздрогнул при одном воспоминании.

С матерью все было гораздо сложнее. В детстве Никита не думал, что она так безумно любит отца. Он был обыкновенным мальчишкой, его просто не интересовали подобные вещи. А теперь ему казалось, что тот злосчастный день, когда он ездил в Звездный и вернулся под утро, а они ждали его вместе и сходили с ума от беспокойства, был последним нормальным днем в его жизни.

Через три года родители развелись, и мать как-то сразу подурнела, постарела, а главное, опустилась, перестала следить за собой. Она занимала мелкую административную должность в «Интуристе», но работу делала механически, а о сыне совершенно позабыла, целиком погрузившись в свое горе. Или уязвленное тщеславие, это с какой стороны посмотреть.

Она вела бесконечные телефонные разговоры с подругами, жалуясь на свое несчастье. Как приходила с работы, так сразу усаживалась за телефон. Никиту эти разговоры доводили до белого каления. «Патрульный обзвон», — говорила его любимая бабушка, мать отца. У них с Никитой эта шутка вошла в домашний фольклор, как и многие другие бабушкины словечки.

Мать потеряла интерес и к уборке, и к готовке, Никите часто приходилось готовить себе самому, а он не умел. Он покупал омерзительные сероватые сосиски («цвета моей жизни», говорила бабушка), сдирал с них склизкий целлофан и варил в кастрюльке, а потом резал, бросал на сковородку и заливал яйцом. Он сам изобрел этот рецепт, даже не подозревая, что изобрел велосипед. Это блюдо ему осточертело, но ничего другого он придумать не мог. Однажды попробовал сварить суп, но, не зная, как это делается, положил в кастрюлю овощи вместе с мясом, а потом с тоской смотрел, как крутящиеся в кипятке кусочки капусты, картошки и морковки всплывают среди хлопьев грязной пены.

В тот раз Никита впервые в жизни почувствовал, как что-то щиплется в горле и просится наружу из глаз. Он вылил «суп» в унитаз, а недоваренное мясо выбросил на помойку, так и не рассказав никому о своем печальном опыте, но это воспоминание осталось с ним навсегда.

А ведь это были только цветочки. Ягодки оказались куда горше.

Примерно через год после ухода отца мать увлеклась оккультизмом. Кажется, ее втравила в это одна из подруг, Никита не вникал в детали. Пошли разговоры о целителях, филиппинских хилерах, экстрасенсах, вегетарианских диетах и лечебном голодании. «Дружина пирует по Брэггу», — презрительно кривилась бабушка.

Мать уволили с работы. Уволили «по собственному», хотя могли бы и по статье, но пожалели. Сама она ничуть не огорчилась и не испугалась. Она связалась с Джуной Давиташвили и какое-то время исполняла при великой эзотерической жрице секретарские обязанности. Даже воспрянула немного, и деньги кое-какие появились. Она и сына тянула показаться Джуне. Он отказывался в ужасе.

— Я тебя без очереди устрою, — приводила она довод, казавшийся ей неотразимым. — Пойди проверься. Надо знать, чем ты болен.

— Я ничем не болен, мама.

— Джуна обязательно что-нибудь найдет! — уверяла его мать.

Никита отказался наотрез. За взлетом новой карьеры матери он наблюдал со стороны.

Удержаться на одном месте она не могла. Ее разум сорвался с катушек, ее бросало из стороны в сторону, ей постоянно нужно было нечто новое. «Период Джуны» тянулся года три, потом мать понесло к кришнаитам, к «Свидетелям Иеговы», к Туринской плащанице, к «Белому братству», которое бабушка, ничуть не стесняясь, называла «Белым бл…дством».

Никита тем временем окончил школу, поступил в МИФИ, пошел на работу, потом создал собственную фирму, разбогател… Давно, когда только началось это безумие, он отнял у матери расчетные книжки и стал сам платить за квартиру и коммунальные услуги. Если бы он не привозил ей продукты, она умерла бы с голоду. Все кругом изменилось, они уже жили в другой стране, при другом строе, а мать ничего не замечала. Никита купил ей тихую двухкомнатную квартиру окнами во двор, но оформил на себя: у матери эту квартиру с легкостью отнял бы любой проходимец. К ней все еще заглядывали прежние подружки поговорить о карме, о спиритизме, о гадании на картах Таро, о выходе в астрал и прочей ерунде. Мать готова была верить во что угодно: хоть в реинкарнацию, хоть в НЛО. Бабушка называла эти посиделки «тантры-мантры».

Когда средства позволили, Никита стал посылать матери продукты с шофером, попросил свою домработницу Дусю ей готовить. Кончилось тем, что Дуся однажды вернулась домой в слезах.

— Хоть увольняйте, Никита Игоревич, больше не поеду! — плакала верная домработница. — Не могу смотреть, как Галина Петровна рыночные продукты переводит. С иголочки ест. Хоть увольняйте! — повторила она.

— Ну что вы, Дусенька, — вздохнул Никита. — Куда же я без вас?

Дусиных слов об иголочке он не понял и поехал сам взглянуть, хотя с матерью старался видеться как можно реже. В кухне двухкомнатной квартиры в Шебашевском переулке, купленной специально с таким расчетом, чтобы поближе к Ленинградскому рынку, сидела сухонькая старушка в халате и производила манипуляции над блюдцем с рыночным творогом. Она сжимала обеими руками нитку с иголкой. Иголка раскачивалась, как маятник.

— Мама, что ты делаешь? — в отчаянии воскликнул Никита.

Она подняла на него безмятежный взгляд юродивой и принялась объяснять, что если иголка качается взад-вперед, или, как она говорила, «от тела к телу», творог можно есть, а если из стороны в сторону («мимо тела»), тогда нельзя. По словам Дуси, то же самое Галина Петровна проделывала и с одеждой, уверяя, что, если иголка идет «мимо тела», вещь надевать нельзя.

Никита послушал весь этот бред, посмотрел в ее невидящие, как будто застланные безумием глаза…

— Делай как знаешь, — тяжело вздохнул он. — Продукты тебе будут привозить.

Он нанял ей профессиональную сиделку, заранее предупредив о странностях будущей подопечной. Сиделке было все равно. Она приходила через день, готовила, убирала, пыталась кормить — с переменным успехом — и аккуратно раз в неделю докладывала Никите по телефону, как обстоят дела. И получала деньги.

— Ну вот, теперь ты все знаешь, — закончил он свой рассказ.

— Ты их совсем не любишь? — вдруг спросила Нина.

Сам Никита никогда не ставил вопрос подобным образом, но ответ дался ему легко.

— Нет, совсем не люблю. Я даже не знаю, как бы я тогда выжил, если бы не бабушка. Бабушка у меня была замечательная. Как теперь сказали бы: «просто супер».

— Расскажи мне о ней, — попросила Нина. — Ты не устал?

— Нет, не устал. О бабушке я могу говорить часами.

Он обнял ее за плечи, и они повернули в обратную сторону, к морю.

Своего деда Никита никогда не видел, его репрессировали в 1938 году.

— Мой дед был учеником Дмитрия Николаевича Прянишникова. Слыхала о таком? — спросил Никита.

— Нет, — призналась Нина. — Знаю, что улица его именем названа, но я там никогда не бывала.

— Это был великий ученый, основатель учения о физиологии растений. Донес на деда один мерзавец. Ему приглянулась подготовленная дедом, но еще не защищенная диссертация. А знаешь, что странно? — вдруг спохватился Никита. — В этой истории тоже фигурирует собачка. У бабушки была собачка. Маленькая такая, карликовый пинчер. Их никто всерьез не принимает.

— Я всех собак принимаю всерьез.

— Ну ладно, — согласился он, — не в этом суть. Хотя ты права, эту собачку следовало принимать всерьез. Ее звали Мухой, она была… девочкой.

— Можешь смело назвать ее сучкой. Это вполне приличное слово, когда речь идет о собаках.

— Ладно, ладно. Так вот, эта сучка Муха… Ее, казалось бы, соплей перешибешь, но она жутко невзлюбила одного дедова сослуживца. Он бывал у них в доме, считался своим человеком… И никто ни о чем не догадывался, кроме Мухи. Она на него гавкала. Бабушка поняла, что к чему, когда было уже слишком поздно…

Никита стал рассказывать историю, как ее не раз рассказывала ему бабушка.

Бабушку звали как великую княгиню — Елизаветой Федоровной. Всю свою жизнь Никита свято верил, что великая княгиня должна выглядеть, одеваться, говорить и действовать именно так, как его бабушка.

Когда за дедом пришли, он попросил разрешения попрощаться с женой, обнял ее и шепнул на ухо: «Уходи, спасай детей. Меня не ищи». Когда его увели, бабушка словно окаменела. Как говорила сама бабушка, она превратилась в «каменного гостя».

Первым делом бабушка отравила Муху: накормила ее сахаром, смешанным с люминалом. Возможно, хватило бы и этого, но, когда Муха заснула, бабушка для верности сделала ей укол морфия. Морфий у нее хранился на всякий случай с тех пор, как за год до этого она ухаживала за умиравшим от саркомы свекром. Свекор умер, а лекарства остались. И «всякий случай» настал. Бабушка не могла взять свою любимицу с собой.

Она собрала свои и детские вещи, не снесенные в Торгсин[1] драгоценности, все, что потом можно было бы продать или обменять. Взяла она и дедовы бумаги, черновики диссертации, почему-то не заинтересовавшие чекистов. Бабушка знала: работа для деда — такое же дитя, как его родные дети. Потом она разбудила и одела детей — шестилетнюю Машеньку и полуторагодовалого Игоря, отца Никиты.

Они покинули квартиру в доме дореволюционной постройки в Кривоколенном переулке. Просто ушли среди ночи. Многие бабушкины знакомые впоследствии ужасались: как это она могла бросить московскую квартиру и прописку? Бабушка лишь усмехалась в ответ. Своим бегством она спасла жизнь себе и детям.

И не только им. Был в Москве еще один человек, которого бабушка обязана была спасти, — свекровь, мать деда. Она вышла из дома зимней ночью, в одной руке чемодан, в другой — сын Игорь. Еще у нее было два узла через плечо, а рядом Машенька тащила на санках остальную поклажу. Так они добрались до квартиры свекрови на Маросейке. Со старухой пришлось нелегко, весть об аресте сына чуть не убила ее, и она решительно отказывалась уезжать. Хотела бежать куда-то, стучаться в какие-то двери, посылать запросы, писать Сталину… Бабушка, уж на что «каменный гость», еле-еле сумела ее уломать.

Больше у бабушки никого не было. «К счастью», — говорила она сама. Тогда это считалось счастьем. Летом 1918 года, когда бабушке было десять лет, ее отец случайно попал в Петрограде в какую-то облаву. Его взяли в заложники и расстреляли после убийства Урицкого. Мать умерла уже в Москве в 1920-м от голодного тифа. Еще у бабушки были старшие братья, но они в Гражданскую войну сражались на стороне белых и то ли погибли, то ли эмигрировали. Никаких сведений о них она не имела. Бабушку растила тетя, сестра ее матери, но отношения в семье не сложились. Тетя вышла замуж за какого-то советского хозяйственника. Юной бабушке он не нравился, и она, поступив в московский ИФЛИ, ушла в общежитие. Тетина история тоже окончилась печально: хозяйственник проворовался, его посадили, а тетя, особа слабохарактерная и экзальтированная, отравилась уксусной эссенцией. За ее гробом шла только бабушка. Детей с хозяйственником тетя, к счастью, не прижила.

Утром, больше похожим на ночь, бабушка с детьми и свекровью отправилась на вокзал. Уехать из Москвы в те годы было непросто. Бабушка, пользуясь электричками, сумела добраться до Твери, а оттуда пароходом до маленького волжского города Вольска под Саратовом. У Елены Николаевны, матери деда, там жили двоюродные тетки.

Когда-то у теток в Вольске был свой дом, один из лучших в городе, но его реквизировали под приют для беспризорных, а самих теток выселили в крошечный полуразвалившийся флигелек. Они начали преподавать беспризорникам, и на какое-то время советская власть оставила их в покое.

Во флигельке было страшно тесно, и все-таки в нем разместились и Елена Николаевна, и ее невестка, и двое внуков. Обе женщины тоже пошли учить беспризорных детей, это давало возможность хотя бы не умереть с голоду. И все было бы хорошо, но бабушка, наученная горьким опытом, внимательно следила за новостями. В конце августа тридцать девятого года, когда было подписано соглашение между СССР и Германией, она объявила всем остальным обитателям флигелька, что надо собираться и ехать дальше, потому что будет война с немцем.

Ей, конечно, не поверили. Да какая война, удивлялись тетушки Аделаида Эммануиловна и Клара Эммануиловна, какая война, когда заключили договор о сотрудничестве, когда каждый день по радио говорят, что войны не будет!

— А вы не ищите смысла там, куда сами его не клали. Потому-то и будет война, раз говорят, что ее не будет, — отвечала бабушка. — И немцев будут выселять из Поволжья, попомните мои слова.

Ее поддержал директор приюта. Опасливо озираясь, он подтвердил, что уже есть негласное распоряжение всех поволжских немцев брать на учет.

Ужасно не хотелось покидать осыпающийся флигелек, где все обжились и как-то притерлись друг к другу, но бабушка настояла на своем. Директор дал им подводу до станции, а там они сели в поезд и двинулись на Урал. Елена Николаевна хотела обосноваться в Перми — тогда это был город Молотов, — но бабушка заявила, что не будет жить в городе, который носит имя «этой чугунной задницы». Она, как всегда, оказалась провидицей. Во время войны Молотов стал «режимным городом», именно туда перебазировался не только Кировский театр, но и многие правительственные учреждения. Сомнительным беженцам в этом городе грозил бы неизбежный арест.

Словно некое чутье вело бабушку. В Молотове она разговорилась с какими-то мужиками, и они отвезли ее, вместе с детьми и старухами, в лесной поселок на реке Чусовой, «заимку», как они говорили, где жили ссыльные переселенцы. История поселка была удивительна, отчасти даже фантастична и немного напоминала историю самой бабушки. Жили в поселке раскулаченные, в основном бабы с детьми и старики: мужики и молодежь подались на заработки в Молотов и в другие уральские города.

Но чудо заключалось в том, что эти зажиточные крестьяне из нескольких крупных яицких казачьих станиц, сговорившись, ушли сами. Не стали дожидаться, пока их выселят, лишат имущества и пошлют в лагеря или в казахские степи — умирать с голоду. Они ушли, как бабушка из своей московской квартиры, сами, добровольно, «чтоб соседей в грех не вводить», сказала ей впоследствии одна из баб.

Еще в 1929 году они заранее отогнали в условленное место, в «заветную балку», несколько лошадей, бросили свои избы, скотину, хозяйство и ушли вверх по Уралу, сложив свой скромный скарб, иконы и самый необходимый инвентарь на телеги, усадив туда же стариков и детей. Как им удалось миновать сельские заградотряды, как они умудрились забраться так далеко на Север, знал один только Всевышний.

Поселок построили «нахаловкой» среди тайги над рекой Чусовой. И власти смирились, махнули рукой. Машина репрессий работала грубо, кое-кому удавалось проскользнуть между жерновами. Мужики срубили своим бабам избы, баньки и даже одноглавую церковку, хотя попа в ней не было.

Не было в поселке ни сельсовета, ни милиции, ни школы, ни фельдшерского пункта, не говоря уж о больнице, но все-таки он был не совсем бесхозным: советскую власть представлял изредка наезжавший из города Чусового уполномоченный. Поселок считался артелью. Бабы вязали платки из козьего пуха и отдавали уполномоченному, а он начислял им за это трудодни. Хотя какие трудодни! Грех один.

Бабушка предложила открыть в поселке школу в обмен на жилье и кормежку. Бабы согласились.

Им отдали недавно опустевшую избу с русской печкой, стали выделять продукты. В поселке было несколько дойных коз и куры, а в реке водилось много рыбы. У каждой избы был свой огород, и тут уж бабушке пришлось копать каменистую землю самой. Семена ей ссудили.

Никита обожал бабушкины рассказы о жизни в тайге, о том, как ходили летом в лаптях, а зимой в валенках, как вся школа с первого по последний класс собиралась в одной избе, как учились поначалу без учебников, тетрадей, чернил и перьев, без мела и классной доски. Зимой, в хорошую погоду, писали на снегу, летом чертили углем на полу или складывали буквы из сосновых иголок.

Разумеется, в поселке не было фортепьяно, — не то что в барском доме в Вольске! — но нашлась привезенная кем-то из мужиков гармонь-трехрядка. Клара Эммануиловна освоила ее и начала учить детей музыке. Бабушка преподавала все дисциплины: математику, русский язык и литературу, историю, географию. Елена Николаевна и старушки старались обучить детей иностранным языкам. Впрочем, все они подменяли друг друга, а бабушка еще и лечила всех понемногу, хотя главным средством от всех болезней в поселке считалась баня.

Лекарства, как и все остальное, чего нельзя было раздобыть или вырастить на месте, — соль, мыло, муку, крупу, керосин, спички, — привозили в поселок мужики, не забывавшие своих баб. Везли сразу помногу, сколько могли захватить. Каждый знал, что работает не только на свою семью, но и на весь поселок. Все зависели друг от друга, все друг друга выручали. Когда бабушка попросила привезти учебники, тетради, писчие перья и чернила, мужики крякнули, затянули пояса, но привезли.

Добираться до поселка было очень тяжело: все лесом, да в гору, и дороги никакой, потому и уполномоченный появлялся так редко. Отчасти поэтому советская власть и махнула рукой на дикое поселение. Зато обратно из поселка — милости просим: сел в лодку, а там веселая речка Чусовая сама вынесет куда надо, если «бойцов» — так называли глубоко врезающиеся в русло реки прибрежные камни — не боишься. Ну и если лодку на себе приволочешь.

Насчет войны и немцев бабушка оказалась права. Война началась. Парни из поселка, у кого года подошли, потянулись в город на призывной пункт, а вот мужики в большинстве своем работали на военных заводах, и им дали броню. Но вырываться в поселок к женам и детям стало гораздо труднее, а карточки часто не отоваривали.

Наступил страшный голод. Мука и крупа пропали начисто. Приехал уполномоченный и потребовал, чтобы все бабы шли на лесоповал. Сплавлять плоты было некому, из мужчин на заимке остались одни только ветхие старики. Уполномоченный велел сплавлять бревна самоходом, у ближайшего села ниже по течению их вылавливали и вязали в плоты. Бревна бились и ломались, половина уплывала ниже, река размалывала их в щепки, словом, это были не лесозаготовки, а чистая профанация. Но уполномоченный настаивал, что они должны давать план.

И тут бабушка оказала жителям бесхозного, беззаконного, безымянного поселка неоценимую помощь: она гораздо лучше городского уполномоченного умела считать. Правда, ей, члену семьи изменника Родины, так и не довелось лично вправить мозги полуграмотному снабженцу. Всякий раз, как он появлялся на заимке, ее прятали вместе со всем семейством. Но нашлись в поселке языкастые бабы, делавшие это за нее. Когда надо было закрывать процентовку, по их подсчетам выработка выходила куда больше, чем уполномоченный готов был начислить. Ругались, препирались, сходились на чем-то среднем. И все же благодаря бабушке бабам удавалось выторговать какой-то процент в свою пользу.

Изредка наезжавшим на заимку мужикам бабушка понемногу отдавала на продажу в городах свои драгоценности, хотя это было рискованное занятие: могли спросить, откуда взял. Вырученные деньги, вернее, купленные на них продукты честно делили на всех.

— Подумай, — говорила бабушка Никите, — за столько лет никто нас не выдал, не обманул, слова худого не сказал. Запомни: крестьяне — это соль земли.

Война кончилась, все вздохнули с облегчением. Все готовились к лучшей жизни. Все, кроме бабушки.

— Как же так? — удивлялись бабы. — Война-то небось кончилась, теперь заживем. Мужики говорят, колхозы отменят.

— Вот и в ту войну так было, — говорила бабушка с такой уверенностью, словно сама помнила 1812 год. — Поднялся народ, выгнал француза, ну, думали, теперь послабление будет, крепостное право отменят. А начальство: да как они смели надеяться?! И не дали ни воли, ни конституции. Вот и сейчас так будет, попомните мое слово.

Как всегда, бабушка точно в воду глядела. Колхозы не отменили, а послевоенный голод оказался похуже военного. В городах снижали цены, в деревнях дети умирали от пеллагры[2]. В поселок приехал уполномоченный и реквизировал всех кур (коз предусмотрительно угнали в лес). Половина кур передохла в дороге, но уполномоченный отчитался о проделанной работе.

В сорок восьмом году ушли одна за другой с разницей в месяц обе старушки: Аделаида Эммануиловна и Клара Эммануиловна. Там, на заимке, их и похоронили. Бабушка просила мужиков, приезжавших из города, привозить газеты — хоть старые, хоть какие. Она прочитывала их от корки до корки, анализировала, сопоставляла. И дождалась: свою свекровь и детей она дотянула до пятого марта 1953 года.

Пятое марта она до самой смерти отмечала как второй день рождения. Уже на следующий год из Сибири в европейские города потянулись ссыльные, а потом и лагерники. Бабушка тоже вернулась в Москву, а после Двадцатого съезда занялась реабилитацией деда. Ей выдали на просмотр его дело, и она впервые узнала — своими глазами прочитала! — кто написал на деда донос. Выяснился, как говорили специалисты, и «мотив»: доносчик украл дедову диссертацию и выдал ее за свою. Вот когда вспомнила бабушка свою любимую собачку Муху, отважно лаявшую на врага!

Деда реабилитировали, а бабушка взялась за восстановление его авторства, и эта процедура растянулась на тридцать лет. В комиссии по реабилитации ей сказали: «Это не наш вопрос». Бабушка обратилась в Академию наук, где доносчик и плагиатор (бабушка называла его «мародером»), ставший к тому времени членкором, занимал какую-то административную должность. В академии ее выслушали, но помочь не захотели.

— Зачем ворошить эту старую историю? — убедительно заглядывая ей в глаза, внушал ученый секретарь президиума. — Главное же не имя. Сделано научное открытие, и оно работает на благо народа. Все мы должны служить народу, а под каким именем — это не суть важно. И денег вы не получите. Ну, поймите, нельзя отзывать Государственную премию! Таких и прецедентов-то нет!

— Мне не нужны деньги, — упорствовала бабушка, — но открытие сделал мой муж, и оно должно быть известно под его именем.

— А сколько великих открытий остались безымянными? — с театральным надрывом спрашивал ученый секретарь. — Главное — служить народу.

— Вот и поглядим, кто ему служил, — отрезала бабушка.

Она подала в суд, но у нее даже заявление не приняли.

Тогда она обратилась в газеты. Ее историей заинтересовался один из лучших журналистов того времени, но вмешались высшие силы, и подготовленная к печати статья была опубликована в урезанном виде. В редакции сказали, что «научные подробности не представляют интереса для широких читательских масс», хотя выведенные дедом Никиты сорта засухоустойчивых злаковых культур и винограда широко использовались на Кубани и в Крыму, становясь хлебом и вином уж для самых что ни на есть «широких масс». Доброе имя ученого было восстановлено, но его открытие по-прежнему ему не принадлежало.

Зато благодаря хлопотам журналиста бабушке дали хорошую трехкомнатную квартиру на Новопесчаной улице, в доме, построенном немецкими военнопленными, куда она и вселилась вместе с детьми и свекровью. «Каменный гость» отступил, но только на время. Казнь была отложена.

Одновременно бабушка занималась насущными делами. Она устроилась на работу в редакцию толстого литературного журнала. У нее было двое уже взрослых детей, никогда не посещавших советскую школу. Оказалось, что это не так уж и страшно. Конечно, бабушка не преподавала марксизм-ленинизм, но эту трудность дети преодолели, а по остальным предметам бабушка подготовила их неплохо. Маша и Игорь сдали экстерном школьные экзамены и получили аттестаты. Маша поступила в Первый медицинский, Игорь — в МГУ, на факультет журналистики. Свекровь вскоре после переезда в Москву слегла, и ее пришлось положить в больницу. Уральские приключения сильно подорвали ее здоровье. Не прожив и года в столице после возвращения, она умерла.

Маша, окончив институт, познакомилась с военным врачом, грузином с забавным и каким-то женским на русский слух именем Миндия, и вышла за него замуж. У него была отличная однокомнатная квартира в генеральском доме на улице Викторенко у метро «Аэропорт», и Маша ушла жить к нему. А еще через несколько лет женился Игорь, и у них с женой родился сын Никита.

Никита очень любил тетю Машу и дядю Миндию, но, когда ему было лет десять, дядя Миндия уволился с военной службы: ему давно хотелось вернуться в Грузию. Перед отъездом они с женой прописали к себе бабушку, и она осталась жить одна в большой квартире с альковом и просторной кухней, в которой помешался диван.

Вот к ней-то, благо это было недалеко от дома, и начал убегать Никита, когда родители разошлись, а жизнь с матерью стала невыносимой. Бабушка, недолго думая, предложила ему переселиться к ней. Она уступила ему свою кровать в алькове, а сама ушла спать на диван в кухню. Никита настаивал, что диван в кухне должен достаться ему, но бабушка сказала, что он-то растет вверх и на диване в кухне не поместится, а она — уже вниз, и для нее этот «топчанчик» в самый раз.

Бабушка не оставляла попыток добиться правды для деда, но хрущевская «оттепель» кончилась, наступили «холода», и она решила последовать завету Корнея Ивановича Чуковского: «В России надо жить долго».

Бабушкин час наступил в 1987 году. Для этого пришлось немало потрудиться. Все время возникали непредвиденные осложнения. «Мародер» каким-то боком оказался представителем одной из малых народностей России и ловко этим обстоятельством воспользовался: организовал письма земляков в свою защиту.

— Поймите, — втолковывали бабушке в уже опостылевшем ей президиуме Академии наук, — мы прекрасно понимаем, что он негодяй, но он считается гордостью чувашского народа. Нельзя же ранить чувства сразу стольких людей!

Бабушка — «каменный гость» — была непреклонна. С ней самой тоже не все оказалось в порядке. В свое время она не дала советской власти толком себя репрессировать, и теперь непонятно было, как возместить ей пережитые «неудобства». Она отвечала, что ей ничего не нужно. Главное, восстановить научное авторство деда.

Провели экспертизу его черновиков, сохраненных железной старухой, пронесенных через ссылку, войну и послевоенное лихолетье. Экспертиза подтвердила то, что всем и без нее было известно: метод выведения засухоустойчивых злаков и сортов винограда был разработан Юрием Алексеевичем Скалоном, любимым учеником академика Прянишникова.

Деда реабилитировали повторно, на этот раз вместе с его научными достижениями. В президиуме Академии наук состоялся торжественный вечер. Бабушка, царственно величественная, в переливчатом темно-синем платье с белым кружевным воротником «принцесса», стояла, держа спину прямо, как артистка Ермолова на знаменитом портрете Серова, и никого ни за что не благодарила. Ей жали и целовали руку, ей вручали патенты, она молчала, лишь еле заметно наклоняя голову с густыми волнистыми серебряными волосами, уложенными в красивую прическу.

Все нужные слова за нее говорил ее сын, Игорь Юрьевич Скалон — представительный господин, на которого она не обращала никакого внимания.

Никита понимал, что водораздел между матерью и сыном пролег уже давно, пожалуй, еще до его, Никитиного, рождения. Отец был очень талантлив, но он сделал свой выбор, и это был даже не «Выбор» Юрия Бондарева, а скорее «Обмен» Юрия Трифонова. Он вступил в партию, чего бабушка категорически не одобряла. Отец в ответ твердил ей, что нормальный мужчина с нормальным мужским честолюбием в нашей стране не может сделать нормальную человеческую карьеру, не будучи членом партии.

А потом началось то, что бабушка прямо называла вырождением. Отец Никиты писал «заказные», «правильные», «нужные» статьи и вообще «колебался вместе с линией партии». Никита понял это слишком поздно. Отец оправдывал советское вторжение в Чехословакию, потом в Афганистан. Занял благодаря тестю высокую административную должность в АПН. А когда грянула перестройка и все, что раньше было нельзя, вдруг стало можно, он мигом «перестроился» и перешел на разоблачительные статьи. Но номер не прошел, его слишком хорошо знали и помнили.

Слишком часто ему приходилось слышать в свой адрес: «А как же вы раньше утверждали совсем другое?» Бабушка наблюдала за ним не без злорадства. Ему пришлось уйти из журналистики, и он пристроился в кооперативное издательство, выпускавшее серию зарубежных детективов. Эта работа пришлась ему по душе. С годами Игорь Юрьевич перестал интересоваться чем-либо, кроме детективных романов.

Когда торжественная часть была окончена и все устремились к банкетным столам, уставленным по случаю бесславного провала антиалкогольной кампании винными и водочными бутылками, бабушка шепнула Никите:

— Увези меня отсюда.

Он отвез ее домой, и за победу они тихо выпили в просторной кухне, где, помимо стола, плиты и буфета, помещался еще и диван.

— Жаль, Анатолий не дожил, — вздохнула бабушка, вспомнив своего друга-журналиста, умершего в 1984 году, накануне перестройки.

Потом они молча обнялись. Бабушка не плакала. Они поужинали, поговорили с позвонившими из Тбилиси дядей Миндией и тетей Машей, которым не удалось вырваться на торжество в Москву, и легли спать. Бабушка — на диване в кухне, а Никита — на кровати за занавесью в алькове.

В перестроечное время бабушка опубликовала книгу воспоминаний, которую, как оказалось, писала уже давно. Писала тайно, «в стол», не говоря ни слова даже любимому внуку. Когда возникло общество «Мемориал», она — в свои-то годы! — пошла туда работать. Бесплатно, на общественных началах.

В августе 1991 года Никита с друзьями провел три незабываемых дня в Белом доме. Он глазам своим не поверил, когда его бабушка появилась там в ночь на двадцатое с горой бутербродов, термосом с кофе и парой бутылок водки.

— Как ты прошла? — ахнул он.

Она лишь пожала плечами.

Двадцать второго августа они вместе стояли на площади и смотрели, как поднимается в темное небо Железный Феликс с петлей на шее. Никита то и дело косился на бабушку, не сводившую глаз с памятника. Выражение ее лица просто невозможно было описать. С нее можно было ваять статую Немезиды.

Бабушка умерла три года спустя. Умерла как праведница, во сне. Вечером перед смертью Никита был у нее. Она ни на что не жаловалась. Они вместе поужинали и выпили по рюмочке, а потом она спокойно легла спать. Легла в свою кровать в алькове за занавесью: Никита больше не жил у нее. Утром он позвонил и, когда она не ответила, забеспокоившись, приехал. Тело уже остыло.

Никита похоронил ее на Ваганьковском кладбище в одной могиле с ее свекровью, прошедшей вместе с ней мучительный путь изгнания и возвращения. На этот раз за гробом шло множество людей. Не только сын и внук, не только прилетевшая из Грузии дочь с мужем и тремя детьми, не только сослуживцы из толстого журнала, в котором бабушка работала, шли друзья Никиты и родственники репрессированных, с которыми она познакомилась и подружилась, пока боролась за доброе имя деда. Она умерла спокойно, завершив все свои земные дела. Ей было восемьдесят шесть лет.

Нина долго молчала, выслушав эту историю.

— Знаешь, — осторожно заговорила она наконец, — я тебе немного завидую. Белой завистью.

— Да, я понимаю, — кивнул Никита. — Я же говорю, бабушка была удивительной женщиной. Не знаю, что бы я делал без нее. Давай вернемся, мы уже почти до моря дошли.

Они повернули назад. Было еще совсем светло, июньский вечер плавно переходил в белую ночь.

— А с другой стороны? — осторожно спросила Нина. — У тебя же были дедушка и бабушка со стороны матери?

— Это некрасивая история, — нахмурился Никита. — Зато куда более короткая. Если хочешь, я расскажу.

— Если тебе неприятно…

— Нет. Меня это давно уже не волнует.

Он рассказал вкратце, сухо, не вдаваясь в подробности. Его дед с материнской стороны был крупным советским функционером, дослужился до кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС. Был он человеком старорежимным, с домостроевскими взглядами. Дочь его совершенно не интересовала. У него были свои представления о том, что должно, поэтому он помог ей поступить в МГИМО, устроил на работу в «Интурист», после чего счел свой долг выполненным. К тому же дочь его разочаровала тем, что вышла замуж за сына репрессированного. С его точки зрения, это было пятно на биографии. Нет, он, что называется, проявил великодушие и помог отцу Никиты устроиться на руководящую работу в АПН, но никаких «личных контактов», как он это называл, с семьей дочери не поддерживал. Иногда приезжала его жена, привозила продукты из распределителя, подкидывала дочери талоны в сотую секцию ГУМа[3]. Это была недалекая, судя по речи, даже не очень грамотная женщина. Никита называл ее бабушкой, потому что она была его бабушкой, но ему и в голову не приходило поставить ее на одну доску со своей обожаемой бабушкой Елизаветой Федоровной Скалон.

А дед с материнской стороны всю свою любовь, все амбиции и немалые ресурсы вложил в сына. Сын у него появился поздно, на пятнадцать лет позже дочери. Ему прочили не просто большое, а прямо-таки грандиозное будущее. Его отец, понимая, что свой потенциал он уже исчерпал и дальше кандидата в члены Политбюро ему не пойти (его и так в кулуарах называли вечным кандидатом), решил обеспечить сына карьерой, которой не сделал сам.

Разочарование оказалось страшным. Молодой человек быстро пристрастился к привилегированной жизни, понял, что законы писаны не про него, и пошел вразнос. Он не желал учиться, оценки и зачеты ему приходилось «покупать» папиным влиянием. Он бешено гонял на машине, попадал в аварии, дважды сбивал пешеходов, причем один раз — насмерть. И опять отец его отмазал. Машину объявили угнанной, хотя все понимали, что ее просто невозможно было угнать из охраняемого цековского поселка под Москвой.

С грехом пополам «золотой мальчик» окончил МГИМО и был направлен на стажировку в Англию, где при первой же возможности попросил политического убежища. Он, конечно, наделал шуму. Какое-то время с ним носились, но толку от него было мало, никакой существенной информацией он не располагал, и вскоре все о нем забыли. В Англии он обнаружил то, что раньше как-то не приходило ему в голову: законы писаны и про него тоже, а папино влияние на Уайтхолл и Вестминстер не распространяется. Да и распространять было уже нечего. Узнав о побеге сына, его отец покончил с собой. Самоубийство замяли, похороны устроили на Новодевичьем, куда очень скоро за мужем последовала и жена. А их сын умер в Лондоне в полной безвестности от передозировки наркотиков.

Никита своего непутевого дядю ни разу в жизни не видел.

— Что тут скажешь, — вздохнула Нина. — У одних суп жидок, у других жемчуг мелок… Идем домой, уже поздно. Вон и Кузя набегался.

В самом деле, пес перестал сновать челноком от одного края дороги к другому и теперь тихонько семенил рядом с хозяйкой.

Они вернулись в поселок, и Нина направилась к своему коттеджу. Когда Никита обнял ее, она сказала:

— Я хочу принять душ.

— Интересное начинание. Можем провести его совместно.

Эта идея так захватила его, что он начал раздевать ее чуть ли не на пороге.

— Погоди, — отстранилась Нина, — дай мне Кузю напоить. Ему надо водички попить.

— А потом опять гулять?

— Ну и что? Дверь не заперта, все входы-выходы он знает.

— Ладно.

Когда Кузя был обихожен водичкой, Нина разделась сама, без всякого стеснения. Перехватив взгляд Никиты, она усмехнулась:

— Раздевалки для манекенщиц быстро отучают от ложной скромности. Там все надо делать молниеносно.

Никита воспринял это как сигнал и тоже решил не разыгрывать из себя институтку. Они вместе втиснулись в душевую кабину, и он принялся усердно намыливать ее жидким душистым мылом. Очень скоро это превратилось в тайский массаж. Он медленно водил круговыми движениями по ее спине, по груди, по животу. Нина разгадала его маневр. Когда его рука скользнула ей между ног, она мгновенно повернулась к нему:

— Давай теперь я потру тебе спинку.

Никите пришлось подчиниться. Ее прикосновения безумно волновали его. К тому моменту, когда она повернула его лицом к себе, у него уже была эрекция, не оставлявшая времени на промедление. Он овладел ею тут же, в кабине, омываемый теплыми струями воды. Она прыгнула ему на талию, обвила ее своими длинными, сильными ногами, и они устроили такую скачку, что затряслись толстые волнистые стекла итальянской душевой кабины.

Нина, смеясь, выскользнула из кабины и швырнула выскочившему следом Никите банную простыню. Сама она быстро закуталась в полотенце, расчесала мокрые волосы и взялась за фен. Она что-то сказала, но за воем фена он не расслышал.

— Что?

— Хочешь, и тебе волосы подсушу? Только сядь, а то мне так не достать.

Он послушно сел на табурет, и она принялась колдовать над ним с феном, то и дело взглядывая на плоды своих трудов в зеркале.

Он был красив. Красив по-мужски, без слащавости. Не просто красив, в нем чувствовалась порода. Гордая, хорошо посаженная голова на стройной шее, золотисто-карие глаза в обрамлении золотистых бровей и ресниц, крепкий, прекрасно вылепленный нос, полные, чувственные губы.

— Ты похож на деда? — спросила Нина, отложив фен и наводя последние штрихи щеткой.

— Бабушка говорила, что да. У нее висел в квартире их с дедом портрет, и фотографии она увеличила, тоже всюду расставила и повесила. Он родственник того Скалона, Василия Юрьевича. Ну, того, который издавал газету «Земство». Дед тоже носил усы и бородку. Я однажды попробовал отрастить, и вправду получился вылитый дед, но с ними мороки много, и я все сбрил.

Он поднялся, легко, как пушинку, подхватил ее на руки и унес в спальню.

И все повторилось. Сколько он ни старался, как бы нежно ни подводил ее к заветной грани, она замирала и отказывалась следовать за ним дальше.

— Ты зажимаешься! — возмущался Никита.

— Да, зажимаюсь, — соглашалась Нина.

Он уложил ее на спину, навис над ней, заглянул в лицо.

— Ну, скажи мне, чего ты боишься?

— Отстань. Это невозможно объяснить. Я уже говорила: боюсь потерять контроль.

— И что будет, если ты потеряешь контроль?

— Не знаю, — устало вздохнула Нина. — До сих пор никогда не теряла.

— Может, стоит попробовать?

— Не стоит. Это ты у нас предприимчивый… На яхте вон плаваешь. Бизнесом занимаешься. А я… не знаю. У меня столько всего в жизни было… Я слишком долго боролась за выживание. И теперь… не люблю рисковать. А это… Можешь надо мной смеяться, но, мне кажется, это похоже на смерть.

— Я не буду над тобой смеяться. Англичане в Викторианскую эпоху называли оргазм смертью. И у французов есть такое выражение: petite morte — «маленькая смерть». — Никита нежно провел губами по ее губам. — Но это не значит, что не стоит попробовать. Я не дам тебе умереть.

Но Нина была непреклонна.

— Прошу тебя, я устала. Мне надо выспаться.

Он тяжело вздохнул и встал.

— Ладно, до завтра.

ГЛАВА 6

На следующий день ярко светило солнце, как будто и не было накануне никакого дождя. Никита, верный своему слову, с утра пораньше сгонял на машине в город, разбудил хозяина прокатной конторы и привез Нине велосипед. После завтрака, как она ни отнекивалась, он вывел ее из дому и начал застегивать на ней весьма профессиональные на вид налокотники и наколенники.

— Что это еще за колодки? — нахмурилась она.

— Это чтобы предохранить тебя от травм.

— Они мне будут велики, — ворчала Нина.

— Они регулируются, — ответил Никита, наклонившись, чтобы застегнуть наколенник.

— Это ты мне мстишь за вчерашнее, да? — спросила она жалобно. — Наказываешь?

— Да, — прорычал Никита, скроив зверскую физиономию, — моя месть будет страшной! — и усадил ее на машину.

Ему было забавно наблюдать, как Нина чисто по-бабьи взвизгивает, чувствуя, что теряет равновесие.

— Почему женщины первым долгом начинают кричать, когда им страшно?

— Заглушают свой страх, — тут же нашлась она с ответом.

— Понятно. А с ним что делать?

Кузя разволновался: он оглушительно лаял и лез прямо под колеса.

Нина приказала ему молчать и сидеть тихо, но как тут было усидеть на месте, когда любимая хозяйка взгромоздилась на какую-то непонятную махину, раскачивается из стороны в сторону и поминутно вскрикивает?

Никита присел на корточки.

— Собака, — сказал он тихо и грозно, — я из тебя коврик сделаю.

— Р-р-ряф! — ответил Кузя и оскалил зубки.

— Ты что такое говоришь? — Нина возмущенно соскочила с велосипеда. — Да я из тебя самого коврик сделаю!

— Он вполне может сам за себя постоять.

— И вообще, надоела мне вся эта бодяга! — не слушая его, продолжала Нина. — Я хочу на пляж! Смотри, я совсем не загорела, а сегодня такой чудный день! Я бы уже давно была на пляже!

— Это тебе только кажется. На велосипеде гораздо быстрее. Сейчас ты сядешь и поедешь, нужно только поймать баланс. Между прочим, «велосипед» означает «быстрая нога».

— Похоже на прозвище индейца, — отозвалась Нина. — Молодой вождь Быстрая Нога из племени ирокезов.

— Мне нравится, — улыбнулся Никита. — А теперь давай, молодой вождь, заноси свой зад на «быструю ногу», и мы почешем на пляж. Быстрее ветра.

Он оказался прав. Нина «поймала баланс», как он говорил, и под возбужденный лай Кузи, теперь звучавший как салют, поехала. Сначала велосипед слегка петлял, но потом выровнялся и пошел увереннее.

— Не стискивай руль, — руководил Никита, — только руки устанут. Рулем надо маневрировать, а от падения он все равно не спасет.

Он показал ей, как трогаться с места, не заваливаясь, как поворачивать и тормозить. Нина объявила, что для первого раза достаточно.

— Ездить на одном колесе без рук будем учиться в следующий раз. — Она соскочила с седла. — Я пошла за пляжной сумкой.

И тут, под предупреждающий лай Кузи, к ним подошли мужчина и женщина в легких спортивных костюмах. Им обоим было уже за пятьдесят, но выглядели они подтянуто и моложаво, и как-то сразу было видно, что они муж и жена.

— Ой, кто это у нас тут такой хороший! — заворковала женщина, наклоняясь к Кузе.

Она протянула руку… Никита мысленно вздрогнул, но ничего страшного не случилось. Кузя обнюхал протянутую руку и вильнул хвостом. Женщина погладила его.

— Простите, — извинилась Нина, — он вам, наверное, мешает…

— Да разве такой красавец может помешать!

Никита между тем поздоровался с мужчиной:

— Здравствуйте, Сергей Дмитрии. Решили открыть сезон?

— Вы тоже, Никита Игоревич. А что? Погода отличная. Познакомьте нас с вашей очаровательной спутницей.

— Ой, да, — спохватился Никита. — Ирина Викторовна и Сергей Дмитрия Кузнецовы. Это Нина Нестерова. — Никита нарочно не упомянул ее отчества. — А это Кузя. Мы идем на пляж.

— Мы тоже, только попозже, — сказала Ирина Викторовна. — Пусть вода прогреется. И песок. Вчера-то дождь шел. Вы не знаете, кто еще приехал? Я знаю, что Ада здесь.

— Я видел Бронюса, — ответил Никита, — но в коттедж он, по-моему, не заезжал.

— А где Павел? Разве он не с вами?

— Павел женился и сейчас проводит медовый месяц в круизе по островам Карибского моря. Представляете, какой маразм?

— Ну почему ты так говоришь? — обиделась Нина. — Он женился на моей подруге, — обратилась она к новым знакомым.

— Я не то хотел сказать, — принялся оправдываться Никита. — Я имел в виду только круиз.

— А что плохого в круизе?

— Ты бы поехала в круиз?

— Ну, я бы не поехала. Я моря боюсь, — призналась Нина. — И замкнутого пространства. Но не все же, слава богу, такие, как я!

— Видите ли, в чем дело, — заговорил Сергей Дмитриевич, — я Никиту понимаю. Павел у нас старый морской волк. Ему трудно будет усидеть на корабле, если не он сам стоит за штурвалом.

— Это была идея невесты, — не утерпел Никита.

— Ясно… Надо бы собраться как-нибудь за шашлычком, — тактично уводя разговор в другое русло, предложил Сергей Дмитриевич.

— Без проблем, — согласился Никита. — «Ты свистни, тебя не заставлю я ждать».

— А сейчас давай не будем задерживать молодых людей, — вмешалась Ирина Викторовна.

Она еще раз погладила Кузю, подхватила мужа под руку, и они ушли.

— Какие милые люди, — заметила Нина. — Кто они?

— По дороге расскажу. Ты давай бери сумку, а я выведу свой велосипед.

Нинину огромную сумку закрепили на багажнике, Никита тоже на этот раз захватил с собой пляжные принадлежности.

— Давай посадим Кузю в сумку, — предложил он.

— Нет, он сам добежит.

— Он же будет нас тормозить!

— Ну и пусть. Кузе надо рыскать, все обнюхивать, для него это смысл жизни. Ориентация. Он должен быть уверен, что сумеет найти дорогу назад. Нельзя его этого лишать.

— Ладно, я умолкаю. Только пусть не суется под колеса. Вперед, вождь Быстрая Нога!

Они неторопливо покатили по дороге. Кузя резво потрусил рядом.

— Ну, правда здорово? — спросил Никита. — Куда лучше, чем на своих двоих.

— Не знаю, я еще не составила определенного мнения, — ответила Нина комически-официальным тоном. — Ты так и не сказал, кто эти твои друзья.

— Ну, друзьями я бы их не назвал…

— Ну, соседи.

— Соседи, — согласился Никита. — Он дипломат, раньше был послом в Латвии, сейчас работает на Смоленской площади, по-моему, послом по особым поручениям. А она — его жена.

— Был послом в Латвии, а дом купил здесь?

— Как видишь. Наверное, здесь климат благоприятный. А может, он просто не захотел жить там, где раньше работал. Я его не спрашивал, это было бы как-то негостеприимно. Но ты права, они милые люди. Как ты насчет шашлыка?

— Положительно. Могу приготовить что-нибудь вкусное на закуску. А что ты говорил про Бронюса?

— У него тоже есть дом у нас в поселке. Он живет и работает в Вильнюсе, а сюда наезжает, когда время есть. И охота.

— Но ведь Вильнюс…

— Знаю, знаю. Страшно далеко. Бронюс умеет преодолевать такие трудности.

— А кто такая Ада?

— Ада Марковна? Милейшая старая дама. Вдова академика. Я не знал, что она приехала, но раз Кузнецов так говорит, значит, так и есть. Ты не против? Было бы жестоко ее не пригласить.

— Обидеть старую даму? Боже упаси! Я просто хочу представить, сколько будет гостей. Сколько чего купить и приготовить.

— Бронюс будет с девушкой.

Нина засмеялась:

— Ты с ним еще не говорил, ты даже не знаешь, приедет ли он, но…

— Но если приедет, то обязательно с девушкой.

— Хорошо, — кивнула Нина, — запишем девушку.

— А вот и пляж. Видишь, как быстро?

— Вижу. А чья это Быстрая Нога? — спросила Нина, слезая с велосипеда.

— Это прокат. Тебе было удобно?

— Да. Сними с меня эти колодки. А где мы оставим наши Быстрые Ноги?

— На набережной, где все оставляют. Там есть площадка для велосипедов.

— А если украдут? — встревожилась Нина.

— Придется заплатить, — сказал Никита, посмеиваясь над ее страхами. — Не бойся, не украдут. У меня есть одна такая хитрая штука…

Он сковал рамы обоих велосипедов скобой и той же скобой прикрепил их к специальному парковочному столбику, затем вынул из нагрудного кармана рубашки маленький сотовый телефончик, набрал на нем несколько цифр, и замок на скобе отозвался мелодичным гудочком.

— Все, теперь не убегут наши Быстрые Ноги.

— А что… как… — Нина даже смешалась, не находя слов. Впервые за все время Никита увидел, что она смотрит на него с восхищением.

— Ты права, велосипеды часто воруют. — Никита подхватил обе сумки и начал спускаться с набережной на пляж. — У меня, например, есть друг-голландец, — кстати, это он мою яхту строил, — так вот, ему пришлось купить японский замок, и стоил этот замок в пять раз дороже велосипеда.

— Он же богатый, — удивилась Нина. — Ну, если он строит яхты, значит, он… как это называется? Судостроитель? Корабел? Или он простой плотник?

— Нет, он владелец фирмы. И, да, он богат.

— И ездит на велосипеде?

— Все голландцы ездят на велосипеде, включая королеву. А мой друг еще и страшно привязан к своей старой «железке», потому и купил замок. Ну а за нашими велосипедами теперь будет следить мой телефон. И еще двадцать четыре американских спутника. В случае чего мне позвонят. Я такие вещи делаю. Вернее, продаю. — Он нахмурился. — Делать у нас пока не научились. Так что насчет экспорта-импорта ты была отчасти права.

Они расположились на старом месте, в дюнах. Никита намазал Нину кремом от солнечных ожогов, с нежностью поглаживая маленькие прелестные формы, и снова удивился, откуда у такой худышки, хоть и в миниатюрном размере, есть все, что полагается: и грудь, и попка, и изящно удлиненные бедра, и точеные икры.

— Дался тебе этот закрытый купальник, — проворчал он.

— Дался тебе этот купальник!

— Хочу увидеть тебя в бикини.

— Ты видел меня и без бикини. Погоди, еще пара дней, и будет тебе бикини. Знаешь, я однажды была в Большом театре на открытии сезона. Во втором акте очень смешно было смотреть, как у многих лебедей из кордебалета белая полоска на спине.

Никита рассмеялся.

— Ты прямо как бравый солдат Швейк. У тебя на любой случай жизни есть своя история.

Опять они пошли прогуляться по берегу, только на этот раз Нина велела Кузе сторожить вещи. Опять Никита попытался научить ее плавать, но это оказалось сложнее, чем кататься на велосипеде. Он был нежен и терпелив, но Нина никак не могла расслабиться и научиться спокойно дышать в воде.

— Прости, я устала, — пожаловалась она наконец, и он вынес ее на берег.

Они еще немного погуляли по пляжу, обсыхая, а потом вернулись к разостланному покрывалу.

— Давай еще позагораем, — попросила Нина. — Я изголодалась по солнцу.

— Сколько хочешь, — ответил Никита.

— А может, ты есть хочешь?

— Нет. Расскажи про свой бизнес.

— У меня нет своего бизнеса. Я — как это называется? — наемный работник. А бизнес… Мода как бизнес умирает. Особенно в нашей стране.

— Вот те раз! Как же так?

— Моду у нас убили Китай и Турция. Семьдесят лет дефицита, и вдруг — хоп! Что-то появилось. Безвкусное, скверного качества, зато яркое, броское, а главное — дешевое. Доступное. Сносилось, порвалось — не жалко. Можно новое купить, причем на любом углу. Некоторые китайские вещи, по-моему, вообще одноразовые: утром надел, вечером выбросил.

— Им же надо чем-то занять такую кучу народа, — улыбнулся Никита.

— Логично, — кивнула Нина. — Но, как бы то ни было, наша легкая промышленность за ними угнаться не может.

— Да, это я представляю. А как обстоят дела в так называемом цивилизованном мире?

— Тоже не очень. Крупнейшие кутюрье уходят из высокой моды в прет-а-порте. Готовое платье. И этому можно было бы только радоваться, потому что высокая мода — все эти топ-модели, дефиле, Париж, Милан, Лондон, Нью-Йорк — все это сплошной лохотрон.

— Как лохотрон? В каком смысле? — опешил Никита.

— В самом прямом. Обман, как любая реклама.

Тут Никита решил обидеться:

— Я тоже рекламирую свой товар, но я никого не обманываю. Я в рекламе говорю только то, что есть.

— А что ты рекламируешь?

— Компьютеры, сотовые телефоны, телекоммуникации.

— Ну, допустим. Но у тебя в рекламных роликах наверняка ходят по телеэкрану такие бравые мальчики в модных костюмчиках и порхают длинноногие девочки в теннисных юбочках. А зритель думает, что может добиться такого же облика через твой товар.

— Ошибаешься. У меня анимационная реклама, и никаких мальчиков-девочек там не порхает.

— Погоди, твоя реклама… это такие мультяшки с тамтамами в джунглях? Там такая чудная ритмичная музыка… Я всегда ее слушаю.

— Еще бы! Это же импровизация самого Джина Крупы[4].

— Лицензионная?

— А ты думала, пиратская? Извини, это уже не мой уровень. Конечно, лицензионная.

— Ну ладно, тебя исключаем. Я имею в виду всю обычную рекламу — типа шампуней и зубной пасты. Все это сплошное вранье. Состояние волос и зубов зависит от множества вещей. Даже от пищеварения и кровяного давления. Паста и шампунь на них никак не влияют. Но зрители видят на экранах этаких удачливых красавцев. Шампунь решает все их проблемы. Вот потому люди и покупают. Они покупают мечту.

— Ну, убедила, — согласился Никита. — А при чем тут мода?

— Это то же самое. Когда манекенщицы идут по «языку» — это подиум так называется, — мимоходом пояснила Нина, — а женщины на них смотрят… Допустим даже, что по деньгам кто-то из этих женщин может себе позволить такие наряды. Но ты пойди убеди их, что они не смогут носить эти платья и костюмы с таким же шиком, как манекенщица, которая на двадцать сантиметров выше и на двадцать килограммов легче.

— А может, и на двадцать лет младше, — усмехнулся Никита.

— Может быть. Короче, мысленно они покупают не платье, а тело, облаченное в платье. То есть, как и в случае с шампунем или зубной пастой, они покупают мечту.

Никита задал традиционный наивный вопрос:

— А нельзя найти манекенщиц с нормальными фигурами? Ну, ближе к реальной жизни?

— Уж сколько раз пытались, — улыбнулась Нина, предвидевшая этот наивный вопрос. — Вот совсем недавно, по-моему, в Мадриде запретили выступать слишком худым манекенщицам. Бесполезно! Потребитель жаждет мечты, а не прозы. Никто не хочет видеть на подиуме себя, всем подавай Гизелу Бундхен и Хайди Клум.

— И что же делать? — спросил Никита. — Выходит, это тупик?

— Ну, до сих пор кое-как живем. Женщины обманываются, переживают разочарование, сидят на изнурительных диетах. Мир моды подкармливает сопутствующую индустрию диет, фитнес-клубов, тайских таблеток, биодобавок, пластической хирургии. Лохотрон крутится. Но и сопротивление тоже растет. Проводят конкурсы толстушек, многие модельные дома выпускают линии больших размеров… Ладно, хватит об этом, я чувствую, что испеклась. Пошли обедать.

Они опять нашли на набережной открытое кафе.

Никита заказал обед, но ему не хотелось оставлять заинтересовавший его разговор.

— А как ты решаешь для себя эту проблему?

— А у меня есть проблемы с лишним весом? — насмешливо прищурилась Нина.

— Скорее с отсутствием такового в принципе. О лишнем даже речи нет. Но я имел в виду проблему лохотрона, как ты ее называешь.

— Я считаю одежду способом самовыражения, — призналась она задумчиво. — Когда попадается индивидуальный заказ, стараюсь учесть все особенности именно данной женщины, сделать ее красивой, скрыть недостатки. В идеале у каждой женщины должна быть своя портниха. Но фантастика, как говорится, продается в другом отделе. Можно быть элегантной и без больших денег. Главное, знать, что тебе идет, и уметь комбинировать. Не гнаться за модой.

— А как все-таки узнать, что модно, а что нет?

— О, об этом написано множество диссертаций, а внятного ответа нет до сих пор. Точно могу сказать одно: людям постоянно нужны перемены. Об этом еще Тоффлер[5] писал: когда покупатель идет в магазин, он идет не потому, что ему что-то нужно, а потому, что ему нужно что-то новенькое.

— Ого! Тоффлера цитируешь?

— Да я, в общем-то, тоже не серый валенок. В институте училась.

— У меня и в мыслях не было, что ты серый валенок, Быстрая Нога. Ну, и что говорит учение Тоффлера применительно к моде?

— Здесь скорее применимо учение Дарвина. Жирафов было много, но выжили те, что с длинными шеями. Невозможно предсказать, что войдет в моду в будущем сезоне. Модельеры предлагают разное, а чему публика отдаст предпочтение, никто не знает. Бывают, конечно, устойчивые, долговременные стили. Например, если кто-то придумал жакет без воротника…

— По-моему, его придумала Маргарет Тэтчер.

— Маргарет Тэтчер его носила. Она сделала этот стиль популярным. Да, бывают такие женщины, законодательницы моды. Маргарет Тэтчер, Джеки О[6]. Что они носят, то и считается модным. Есть крупные модные дома, устанавливающие стиль. «Прада», например. Но это уже не мода, а скорее статус-символ. Вот ты — какие костюмы носишь? «Армани»?

Никита страшно смутился.

— Я как-то не задумывался… И не так уж часто я покупаю себе костюмы. Но помню, как меня однажды привели в японский фирменный магазин… я название забыл…

— Кензо? Ямамото? — подсказала Нина.

— Не помню. Что-то вроде этого. Должен честно сказать, мне не понравилось. Все такое яркое, пестрое…

— Цвета тропического попугая.

— Во-во! Ну, в общем, я понял, что у меня более консервативный вкус.

— Значит, ты предпочитаешь классический или спортивный стиль, с чем тебя и поздравляю. Каждый должен носить то, в чем чувствует себя уверенно. Давай поговорим о другом, — решительно предложила Нина. — Ты, кажется, приглашал людей на шашлык. Учти, я в этом деле полный профан. Я… мне как-то не довелось.

— Не беспокойся, тут я ас. Мы с Сергей Дмитричем все сделаем в лучшем виде. Шашлык — это, пожалуй, единственное, что я умею готовить.

— А я возьму на себя закуску. Но надо закупить продукты, надо точно знать, сколько нас будет…

— Я сейчас позвоню Бронюсу. — Никита расплатился за обед. — Извини меня на минутку… — Он одной кнопкой вызвал на телефоне номер и оживленно заговорил по-литовски. — Ну вот, — сказал он, отключив связь и поднимаясь из-за стола. — Бронюс говорит, что можно было бы прямо завтра. Завтра суббота, он приедет на выходные. Надо созвониться с Сергей Дмитричем.

— Значит, надо срочно ехать на рынок за продуктами, — всполошилась Нина. — Шашлык полагается мариновать заранее.

— А еще говоришь, полный профан! — Никита сделал ей знак подождать и заговорил в телефон: — Сергей Дмитрии! Как вы насчет завтрашнего вечера? Ммм… нет, Викентьевых я ждать не хочу. В крайнем случае можно будет еще раз устроить. Что это — последний шашлык в нашей жизни? О’кей, понял вас. Договорились. Только вы, пожалуйста, возьмите на себя Аду. Мы с Ниной все купим. Да ладно, потом сочтемся. Да о чем разговор? Мы что, первый день знакомы? Ну и отлично. На мое усмотрение. — Повернувшись к Нине, он весело улыбнулся: — Ну все, подписались на завтра. Давай быстро отгоним к дому наши Быстрые Ноги и поедем на машине за продуктами.

Началась веселая суета. Никита и Нина оставили дома велосипеды, сели в машину и отправились в Палангу на рынок. Нина волновалась, что для рынка уже поздно, но Никита успокоил ее и заверил, что на их долю продуктов на рынке хватит. Потом они еще прошлись по магазинам: Нине хотелось сыра.

— Какой сыр ты любишь?

— «Грюйер», — ответила она, — только он страшно дорогой.

— Патронов не жалеть, — отозвался на это Никита. Он купил и «Грюйер», и еще несколько сортов сыра. — Что еще?

— Я могла бы сделать коктейль с креветками. На крутых яйцах или лучше на крупных помидорах.

— Лучше на авокадо, — сказал Никита.

— Вот чего я не понимаю, так это что люди находят в авокадо. По-моему, они совершенно безвкусные.

— Их надо поперчить, полить уксусом…

— «По мне, лягушку хоть сахаром облепи, не возьму ее в рот», — процитировала Нина. — У продукта должен быть собственный вкус, а если его нужно непременно перчить и поливать уксусом…

— Ну, положим, крупные помидоры в это время года все тепличные и тоже совершенно безвкусные.

— Ладно, — примирительно предложила Нина, — давай купим и того, и другого. Да, и еще, — добавила она озабоченно, — сама я сторонница кухни без майонеза и кетчупа, но многие любят… Надо купить.

— Как ты сказала про лягушку?

— Это не я сказала, а Собакевич. «Мертвые души».

— Да я знаю, что «Мертвые души», просто мне казалось, что это Ноздрев.

— Нет, Ноздрев как раз питается черт знает чем, а вино у него носит такое мудреное название, что и не упомнишь. Да и сам он в следующий раз называет его уже по-другому. Кстати, что у нас с вином? — спохватилась Нина.

— Полный погреб, — успокоил ее Никита. — Чего не мешало бы купить, так это пива. Но тут вот какое дело… Мужчины захотят водки. Да и дамы, думаю, тоже не откажутся. Ты как?

— Просто не наливай мне, и все. Другие пусть делают что хотят, я буду пить вино.

Они купили все, что хотели, включая майонез и кетчуп.

Под конец Нина предложила купить одноразовой посуды.

— Наверняка тарелок и приборов на всех не хватит. Давай купим. Это же пикник. Можно по-простому. И не надо бояться, что вдруг что-то разобьется.

Никита согласился, что можно и по-простому, и они накупили красивых и ярких картонных тарелок.

На следующий день Никите еле удалось вытащить Нину на пляж: она собиралась заниматься готовкой с самого утра.

Она нервничала, торопилась, ей казалось, что она ничего не успеет. Никита ее успокаивал, уговорил поспать днем, чтобы вечером чувствовать себя бодрой.

Все вышло как нельзя лучше. Пока Нина в кухне с помощью верной Алдоны готовила коктейль из тигровых креветок на помидорах и авокадо, пока варила свой фирменный пряный соус, резала кубиками сыры и накалывала их на зубочистки, во дворе мужчины расставили длинный складной стол, принесли стулья и принялись насаживать шашлык на шампуры. Нина повязала поверх своих белых брючек и тонкого свитера из шелкового трикотажа найденный в доме Павла Понизовского шутовской фартук с надписью: «Не стреляйте в повара, он делает все, что может».

Пришла говорливая и чудаковатая старушка Ада Марковна. Она предложила свою помощь на кухне, но Нина вежливо заверила ее, что они справятся сами. Ада Марковна вышла во двор. Нина с улыбкой слушала через окно, как она с жаром описывает остальным, какая в кухне готовится красота и вкуснота.

Приехал Бронюс. У него была уже другая девушка с потрясающе красивым именем Нийоле. Внешние данные у Нийоле были скромнее, чем у Гражины, но Нине она понравилась. Она хорошо говорила по-русски, тут же, без всяких просьб, принялась помогать, расставила на столе тарелки, приборы, бутылки с минералкой… И лицо у нее было славное: живое, веселое, сообразительное.

Наконец все было готово, Алдона попрощалась и уехала, гости расселись за столом. Нина тоже села. Все восхищались приготовленными ею закусками. Никита, видимо, успел предупредить всех, пока она еще возилась в кухне, чтобы ей не предлагали водки, и никто к ней не приставал.

Дипломат рассказал историю. В самом начале своей карьеры он работал третьим секретарем посольства США, и весь дипломатический корпус пригласили в бразильское посольство на ежегодно отмечаемый в феврале карнавал.

— Все были в карнавальных костюмах, — говорил он. — Американский госсекретарь приехал в костюме черта, было много других костюмов, остроумных и красивых… Только мы, из советского посольства, пришли, как на деловую встречу: в пиджаках, в галстуках…

— В костюмах КГБ, — вставила Нина.

Это была рискованная шутка, вполне в духе его бабушки. Никита скосил глаза на дипломата, но Сергей Дмитриевич рассмеялся, и все за столом рассмеялись.

Потом Никита рассказал, как, окончив институт, работал в «почтовом ящике». Это было уже на закате советской власти. Однажды он выдурил у завхоза полосу кумача, выбил на ней белилами по трафарету лозунг «Советские микросхемы — самые крупные в мире!» и накануне октябрьских праздников прикрепил его с друзьями над сценой в актовом зале.

Никто ничего не заметил. Начальство вообще «не въехало». Ну висит лозунг над сценой и висит. Лозунг вроде бы правильный: наше советское — самое большое. Так и провисел лозунг до конца собрания. Только сидевшие в президиуме никак не могли понять, отчего это народ в зале всю дорогу давится со смеху.

— Вас не наказали? — спросила Нийоле. — Вам так и сошло?

— Так и сошло, — подтвердил Никита. — После собрания мы по-тихому заменили лозунг на старый: решения какого-то там съезда в жизнь.

Первая порция шашлыков была съедена, и Нина вызвалась попереворачивать те, что жарились. Ей было интересно.

Вдруг послышался рев мощного мотора, и к калитке подкатил черный «Хаммер», занявший сразу всю сторону по периметру участка у входа.

Из «Хаммера» вышли четверо: импозантная дама скорее под пятьдесят, чем за сорок, рослая девица лет восемнадцати и двое кавалеров.

— Кто ее позвал? — шепнул Никита дипломату, пока компания была еще далеко.

— Ада, кто же еще? — прошептал в ответ Сергей Дмитриевич. — Ну что прикажете с ней делать? На нее даже сердиться нельзя.

— Нельзя, — вздохнул Никита.

Вновь прибывшую даму звали Зоей Евгеньевной. Она была женой влиятельного человека, которого Никита не любил и иронически называл «благодетелем». С этим человеком его когда-то познакомил отец. Зоя Евгеньевна сама занималась бизнесом, вовсю используя служебное положение мужа, хотя они вращались как бы на параллельных орбитах, и слыла меценаткой, покровительницей искусств. Она руководила каким-то фондом юных дарований, через который, как подозревал Никита, ее муж отмывал деньги. Общение с ней всегда тяготило Никиту.

Зоя Евгеньевна немного напоминала ему гоголевскую городничиху: то ли она сочла его завидным женихом и решила просватать за него свою дочку Таточку, то ли сама была не прочь сдать ему свою крепость без боя. Никита подозревал, что она готова на совмещенный вариант, вот только сам он не чувствовал себя Хлестаковым и всеми силами старался увильнуть от столь щедрого предложения.

У Зои Евгеньевны тоже был дом на Балтике, но в престижном месте, на Куршской косе, где строило себе виллы калининградское начальство. Разумеется, она была знакома с добрейшей Адой Марковной, когда-то работавшей театральным администратором.

Видимо, Ада знала, что Зоя Евгеньевна приехала к себе на дачу, и позвонила ей. Вот она и прикатила. Отмахала сотню с лишним километров.

Пока вся компания двигалась к столу, Никита прикинул расклад. Оба кавалера были ему незнакомы. Один, очевидно, предназначался матери, другой — дочери, но поскольку по возрасту оба были ближе к Таточке, они как-то жались к ней, а Зоя Евгеньевна шествовала рядом сама по себе.

Для своих лет выглядела она неплохо: короткая модная стрижка, безупречная укладка, довольно подтянутая, не слишком располневшая фигура. Но лицо у нее было неприятное, с резко запавшей переносицей, из-за чего нос выдавался под углом ко лбу. И глаза ее, небольшие, глубоко посаженные, смотрели недобро, хотя она буквально таяла от улыбок, подходя к столу.

Еще больше поражала Никиту ее дочка Таточка. Никто не знал, как ее зовут на самом деле. Все звали ее просто Таточкой. Спору нет, в свои восемнадцать она была красива — рослая, спортивная, с более правильными и гармоничными, чем у матери, чертами лица. В остальном ее внешность можно было охарактеризовать одним словом: блондинка. Внутренность, впрочем, тоже. Таточка была настолько отключена от действительности, что как будто пребывала в анабиозе. Казалось, все ее духовные и умственные силы уходили на обрабатывание челюстями жевательной резинки, и любая более сложная задача стала бы для нее чрезмерной.

Зоя Евгеньевна поздоровалась со всеми сидящими за столом, представила похожих друг на друга, одинаково спортивных кавалеров. Никита побежал в дом за стульями. Нина продолжала молча переворачивать шашлыки. Оглядевшись, Зоя Евгеньевна вдруг двинулась к ней.

— А вы, милочка, кто, собственно, такая будете?

В эту самую минуту Никита вышел из дома со второй парой стульев. Взглянув на Нину, он увидел, что на лице у нее лежит черная тень. Впадинки на щеках углубились, все черты заострились, глаза превратились в бездонные черные провалы. Он бросил стулья, мгновенно подхваченные услужливыми бессловесными кавалерами, и направился к ней.

— Разве вы меня не помните, Зоя Евгеньевна? — удивилась овладевшая собой Нина. — Я вас прекрасно помню.

В голове у Никиты зазвучали ее слова, сказанные в первый вечер: «Одна моя клиентка. Зажравшаяся богатая дрянь». Он с ужасом взглянул на Кузю, бегавшего вокруг стола. Но Зоя Евгеньевна не среагировала на Кузю. Уж скорее это Кузя среагировал на Зою Евгеньевну: он затявкал на нее. Никите мгновенно вспомнилась бабушка и ее собачка Муха.

— Не припоминаю, — обронила между тем Зоя Евгеньевна. — А здесь-то что вы делаете? Это закрытый кооператив. Только для своих.

— Это Нина Нестерова, — торопливо вставил подбежавший Никита. — Она моя гостья. Все, хватит уже, готово, — повернулся он к Нине. — Можно закладывать новую порцию.

Он переложил шипящие шампуры на подставленное Ниной блюдо и установил на решетке новые. Зоя Евгеньевна, пока они возились с шашлыками, вернулась к столу и уселась на Нинино место.

— Никитушка, — заговорила она кокетливо, когда он тоже сел, — вы не покатаете нас с Таточкой на вашей яхте?

— Нет, вряд ли, — ответил он холодно, вполне оценив ее маневр. — У меня нет команды. Павел женился и уехал в свадебное путешествие.

— Да что вы говорите! — притворно изумилась Зоя Евгеньевна. — Но ведь Бронюс здесь.

— Я работаю, — любезно отозвался Бронюс. — Только на денек и вырвался.

— Мальчики могли бы вам помочь, — не сдавалась Зоя Евгеньевна, бросив взгляд на бессловесных кавалеров, жадно поглощавших шашлык.

— Извините, я не допускаю к управлению яхтой посторонних. Это только для своих, — мстительно добавил Никита.

Он не сводил глаз с Нины. По-прежнему черная, мрачная, она покорно села в дальнем конце стола, рядом с одним из кавалеров. Никита заметил, что она больше ничего не ест. Вообще атмосфера за столом стала заметно сгущаться, все сидели подавленные, и одна лишь Зоя Евгеньевна упорно не желала ничего замечать. Ее подруга Ада обратилась к ней с каким-то вопросом, но Зоя Евгеньевна пропустила его мимо ушей. Она продолжала атаковать Никиту:

— Может, сыграете с Таточкой в теннис? Таточка! Ты же так хотела поиграть в теннис!

Услыхав свое имя, Таточка на миг вынырнула из анабиоза.

— Что? А, да. Схлестнемся?

— Извините, — повторил Никита, — у нас с Ниной другие планы. Мы собираемся на несколько дней в Вильнюс. Может, в Тракай съездим.

— В Тракай! — простонала Зоя Евгеньевна и мученически завела глаза к небу. — Таточке так хочется в Тракай!

Никита не сомневался: скажи он Таточке, что замок Тракай находится в Монголии, она поверит. Глядя на нее, он вспоминал о небелковых формах жизни, описанных братьями Стругацкими.

— Вы сами можете доставить ей это удовольствие, Зоя Евгеньевна. Вон какой у вас мощный зверь за воротами. Разве можно сравнить с моей «Трибекой»?

Зоя Евгеньевна резко сменила тему:

— Что это за манера — есть с картонных тарелок! — Она напрямую повернулась к Нине: — Принесите мне, милочка, нормальную тарелку и вилку!

Нина молча встала и ушла в дом.

— Зоенька, — возмутилась даже Ада Марковна, — ты не в ресторане. Нина здесь такая же гостья, как и ты.

— А что такого? — нарочито удивилась Зоя Евгеньевна. — Она здесь младше всех.

— Ваша дочь младше ее лет на десять, — напомнила Ирина Викторовна, жена дипломата.

— Ну и что? Таточка здесь не хозяйка. Она же не знает, что где лежит.

— Меня больше интересует другой вопрос, — вмешался Никита. Он был в таком бешенстве, что даже не сразу смог заговорить, но заговорил внешне спокойно: — Почему вы так упорно называете Нину милочкой? Я же сказал вам, как ее зовут.

— Ах, боже мой, ну подумаешь! У меня плохая память на имена.

— Вот и прекрасно, — зловеще улыбнулся Никита. — Забудьте мое.

Наступила мертвая тишина, и тут Нина вышла из дома с тарелкой и вилкой в руках.

Это была настоящая немая сцена, как у Гоголя. Зое Евгеньевне понадобилось несколько секунд, чтобы овладеть собой.

— Ну что ж… — процедила она и вдруг гаркнула: — Таточка! Мы уходим.

Она поднялась из-за стола. Красивое бессмысленное лицо повернулось к матери. На безмятежно-гладком лбу обозначилась морщинка недоумения.

— А чего?

— Нам здесь больше не рады, — отчеканила Зоя Евгеньевна.

«И никогда не были рады», — мысленно добавил Никита.

Процессия, замыкаемая покорными кавалерами, двинулась к калитке. Один из них все-таки прихватил картонную тарелочку и на ходу доедал с нее шашлык. Это было так смешно, что все сидящие за столом хоть и немного нервно, но все же рассмеялись. Все, кроме Нины. Она так и осталась стоять с тарелкой и вилкой в руке.

К ней подошла Ада Марковна и обхватила ее предплечье сухими сморщенными лапками.

— Ниночка, я вас умоляю, простите меня, дуру старую, это я во всем виновата. Но я же не знала! Я думала…

— Ада Марковна, о чем вы говорите! — Нина поставила пустую тарелку на край стола, обняла старушку и усадила ее на место. — Все, инцидент исперчен! Любовная лодка разбилась о быт. Я только сбегаю шаль накину. Без меня ничего интересного не рассказывайте.

Пока она, преследуемая Кузей, торопливым шагом шла к коттеджу Павла Понизовского, Никита попросил Кузнецова принести гитару. Дипломат любил и умел петь.

Нина вернулась, набросив на плечи палантин, расписанный абстрактным экзотическим узором такой красоты, что женщины дружно застонали. На вопрос: «Откуда?» — Нина ответила, что палантин расписала сама. Охам и ахам не было конца.

— Это батик?

— Да.

— Это же безумно сложная техника!

— Нас этому в институте учили.

— Я готова поклясться, что видела такой в Париже! — простонала Ирина Викторовна.

— Вполне возможно. Я один похожий продала русской эмигрантке.

— А мне сделаете такой?

— А мне?

— А мне?

— Я лучше придумаю что-нибудь новенькое. А то придется нам созваниваться, чтобы не встретиться в одинаковых палантинах.

Вернулся из своего коттеджа дипломат с гитарой.

Репертуар у него был вполне бардовский. Нина с изумлением слушала, как он рыдающим баритоном исполняет песню Городницкого «От злой тоски не матерись». Странно звучали в устах дипломата, наверняка связанного со спецслужбой, слова о Магадане, о зэках, о побеге и безумии.

Потом он спел еще несколько песен, на самый конец приберег «Жену французского посла». После шашлыков все выпили кофе, все вместе побросали одноразовую посуду в большой и прочный мусорный мешок и стали расходиться.

Обняв Нину за плечи, Никита повел ее к коттеджу Павла. На пороге она попыталась его остановить:

— Прости, я устала.

— Знаю, но я просто не доживу до завтра, если не скажешь, в чем дело. — Он крепко обнял ее и жарко зашептал на ухо: — Мы ничего не будем делать, просто полежим, и ты мне расскажешь, что у вас с ней было.

Они разделись, легли на широкую кровать и обнялись. Никита зажег лампу с регулируемым светом — свой подарок Павлу — и прикрутил яркость. Ему было трудно: хотелось прижимать ее к себе и в то же время видеть ее лицо. Пришлось чуть-чуть отодвинуться и лечь на бок. Но его рука лежала у нее под головой, а другой рукой он крепко сжал ее пальцы.

— Это было, когда я училась в Строгановке. Самое счастливое время моей жизни… кажется, я уже говорила. У меня появились заказчицы, мне больше не приходилось шить за маму. Это было так интересно! Ко мне привели гуттаперчевую девочку из циркового училища, и я сшила ей костюм из разноцветных ромбиков. Трико Арлекина. Там вся штука была в том, чтобы рисунок подогнать по суставам. Ну, чтобы подчеркнуть суплес.

— Суплес? — переспросил Никита.

— Это они гибкость так называют. Потом я сделала еще несколько цирковых костюмов… Это такой восторг! Такая роскошь! Деньги невелики, зато есть где разгуляться. Цирковые костюмы — это целая наука. Они строго функциональны, но дают простор фантазии. Можно нашивать блестки, не боясь впасть в китч. Потом я сделала туфли для одной балерины…

— Ты шила туфли?

— Ну, шить балетные туфли мне бы не доверили, у них там целый цех специалистов на этом сидит. Но это была молоденькая балерина, ей дали первую сольную партию — Уличную танцовщицу в «Дон-Кихоте». Она хотела, чтобы ноги казались босыми. Балетные туфли — пуанты — обычно кроют розовым атласом и ленточки такие же пришивают. Вот она принесла мне пару таких туфелек, сшитых специально для нее, а я спорола весь розовый атлас и обшила их замшей телесного цвета, а ленточки пришила капроновые, прозрачные, без блеска. Потом пришлось красить ее трико, чтобы добиться такого же оттенка. Вот это была мука! Мы несколько пар извели. Но туфли произвели фурор. Мы достигли иллюзии босоногости — ну, условной, конечно, в балете все условно, — но, главное, оказалось, что, когда вся нога по цвету сливается со стопой, она зрительно удлиняется. И теперь эта девушка танцует в Гамбурге у Ноймайера, — мечтательно добавила Нина.

— И все из-за туфель?

— Ну что ты, конечно, нет! Просто она талантлива. Послала ему свою кассету, и он ее пригласил. А с туфлями я изобрела велосипед… но только потом об этом узнала. Этот трюк известен давным-давно. К нему прибегала еще Марлен Дитрих, а уж она о женских ногах знала все. Она всегда надевала туфли в цвет чулок. Прости, я говорю совсем не о том…

— Ничего, мне интересно.

Никита понимал, что ей хочется вспомнить о приятном, и не прерывал ее. К тому же он сказал правду: ему было интересно.

— Потом… меня познакомили с одной телеведущей. Весьма экстравагантная особа. Она вела ежедневное ток-шоу по будням и каждый день появлялась в новом платье. И каждый раз это должно было быть нечто сногсшибательное. Я сделала для нее очень смелый наряд, и она осталась довольна. — Нина тихонько засмеялась. — На нее бабушки-пенсионерки смотрели как на антихриста. Нет, ты не подумай, все это было вполне безобидно. Им нравилось пугаться, а ей нравилось их пугать. Они засыпали редакцию возмущенными письмами, но каждый день, как подорванные, включали телевизор на ее передачу. И вот после нее появилась эта женщина… Зоя Евгеньевна. Так всегда бывает. Люди рассказывают своим знакомым, и те приходят…

Зоя Евгеньевна была сама любезность и сыпала обещаниями направо и налево. У нее «горел» номер в правительственном концерте, срочно нужны были новые костюмы. Сказочный танец, костюмы фей и эльфов. Шесть мальчиков и шесть девочек. И все это нужно было ко вчерашнему дню. «Я вам буду так благодарна, — повторяла она, — я в долгу не останусь». Нина согласилась. Сделала эскизы сказочных костюмов, показала заказчице, и та их одобрила. Через фонд, который курировала Зоя Евгеньевна, были закуплены ткани. Нина обмерила детей, сделала индивидуальную выкройку для каждого, а шитье по ее «наводке» поручили тому ателье на Покровке, где она работала, пока училась в вечерней школе. Поступив в институт, она продолжала заглядывать к своим старым товаркам из ателье, обращалась к ним, когда нужно было сделать оверлок или другую операцию, которую не брал ее старенький, еще от мамы доставшийся «Зингер».

— Шитье детской одежды считается самой сложной, самой дорогостоящей операцией. И самой невыгодной, потому что работы много, деталировка большая, а расценки все равно низкие, — объяснила Нина. — Мы все оформили по самому высокому тарифу, но я рассчитывала, что она расплатится неофициально, она не раз на это намекала. А я хотела дать девочкам заработать. Ну, и сама надеялась на богатый заказ. Я тогда копила на новую машинку, хотела купить «Пфафф», думала, вот получу гонорар, и мне хватит.

— И она не заплатила? — ахнул Никита.

— Все вышло, как у Ильфа и Петрова в «Двенадцати стульях». Мы две ночи сидели, сострачивали эти мелкие детали, нашивали стеклярус, в общем, уродовались ударными темпами, как «папы Карлы», но уложились в срок. Спасибо еще, она мне машину прислала прямо к ателье, мы все костюмчики аккуратно упаковали, уложили, и я привезла их прямо к ней в контору, в этот ее фонд. Надо было потребовать деньги вперед, но мне даже в голову не пришло. А она поблагодарила и как-то дала понять, что все, до свидания, она меня больше не задерживает. Я… я просто обомлела, растерялась… Про себя я уже вообще не думала, но сказала ей, что работницам ателье надо заплатить. А она говорит, все уже оплачено, вот, мол, копия счета, и чего еще от нее нужно? Я пыталась ей втолковать, что этого мало, что официальная оплата по счету не окупает затрат труда, что заказ был срочный и сверхсложный, что мы работали сверхурочно… Тут она надулась, как индюк, и заявляет мне: «Я взяток никогда не давала и давать не собираюсь».

— А ты?

— А что я? Получила по морде, повернулась и ушла.

— Постой. А твой гонорар? Тебе-то она заплатила?

— В том-то и дело, что нет! Говорю же, я так растерялась, что о себе уже и не думала. Да нет, я уже понимала, что ничего не получу. По глазам видела, что она не заплатит.

— Не понимаю, — признался Никита. — Денег у нее навалом. Зачем ей это нужно?

— Ты… меня спрашиваешь?

— Нет. Ладно, черт с ней, с ее психологией. Что было дальше?

— Ну, на себя мне было в конечном счете наплевать. Я эту потерю пережила и даже была ей благодарна за науку. Но обмануть этих несчастных теток из ателье? Нет, этого я не могла допустить. Собрала все деньги, какие у меня были, — я же говорю, на машинку копила, — разложила по конвертам, еще на торт и на шампанское хватило, и пришла к ним. Три швеи — я раздала по двести долларов каждой. Тогда это были большие деньги, а для них — просто громадные. Мы выпили, съели торт… Они до сих пор думают, что это заказчица с ними так красиво расплатилась. Понимаешь, если бы они знали, что деньги от меня, они бы не взяли…

— А ей так и сошло с рук? — спросил Никита.

— Нет, не сошло. Я вообще считаю, что такие жлобские деньги счастья не приносят… Кстати, номер не прошел, не было в правительственном концерте этого танца, уж не знаю почему. Я специально весь концерт отсидела, от начала до конца. Но детей мне жалко и костюмы тоже, костюмы были хорошие. А поквиталась я с ней по-другому: всем, кого знала, рассказала, что она не платит за работу.

— Ну и что? — горько усмехнулся Никита. — Здорово ты ее уела?

— Не стоит это недооценивать, — нахмурилась Нина. — Круг знакомств у меня обширный, люди передают друг другу… Я уверена, что после того случая ей многие отказали.

— Что-то я не видел, чтобы она сегодня явилась сюда голая и босая.

— Нет, но она была в костюме, купленном по каталогу.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела этот каталог.

— Я начинаю тебя бояться. Это плохо — быть в костюме, купленном по каталогу?

— Нет, но ничего хорошего в этом тоже нет. Во-первых, это не эксклюзив, а готовое платье. Во-вторых, по каталогу всегда покупаешь кота в мешке. Невозможно пощупать ткань, невозможно примерить, сообразить, идет тебе или не идет. Можно, конечно, отослать обратно, если не подходит, но это такая морока… И все равно надо заказывать что-то другое, не голой же ходить, в самом деле.

— И все это сделала с ней ты?

— Ну, не преувеличивай мое могущество. Просто я уверена, что теперь с нее все московские модельеры требуют деньги вперед.

— Ладно, черт с ней, — вздохнул Никита. — Надо было раньше ее отшить. Она меня давно достает. Ну все, теперь конец. Просто у меня в голове не укладывается, зачем она это сделала. Зачем? Знаешь, больше всего удручает немотивированная жестокость.

— Вряд ли она даже сознавала, что это жестокость. Может, радовалась, что так ловко обтяпала дельце, обвела лохов вокруг пальца. Она это сделала, потому что могла. Потому что ей за это ничего не будет. Какая еще мотивация тебе нужна?

— Да, ты права. Моя бабушка в таких случаях говорила: «Не ищи смысла там, куда сам его не клал».

Никита вдруг заметил, что его последние слова прозвучали в пустоте: Нина уснула. Он протянул руку и погасил лампу, а потом осторожно обнял ее. Лежать было неудобно, рука у нее под головой затекла, но Никита терпел и не шевелился, обдумывая Нинин рассказ.

Она только-только начала вылезать из нищеты, только-только избавилась от своей алкоголички-матери, вздохнула свободно… Что бы она ни говорила, он не верил, что Нина равнодушна к себе, к своей внешности, к нарядам. Она же модельер! Конечно, ей хотелось приодеться! Ну пусть она шила себе сама, но ведь не туфли, не сапожки, не сумки! А чулки? А духи? Вот сейчас в воздухе витал еле уловимый аромат ее духов — тонкий, прохладный, как она сама.

Ах да, она тогда копила на машинку. Никита вспомнил, что у его бабушки тоже был ветхозаветный «Зингер», купленный после возвращения в Москву с Урала. Но когда наступило изобилие, ему и в голову не пришло предложить ей новую швейную машинку. Шитье казалось ему таким же устаревшим занятием, как печатание на пишущей машинке или счет при помощи логарифмической линейки. Зачем, когда вполне приличная и даже элегантная одежда и обувь стали такими доступными?

Он покупал бабушке платья и туфли, возил ее по магазинам, терпеливо ждал, пока она примеряла наряды. Ей понравились духи «Шанель № 19», и он покупал ей эти духи. Она сделала себе зубы, и он, не колеблясь, оплатил операцию, стоившую больших денег, а для Никиты в самом начале карьеры это была немалая сумма. Зато никто не смог бы назвать его бабушку старухой. Она всегда была причесана, ухожена, всегда хорошо одета, в тонких чулках, в элегантных туфлях, всегда с маникюром…

Его мысли стали расплываться, он уже засыпал, когда Нина вдруг беспокойно зашевелилась. Она что-то пробормотала во сне, потом заговорила отчетливее:

— Пусти… Нет… Я вижу, вижу… Я не дам…

Никита бережно разбудил ее:

— Нина, проснись…

Она села в постели, как подброшенная пружиной.

— А? Кто здесь?

— Это я, я… Успокойся. Это был просто сон. Просто дурной сон.

Она не сразу пришла в себя. Лицо у нее сделалось совершенно безумное, сама того не замечая, она вцепилась ногтями ему в плечи. Будь ногти подлиннее, остались бы следы.

— Я что-нибудь говорила во сне? Говорила?

— Нет-нет, успокойся. Ты что-то бормотала, но я ничего не разобрал. Ложись. Еще очень рано. Поспи. А я буду тебя караулить.

— Я так не усну. Прошу тебя, уходи.

— А вдруг тебе опять что-нибудь приснится?

— Нет, все уже в порядке. Иди к себе. Тебе тоже надо поспать.

— Здесь вполне хватит места для двоих, — стоял на своем Никита.

— Нет, уходи. Я хочу спать одна.

— Ты что, превратишься в лягушку, если я останусь?

— Не валяй дурака. Давай завтра поговорим.

С тяжелым вздохом Никита поднялся, оделся и ушел.

Его мучили вопросы. Знать бы только, как их задать.

ГЛАВА 7

На следующее утро никаких вопросов задано не было. С утра на пляж на Быстрых Ногах поехали вчетвером: Никита, Нина, Бронюс и Нийоле. Шел самый общий, ничего не значащий разговор. Никита спросил, правда ли, что Бронюс возвращается в Вильнюс, или он сказал это вчера только для Зои Евгеньевны. Бронюс подтвердил, что и вправду должен уехать. Искупнется с утра — и в машину.

Чтобы не объяснять всем, почему она — не Владимир Сальников, не Юрий Прилуков и не Ян Джеймс Торп[7], Нина сказала, что для нее вода слишком холодна и что она лучше погреется на солнышке. Остальные искупались, а Нина с Кузей остались загорать. В этот день, отметил Никита, она надела бикини: ему хотелось думать, что для него. Это был очень красивый купальник в белую и синюю полоску, как матросский костюмчик, только полоски шли не просто поперек, они сламывались под разными углами, подчеркивая маленькие, но изящные выпуклости ее фигуры. Нина в нем казалась совсем девочкой. Бронюс несколько раз оглянулся на нее, и Нийоле шлепнула его пониже спины, а он засмеялся и сказал Никите, чтобы не упускал удачу.

Никита чувствовал себя немного подавленным. Он старательно делал вид, что все в порядке, но в душе у него росла досада на Нину. Почему она прогнала его вчера? Почему она всякий раз его прогоняет? Почему, спросил он себя в сердцах, она ведет себя как проститутка? Только проститутки боятся оргазмов. Но как сказать ей об этом?

Нина, казалось, угадывала его настроение и вела себя сдержанно. Они перекусили на набережной вчетвером, после чего Бронюс и Нийоле весело попрощались, забрали свои велосипеды и укатили.

— Чем займемся? — спросил Никита с наигранной бодростью.

Нина выразительно пожала плечами:

— Боясь показаться занудой, в который раз напоминаю: я приехала сюда, чтобы побыть овощем. И вот смотри: катаюсь на велосипеде, уже почти научилась плавать, побывала на яхте, что для меня нехарактерно…

— И каждый день пашешь, как папа Карло, у плиты, — закончил за нее Никита.

— «Зрительная масса ничего такого не заявляла», — процитировала Нина бессмертное произведение. — Я люблю готовить. Может, купим угрей на ужин? Или миноги, или еще чего-нибудь копченого?

— Давай, — согласился Никита. — Может, хочешь пройтись по магазинам?

Она уловила нотку страха в его голосе и улыбнулась.

— Успокойся. Сегодня воскресенье, магазины закрыты. И вообще, если я захочу пройтись по магазинам, тебя с собой не возьму. Мужчины звереют, когда приходится таскаться по магазинам вместе с женщинами.

— Истинная правда, но я готов пострадать. Буду носить за тобой штатив.

Она с улыбкой оглянулась на него.

— Спасибо, но не стоит. Ты будешь подсознательно давить на меня, я буду нервничать, торопиться, в общем, весь кайф от покупок ты мне поломаешь. Нет уж, если мне захочется пройтись по магазинам, я предпочитаю чувствовать себя свободной. А ты бы лучше подъехал на машине и забрал меня с покупками, чтобы я не возвращалась домой, как вьючный ишак. Хотя вряд ли я много куплю, мне просто любопытно посмотреть, чем тут торгуют.

— Ладно. И все-таки, что мы будем делать вечером?

Нина вдруг пристально взглянула на него своими алмазными глазами.

— А что бы ты делал, если бы меня здесь не было?

— Скорее всего, сидел бы за компьютером, — честно признался Никита. — А может, уехал бы в Вильнюс вместе с Бронюсом. Только не думай, что ты мне помешала, — поспешил он, не давая ей возразить. — Кстати, тут тоже есть злачные места. Как ты насчет ночной жизни?

— Прохладно. Более чем. Я не люблю мигающей цветомузыки, не люблю попсы. Я от нее дурею. Быть овощем я могу и без этих хлопот. И потом, мне кажется, в злачном месте велика вероятность встретить Зою Евгеньевну и Ко.

— Ты что, боишься ее?

— Конечно, нет! С какой стати мне ее бояться? Но, как и королеве, мне это не показалось бы забавным.

— А знаешь, откуда взялось это выражение? Про королеву? — спросил Никита.

— Честно говоря, нет. Я на него не раз натыкалась в книжках, но понятия не имею, откуда оно взялось.

— А я знаю. Мне бабушка в детстве рассказывала. Когда вышла первая книжка о приключениях Алисы в Стране чудес, королева Виктория пришла в восторг и выразила пожелание, чтобы следующую книжку Льюис Кэрролл посвятил ей. Он так и сделал. Посвятил ей свою следующую книжку: «Введение в трактат о детерминантах». Он же был математиком. Королева заявила, что ей — «нам», она же употребляла королевское «мы», — эта шутка не показалась забавной. И ее слова ушли в фольклор.

— Значит, по чувству юмора Льюис Кэрролл сильно опережает королеву Викторию, что тут еще можно сказать? Ах да: у тебя была замечательная бабушка.

— Ну так что же? На ночных развлечениях ставим крест?

— Если тебе хочется… — нерешительно протянула Нина.

— Мне важно, чего хочется тебе.

— Да я бы лучше провела тихий вечерок дома, посмотрела бы еще какое-нибудь кино.

— Ну, этот праздник, считай, всегда с тобой. Но на следующей неделе мы едем в Вильнюс. Билеты я заказал. Хочешь, можем задержаться на пару дней и правда съездим в Тракай.

— Нет, — решительно покачала головой Нина, — я не могу так надолго оставлять Кузю. Ему только что пришлось пробыть без меня чуть не два месяца…

Она вдруг замолчала. Кузя, словно понимая, что речь идет о нем, беспокойно заплясал вокруг нее. Он как будто пытался заглянуть ей в глаза.

— Когда это он жил без тебя два месяца? А ты где была в это время?

— Неважно. Давай поговорим о другом. Если ты хочешь съездить в Вильнюс или пойти в ночной клуб, пожалуйста, не обращай на меня внимания. Я прекрасно проведу время одна. Ты не обязан меня развлекать. Я же не рассчитывала на такую прекрасную компанию, когда ехала сюда.

Никита все больше хмурился.

— То есть опять ты меня отшиваешь.

— Ничего подобного. Слушай, давай не будем спорить. Ты сказал, что всегда можешь устроить мне кино? Я выбираю кино.

— Только не «Мальтийский сокол»? — недобро усмехнулся Никита. — Что тогда? «Двойную страховку»?

— Если тебе больше нечего предложить, я могу и дома посидеть. — Нина тоже рассердилась.

— Да ладно, я шучу. Посмотрим любой фильм по твоему выбору. Пошли покупать миноги. Мы же хотели купить миноги? А может, хочешь крабов? Здесь можно купить.

— По цене «Мерседеса»? — насмешливо осведомилась Нина.

— Ничего, можем себе позволить. Это не дороже вечера в ночном клубе.

Мир был восстановлен. Они купили миноги, крабов и — по настоянию Никиты — какого-то невероятного португальского вина.

Когда они вернулись домой, позвонил Сергей Дмитриевич и предложил расписать пульку. Никита бросил взгляд на Нину. Вряд ли она вообще умеет играть в преферанс.

— Извините, у нас другие планы, — сказал он.

Португальское вино оказалось восхитительным на вкус. Вообще, «ужин миллионеров», как окрестила его Нина, прошел прекрасно. Наметившаяся было ссора была забыта. После ужина они посмотрели фильм с Грегори Пеком «Прямо над головой» — суровую военную драму без любовной линии, без единой женской роли. Этот фильм, к изумлению Никиты, выбрала сама Нина.

— А чему ты удивляешься? — спросила она. — Разве плохая картина?

— Замечательная, — согласился Никита, — но я не сказал бы, что женская.

— У тебя превратное представление о женщинах. Во всяком случае, обо мне.

Никита почувствовал, что опять назревает ссора, и поспешно предложил посмотреть что-нибудь еще.

— У меня есть один интересный фильм, правда, цветной, но тебе он должен понравиться. «Афера Томаса Крауна».

— Да я его по телевизору видела! — пренебрежительно отмахнулась Нина. — И мне ни капельки не понравилось. Честно говоря, еле до конца досидела. Не люблю Пирса Броснана. Сахарин-ландрин.

— Согласен, но Пирс Броснан — это ремейк. А я тебе предлагаю оригинал. Со Стивом Маккуинном. Никакого сахарина.

— Ну давай. — Нина уселась поудобнее.

Фильм привел ее в восторг.

— Да, это мое кино, — признала она. — Как он ее надул в финале! С ума сойти!

— А ее тебе не жалко? — насмешливо спросил Никита.

— Ни капельки! Нет, Фэй Данауэй играла великолепно, куда этой лошади Рене Руссо! Но жалеть ее героиню? Типичная стяжательница. Променяла свободу и любовь такого мужчины на дензнаки.

— А может, для нее дензнаки — это и есть свобода? — хитро прищурился Никита.

Нина отнеслась к вопросу серьезно.

— Деньги очень много значат, — призналась она. — Они дают независимость… когда не порабощают. Но свобода — это совсем другое… Томас Краун был бы свободен и в тюрьме, только он, слава богу, никогда не попадет в тюрьму. Он умен, ловок, не верит законам и рассчитывает только на себя. Его невозможно застать врасплох. И даже самая коварная женщина не сможет его переиграть… Потрясающий фильм!

— Рад, что сумел тебе угодить. Ну как? Хочешь еще что-нибудь?

— Не сегодня. Уже поздно.

Никита проводил ее до дому и, конечно, остался. Нина не спорила с ним, не сопротивлялась, когда он раздевал и целовал ее, но все это было до известного предела. Он был бережным и нежным. Он целовал тонкую гладкую кожу, натянутую на хрупкие косточки, проводил губами по впалому животу, по выступающим ребрам, снизу подбираясь к груди, он щекотал языком чувствительные соски, и они твердели, поднимались ему навстречу, отвечая на ласку. Но потом она брала дело в свои руки. Сильная, хищная всадница, она беспощадно выжимала из него все силы, не давая ему взять верх. А потом прогоняла его прочь.

— Ты бы еще приказала голову мне отрубить, — проворчал Никита. — Прямо как Клеопатра.

— При чем тут Клеопатра?

— Ты на нее похожа.

— Правда? Когда ты с ней виделся в последний раз?

Вот этим она его и брала: ей всегда удавалось его рассмешить. Он обнял ее крепко-крепко, шутливо поцеловал в макушку.

— Позволь мне остаться.

— Я не смогу уснуть.

— Ну почему?

— Я буду нервничать, ворочаться с боку на бок, сама не засну и тебе не дам. Давай лучше выспимся, а завтра…

— Расскажи мне историю про тот эскиз.

— Прямо сейчас?

— А почему бы и нет?

Нина приподнялась на локте.

— Давай лучше завтра.

— А завтра расскажешь? Честно-честно?

— Если хочешь, расскажу. Я вовсе не собиралась тебя интриговать. Просто это неприятная история. Еще одна неприятная, некрасивая история. Почему-то мне на них везет.

— Что-то вроде истории с Зоей Евгеньевной?

— Хуже. Нет, не хуже, просто в другом роде. Иди спать. Завтра поговорим.

Никита поцеловал ее, укрыл одеялом и ушел.

На следующее утро, когда он зашел в коттедж своего старого друга Павла, Нина на кухне жарила оладьи. Специально для него: сама она всегда ела на завтрак «кашу красоты» — овсянку с орехами и курагой.

— По-моему, тебе надоел омлет. — Она оглянулась на него через плечо. — Ты не против оладий?

— Как я могу быть против? Бабушка умела делать оладьи. Иногда она меня баловала.

— Мне кажется, она баловала тебя всю жизнь. Ты ведь был ее любимцем, правда?

— Я бы так не сказал, — нахмурился Никита. — Бабушка была очень строгая. Требовательная. Но нет, ты права, она меня любила. Она говорила, что я напоминаю ей деда.

— А разве твой отец не был похож на деда?

— Только внешне. На него нельзя положиться. А дед… Бабушка называла его Каменная Стена, как американского генерала Джексона. Она, когда прочитала его дело… Она мне рассказывала, что он ни в чем не признался на допросах, никого не оговорил, ни себя, ни других… Конечно, в этом была и ее заслуга. Она сбежала из Москвы, и у НКВД не осталось заложников. Им нечем было шантажировать деда. А когда бабушка умерла, оказалось, что она свою приватизированную квартиру и вообще все, что у нее было, завещала мне. Просила только позаботиться о тете Маше и ее детях. А отцу — ничего. Он не был упомянут в завещании. Он страшно обиделся. Оказывается, он рассчитывал на эти деньги. Она ведь получала гонорары с патентов деда.

— Вы с ним поссорились? — спросила Нина.

— Произошел, что называется, крупный разговор. Я уже тогда был бизнесменом, в деньгах не нуждался. А он запутался в своих любовницах, ему вечно не хватало. И потом, ему было обидно, что она вообще о нем не упомянула. Как будто его вовсе не было. Но… знаешь, что странно? Он не любил вспоминать свое детство, поселок в тайге, школу в одной комнате… И он как будто винил в этом бабушку. Нет, умом он все понимал: то были репрессии, сталинская эпоха… Но, мне казалось — и, я уверен, бабушка тоже это чувствовала, — подспудно он винил ее.

— В чем? — Нина выставила перед ним на столе горку оладий, сметану в горшочке и чашку кофе. — Может, хочешь меду? Надо будет съездить на хутор, сметаны уже кот наплакал. Прости, я тебя перебила. Так в чем он винил ее?

— Не знаю, мы никогда не говорили об этом напрямую. В том, что она не устроилась как-то более ловко и умело, как он сам всю жизнь устраивался. Чтобы они могли жить в городе и не голодать, не копаться в огороде, не ходить на лесоповал… Не знаю.

— Но это же глупо! В городе их арестовали бы в одну минуту!

— Говорю же тебе, мы никогда не обсуждали это в открытую. У него была просто застарелая детская обида. Возможно, подсознательная. А тут вдруг оказалось, что она ничего ему не оставила.

— И что ты сделал? — спросила Нина.

— Все отдал тете Маше. Я хотел перевезти их в Москву, когда в Грузии стало невозможно жить, но выяснилось, что у дяди Миндии брат живет в Америке, и они туда уехали. Еще при Шеварднадзе. У них трое детей и семеро внуков. Для детей Америка — рай. Ради них и уехали. Квартиру продали, и деньги им очень пригодились.

Никита умолчал о том, что, помимо бабушкиных денег, положил на имя каждого из своих внучатых племянников по сто тысяч долларов на образование и открытие собственного бизнеса.

— А отцу ничего не досталось?

— Такова была бабушкина воля. Не беспокойся, — криво усмехнулся Никита, — отец скоро забыл свою обиду. Он вечно берет у меня деньги без отдачи, и я никогда ему не отказываю. Слушай, а почему мы опять говорим обо мне? Ты же обещала рассказать историю своего эскиза!

— Потом. Давай съездим к Алдоне, купим сметаны и творога. А потом на пляж.

— Любишь ты жариться на пляже!

— А ты нет?

— Кто я такой, чтоб возражать, если Клеопатра велела! Едем на хутор, а потом на пляж.

Но Нина вдруг встревожилась:

— Слушай, ты не обязан. Если хочешь поехать еще куда-нибудь…

— «Но я хочу быть с тобой, хочу быть с тобой, и я буду с тобой», — пропел Никита бессмертные строки Ильи Кормильцева.

Они съездили на хутор и купили продукты. Заодно Никита поговорил с Алдоной, чтобы она на следующие выходные взяла к себе Кузю.

Во дворе у Алдоны сидел на цепи здоровенный полкан, правда, с виду довольно добродушный. Он встретил Кузю глухим басовитым лаем, и Кузя храбро облаял его в ответ.

Алдона прикрикнула на пса, и он замолчал. Умолк и Кузя.

— Он вам не помешает, — волнуясь, говорила Нина. — Я привезу вам корм, ему больше ничего нельзя, только специальный корм и свежую воду, и, пожалуйста, не давайте ему сахару, ему вредно для зубов…

— Гярай (хорошо), пони, гярай, — кивала Алдона.

У Нины вдруг выступили слезы на глазах.

— Поймите, у меня, кроме него, никого нет.

Алдона, как могла, заверила ее, что все будет хорошо (гярай), что она сбережет Кузю и вернет его в целости и сохранности. Кузя сидел тут же на земле, переводя взгляд с одной женщины на другую, словно понимал, что речь идет о нем.

Потом Нина с Никитой поехали на пляж. На этот раз купальник был другой, золотисто-бежевый, и он почти сливался по цвету с ее кожей.

— Смотри, как ты уже здорово загорела! — заметил Никита.

Нина рассеянно кивнула. Он видел, что она подавлена.

— А знаешь, — вдруг предложил он, — если ты так беспокоишься за Кузю, мы можем взять его с собой.

— Как? В гостиницу не пустят.

— А мы не поедем в гостиницу. Мы поселимся у Бронюса. Это же суббота. Он уедет сюда, а мы остановимся у него. И никто нам не помешает взять Кузю. Он посидит один, только пока мы будем на концерте. Идет?

— Это было бы просто классно! А это удобно? — тут же спохватилась Нина.

— Бронюс — друг. Он все поймет и не будет возражать. Хочешь, позвоню ему прямо сейчас?

— Может, это неудобно? Он же на работе… Хочу. Звони.

Никита набрал номер.

— Бронюс? Привет. Тут такое дело… — И Никита объяснил по-литовски, в чем проблема. — Все, — сказал он, захлопнув мобильник. — Дело сделано. Едем с Кузей.

Кузя отозвался радостным лаем.

Они шли вдоль берега, Кузя бежал впереди, лихо закрутив хвост спиралью, гонялся за волнами.

— Ты даже не представляешь, что для меня это значит, — запинаясь от волнения, заговорила Нина. — Они хорошие люди, — Никита понял, что она имеет в виду Алдону и ее мужа, — но они могут сделать что-нибудь не так… Не со зла, а просто потому, что не понимают. Накормить его чем-нибудь жирным или… Ты видел, какой у них зверюга во дворе?

— Юзек? Да он добрый! Он никого не трогает, только лает. Кстати, Кузя ответил ему вполне достойно. И они почти тезки.

— А если они спустят его с цепи? Мало ли что может быть! Знаешь, как говорят про носорога? Животное подслеповатое, но при весе в три с половиной тонны это не его проблема.

— Успокойся, мы же договорились, что возьмем Кузю с собой!

— Да. Да. Я бы только не хотела, чтобы Алдона обиделась.

— Не волнуйся, я ей все объясню. Скажу, что мы нашли другой выход. Что ты не хочешь расставаться со своей собакой… Ты же говорила, что вам недавно пришлось расстаться…

Нина отерла слезы.

— Да, у меня было… нечто вроде командировки.

— Командировки? «Какие у страхового агента могут быть командировки?»

— Какого страхового агента? — рассеянно спросила Нина. — A-а, «Берегись автомобиля»… Один из моих любимых фильмов. Я вообще-то к советскому кино отношусь очень избирательно… Бывают, конечно, исключения, но редко… — Она вдруг рассмеялась. — Знаешь, у меня есть одна соседка, девяностолетняя старуха, бывший доцент ГИТИСа. Я ей продукты покупаю… и лекарства. Ей самой тяжело. Она одинока: муж умер, детей не завела. Я ее мысленно называю «Полковнику никто не пишет»[8].

— А почему не «Сто лет одиночества»?

— Ну, она не сто лет была одинока, а только последние лет двадцать пять… когда на пенсию ушла. И потом, какая разница? Автор тот же, тема та же. В общем, у нее дефицит общения. Но она такая… такой культуртрегер. Все время руководит моим духовно-нравственным воспитанием.

— За неимением собственных детей, — вставил Никита.

— А также новых учеников. Всякий раз, как я к ней захожу, она спрашивает так строго-строго: «Что вы смотрели вчера по телевизору?» Я отвечаю… ну, допустим, «Тельма и Луиза». А она вздыхает так скорбно, поджимает губы: «Опять американский». Она считает, что смотреть нужно только наше кино, что наши артисты — лучшие в мире и так далее. И этот разговор повторяется у нас каждый раз.

Никита засмеялся и предложил пойти искупаться. Лишь много позже он сообразил, что Нина так и не ответила на его вопрос о командировке.

Они вернулись к покрывалу.

— Кузя, сидеть! — приказала Нина.

— Р-р-ряф! — недовольно отозвался Кузя, но послушно сел, а потом даже лег, свернувшись калачиком.

— Не скучай, мы ненадолго, — ласково сказала ему Нина.

Они пошли к воде, как всегда, он подхватил ее на руки и перенес сразу на глубину.

— Давай так, — предложил Никита. — Держи меня за руки. Так, а теперь перебирай ногами. Нет, не напрягай так спину, не запрокидывай голову. Не бойся воды. Я тебя держу. Старайся дышать. Ничего не бойся. Работай ногами и держись.

Нина старательно замолотила ногами по воде.

— Можно не так сильно, — засмеялся Никита. — Опусти ноги под воду. Спину не напрягай. Почувствуй, что вода тебя держит.

Она и впрямь что-то почувствовала. Усилием воли заставила себя расслабиться. Только голову опустить никак не могла.

— Попробуй окунуть лицо в воду, — посоветовал Никита. — Хоть на секунду. Ничего страшного не будет.

Нина покорно опустила лицо в воду и тотчас же снова вскинула голову.

— Так, хорошо, — подбодрил ее Никита. — Теперь давай еще разок. Не спеши. Глотни побольше воздуха, опусти лицо в воду и под водой выдохни через рот. И попробуй открыть глаза под водой.

— Нет, этого я не смогу.

— А ты не бойся. Под водой прекрасно видно. Попробуй.

Она попробовала и закашлялась. Никита обнял ее, погладил по спине, успокоил:

— Ничего страшного. Давай попробуем еще раз.

— Может, не надо? — жалобно попросила Нина. — Может, хватит?

— У нас почти получилось. Давай еще разок. Переведи дух. Успокойся. Под водой только выдыхай, не пытайся вдохнуть. Главное, открой глаза. Это поможет тебе преодолеть страх. Ну, готова?

Они снова взялись за руки в воде, Нина начала перебирать ногами и опустила лицо в воду. На этот раз все прошло благополучно.

— Теперь давай так. Ты будешь поднимать голову — только не запрокидывай! — и вдыхать воздух, а потом опускать в воду и выдыхать. И так несколько раз. Вперед!

— Я держусь! — воскликнула Нина. — Держусь!

— Что и требовалось доказать. Теперь попробуй очень осторожно отпустить мои руки.

— Давай выйдем на мелкое место, — попросила она. — Чтобы я могла стоять, если что.

— Ладно, — засмеялся Никита. — Пошли на мелкое место.

У нее получилось. Она сумела сама удержаться на воде. Это было непередаваемое ощущение.

— Я плыву! — прокричала Нина. — Я плыву!

— Вот видишь!

Она скоро выбилась из сил и встала на дно. Но ей удалось немного проплыть самой!

— По-моему, ты перекупалась. Вон, даже губы синие, — заметил Никита. — Айда на берег. — Уже привычным жестом он взял ее на руки и вынес из воды. — Давай пробежимся.

Они добежали до покрывала. Никита умчался куда-то, пока Нина вытиралась и меняла купальник, вернулся с резиновым мячиком и затеял с Кузей игру в футбол.

— Ты ограбил какого-нибудь несчастного ребенка?

— Обещал вернуть. Что-то облачно сегодня, надо согреться. Вливайся.

Нина присоединилась к игре. Они долго бегали по песку с мячом, перемазались, пришлось идти в оборудованную на пляже душевую. Потом оделись, поели и вернулись домой.

— Ты не простудилась? — заботливо спрашивал Никита. — Давай-ка я налью тебе коньяку.

— Я крепкого не пью, забыл?

— Это не водка. Это великолепный французский коньяк. Мягкий, как бархат. Вот, попробуй. Я налью тебе минералки, чтобы запить. Смотри, какой букет. Чувствуешь? — Он налил коньяк в тонкую пузатую коньячную рюмку, а рядом поставил стакан с минеральной водой. — Считай, что это лекарство.

Нина взяла рюмку и опрокинула в себя содержимое залпом. Она тут же закашлялась, прослезилась и схватилась за стакан с водой.

— Кто ж так пьет коньяк! — простонал Никита.

— Сам сказал, что надо как лекарство, — принялась оправдываться Нина.

— Пить коньяк — это целый ритуал. — Никита налил еще одну рюмку. — Вот смотри: коньяк нужно согреть в ладонях, понюхать букет, а потом тихонько, не спеша, взять в рот, посмаковать…

— Он же горький!

— Он не горький. Давай, попробуй еще раз.

— Он жжется!

— Он не жжется. Ты разок обожглась, теперь пройдет легче. Ну, попробуй.

— Мучитель.

Нина взяла рюмку и старательно проделала весь ритуал, но «посмаковать» коньяк так и не смогла, торопливо проглотила. Горло опять обожгло, но уже не так сильно, зато потом в груди как будто расплылось теплое золотистое сияние. Она улыбнулась.

— Пойдем к тебе, — предложил Никита. — Ты обещала рассказать про эскиз.

— А я-то надеялась, ты забыл. Ладно, идем.

Они перешли в соседний коттедж, и Нина переоделась в свой теплый наряд: легинсы, свитер и кардиган.

— Давай выпьем кофейку, — предложила она. — Садись, я сейчас принесу. Или хочешь чаю?

— Нет, лучше твоего кофе. Никто на свете не варит кофе так, как ты.

— Тут полагается сказать: «Лестью ты ничего не добьешься». Ладно, я сейчас приду.

Когда она вернулась в гостиную, Никита рассматривал таинственный эскиз. Нина поставила поднос на низкий журнальный столик и забралась с ногами на диван. Он тоже сел и обнял ее одной рукой.

— Ну рассказывай.

— Я окончила институт и устроилась на работу в дизайнерский дом некой Кристы Нильсен.

— Ну и погоняло! Держу пари, на самом деле никакая она не Нильсен.

— На самом деле она даже не Криста, — мрачно подтвердила Нина, — но суть не в этом. Мне хотелось стабильности. Я больше не хотела перебиваться случайными заказами. Нет, мне было грех жаловаться, я поняла, что с голоду не умру, но случайные заказы, они сегодня есть, а завтра их нет… Мне нужна была постоянная работа.

— Я понимаю, — кивнул Никита.

— Я проработала у нее два года, но у нас как-то сразу отношения не сложились. Она все время вмешивалась в мою работу. Конечно, считалось, что я молодой специалист, только что из училища, но Криста действовала по принципу «Нехай хижче, абы иньше».

— Как-как? — заинтересовался Никита.

— Это по-украински. Моя мама так говорила. «Пускай хуже…»

— «…лишь бы по-другому», — закончил за нее Никита. — Отличная поговорка. Беру на вооружение. И что же она делала?

— Какой бы фасон я ни разрабатывала, пусть даже классически строгий или асимметричный, она подходила ко мне и говорила… ну, например: «Ниночка, а вам не кажется, что вот здесь лучше бы выпустить косенькую беечку?» или «А давайте посадим на кокеточку». Это не я, — пояснила Нина, перехватив его изумленный взгляд, — это Криста так разговаривала. Все в уменьшительной форме. «Беечка», «оборочка», «рукавчик», «шовчик»… «Тут есть такой моментик»… Честно говоря, от одного этого можно было с ума сойти. Правда, если бы дело было только в этом, я бы, наверное, терпела. Но она упорно навязывала мне свои дурацкие «улучшения», и мне приходилось с боем отстаивать свои идеи. Каждый заказ превращался в схватку. Я от этого устала.

— Чего она добивалась? — тихо спросил Никита.

— А бог ее знает. Может, характер такой… климактерический. Может, прознала, что я беру частные заказы на дом. Правда, она ничего об этом не говорила… Даже не намекнула. А может, я ей просто не нравилась. Помнишь, ты говорил про немотивированную жестокость? Одно могу сказать точно: я ничего такого не делала… в смысле, никак ее не провоцировала. Но я устала с ней бороться и решила подыскать другую работу. Нашла и предупредила ее, как положено, за месяц, что увольняюсь. Она выслушала молча, виду не подала, что недовольна. Я хотела — знаешь, как это бывает? — уйти в отпуск и не вернуться. Но тут она попросила меня обслужить одну строптивую клиентку. Обычно она весь «эксклюзив» делала сама, а тут вдруг такое доверие… Но я ничего не заподозрила.

— А что у нее были за клиенты?

Нина задумалась:

— Кое-кто из шоу-бизнеса, но так, по мелочи. В основном просто богатые тусовщицы. Им самое главное, чтобы был «эксклюзив», понимаешь? Чтобы платье было в единственном экземпляре. Даже если это повседневный костюм.

— Вы работали вдвоем?

— Нет, в мастерской было еще несколько закройщиц, но я — самая младшая. К другим она так не приставала со своими дурацкими улучшениями. А тут вдруг принялась буквально умолять, говорила, что этой даме не угодишь, что, может быть, у меня получится… Вот бы тогда и почуять подвох, но мне даже в голову не пришло. Криста привела мне клиентку. Молодая дама, богатая, внешность изумительная… Я согласилась.

— Значит, клиентка тебе понравилась? — уточнил Никита.

— Я этого не говорила. Она меня заинтересовала, потому что у нее была прекрасная фигура, но, по сути, она была из таких… «Милый, купи мне эту шубку, и я целый месяц буду любить тебя всю жизнь».

Никита засмеялся. Нина тоже улыбнулась, дала ему отсмеяться, а потом продолжила:

— У меня таких клиенток много. Но эта держалась поначалу вполне нормально, даже приветливо… Я разработала для нее потрясающий фасон — в стиле позднего Уорта.

— Кого?

— Уорта. Чарльз Фредерик Уорт. Англичанин, живший в Париже. Это был первый в истории профессиональный кутюрье и, по-моему, величайший из всех. Могу поставить рядом с ним только Коко Шанель. Он родился слишком рано и намного опередил свое время… Он жил в девятнадцатом веке. Родился в 1825-м, а умер в 1895 году. Это он придумал кринолины и турнюры…

— Погоди, я думал, кринолины — это восемнадцатый век!

— Путаешь с фижмами. Это не одно и то же. Нет, юбки колоколом носили и в восемнадцатом веке, и еще раньше, но классический кринолин на обручах — это Скарлетт О’Хара, «Унесенные ветром». Шестидесятые годы девятнадцатого века. Ты фильм-то видел?

— Без особого восторга, — признался Никита.

— Аналогично, — кивнула Нина. — Но ты помнишь эти огромные пышные юбки в начале фильма? Их придумал Уорт. А уже во второй серии их сменяют турнюры. Но самое интересное знаешь в чем? Уорт мечтал совсем о другом. Он хотел, чтобы платье выявляло, а не искажало естественные пропорции фигуры. К концу жизни он стал делать такие фасоны. — Она вскочила с дивана, сняла с полки эскиз и вернулась. — Вот оно, платье в стиле Уорта. Погоди, да что я тебе объясняю, ты же его видел на свадьбе!

— На какой свадьбе?

— Не спи, замерзнешь. На свадьбе Тамары и Павла, на какой же еще? Платье невесты.

— Я ничего не понимаю. — Никита схватился за голову. — Это Тамара была строптивой клиенткой? Но ты же знаешь ее со школы!

— Господи, да при чем тут Тамара? Ах да, ты не понимаешь… К Тамаре это платье попало уже потом… Если хочешь знать, дай мне рассказать все по порядку.

— Да, конечно.

— Я просто хотела, чтобы ты представлял себе это платье.

— Платье было сногсшибательное, — честно признал Никита.

Платье он помнил. Это было единственное, что ему понравилось в невесте. Оно драпировалось мягкими складками, ниспадая с левого плеча, а на правом бедре был разрез, начинавшийся чуть ли не от бедренной косточки, и там тоже складки падали до самого низа. Ногу, мелькавшую в разрезе, невозможно было разглядеть. Она дразнила воображение. Никита точно знал, что ноги у Тамары кривоваты, но если бы впервые увидел ее в этом платье, ни за что не поверил бы.

— Рассказывай, что было дальше с той клиенткой.

— Я предложила ей фасон, сделала этот эскиз, ей понравилось… У нас возникла только одна проблема. Я еле уговорила ее на белый цвет. Ей хотелось красный или розовый. Платье нужно было ей для вечеринки в американском посольстве на День святого Валентина.

Какое-то неприятное предчувствие кольнуло Никиту при этих словах. Нет, не предчувствие… воспоминание. Он нахмурился, но решил пока ни о чем больше не спрашивать.

— На белом драпировка ткани лучше смотрится, — продолжала между тем Нина. — Рельефнее. И вообще, для такого фасона яркие краски не нужны. Словом, я ее уговорила. Все шло хорошо, мы сделали две примерки… И вот, когда все было уже готово, Криста попросила манекенщицу примерить платье.

— Зачем?

— Она сказала, что хочет посмотреть. Мне бы тогда, дуре, догадаться!

— Погоди, объясни толком. Что значит «хочет посмотреть»? Она что, не могла так посмотреть, без примерки?

— Платье надо смотреть на теле, в движении, — объяснила Нина. — На вешалке или даже на манекене это совсем не то. Нет того впечатления. Ну а манекенщица рада стараться: надела и вышла на подиум. Вызвала всеобщее восхищение. А через два дня пришла заказчица и устроила скандал. Она держала газету — грязный бульварный листок, я бы такой постеснялась в руки взять. В газете был помещен снимок — манекенщица в этом самом платье. И подпись, что это работа молодого талантливого модельера Нины Нестеровой.

— А кто снимал? Ты не видела?

— Нет, не видела, — отозвалась Нина. — Господи, да с этими цифровыми камерами сделать снимок — пара пустяков.

— Что было дальше? — тихо спросил Никита.

— Она… я даже не знаю, как это описать. Она даже не кричала, она… визжала. Била себя по щекам. Закатила такую истерику, что я всерьез испугалась. Думала, ее родимчик хватит. Она требовала, чтобы меня уволили, а ей возместили ущерб, в том числе моральный… Она чуть не бросилась на меня.

Нина надолго замолчала.

— Но ведь ты к этому снимку не имеешь отношения. — Никита уже не спрашивал, он утверждал.

— Конечно, нет, но как это доказать? Все было против меня. Эксклюзивность была нарушена, и это связали с моим именем. Меня уволили, заставили возместить расходы… Я на квартиру копила, все пришлось отдать. А Криста мне сказала напоследок… тоже так тихо, ласково… «Запомните, милая, — сказала она, — от меня просто так не уходят, я увольняю». В общем, дорого мне встало это платье. Я забрала его себе: я же его выкупила. Оно хранилось у меня, пока не настал его черед. Я подарила его Тамаре на свадьбу.

— Подарила?

— А что тебя так удивляет? Взяла и подарила. У нее фигура подходящая. И рост.

По мнению Никиты, единственным достоинством Тамары был ее высокий рост. И еще в ней чувствовался сексуальный голод, сильно действующий на многих мужчин. Вот Павел и попался. Впрочем, Никиту сейчас интересовала не Тамара. Все это время его точила совсем другая мысль:

— А эта… клиентка. Заказчица. Это ведь она тут изображена? — Он указал на эскиз. — Думаешь, она с самого начала была в сговоре?

— Нет, я так не думаю, — покачала головой Нина. — Мне кажется, такую истерику разыграть невозможно. Это просто опасно для здоровья. Но мне эта Оленька с самого начала показалась неуравновешенной особой, хотя на первых порах держалась вполне дружелюбно. Я думаю, это дело рук Кристы, хотя она рисковала своей репутацией…

— Оленька? — переспросил Никита.

— Я думала, это Кристины штучки, она всех называет уменьшительными… Но оказалось, что она, ну, в смысле эта клиентка, сама себя так называет — Оленькой. Смешно: здоровая баба, а все еще Оленька…

Нина вдруг заметила, что Никита ее больше не слушает.

— Что с тобой? — нахмурилась она.

— Как же я сразу не догадался? — бормотал он, глядя на рисунок. — Это же она!

— Кто?

— А как ее фамилия? — продолжал он, не отвечая. — Как ее фамилия, знаешь? Этой Оленьки?

— Конечно, знаю. — Нина с тревогой глядела на него во все глаза. — Разумовская. Оленька Разумовская. А что? Ты ее знаешь?

— Можно и так сказать. Это моя жена.

У Нины вытянулось лицо.

— Я, конечно, сама виновата, надо было сразу спросить… Но вообще-то, знаешь, я не сплю с женатыми.

— Да бывшая, бывшая жена, — успокоил ее Никита. — Но когда она собиралась на вечеринку в американское посольство, мы еще были женаты.

— Как же тебя угораздило? — невольно вырвалось у Нины, и она зажала себе рот ладонью. — Ой, извини.

— Да ничего, не смущайся. Я и сам хотел бы знать ответ на этот вопрос.

ГЛАВА 8

Между тем ответ был чрезвычайно прост. Любой психолог ответил бы на этот вопрос с легкостью.

Никита Скалон был трудоголиком. Из тех, кому при всех властях нужно только одно: чтобы не мешали работать. При советской власти Никита, окончив МИФИ, пошел на работу в «почтовый ящик», проектирующий АСУ — автоматизированные системы управления. Раньше, это было еще до Никиты, их называли АСУП — автоматизированные системы управления производством. И даже АСУПП — автоматизированные системы управления промышленным производством. Но, сколько ни менялись названия, толку от АСУ было мало. Конечно, сильно подводила «матчасть» — те самые советские микросхемы, крупнейшие в мире. Однако главная причина была в другом: не принимало советское промышленное производство автоматизированных систем управления. Красивые агрегаты стояли без дела, а учет на производстве вели по старинке, в амбарных книгах.

Через пару лет Никита вместе с двумя друзьями организовал на месте своего разваливающегося КБ молодежный научный центр. Была эпоха перестройки. В стране началась компьютеризация, под это даже реальные деньги давали. Настало его время, и он окунулся в работу с головой. Увы, и здесь сказался тяжкий груз прошлого. В конце мая 1989 года Никита, не веря своим глазам, следил по телевизору, как депутаты первого съезда, избранные по сложной многоступенчатой схеме на манер афганской джирги, голосуют руками, а по рядам огромного зала Дворца съездов бегают «счетчики» и эти руки пересчитывают. Позор вышел на весь мир, но, казалось, никто, кроме самого Никиты, этого позора не видит, не чувствует, не замечает.

Ко второму съезду в декабре того же года Никитина фирма уже смонтировала электронную систему голосования, и теперь он, не зная, плакать или смеяться, смотрел по телевизору, как депутаты, не доверяя электронике, требуют ручного пересчета, голосования бюллетенями, вставанием, уходом из зала и так далее. Ему вспомнились сотрудники отдела «Вечной молодости» из обожаемой с юности повести Стругацких «Понедельник начинается в субботу»: тысячелетние старики, которые не гасили свет, боясь, что их ударит током, и называли электричку чугункой.

Впрочем, сомнения депутатов быстро иссякли, когда им открылись бескрайние возможности голосования «за себя и за того парня». Теперь уже Никита смотрел, как депутаты-многостаночники бегают по рядам в полупустом зале, нажимая на кнопки, и ему больше не было смешно.

Вот тогда, на первом крупнейшем заказе государственной важности, он и свел, благодаря отцу, то полезное, но неприятное знакомство с мужем Зои Евгеньевны. Этот человек, типичный представитель современной люмпен-буржуазии, в то время именовавшейся советской номенклатурой, работал всего лишь инструктором ЦК, но уже имел влияние. Он «пробил» для Никиты и его друзей этот заказ, с которым не справились государственные производители, и с тех пор стал считать себя их покровителем. Он обладал недюжинным чутьем, сумел оказаться не замешанным ни в путч 91-го, ни в кровавые столкновения 93-го, ладил с любым начальством, после распада СССР стал чередовать правительственные должности с выборными, но неизменно оказывался там, где выгодно.

Никите этот человек несколько раз помог с ввозом компьютеров и сотовых телефонов, когда они появились, но он упорно вмешивался, куда его не просили, и толкал партнеров к нефтяному бизнесу. Никита и его друзья твердо решили не участвовать в залоговых аукционах и не заниматься «нефтянкой». В начале 90-х, не имея правовой базы, они часто балансировали на грани фола, путались в противоречивом налоговом законодательстве, но все-таки выстояли и создали с нуля компанию, предлагающую чисто интеллектуальный продукт: компьютерное обеспечение и телекоммуникации.

Порой ему приходилось очень нелегко. Никита ничего не имел бы против конкурентов, будь конкуренция честной. Но его конкуренты бегали в Думу, «сращивались» с губернаторами и мэрами и благодаря этому получали частоты, приоритетные права на строительство вышек, на обслуживание регионов. Всякий раз, когда такое случалось, возникал «благодетель» с укоризненным «а я ведь вам говорил» на устах. Иногда Никита, хоть и с большой неохотой, соглашался принять его помощь. За это приходилось платить громадные «откаты», но уж больно не хотелось самому идти в начальственные кабинеты и доказывать, что он, Никита Скалон, не верблюд.

Ему куда интереснее было осваивать и выносить на рынок беспроводные технологии, новые интернет-ресурсы, новые пакеты услуг, завязывать контакты в соседних странах и распространять там свой продукт. Он вывел компанию на международный рынок, его акции стали котироваться на Нью-Йоркской фондовой бирже, появились связи с «Майкрософтом», переросшие в тесное сотрудничество.

Своих конкурентов он бил многообразием опций и гибкими тарифами на связь и интернет-услуги. Некогда скромный, полукустарный молодежный научный центр превратился в мощную промышленно-финансовую группу с интересами в самых разных отраслях, держательницу контрольных и блокирующих пакетов акций многих компаний. Тем не менее «профильный актив» фирмы с гордым названием «РосИнтел» остался прежним: высокие компьютерные технологии, сотовая и спутниковая связь. По молчаливому уговору партнеры по-прежнему отказывались заниматься энергоносителями. «От углеводов фигура портится, разве вы не знаете», — говорил Никита своему настырному «благодетелю», умышленно опуская последние слоги в слове «углеводород». Тот сокрушенно качал головой, — какую выгоду люди упускают! — но почему-то упорно просился в долю. Пришлось ввести его в совет директоров.

Никита стал так богат, что мог бы спокойно «лечь на печку» и до конца своих дней стричь купоны, но такая мысль даже не приходила ему в голову. Он не представлял жизни без работы, чувствовал себя в ней, как рыба в воде. Но когда, после выхода компании на международный рынок, он вынырнул ненадолго, последствия оказались катастрофическими. Неожиданно для самого себя он женился. Женился на первом попавшемся на глаза хорошеньком личике, а потом долго, мучительно бился, пытаясь вникнуть в чуждую для себя логику, в совершенно непостижимые интересы. И если бы — о, если бы! — его жена оказалась просто мещанкой, одуревшей от неожиданно свалившегося на нее богатства. Какое это было бы облегчение!

Потом, когда, строго говоря, было уже поздно, Никита не раз спрашивал себя, нет ли в случившемся доли его вины, и охотно признавал, что есть. Он не обратил внимания на тревожные звоночки, а они были. Они были слышны с самого начала, а он ни о чем не догадался, не насторожился. Как водолаз, всплывший слишком быстро, он заболел кессонной болезнью до помрачения рассудка.

Оленька Разумовская была внучкой двух академиков и дочерью членкора. Ее мать была профессором, доктором химических наук. Природа наградила Оленьку высоким ростом, прекрасной фигурой и личиком дрезденской фарфоровой пастушки с большими голубыми глазами и очаровательным, чуть вздернутым носиком. А потом Природа сказала: «Все, девочка, дальше ты сама» — и сочла свою миссию выполненной.

Папе с мамой и дедушкам с бабушками было не до нее: все были заняты наукой. Оленька наукой не интересовалась, еле окончила школу, тяготилась семейным домом, а больше всего — царившей в нем бедностью.

У нее сохранились смутные детские воспоминания о том, как раньше, когда давали пайки и билеты на елку, все было хорошо. Ее возили в большой черной машине, и ей не нравилось, когда машина останавливалась на светофоре, она кричала тому, кто сидел за рулем: «Ехать! Ехать!» У нее сохранилась фотография, где она — хорошенькая, нарядная, в бархатном платьице и беленьких кружевных колготочках — зажигает лампочки на елке, а вокруг стоят взрослые и смотрят на нее с умилением. Она чувствовала себя самой важной, потому что ни у кого не было такого красивого платьица и таких хорошеньких колготочек. И когда ехала в большой черной машине, тоже чувствовала себя самой важной.

А потом — она не задумывалась и не понимала почему — вдруг наступила страшная нищета. Пошли скучные разговоры: академии урезали какие-то фонды, опять задержали зарплату, да и сама зарплата, раньше такая большая, что все завидовали, стала вдруг до невозможности маленькой, хотя исчислялась тысячами. Оленька не понимала, как это может так быть, а спросить было не у кого. Родители и теперь, при нищенской зарплате, продолжали ишачить, как полные идиоты. Их, видите ли, интересовала наука.

Когда-то самым близким ей человеком была домработница Паня — Прасковья Богдановна, растившая еще ее отца. Но Паня состарилась, теперь за ней самой нужен был уход, и Оленьку она стала раздражать.

— Прогоните ее! — говорила Оленька родителям и даже топала ножкой. — Она же ничего не делает.

Родители стыдили ее, объясняли, что Паня здесь живет, это ее дом и идти ей некуда.

— Но она же не работает! Наймите другую. Мне стыдно подружек домой пригласить!

Родители лишь растерянно переглядывались и вздыхали, а сама Паня убивалась, слыша такие слова своей воспитанницы.

— Миленькие вы мои, — говорила она Оленькиным родителям, — я бы рада живой в землю лечь, да ведь грех. Что ж делать, сработалась я вся до косточки. Ноги не держат.

Они успокаивали ее, уверяли, что она член семьи и ее комнатка в их большой квартире останется за ней навсегда, но Паня была безутешна. Совсем не те слова хотелось бы ей услышать.

Когда Оленьке исполнилось четырнадцать, Паня наконец умерла, но никакого облегчения это не принесло. Готовить стало некому, мама собиралась защищать докторскую диссертацию. Оленька привыкла хватать кусочки, особенно полюбила ветчину в нарезке, в обилии появившуюся на прилавках. Горе было лишь в том, что денег не хватало эту ветчину купить.

Оленька давно уже поняла, что от родителей толку не добьешься. Ее нужды должен удовлетворять кто-то другой. Вырвавшись наконец из ненавистной школы, она принялась сама устраивать свою жизнь и даже не заметила, как стала профессиональной тусовщицей: проникала в «центровые», как она выражалась, места на презентации, на закрытые вечеринки, знакомилась с мужчинами. Нужно было одеваться, нужно было выглядеть, а на это требовались деньги. Оленька стала беззастенчиво брать из дому не только деньги, но и вещи. Ей это не казалось воровством. Она устраивала свое будущее. Когда родители приступили к ней с робкими расспросами, она откровенно заявила, что они не уделяют ей внимания, вот и приходится заботиться о себе самой.

Глубине Оленькиного невежества могла бы позавидовать Марианская впадина, но одну истину она усвоила: красивая женщина — это самая твердая из всех свободно конвертируемых валют в мире, и принимают ее повсюду. Никто ее этому не учил, сама дошла.

У нее не было ни средств, ни связей, чтобы съездить в Куршевель или на Лазурный Берег, где тусовались самые знаменитые толстосумы. Ходили слухи о турагентствах, подбирающих девушек для эскорт-услуг, но где их найти? Куда обращаться? Где он, этот Очкарик? Да и велик риск оказаться где-нибудь в гареме.

Действуя по принципу «зелен виноград», Оленька решила, что ей все это не годится. В Куршевель она поедет, когда подцепит солидного мужа, нечего ей отираться в кордебалете. А солидного мужа придется подцепить в Москве. Ничего, тоже не последний город.

На одной презентации, куда ей удалось пробраться, Оленька познакомилась с девушкой по имени Лора, пришедшей с той же целью. Как ни странно, они не стали соперницами. Наверное, потому, что Лора терлась в шоу-бизнесе, снималась в рекламе, позировала фотографам, а Оленьке все это было ни к чему. Она не могла составить Лоре конкуренцию, и они даже подружились. Лора была постарше годами и опытнее, она дала Оленьке несколько дельных советов.

— Не зыркай по сторонам, а то сразу распознают, — наставляла Лора. — Смотри из-под ресниц. Возьми коктейль и делай вид, что пьешь. Но не пей: развезет. Увидишь бобца — иди на сближение, но не прямо, а так… будто случайно мимо проходила и всех в гробу видала. Коктейль поставь где-нибудь, пусть он сам тебе предложит.

У Лоры было множество полезных сведений такого рода, и Оленька впитывала их, как губка. Она должна была найти себе мужа. Такого мужа, чтобы обеспечил все ее нужды. А ей нужно было много… так много всего. Вокруг было полно мужчин, но все почему-то женатые. И скуповатые. Им казалось, что сводить Оленьку Разумовскую в ресторан — вполне достаточная цена, чтобы уложить ее в постель. Как говорится, «кто девушку ужинает, тот ее и танцует». Она быстро ставила таких на место. Некоторые пытались расплачиваться с ней деньгами. Когда это случилось впервые, Оленька закатила страшный скандал, и смущенный кавалер повел ее в ювелирный покупать кольцо. Увы, не обручальное.

Оленька очень боялась за свою репутацию. Еще прослывешь путаной! Карьера содержанки ее совсем не прельщала. Ей хотелось замуж за богатого, а там… полная свобода! А пока она брала плату натурой, но оказалось, что и эта роза с шипами. Расщедрится ли папик на шубку? А ей еще и машина нужна. Правда, водить она не умела, но мало ли что, если появится тачка, может, она и научится. У нее скопилась чертова уйма колец и других побрякушек, целая коллекция дорогих духов, часиков, антилоповых сумочек… Что со всем этим барахлом делать, Оленька не представляла. Продавать? Такая морока! И цены настоящей не дают. Деньги все-таки лучше. Она сменила нескольких богатых любовников, но продолжала появляться на светских вечеринках одна, чтобы поймать жениха.

С Никитой Скалоном она познакомилась в центровом месте, на Московском автосалоне. Оленька проникла туда по совету все той же Лоры — подрядилась работать на каком-то стенде. Как известно, чем больше красивых девушек вьется вокруг какой-нибудь тачки, тем лучше она продается. Вот Оленька и вызвалась потрудиться во славу отечественного автопрома. На самом деле у нее и в мыслях не было представлять публике какую-то там «Калину»: только портить имидж. Она пришла на выставку одетая во все лучшее и принялась с умным видом расхаживать вокруг дорогих иномарок, выискивая добычу.

Когда он положил на нее глаз… Нет, это он только подумал, будто это он положил на нее глаз. Мужчины так глупы! На самом деле, когда он подошел к этой машине, вернее даже не к машине, а к «концепту» (Оленька уже успела уяснить, что это не одно и то же), она оказалась как раз на месте и, словно невзначай, задала ему вопрос, который до этого задавал девице, представлявшей «концепт», какой-то хмырь из автомобильных фанатов. Оленька задала тот же вопрос потенциальному жениху, и сделала это так непринужденно, будто всю жизнь интересовалась каким-то там многоточечным впрыском. На самом деле ей казалось, что вопрос звучит как-то даже слегка неприлично. Но Никита принялся всерьез объяснять ей, что это такое, а она сделала вид, будто внимательно слушает.

В тот же вечер он повел ее в ресторан — в роскошный закрытый клуб, где кормили хорошо и обстановка была очень солидная, но Оленьке там не понравилось: скучновато, музыка играла еле слышно, и танцев не было, — а потом отвез домой. Такой поворот оказался для нее неожиданным, но ее просветила все та же Лора. «Не гони картину, — посоветовала она, — пусть мужик красиво поухаживает, это добрый знак. Только не смотри на него так, будто завтра же потащишь в загс: спугнешь. Они этого не любят».

Сама Лора к тому времени загарпунила такого кита, что у Оленьки слюнки потекли: банкир, восточный человек, значит, знает толк в роскоши. Оленька последовала совету подруги и не прогадала. Никита красиво поухаживал за ней и сделал предложение. Она с первого взгляда решила, что он ей подходит: богатый, нестарый, интересный… К тому стенду он подошел не один, а с целой компанией таких же хорошо одетых и богатых на вид, но Оленька давно уже научилась с ходу отличать женатых. К тому же из них всех он был самый красивый. Не мужчина, а мечта. Оленька пошла бы и за старика, и за урода, лишь бы был щедр, но если потенциальный жених к тому же еще и собой хорош… Кто ж будет возражать?

Увы, ее ждало горькое разочарование. Ради Никиты она «потеряла» паспорт и при получении нового скинула себе три года. Мало того, пошла в клинику и зашилась. Пусть думает, что он у нее первый. Она слишком поздно поняла, что зря старается. Он не оценил. И вообще парень оказался беспонтовый. Совсем не такой, как ей хотелось.

У нее в голове не укладывалось, как такой богач может быть так скуп. Очень скоро выяснилось, что он ей совершенно не подходит. Нет, оказалось, что он не мечта, не кумир ее души, не вторая половинка яблока, наоборот, он очень плохая карма. Но они уже были женаты, и Оленьке ничего другого не оставалось, как выжимать все возможное из того, что есть.

Обманулся и Никита. Он был совсем не скуп, просто у него было свое твердое представление о том, что сколько стоит, а главное, нужно ему это или нет. Он любил добротные и прочные вещи, но ему, например, вполне хватало надежного и комфортабельного «Вольво», и он думать не думал, что это не престижно.

Оленька таких вещей не понимала. Зачем строить дачу в какой-то богом забытой Красной Пахре, когда всем известно, что жить надо на Рублевке? Никита тоже многого не понимал. Он купил жене «Мерседес», но ей хотелось большего. Ей нужен был «Майбах», «Бентли», «Роллс-Ройс», безразмерный «Линкольн»… Ей нужно было выходить в свет и всем демонстрировать, что у нее есть муж, наряды, драгоценности… Что у нее все, слава богу, в порядке. Нарядами была забита гардеробная таких размеров, что в нее с радостью вселилась бы семья из трех человек. Многие платья висели с несрезанными бирками, потому что к ним так и не были подобраны туфли подходящего оттенка, хотя коробки с туфлями громоздились горами и грозили рухнуть на голову при первом же неосторожном движении.

Но Оленьке все было мало, и жизнь казалась ей неполной, потому что муж решительно не желал ей подыгрывать. Его не интересовали тусовки, он был вечно занят своей дурацкой работой, посещал только свои нудные корпоративные вечеринки, пытался общаться с ее предками, о которых сама Оленька предпочла бы забыть. Подумать только, он стал давать деньги ее папаше, какие-то там «гранты»!

Он ходил на заумные концерты, на которых Оленька умирала от скуки. Тыкал ей в глаза своей образованностью. Зато он терпеть не мог музыки, которая нравилась ей. Оленька рвалась на клевые вечеринки, где люди швыряли деньгами и вытворяли такое, что у нее голова кружилась и колени подгибались от сладкого предвкушения. Она знала, что бывает на этих вечеринках. Такие перформансы… такие хеппенинги! Оленька не брала в голову, что после некоторых перформансов, например после шоу с собаками, иные участницы покидают арену в сильно искаженном виде. Ей казалось, что все это безумно гламурно. А Никита слышать ни о чем не хотел. Работал как чумной, а ей приходилось сидеть дома.

Они начали ссориться. Пытаясь настоять на своем, Оленька пошла на самый простой и очевидный шаг: стала отказывать ему в сексе. Никита сделал следующий логический ход: начал искать утешения на стороне. Оленька последовала его примеру.

Она вообще пошла вразнос. Ему назло начала играть в казино и, конечно, проигрывала огромные суммы. Кроме того, она понемногу пристрастилась к наркотикам. Ей казалось, что нюхать кокаин — это очень шикарно. У нее был единственный критерий: она может себе это позволить. Остальное неважно. В конце концов Никите пришлось поместить объявление в газетах и в Интернете, что он не отвечает по ее долгам. Он пригрозил, что, если она посмеет пронести в дом наркотики, он прикажет охране ее обыскивать. Эту угрозу ему пришлось пустить в ход дважды, причем Оленька вырывалась, брыкалась, царапалась и визжала так, что закладывало уши. Но он добился своего: таскать кокаин домой она перестала.

Никита не мог понять, как дошел до жизни такой. Самое обидное, что на работе он проявлял поразительное чутье при подборе сотрудников. Компания существовала уже больше десяти лет, и за эти годы никто его не разочаровал, не обманул, не предал. Как же при женитьбе он мог так жестоко обмануться? У его жены обнаружилась ужасная манера: сделав очередную гадость, она бросала на него вороватый взгляд искоса, словно хотела узнать, что ей теперь за это будет. А делать гадости она умела. Пусть по мелочи — на что-то серьезное у нее, слава богу, ума не хватало, — но все равно это причиняло ему боль. Она стала звать его «Никита» с ударением на последней букве, как героиню известного фильма, прекрасно зная, что это его раздражает. Она брала без спросу и тратила на свои причуды деньги, отложенные на хозяйство, а когда Никита спросил ее об этом, беззастенчиво обвинила Дусю.

— Радуйся, что женщин бить нельзя, — сказал он ей, после чего стал отдавать деньги на ведение дома Дусе под ключ.

А Оленька тогда бросила на него такой странный взгляд… Никиту охватила дрожь отвращения, когда позднее он об этом вспомнил. Но в тот момент он просто ничего не понял.

Оленька несколько раз пыталась выманить деньги у Дуси под разными предлогами, но натолкнулась на глухую стену. Тогда она, недолго думая, взяла из кабинета у Никиты ноутбук и продала на черном рынке. Ей и в голову не приходило, что «начинка» ноутбука — записанные на винчестере файлы — стоит на много порядков дороже самого компьютера.

— А мне нужны были деньги! — объяснила она мужу с обезоруживающим простодушием.

Служба безопасности компании «РосИнтел» с трудом выцарапала компьютер из рук подпольных торговцев, к счастью, без ущерба для содержимого. Темные перекупщики тоже не поняли, «не расчухали», как выразился начальник службы безопасности, что именно попало к ним в руки. Погибших при этом нервных клеток никто не считал.

После случая с ноутбуком Никита стал запирать свой кабинет, но он не мог запереть все ценное, что было в квартире. Это была та самая квартира в Кривоколенном переулке, где когда-то арестовали деда. Та самая квартира, откуда бабушка ушла на рассвете, предварительно отравив свою любимицу Муху, лаявшую на предателя. В память о бабушке Никита выкупил не только эту квартиру, он выкупил весь дом, расселив жильцов коммуналок, провел капитальный ремонт и предложил остальные квартиры в рассрочку сотрудникам своей фирмы. Теперь в доме жили только друзья и единомышленники. Все, кроме Оленьки.

Ей удалось тайком вынести и продать несколько дорогих вещиц, не таких, конечно, ценных, как компьютер, но все-таки стоивших немалых денег. Оленька «загоняла» их за бесценок. Ей уже не так важны были деньги, хотя деньги нужны были ей всегда, как очередная победа в войне на истощение, которую она вела с мужем. Увы, Никита понял это слишком поздно. Лишь за одно он благодарил Бога: бабушка вовремя умерла и ничего этого не увидела.

На корпоративных вечеринках Оленька напивалась и устраивала безобразные сцены. Ему приходилось силой волочь ее домой. Дошло до того, что друзья, отводя глаза и краснея, попросили его приходить без жены. Никита всего один раз нарушил этот уговор. Он давно уже предлагал Оленьке врачебную помощь, но она, разумеется, слышать ни о чем не хотела. И он пошел на хитрость: пригласил на вечеринку под Новый год «для своих», где не было никаких иностранцев и вообще посторонних, женщину-психиатра, бабушку одного из своих сослуживцев. А сам пришел с Оленькой.

Оленька выступила в своем репертуаре: напилась, стала грубо приставать к приглашенным мужчинам прямо на глазах у их жен и громко говорить гадости о Никите. Он силой увел ее домой, бросив друзьям на прощанье, что это было в последний раз, а на следующий день встретился с женщиной-психиатром. Она расспросила Никиту о родителях Оленьки, потом об их совместной жизни, о других Оленькиных странностях и склонностях, после чего вынесла свой вердикт:

— Типичный случай детской депривации, усугубленный тяжелым неврозом.

— А теперь по-русски, пожалуйста, — безрадостно попросил Никита.

— Девочка с детства была лишена родительского внимания, особенно материнского. Мама диссертацию защищала. Вы случайно не знаете, о чем?

— О кристаллах германия, насколько мне помнится.

— Вот именно, — тяжело вздохнула Софья Михайловна Ямпольская, бабушка его любимого сотрудника. — Кристаллы германия интересовали ее куда больше, чем родная дочь. Да нет, я ее не осуждаю, случай вполне распространенный. Но теперь мы имеем то, что имеем. Ваша жена любыми способами пытается добиться внимания, которого была лишена в детстве. И ей все равно, что ей за это будет. Даже если это наказание.

— Но я никогда не обделял ее вниманием! — удивился Никита.

— Очевидно, ей нужно не то, что вы даете. Очевидно, то, что ей нужно, вы дать не можете. Она все глубже будет погружаться в свой психоз. Вы не замечали за ней склонности к садомазохизму?

Никита уставился на Софью Михайловну в ужасе.

— Я как-то не думал об этом в таком ракурсе. О боже…

И он рассказал Софье Михайловне о том, как Оленька явно провоцировала его на физические действия, как бросала на него эти странные выжидающие взгляды.

— Да, это очень характерно, — кивнула Софья Михайловна. — Это часто бывает при детской депривации. Дети привлекают внимание взрослых любой ценой, даже если точно знают, что их будут бить. Лучше побои, чем невнимание. А потом это входит в привычку, даже начинает нравиться… Первичный сексуальный опыт… Вряд ли родители ее шлепали, но кто знает…

— Это лечится? — перебил ее Никита.

Для него этот вопрос имел решающее значение. Если бы оказалось, что Оленька неизлечимо больна, он счел бы своим долгом остаться с ней до конца.

— Трудно сказать, — задумалась Софья Михайловна. — Чтобы вылечиться, нужно прежде всего желание самого пациента. В нашем случае, как я понимаю, об этом и речи нет. Только не вините себя, — предупредила она. — Вы тоже жертва. Может быть, в большей степени, чем ваша жена. Вы за нее не в ответе, запомните это. Не вы сделали ее такой.

— И что вы мне посоветуете? — вздохнул он устало.

— Обычно я таких советов не даю, — сказала Софья Михайловна, — но для вас сделаю исключение. Расстаньтесь с ней. Она не пропадет, найдет себе другого. Ей нужен мужчина, более подходящий по стилю жизни. Она же типичная «дама с Рублевки». И не вздумайте устраивать ее судьбу. — Софья Михайловна подалась вперед через стол и заглянула в глаза Никите. — Стоит ей заметить, что вы принимаете в ней участие, что пытаетесь ей помочь, она сразу обернет это против вас. Мой вам совет: бегите.

Никита поблагодарил, но последовал совету далеко не сразу. Он долго не решался на окончательный разрыв. Ему казалось, что это нечестно, неблагородно — бросать в беде явно больную женщину, представляющую, как писали в судебно-медицинской хронике, опасность для себя и для окружающих. Оленька сама толкнула его к решительному поступку, хотя преследовала совсем иную цель.

Он выделял ей энную сумму ежемесячно на ее личные нужды и больше не давал, сколько бы она ни просила. До такой аферы Оленька никогда не додумалась бы сама, у нее бы мозгов не хватило. Видимо, кто-то ее надоумил. Однажды она вернулась домой вся в синяках, с подбитым глазом и в слезах. Рассказала страшную историю о том, как проиграла в казино деньги в долг, и пришлось ей дать расписку. Теперь ее поставили «на счетчик».

— Мне так страшно! — плакала Оленька и жалась к нему, как котенок.

— Покажи расписку, — потребовал Никита.

— Вот. Вот, вот, — заторопилась Оленька, лихорадочно роясь в сумочке, и трясущимися руками протянула ему какую-то бумагу. Это была ксерокопия. — Оригинал у них, — пояснила Оленька.

В бумаге говорилось, что Ольга Разумовская-Скалон проиграла триста тысяч долларов и обязуется вернуть долг, ручаясь всем своим имуществом.

— Врешь, — хмуро бросил Никита. — В казино и ставок-то таких нет.

— Что ты! — всплеснула руками Оленька. — Многие проигрывают гораздо больше.

— Ты — не многие. Кто тебе поверит на триста тысяч?

— Мне поверили в долг, как постоянной клиентке. Ты что, хочешь меня бросить? Они же убьют меня! — заголосила она.

— Замолчи, — приказал Никита. — Я заплачу. Давай реквизиты.

— Ка-какие реквизиты? — спросила Оленька, заикаясь от неожиданности.

— Банковские, какие же еще? Ты думала, я выдам триста тысяч тебе на руки?

Ему бы в этот момент насторожиться, почуять недоброе: в ее глазах, в заплаканных голубых глазах прелестной фарфоровой пастушки промелькнуло злобное нетерпение. Но он не заметил. Ему не хотелось на нее смотреть. С подбитым глазом она напоминала не пастушку дрезденского фарфора, а блатную маруху.

Оленька принесла реквизиты на следующий день. Никита пробил их по базе и выяснил, что счет принадлежит какой-то фирме-однодневке. «Ладно, плевать», — решил он и заплатил, но потребовал, чтобы при уплате присутствовал Оленькин кредитор с оригиналом расписки. Они назначили встречу в банке. На встречу пришел какой-то подозрительный тип, представился Мусаевым и отдал Никите расписку.

Через две недели ему на работу в панике позвонила Дуся. Еще раньше звонили охранники, дежурившие у дома, но их не соединили с главой фирмы, занятым на совещании, а Дусю соединили. Она плакала, и Никита не сразу понял, что происходит.

— Приезжайте, Никита Игоревич, — твердила она, — у нас имущество отбирают!

— Какое имущество? Кто отбирает? — никак не мог взять в толк Никита.

— Они мне позвонить не дали, еле из квартиры вырвалась. От соседей звоню, — втолковывала Дуся.

Никите пришлось прервать совещание с делегацией из Казахстана об открытии представительства и расширении бизнеса на казахской территории. Это нанесло ему колоссальный репутационный ущерб, но делать было нечего, пришлось ехать домой. В доме хозяйничали судебные приставы. Оказалось, что Оленька должна втрое больше, чем триста тысяч, и что имеется еще одна непогашенная расписка, где она ручается всем своим имуществом. Оказалось, что и суд уже состоялся, а под имуществом, объяснили приставы, подразумевается все, что совместно нажито, и теперь обстановку дома пустят с молотка, как они выразились, «по остаточной цене».

— Любопытно, — протянул Никита. — Суд был, а я о нем ничего не знаю.

— На суде присутствовал адвокат вашей супруги.

— А кто истец? — поинтересовался Никита.

Приставы замялись, но Никита решительно потребовал исполнительный лист и выяснил, что истцом на суде выступал тот же самый Мусаев — частное лицо.

— Пошли вон, — приказал Никита. — А господин Мусаев пусть обращается прямо ко мне. Он прекрасно знает, что моя жена неплатежеспособна. Я объявил об этом в Интернете и разослал объявление во все казино города.

Он понял, что все это — ловко разыгранный спектакль, хотя сами приставы, безусловно, были настоящие. Просто их кто-то подкупил, вероятно, из тех денег, что он уже заплатил. Никита позвонил Павлу Понизовскому, тот приехал и мигом выпроводил приставов с их филькиной грамотой. Даже в суд обращаться не пришлось, чтобы уладить дело. Вскоре вторая расписка была уничтожена прямо на глазах у Никиты.

Но этот случай потряс его больше, чем он готов был признать. Дом, разворошенный «описью имущества», дорогие, с любовью подобранные вещи, к которым прикасались подлые чужие руки… А главное, злорадно-торжествующий взгляд, брошенный на него Оленькой.

— Дрянь, — сказал он, когда они остались наедине.

— Давал бы мне деньги, и ничего бы не было, — невозмутимо парировала она.

— Ты здесь больше не живешь. Забирай свои тряпки и выметайся, — отчеканил Никита. — И запомни: никакого другого «совместно нажитого имущества» здесь нет.

— Я твоя жена! — заверещала Оленька.

— Уже нет, — холодно ответил Никита.

Она долго не верила, плакала, скандалила, но он просто вызвал перевозчиков, они упаковали ее вещи и все увезли к ней домой. Дома, в большой академической квартире, заставленной книгами, не уместилось бы и четверти того, что Оленька успела накупить за четыре года совместной жизни с ним. Тогда Никита арендовал складское помещение, свез все вещи туда, а Оленьке вручил ключ и квитанцию.

— Уплачено за полгода. Дальше или вывози, или плати сама, или все будет продано за долги.

Это были его последние слова, сказанные бывшей жене. Свидетельство о разводе она получила по почте.

ГЛАВА 9

— Надо было не разводиться, а аннулировать брак, — сказала Нина, когда он замолк. — Признать его недействительным. Она же не собиралась создавать семью. Брак был фиктивный.

— Я об этом думал, — признался Никита. — Но это такая морока! Мне хотелось покончить с этим поскорее.

— А что с ней стало? — спросила Нина. — Что с ней дальше было?

— Не беспокойся, — криво ухмыльнулся он. — Такие, как она, всегда приземляются на все четыре. Она снова вышла замуж, не прошло и полугода. И вещи со склада вывезла. У нее одних туфель было пар пятьсот.

— Это называется «имельдизм», — задумчиво проговорила Нина.

— Это что, болезнь такая? — заинтересовался Никита.

— Типа того. Помнишь, была такая Имельда Маркос, жена филиппинского диктатора? Когда его свергли и их дворец заняли, оказалось, что у нее там одних только туфель — пятнадцать тысяч пар. Их выставляли напоказ. Это болезненная одержимость, фетишизм, компенсация чего-то недостающего.

— Да, я что-то подобное уже слышал, — сухо кивнул Никита. — Не одна только госпожа Маркос этим страдала.

— Но явление назвали имельдизмом в ее честь. А знаешь, что самое смешное? — Нина с улыбкой повернулась к нему. — Имельда Маркос заявила, что ее оклеветали. Туфель было вовсе не пятнадцать тысяч пар, возмущалась она, а всего лишь четырнадцать тысяч шестьсот!

— Смешно. — Никита заставил себя улыбнуться. — Ты только не подумай, на самом деле мне вовсе не жалко денег. Это она думала, что все дело в деньгах. Она мне все толковала про какую-то Лору, подружку свою. Лора заарканила банкира. Ей казалось, что банкир — это такой человек, который вынимает деньги из тумбочки по мере надобности.

— Это Оленька так думала или пресловутая Лора?

— Обе, — усмехнулся Никита. — Но у Лоры с ее банкиром вышел большой облом. Не знаю, что они там не поделили, то ли деньги в тумбочке кончились, то ли еще что, но эта Лора прожила у нас несколько дней. Потом за ней приехала мать и увезла ее домой. В Сочи, кажется. Я не вникал.

Он содрогнулся, вспоминая этот случай. Вид у пресловутой Лоры был довольно потасканный. «Хабэ бэу», как выражался военрук на кафедре у него в институте. К тому же она расплылась, как квашня, но пыталась строить ему глазки, пока жила у него в доме, томно поводила плечами и норовила остаться с ним наедине.

Никите хотелось поскорее покончить с этими мрачными воспоминаниями.

— По-моему, ты уже не рад, что спросил, — заметила Нина, отнимая у него эскиз. — Давай больше не будем об этом.

— Давай.

Никита обнял ее. Мысли беспорядочно роились у него в голове. Разрозненные… Бессвязные. Он думал о женщине, которая любила свою мать-алкоголичку и нянчилась с ней до самой ее смерти. О женщине, которая взяла дорогую клубную собаку, хотя ей самой не хватало на жизнь. О женщине, которая отдала все свои сбережения, чтобы расплатиться с портнихами из ателье за обманувшую их клиентку. О женщине, которая снова отдала все свои сбережения за платье, сшитое ее собственными руками, а потом подарила его подруге на свадьбу.

У него было много женщин. До Оленьки, во время Оленьки, после Оленьки… И никогда ни с одной из них ему не было так захватывающе интересно, как с Ниной Нестеровой. Все они, как на подбор, были высокими блондинками и, как выразилась та же Нина, «типичными стяжательницами». И почему ему самому не пришло в голову это замечательное выражение? Никите ужасно нравилось, что она на них совершенно не похожа. Но вот только с Ниной у него ничего не получалось. Словно какой-то неумолимый механизм преграждал ей путь к наслаждению. Мысленно Никита поклялся, что разрушит этот таинственный механизм, прорвется за стену, которую она возвела вокруг себя. Было что-то еще, смутно беспокоившее его. Было что-то, о чем она умалчивала, но он не знал, как спросить, и боялся, что она не ответит.

Они опять провели ночь вместе… с тем же успехом, что и раньше, хотя он отчаянно старался прорваться к ней. И опять она попросила его уйти, дать ей поспать.

Никита решил проявить упрямство.

— Вот ты говоришь, что не любишь терять контроль, — начал он. — А как же во сне?

Нина нахмурилась.

— Я очень чутко сплю. Как Кузя. Но вообще ты прав: сон — это проблема. Только давай не будем обсуждать ее сейчас.

— А когда? — Никита схватил ее за оба запястья. — Ну чего ты боишься? Не проснуться?

— Это не смешно! — рассердилась Нина и высвободила руки.

— Ты же видишь, я не смеюсь. — Никита сел рядом с ней на постели. — Я просто хочу понять. — Он снова схватил ее за руки и рывком поднял с постели. В полупрозрачном сумраке июньской ночи зеркало на дверце гардероба отразило их золотистые стройные тела. — Посмотри, — прошептал он, — как мы подходим друг другу…

Они и правда красиво смотрелись вместе: оба стройные, загорелые, гибкие. Никита со вздохом поднял ее на руки, уложил в постель, укрыл одеялом и поцеловал.

— Спи.

А потом ушел.

На следующее утро они опять поехали на велосипедах на пляж. Никита объявил, что надо «закрепить успех», и потащил ее в воду. Кузя тут же бросился за ними следом.

Нина остановилась.

— Да не бойся ты! — принялся успокаивать ее Никита. — Пусть поплавает, ему полезно. Ничего с ним не случится. У животных невероятная живучесть. В отличие от нас, дураков, их ведет мудрый инстинкт. Да и мы будем рядом.

Нина опять пустилась вплавь, и у нее получилось. Плавала она, как Кузя, по-собачьи, и по-прежнему инстинктивно старалась держать голову над водой, но Никита решил, что и это большое достижение. Она быстро устала и вместе с Кузей вышла на берег. Никита видел, что она все еще боится воды. И все-таки они сделали гигантский шаг вперед.

Когда они вышли из воды, он проводил ее к покрывалу. Она легла загорать, подставив солнцу спину, а он сел рядом с ней.

Нина вдруг подняла голову и пристально вгляделась в него.

— Слушай, я понимаю, тебе со мной скучно. Не понимаю только, зачем ты со мной возишься.

Никите это показалось забавным. Он напустил на себя таинственности.

— Скажем так: у меня есть свои причины. Слушай, а ведь теперь, когда жилищный вопрос улажен, мы могли бы задержаться в Вильнюсе на несколько дней. Съездим в Тракай. Это недалеко от Вильнюса. А то выходит, что я соврал Зое Евгеньевне.

— Да ну тебя, что ты такое говоришь? А как же Бронюс? Что же мы — выселим его из квартиры?

Никита ответил ей чисто мужской усмешкой. Мол, вы, женщины, нас никогда не поймете.

— Ты что ж думаешь, Бронюс не найдет, где перекантоваться? Обижаешь. Да он закроет контору на пару дней и уедет сюда, в свой коттедж.

— А если ему работать надо?

— В мое время говорили: «Работа не Алитет, в горы не уйдет». Но ты вряд ли знаешь, о чем речь.

— Что ж я, по-твоему, телевизор не смотрю? — обиделась Нина. — «Алитет уходит в горы». Советская агитка про то, как американцы до революции эксплуатировали бедных чукчей, но потом пришли русские и навели порядок. Ее по «Культуре» недавно показывали. Но, мне кажется, здесь эта шутка неуместна. Все помнят, как русские наводили тут порядок.

— Нас никто не слышит. В общем, ты меня поняла. Интернет повсюду раскинул свои паучьи сети. Бронюс прекрасно может поработать и здесь.

— А если у него посетители? Нет, мне это не нравится. Один день еще куда ни шло, но выселять его из дому бог знает на сколько времени… По-моему, это хамство.

— Предлагаю компромисс. Мы позвоним ему и спросим.

— И он, конечно, не сможет тебе отказать.

— Ошибаешься. Бронюс — человек вполне самостоятельный, и от меня он никак не зависит.

Никита вынул из кармана брюк плоский, как галета, сотовый телефон, и вопрос был улажен мгновенно.

— Ты прямо как Коровьев из «Мастера и Маргариты», — покачала головой Нина. — «Звоните и немедленно увязывайте».

— Любишь Булгакова?

— А ты нет?

— Я больше люблю «Белую гвардию».

— А я все люблю, — решительно заявила Нина. — Мне даже в голову не приходило сравнивать, что лучше, что хуже. Знаешь, когда я еще в школу ходила, мне Тамара дала почитать первое издание трех романов, такой томик в бордовом переплете.

— Знаю, — кивнул Никита, — у нас дома тоже такой был. Отец достал где-то по своим каналам. В то время это была не книга, а статус-символ.

— А я не могла держать книжку дома, — продолжала Нина. — С моей мамой… в общем, я боялась ее оставлять. И в школу с собой носить боялась. Это же была библиографическая редкость. Поэтому я забегала к Тамаре после школы, брала книгу и читала ночью. Переделаю все дела, ложусь и читаю. А утром перед школой опять бегу к Тамаре и отношу обратно. И так пока все не прочитала.

— А спала когда? — угрюмо спросил Никита.

— Ради этой книги стоило пожертвовать парой часов сна. Это было такое чудо… Я ходила как по облакам. И, представляешь, когда читала «Театральный роман», я его поначалу ни с чем не ассоциировала. Читала, как сказку. Я не знала, что это про МХАТ. Мне и в голову не пришло… И спросить было не у кого.

— А у твоей соседки? «Полковнику никто не пишет»?

— Не сообразила. А потом, когда в школе проходили Грибоедова, мне попалась в какой-то хрестоматии статья Немировича-Данченко про «Горе от ума». Я стала читать, и вдруг мне показалось, что я слышу нечто до ужаса знакомое. Будто только он один знает, как ставить комедию Грибоедова. Будто его версия — единственно правильная. И я догадалась, что передо мной булгаковский Аристарх Платонович. Помнишь? «Передайте Елагину, что он более всего должен бояться сыграть результат, к чему его всегда очень тянет. А впрочем, я приеду, и пьеса станет всем ясна». Это была гениальная пародия на то, что я своими глазами читала про «Горе от ума». Я опять попросила у Тамары книжку и перечитала заново.

А потом у меня был еще один случай, тоже с «Театральным романом». Я, конечно, как и все, гадала: кто такая Людмила Сильвестровна Пряхина? Уже много позже, когда я в Строгановке училась, мы проходили историю театрального костюма, и я пошла на лекцию в музей МХАТа. И там на стене увидела фотографию, сцену из мольеровского спектакля «Мнимый больной». Там много фотографий, но на этой была она, Людмила Сильвестровна. Кружевной платочек, оттопыренный мизинчик, кокетливо отставленный локоток… Она! Я спросила экскурсовода, и она мне подтвердила, что, да, это та самая актриса. Ее фамилия Коренева. Лидия Михайловна Коренева. Однофамилица нашей Елены Кореневой. Она дожила чуть ли не до ста лет и до конца своих дней не могла простить Булгакову той злой пародии…

— Да я не сравниваю, — виновато улыбнулся Никита. — Просто я помню, как мы вместе с бабушкой читали «Белую гвардию». Для нее это был не просто хороший роман. Или даже гениальный. Она в юности видела еще тот мхатовский спектакль «Дни Турбиных» — легендарный, с Хмелевым. И сама книга… Для нее это было нечто очень личное. Она ведь у меня урожденная княжна Нелидова. Она была за белых.

— Они тоже наломали немало дров, — тихо вздохнула Нина.

— В гражданской войне вообще не бывает правых и виноватых. Прости, не знаю, зачем мы вообще об этом заговорили.

— Ты вспомнил бабушку.

— Она учила меня читать, понимать, любить литературу. Если бы не она, — с воодушевлением воскликнул Никита, — я, наверное, вырос бы таким же балбесом, как многие другие! Не любил бы Пушкина только потому, что его в школе проходили.

Нина перевернулась на спину:

— И что же ты любишь у Пушкина?

— Бабушка учила меня находить то, что было бы интересно и близко лично мне. Когда я был молодым болваном, мне, конечно, ближе всего был мой тезка царь Никита и тому подобное.

— «Гавриилиада», — подсказала Нина.

— Ясное дело, — улыбнулся Никита. — Но с тех пор я малость поумнел, стал интересоваться и другими стихами. Но вот, например, почему его приводили в восторг маленькие ножки, понял только сейчас. — Он обхватил пальцами ее тонкую щиколотку. — Меня в последнее время окружают двухметровые девушки, и ножищи у них — о-го-го!

Нина тут же вступилась за двухметровых девушек.

— На такой цыплячьей лапке двухметровой девушке не удержаться. И вообще нельзя судить о женщине только по внешним параметрам.

— У многих нет ничего за душой, кроме внешних параметров.

— Ну, не все же такие, как твоя жена! Или эта, как ее… пресловутая Лора.

— Ты еще Таточку вспомни, она тоже из этой категории.

Но Нина не желала уступать:

— Мне не нравится, когда о женщине говорят, как о призовой скотине.

— Больше не буду. — Никите не хотелось ссориться. Он выпустил ее лодыжку и ловко подбросил свое сильное, тренированное тело. — Схожу-ка я купнусь.

— Давай, — поддержала его Нина. — Мы с Кузей, как всегда, обеспечим тебе восторженный прием.

Она тоже вскочила и направилась вместе с ним к кромке воды. Кузя помчался вперед.

Никита плавал, как сам морской бог Посейдон. Нина следила с берега, как он, загребая воду скупыми мощными движениями, почти не поднимая брызг, рассекает морскую гладь. Когда он, наплававшись, вышел на берег, она зааплодировала, а Кузя поднял радостный лай.

— Давай сегодня пообедаем дома, — предложила Нина. — Я могу сварить грибной суп.

— Ладно, давай. А вечером сходим куда-нибудь.

— Там видно будет.

Все оставшееся время до поездки в Вильнюс они провели в походах на море и редких встречах с соседями. Нина загорела слабо, загар никак не хотел приставать к ее белой коже, но все-таки покрылась легким золотистым налетом, и даже лицо уже не казалось таким бледным. И ногти отросли. Она их подпилила, придала им миндалевидную форму, даже лаком покрыла. Но она по-прежнему временами впадала в мрачность, замолкала, замыкалась в себе. Никита ее ни о чем больше не спрашивал, но старался отвлечь, занять чем-нибудь.

С каждым разом Нина чувствовала себя все увереннее в воде. Никита даже начал обучать ее плаванию стилем.

— Может, теперь на яхте поплаваем? — предложил он как-то раз.

— Ни за что! — ужаснулась Нина. — Ты что, смерти моей хочешь?

— С чего ты взяла?

— Ни за что на свете не поплыву на твоей яхте или вообще на чем бы то ни было.

— Но почему? Ты уже умеешь держаться на воде. Яхта тоже. В чем проблема?

— Мне нравится плавать, когда в любой момент можно достать ногами до дна. А когда под ногами черт знает сколько метров… Нетушки. И потом, вдруг меня укачает? Хочешь, чтобы я опозорилась?

— Если тебя укачает, мы тут же повернем к берегу.

— А если будет уже поздно? Нет, на яхту ты меня не заманишь.

Тогда он предложил научить ее водить машину, и она мигом освоила его маленький джип. А по ночам между ними все еще шли позиционные бои, и каждый раз она просила его уйти, дать ей поспать одной.

Ранним утром в субботу, когда Никита подъехал к ее коттеджу, Нина вышла, держа в одной руке чемодан, а в другой — светло-серую пластмассовую коробку с частыми прорезями.

— А где Кузя? — спросил Никита.

— Здесь, — Нина бросила взгляд на коробку. — Это его походный дом.

— Ты и сюда его так привезла? В багажном вагоне? — Почему-то Никиту передернуло от этой мысли.

— Ну вот еще! Скажешь тоже, в багажном вагоне! Нет уж, я решила, что однова живем, и поехала первым классом.

Никита отнял у нее чемодан и загрузил в багажник.

— А почему так много вещей? Ты что, взяла все свои вещи?

— Ну, ты же сказал, что мы едем на несколько дней… Я и взяла все, что у меня было. Разве много? Не так уж у меня много вещей. И потом, у меня принцип: «Все мое ношу с собой». Мне легче взять в дорогу какую-нибудь лишнюю шмотку и провозить ее с собой, так и не надев, чем жалеть, что я ее не взяла, если она мне вдруг понадобится.

— Все нормально, — заверил ее Никита. — У тебя совсем маленький чемоданчик. А пляжную сумку взяла?

— А вот пляжную сумку не взяла. Зачем? Мы же едем в город.

— Мы решили съездить в Тракай, забыла? Это озерный край, там можно купаться.

— Я за ней сбегаю. Я быстро.

Она скрылась в доме, а Никита аккуратно установил за спинкой сиденья коробку с собакой.

— Сиди смирно, — сказал он Кузе.

— Тяф! — донеслось из коробки.

Нина вышла из дома с пляжной сумкой.

— Все, я готова. — Она села в машину. — Теперь ничего моего в коттедже не осталось.

— Ну, расскажи, как ты сюда ехала, — попросил Никита, усаживаясь за руль.

— Выкупила оба места в СВ и ехала одна, как королева. Вернее, не одна, а с Кузей. Как только вошла в купе, сразу его выпустила. На остановках водила гулять. Мы и ехали-то всего одну ночь. Главное было — пройти проверку на таможне. Нет, не так: главное мне еще предстоит на обратном пути.

— Не понимаю, — нахмурился Никита.

— А ты подумай. Кузя — пес породистый, дорогой. Вдруг я вывезу за границу элитную собаку, а назад ввезу какую-нибудь дворнягу беспородную? Да у него документов больше, чем у меня! Даже фотография в паспорте есть. Справки о прививках. Сорок бочек арестантов.

— «Однако во время пути собака могла подрасти», — пробормотал Никита себе под нос. — Мне даже в голову не приходило, что все так сложно.

— Мне пришло в голову кое-что другое, — нахмурилась Нина. — Ты говоришь: Тракай, озерный край… купаться можно… А где мы там жить-то будем? Это же все-таки не пригород Вильнюса!

— Нет, не пригород. Заночуем в каком-нибудь мотеле.

— А Кузя?

— В мотели пускают с собаками.

— Ну тогда ладно.

До Вильнюса домчали с ветерком. Бронюс жил в Старом городе на улице Лиейклос. Он встретил их, показал, где поставить машину, и провел в квартиру. Квартира была небольшая, явно холостяцкая, Нина сразу поняла, что она убрана наспех перед приездом гостей.

— Ваши билеты я выкупил. — Бронюс протянул им маленькие квадратики картона, похожие на железнодорожную плацкарту. — Нет-нет, я угощаю, — торопливо добавил он, когда Никита потянулся за бумажником.

— Неудобно как-то, — смутилась Нина, но Бронюс ничего не желал слышать.

— Это подарок. Хотите, я покажу вам город?

— Как? — опешила Нина. — А разве вы не уезжаете? Ну, туда, в поселок?

— Меня Нийоле приютила. Помните Нийоле? Если хотите, она поводит вас по магазинам.

— Не сегодня, — вмешался Никита. — Сегодня у нас концерт. Нехорошо, когда так много впечатлений сразу.

— Ну, звоните, если что, — кивнул на прощанье Бронюс. — Телефон ты знаешь.

— Ужасно неудобно, — повторила Нина, когда он ушел. — А мы можем что-нибудь сделать? Ну хоть пригласить их на ужин, что ли?

— Запросто, — согласился Никита, — только в ресторан. Бифштекс по-суворовски отложим на другой раз, хорошо? А сейчас предлагаю принять душ и слегка придавить с дороги. Или ты есть хочешь?

— Я думала, ты есть хочешь.

— Хочу, но готов довольствоваться тем, что есть в холодильнике.

— Ну, ты поешь, а мне надо прежде всего выгулять Кузю.

Кузя, выпущенный из клетки, и впрямь проявлял беспокойство.

— Идем вместе, — предложил Никита. — Я знаю, где тут парк.

Когда пес был выгулян и напоен водой, что, по мнению Никиты, вело лишь к запуску всего процесса по новой, они перекусили найденной в холодильнике копченой рыбкой, ветчиной и сыром, вымылись по очереди и уснули на широкой постели в спальне. А когда проснулись, был уже ранний вечер, и Нина испугалась, что они не успеют на концерт. Никита ее успокоил:

— Сто раз успеем. Мы в самом центре, до собора два шага. Давай одеваться.

Нина осталась в спальне, а Никита утащил свои вещи в кабинет Бронюса, чтобы ее не стеснять. У него никакого вечернего костюма не было, пришлось надеть белые джинсы с белой рубашкой и белой льняной курткой, заменявшей ему пиджак. Галстука тоже не было: он терпеть не мог галстуки и старался их не носить. Интересно, что наденет Нина?

Нина вышла из спальни в черном платьице, облегавшем ее, как вторая кожа, и в черных туфельках на высоком каблуке. Никита догадался, что это и есть легендарное маленькое черное платье, о котором слышал даже он, хотя ничего не смыслил в женских нарядах.

— По-моему, сюда полагается жемчужное ожерелье или что-то в этом роде, — робко предположил он.

— А без ожерелья ты со мной не пойдешь? — насмешливо осведомилась Нина.

— Есть другой вариант. Можем купить ожерелье.

— А вот этого не надо. Я что, не соответствую твоему статусу?

— Глупости говоришь. Это я со своими джинсами тебе не соответствую. А тебе холодно не будет? Может, свитер взять?

— Свитер? — ужаснулась Нина. — К платью в стиле Шанель? Да ты дикарь! Не беспокойся, у меня есть жакет.

Никита только теперь заметил, что у нее через руку переброшен жакет. Нина надела его. Оказалось, что жакет украшен кружевным воротничком из костяных бусин.

— Как красиво! — восхитился он.

— Сойдет за жемчуг? — усмехнулась Нина.

— Да ладно, не обижайся. Я ничего такого не имел в виду. Идем, мы еще успеем немного прогуляться.

— Сначала Кузя.

Они снова вывели Кузю в парк, потом Нина насыпала ему корма и велела сторожить. Он жалобно заскулил, но она погладила его и обещала скоро вернуться. Он вроде бы понял.

— Интересно, как собаки воспринимают время? — задумчиво спросил Никита.

— Совсем не так, как мы. Их жизнь гораздо короче нашей, и для Кузи, например, несколько часов — это то же самое, что для нас с тобой несколько недель.

— Чувствую себя кровопийцей, — признался Никита.

— Ничего, он привык. В Москве мне приходится оставлять его каждый день. Кузя, сторожи!

Никита давно уже догадался, что Нина впервые за границей, и решил устроить ей небольшой сюрприз. Ни о чем заранее не предупредив, он вывел ее переулочками к церкви Святой Анны. Нина ахнула от восторга.

— Это же… Это же настоящая готика! Господи, я первый раз в жизни…

Она повернулась к нему. На глазах у нее блестели слезы.

Никита бережно обнял ее.

— Ну что ты, глупенькая! Разве можно плакать! Перестань, а то сейчас ресницы потекут, и мы на концерт опоздаем. Идем, нам нужно к кафедральному собору, концерт будет там. Между прочим, кафедральный собор далеко не так красив, как эта маленькая церковка. Кстати, она очень понравилась Наполеону, когда он был в Вильнюсе. Он сказал, что хотел бы поставить ее на ладонь и унести с собой.

— Красиво, но, к счастью, неосуществимо. — Нина немного успокоилась, даже улыбнулась. — Наполеон нещадно грабил завоеванные земли.

— Как и все завоеватели, — пожал плечами Никита.

— Хорошо, что не все можно унести с собой. Ладно, идем. Мы ведь можем вернуться сюда завтра?

— Мы свободные люди в свободной стране. Как пожелаем, так и сделаем.

Кафедральный собор конца восемнадцатого века, выстроенный в стиле ложного барокко, выглядел помпезно, но совсем не так впечатляюще, как маленькая готическая церковь Святой Анны. Но здесь было просторное помещение с хорошей акустикой, и большие концерты устраивали именно здесь. Впрочем, исполнение мессы Баха вряд ли можно было назвать концертом. Скорее это было некое религиозное действо.

Выйдя на улицу после мессы, Нина и Никита долго молчали.

— Я однажды слышал ее вместе с бабушкой, — начал он наконец. — В Москве, в консерватории. Еще при советской власти. Это была удивительная редкость: религиозное сочинение считалось идеологически сомнительным. Но и тогда играл тот же оркестр Саулюса Сондецкиса и пел тот же литовский хор, что мы слышали сегодня.

— Что, в Москве не смогли подобрать исполнителей для мессы Баха?

— Представь себе. Это же сколько нужно репетировать, сколько трудов положить, чтобы исполнить где-то раз в десять лет? Люди не хотят морочить себе голову, играют расхожий репертуар.

— Дай бог здоровья Сондецкису! — воскликнула Нина. — Ему ведь сколько уже? Восемьдесят?

— Нет, но где-то около того. Я спрошу у Бронюса.

— Я не думала… — Нина запнулась. — Я на всякий случай взяла это платье, но не думала, что придется надеть. Что я смогу пойти на концерт. Мне все это казалось таким сложным… Спасибо тебе, — повернулась она к нему. — И спасибо Бронюсу.

— Бронюса завтра поблагодаришь, — улыбнулся Никита. — Это же была твоя идея — пригласить его в ресторан.

— Нет, насчет ресторана — это была твоя идея. А что, ты не хочешь? — вдруг насторожилась Нина.

— Посидеть в ресторане? С Бронюсом? Конечно, хочу! — рассмеялся Никита. — Это как в старой шутке про водку, знаешь? Водку с утра? Теплую? Из мыльницы? Да с удовольствием! Ой, прости, — спохватился он, вспомнив, что Нина не любит водки.

— Все нормально, — улыбнулась она.

— Кстати, о ресторанах, — озабоченно заговорил Никита, когда они вернулись на улицу Лиейклос. — Давай зайдем сюда, — и он указал на роскошное, купающееся в подсветке здание отеля. — Нам ведь тоже надо поужинать.

Они поели в гостиничном ресторане. Нина явно торопилась.

— Мы и завтра пойдем сюда? — спросила она, когда они вышли на улицу.

— Нет, завтра мы пойдем в другое место. А что? Тебе здесь не понравилось?

— Понравилось, но мне хочется скорее вернуться к Кузе. И, честно говоря, слушать этот посредственный джаз после Баха… Мы можем завтра пойти куда-нибудь, где не играет музыка? Чтобы можно было пообщаться?

— Мы завтра пойдем в такое место, где музыка играет на грани подсознания. И это будет совсем другая музыка.

Они вернулись в квартиру, и Нина объявила, что ей нужно в последний раз вывести Кузю на ночь.

— Я пойду с тобой, — сказал Никита. — А ты разве не любишь джаз? — спросил он уже на улице.

— Люблю, но не такой доморощенный. Мне кажется, кто любит Баха, не может не любить джаз. Бах был мастером импровизации, а импровизация — душа джаза.

— А моя бабушка больше всех любила Шостаковича, — заметил Никита. — Меня с детства брала с собой на концерты. Все время повторяла мне стихи Ахматовой про музыку Шостаковича:

Когда последний друг отвел глаза,

Она была со мной в моей могиле…

— Я это очень хорошо понимаю, — кивнула Нина. — Насчет могилы. Я была на одном концерте в Москве… Отрывки из «Катерины Измайловой» в концертном исполнении. Курентзис дирижировал.

— Я тоже был на этом концерте! Там была «Свадебка» Стравинского и еще много интересного. Да, и что ты хотела сказать? — спохватился Никита.

— Финал… — задумчиво проговорила Нина. — Музыка обрывается так внезапно, так страшно… Доходит до высшего накала, и вдруг р-раз! Тишина. Это смерть Катерины, ее самоубийство. Черная пропасть. Пустота. Я тогда еще подумала, что Сталин недаром не любил эту оперу. Нет, конечно, он был бессовестным негодяем, но все-таки… он ведь когда-то учился в семинарии, в хоре пел. Ему эта черная бездна должна была о чем-то говорить.

— Правды мы никогда не узнаем, но… черт возьми, красивая версия! Неужели Сталина мучила совесть? Неужели он боялся ответить за то, что сделал… хотя бы на том свете?

— Пошли назад, — предложила Нина. — Как ты сам говоришь, правды мы не узнаем никогда.

ГЛАВА 10

— Давай спать, — сказала Нина, когда они вернулись в квартиру Бронюса. — Я могу лечь на диване в гостиной.

— Это с какой такой радости? — удивился Никита. — Тебе мало места в спальне?

— Я устала. Мне хочется выспаться. У нас был длинный день.

— Ясно, — кивнул он мрачно. — Я лягу на диване в гостиной.

— Тебе будет неудобно.

— А тебе?

— Нормально. Я маленькая, я помещусь на диване.

— Он раскладной, — буркнул Никита. — Я тоже помещусь.

— Только не обижайся, хорошо?

— Да я не обижаюсь, — проворчал он. — Просто не понимаю, чего ты так боишься.

— Ой, только не надо заводить эту песню! — поморщилась Нина. — Как-нибудь в другой раз, хорошо?

— И с тем же результатом, — заметил он с горечью. — Ладно, не будем портить такой хороший вечер. Иди в ванную первая. А завтра с утра, чур, я первый.

— Нет, давай наоборот. Я не буду долго возиться утром. Я быстро умоюсь и приготовлю тебе завтрак, пока ты будешь наводить красоту.

— Я буду наводить красоту? — Никита рассмеялся. Она все-таки сумела его рассмешить, эта женщина-сфинкс. — Ладно, договорились. Иди ты первая. И сегодня, и завтра.

— Я быстро, — повторила Нина и скрылась в ванной.

На следующее утро она поднялась раньше его и, как обещала, приготовила завтрак.

— Какие у нас планы?

— Погуляем по городу, — предложил Никита. — Ты же хотела еще раз увидеть ту готическую церковку. Тут есть и другие красивые места. И все, как говорится, «в шаговой доступности».

— Отлично. Но Кузю я возьму с собой.

— Тогда тебя в костел не пустят, — предупредил Никита.

— А я не хочу входить внутрь. Наверняка внутри не так красиво, как снаружи.

— Здесь и музеи есть.

— Не хочется мне оставлять его одного, — призналась Нина. Кузя бросил свою миску и подбежал к ней, словно понимая, что его хотят оставить дома.

Тут позвонил Бронюс, положив конец дискуссии.

— Я вас не разбудил?

— Нет, мы уже позавтракали, — ответил ему Никита.

— Уже? А я хотел пригласить вас в кафе на кофе с круассанами.

— А мы не откажемся. Как ты насчет кофе с круассанами? — повернулся Никита к Нине и, не дожидаясь ответа, заговорил в трубку: — А мы можем взять с собой пса?

— Мы уладим эту проблему, — весело засмеялся Бронюс. — Я сейчас подъеду.

Он подъехал на машине и повез их в какое-то необыкновенное кафе, где подавали необыкновенный кофе со свежевыпеченными круассанами. В кафе Бронюс явно был «своим»: переговорил, с кем нужно, и их пустили с собакой. Кузя вел себя как ангел: свернулся клубочком под столом у Нининых ног и голоса не подавал.

В кафе их уже ждала Нийоле. Она с готовностью согласилась побыть с Кузей, пока они пойдут осматривать церкви и музеи.

— А потом, — предложила она Нине, — мы можем пойти по магазинам, а мужики пусть сторожат собаку. Хорошо?

— Сегодня воскресенье, — возразила Нина. — Магазины закрыты.

— Нет, но кто хочет заработать, тот работает, — проговорила Нийоле с характерным литовским акцентом.

— Мне очень хотелось бы пройтись по магазинам, — призналась Нина. — Посмотреть, что тут и как.

— Значит, договорились.

Этот день прошел весело, дружно, без споров и ссор. После обеда женщины оставили мужчин пить пиво в открытом кафе у башни Гедимина и доверили им Кузю, а сами сели в крохотную двухместную машинку Нийоле и отправились по магазинам.

И тут, как рассказывала потом Нийоле, Нина «дала мастер-класс». Она почти ничего не купила себе, зато Нийоле под ее чутким руководством обзавелась несколькими новыми нарядами. В одном магазине Нина приглядела свитер из льняного трикотажа с огромным воротником-хомутом, попросила Нийоле его примерить и принялась экспериментировать. Она стянула связанный в резинку воротник до середины плеч, и оказалось, что это выглядит очень стильно. Продавщица что-то пискнула протестующее, но тут же смолкла.

— Тебе идет стиль Мэг Райан, — объявила Нина, окидывая взглядом дело своих рук. — Смелый, дерзкий, чуть небрежный, немного даже вызывающий, но не оголтелый.

— Я же не блондинка, — робко возразила Нийоле.

— Думаешь, она блондинка? Вот тут, — Нина присобрала свитер, превращенный в платье, на талии, — можно перетянуть тонким пояском. А можно и с напуском, — она передвинула пальцы ниже, — только тогда с широким кожаным поясом.

— У меня есть широкий кожаный пояс, — откликнулась Нийоле. — И тонкий тоже есть.

Потом Нина вновь подтянула воротник на шею смирно стоявшей Нийоле, попросила у продавщицы бижутерийную булавку, скреплявшую полу какой-то юбки (на этот раз продавщица выполнила просьбу беспрекословно), и, драпируя мягкий трикотаж то так, то этак, сделала несколько эффектных комбинаций с закалыванием. Булавку девушки вернули, но Нийоле ушла из магазина со свитером, а в лавке бижутерии они подобрали крупную декоративную брошь.

В других магазинах их уже встречали как родных: похоже, у продавцов было свое «сарафанное радио». Нина посоветовала Нийоле светлую блузку навыпуск под более короткий темный пиджачок, и опять они ушли с покупкой.

— А ты почему ничего не покупаешь? — спросила Нийоле.

— Я привыкла все шить себе сама, — рассеянно отозвалась Нина. — Вот, примерь эти льняные брючки. Мне нравится, что черные. Очень практично.

— А ты не хочешь купить такие же?

— Ну ладно, попробую.

Но брюк подходящего размера не нашлось: на Нине все висело мешком.

— Я сошью, — успокоила Нина новую подругу. — Покрашу в черный цвет и сошью. Мне идея понравилась.

— Зачем красить в черный цвет? Заедем в магазин тканей и купим отрез.

Сказано — сделано. Кроме отреза черного льна, Нина купила только мокасины из белой, мягкой, как лайка, кожи и тут же спросила у продавца, нет ли такой же пары сорокового размера.

Продавец ответил в точности как Нийоле, только с еще более заметным акцентом:

— Нет, но у нас много высоких девушек. Им же надо что-то носить! Момент!

Он ушел на склад и вынес коробку с парой сорокового номера.

— Подарок подруге, — сказала Нина.

Продавец продал ей туфли со скидкой, хотя она и не просила.

Еще Нина купила несколько разнообразно украшенных поясов и кое-что из бижутерии. Ее совершенно не волновало, престижный это бутик или дешевая распродажа.

— «Свою» вещь можно найти где угодно, — объяснила она Нийоле. — Хоть на рынке. Главное, как ее преподнести, с чем скомбинировать.

— У нас тут есть блошиный рынок, — оживилась Нийоле. — Хочешь?

— Конечно, хочу! — воскликнула Нина. — Никогда в жизни не была на блошином рынке. Я вообще нигде не была. Я первый раз за границей.

Оказалось, что Нийоле на своей малолитражке величиной с наперсток уже успела объездить всю Европу.

— А кем ты работаешь? — спросила Нина.

— Я… как это по-русски называется? Не знаю. Я — паралигал.

Нине это незнакомое слово показалось ужасным, напоминающим не то паралич, не то олигофрению, но Нийоле ее успокоила. Оказалось, что паралигал — это юридический помощник без степени, который подбирает и готовит материалы настоящему адвокату.

— Значит, вы с Бронюсом работаете вместе?

— Нет, я против служебных романов, — усмехнулась Нийоле. — Я работаю в другой конторе. Мы с ним на процессе познакомились.

— И вы представляли разные стороны? — удивилась Нина.

— Конечно.

— Интересно, кто выиграл.

— Он выиграл.

На блошином рынке Нина опять удивила свою новую подругу. Бродя между рядами, она остановилась возле одного подноса с табличкой «Любой предмет за 3 лита».

Нийоле перевела надпись.

— Это примерно один евро, — добавила она.

Нина оглядела поднос и в один миг выбрала в куче дешевых пластмассовых побрякушек единственный ценный предмет: китайскую коралловую брошь с тонкой резьбой. Расплатившись, она подарила брошь Нийоле.

— Будет тебе еще одна заколка к твоему новому свитеру.

Себе Нина купила вещь удивительную и экстравагантную: старинную испанскую мантилью черного кружева.

— Как тебе идет! — восхитилась Нийоле, когда Нина завернулась в мантилью, достававшую ей до пят.

В кружеве местами зияли разрывы, но Нина сказала, что она это исправит.

— Ну что, подводим черту? — спросила она.

— Ты гостья, тебе решать, — улыбнулась в ответ Нийоле.

— Давай возвращаться, — решила Нина. — Уже седьмой час. У нас сегодня торжественный ужин.

— Торжественный ужин начнется поздно. Время есть.

— Мне надо подкупить собачьего корма.

— Без проблем.

Они купили собачий корм и поехали к Бронюсу. По дороге Нийоле позвонила ему по сотовому и выяснила, что мужчины уже ждут их дома. Подкатив к дому Бронюса, она помогла Нине занести наверх ее покупки, забрала Бронюса и уехала. Договорились встретиться в девять.

— Мне нужно немного отдохнуть, — сказала Нина, приласкав Кузю.

— Валяй, — отозвался Никита. — Спальня в твоем распоряжении.

— А мы потом успеем еще разок погулять с Кузей?

Услышав любимое слово «гулять», Кузя подал голос и радостно завилял хвостом.

— Старик, — удивился Никита, — ты же только что три часа провел на воздухе! И опять хочешь? А вроде пива не пил…

— Не морочь голову псу. Кузя, не слушай его.

Нина приняла душ, легла и проспала час с небольшим. Поднявшись, бодрая и освеженная, она объявила, что выведет Кузю, а потом будет наводить, как она выразилась, «боевую раскраску».

Никита вышел вместе с ней.

— Что ты наденешь? — спросил он.

— То же, что вчера. У меня ничего другого нет.

— А то белое платье на пуговичках?

— Слишком простенькое для званого ужина. А что ты имеешь против черного платья? Вчера оно тебе вроде бы нравилось.

— Оно мне и сегодня нравится. Но у меня-то тем более никаких нарядов нет. Опять придется щеголять в джинсах.

— Боишься, что тебя не пустят в ресторан? — засмеялась Нина. — Вчера ты выглядел прекрасно. Все остальные рядом с тобой казались расфуфыренными.

— Правда? — спросил польщенный Никита. — Ты серьезно?

— Как говорили у нас в институте, «по чесноку». Нет, серьезно, я обожаю стиль кэжьюэл. Будь у меня собственное ателье, я бы сделала его своим основным направлением.

— А как ты понимаешь слово «кэжьюэл»? Что ты в него вкладываешь?

— Применительно к одежде? — Нина глубоко задумалась. — Я в языках не очень, — призналась она, — но я даже в словаре специально посмотрела. Там сказано «спортивный стиль», но, по-моему, это не совсем верно. Если и спортивный, то разве что в самом общем смысле.

— Небрежный? — подсказал Никита.

— Нет, не то… Я над этим долго думала… Я сказала бы, непринужденный. Вот представь, что ты женщина…

— Трудновато, — засмеялся Никита.

— Отставить мужской шовинизм, — скомандовала Нина. — Ну хорошо, просто представь себе работающую женщину. Ей некогда заезжать домой после работы и переодеваться. Допустим, ее пригласили на свидание, или она вечером после работы идет на концерт или в театр. Я хотела бы шить такие платья, чтобы на работе сослуживицы не мучили женщину расспросами, куда это она так выпендрилась. И в то же время она должна выглядеть отлично, зная, что ей предстоит. Или, допустим, наоборот, она в последний момент после работы неожиданно попала на какую-нибудь «пати». В моем платье она не будет чувствовать себя Золушкой. Вот что я называю стилем кэжьюэл.

— Очень интересно. — Никита взял ее под руку и мягко повернул назад. — Нам пора наводить марафет. И что же тебе мешает открыть такое ателье?

— Это долгий разговор. Нам действительно пора наводить марафет.

Они вернулись в квартиру Бронюса и начали готовиться к выходу. Когда Бронюс позвонил снизу, они были уже готовы. Нина в своем маленьком черном платье «а-ля Шанель» казалась Никите ослепительной. Она умела так накладывать макияж, что «боевая раскраска», не бросаясь в глаза, совершенно преображала ее. Спустившись на улицу, они увидели, как Бронюс вылезает из ореховой скорлупки Нийоле.

— Мы же все сюда не поместимся! — заметила Нина.

— А мы пешком пойдем, — отозвался Бронюс. — Сейчас Нийоле машину запаркует, и пойдем. Тут недалеко. В Вильнюсе все близко.

— Кроме Лаздиная, где я живу, — вставила Нийоле. — Это новый район, — сказала она Нине. — Там ничего интересного нет.

— Есть, раз ты там живешь.

Нийоле улыбнулась ей в ответ, лихо развернулась и укатила. Очень скоро она вернулась пешком — хорошенькая, в том самом свитере, который они с Ниной купили несколько часов назад. Свитер, стянутый вниз до середины плеча, составлял все ее одеяние. Получилось ультра миниплатье, открывавшее стройные ножки в лодочках. На груди сбоку была приколота коралловая брошь, купленная на блошином рынке.

— Подожди! — воскликнула Нина. — Подождите меня одну минутку! — обратилась она уже ко всем. — Можно мне ключи?

Удивленный и заинтригованный, Никита протянул ей ключи от квартиры. Нина скрылась в подъезде и через минуту вернулась со своим роскошным палантином «Перо жар-птицы». Она набросила палантин на голые плечи Нийоле.

— Вот. Это тебе.

— Насовсем? — прошептала потрясенная Нийоле. — А как же ты?

— А я себе другой нарисую, — беспечно отмахнулась Нина. — Носи на здоровье.

По дороге Нийоле принялась с жаром расписывать, как Нина всех «построила» в вильнюсских бутиках.

— Зато ты машину водишь прямо как Шумахер.

— Ты тоже умеешь водить машину, — ревниво, вставил Никита. — Я же тебя учил!

— Да, но у меня прав нет, а машины — тем более.

— Машина — дело наживное, права — тем более, — философски заметил Бронюс.

Никита вдруг вспомнил Оленьку. Давно он ее не вспоминал, ну, разве что когда Нина рассказала ему историю с платьем в стиле Уорта, но тогда повод был. А тут вдруг сам вспомнил. Оленька так и не научилась водить машину, хотя ей очень хотелось шикарно выглядеть за рулем шикарной тачки. Но она была не способна выучить правила дорожного движения, а развернуться без угрозы для жизни окружающих смогла бы разве что в казахской степи. Пришлось примириться с присутствием шофера.

Дело было не только в умении водить машину. Никиту поражало, как Нина, жившая в коммуналке с матерью-алкоголичкой, сумела сделать себя сама. Впитывала культуру прямо из воздуха.

А вот Оленька, выросшая в семье, где все много читали и всерьез занимались наукой, так и осталась темным валенком. Атмосфера учености, окружавшая ее с детства, никак на ней не сказалась.

Никита усилием воли стряхнул наваждение и прислушался к словам Нийоле, которая рассказывала, как Нина моментально выбрала ценную вещицу среди кучи барахла на блошином рынке.

— Орлиный глаз! — с восторгом заключила Нийоле.

— Быстрая Нога, — шепнул Никита, и они с Ниной впервые переглянулись как любовники и рассмеялись шутке, понятной только им одним.

Ресторан, до которого они добрались в пять минут, производил странное впечатление, по крайней мере снаружи. Маленькая железная дверь в глухой стене, вывеска не неоновая, а латунная, неярко подсвеченная.

А внутри было так темно, что Нина невольно схватила Никиту за руку.

— Куда вы меня привели? Что это за вертеп?

— Погоди, сейчас привыкнешь.

Столы в полутемном зале, расставленные отдельными островками, были окружены креслами с высокими закругленными внутрь спинками и такими низкими «утопленными» сиденьями, что на них страшно было сесть. Нина села и «утонула». Но кресло оказалось на удивление удобным.

На каждом столе помещалась кованая железная лампа с прорезями, бросавшая тусклый отсвет на лица сотрапезников. Более или менее ярко была освещена только поверхность стола. Но скоро глаза привыкли к полутьме, и атмосфера показалась Нине приятной, даже романтичной. Где-то тихо, как и обещал Никита, играла музыка — джазовые вариации на фортепьяно. Ей даже почудилось, что это играет кто-то из великих: Оскар Питерсон или Каунт Бейси…

Нина улыбнулась своей нелепой фантазии. Разве этих титанов могло занести в литовский ресторанчик? Не говоря уж о том, что Каунт Бейси двадцать лет как в могиле. Но все равно кто-то играл классно.

Официант принес меню. Они долго выбирали, советовались, решали, перерешали и наконец заказали.

— Теперь смотри, — предупредил Бронюс.

Официант вернулся и, ни о чем не спрашивая, ничего не уточняя, расставил закуски и напитки именно так, как они заказывали. Позже он то же самое проделал и с основными блюдами. Он возникал у стола бесшумно, совершенно незаметно, это было даже немного жутко.

— Как он это делает? — спросила Нина.

— Пятрас — великий профессионал.

Нина заказала форель, и Пятрас посоветовал ей взять шабли. Нина бросила испуганный взгляд на Никиту: она знала, что это очень дорогое вино. Но он лишь улыбнулся и одобрил заказ, не дав ей заглянуть в карту вин. Вино оказалось чудесным, форель тоже.

Невидимый пианист перешел на Вила-Лобоса.

— Кто это так замечательно играет? Я и не знала, что в Литве есть такие блестящие пианисты.

— Да это как раз один из ваших, — весело откликнулся Бронюс. — Классный парень. Мы потом к нему подойдем.

— Хорошо. Я думала, после развала Союза все культурные связи между нашими странами оборвались.

— Как это оборвались, когда наш Карбаускис считается чуть ли не первым режиссером у вас в Москве! — возмутился Бронюс.

— И Кама Гинкас! И наш Някрошус часто к вам приезжает, — подхватила Нийоле.

— А наш Будрайтис вообще советник по культуре при посольстве в Москве. И наша Дапкунайте все время у вас в кино звездит.

— Все, сдаюсь, сдаюсь! — Нина со смехом вскинула руки вверх.

— А у нас в прошлом году гастролировал ваш Басков, — добавила Нийоле.

— Ну, это неравноценный обмен, — возразила Нина.

— Она в него влюблена, — вставил Бронюс, кивнув на Нийоле.

— Ни в кого я не влюблена, — возмутилась Нийоле и даже стукнула его кулачком. — Тем более в какого-то глупого Баскова.

— Я даже не знаю, как он поет, — призналась Нина. — Как увижу его по телевизору, сразу переключаю. Боюсь подхватить сахарный диабет.

— Почему сахарный диабет? — не понял Бронюс.

— Ну, он такой сладкий…

На этот раз все рассмеялись. Все, кроме Никиты.

Он опять вспомнил Оленьку. Она обожала певца Баскова. Однажды прямо призналась, что считает его идеалом мужчины. «Такой гламурный!» — восклицала она.

Как он мог на ней жениться? Никита задавал себе этот вопрос бессчетное число раз и ответа не находил. Ей было чуждо все, что любил он. Природа, музыка, поэзия — всего этого для нее не существовало. И в этом ресторане ей понравилась бы разве что цена шабли: сто пятьдесят евро за бутылку. Оленька любила все дорогое, шикарное, гламурное… Но с ней было хорошо в постели… по крайней мере, поначалу. Никита так и не узнал наверняка, была она искренна хотя бы в постели или нет. Ему уже было все равно. Когда отношения испортились окончательно, Оленька довольно цинично призналась ему, что их встреча на автосалоне была неслучайной, что она хотела поймать мужа. И поймала. Но секс — пока они не потеряли интерес друг к другу — был бурный, откровенный, насыщающий.

А сейчас рядом с ним сидела женщина, с которой он мог поговорить о чем угодно. Они читали одни книги, любили одну музыку, говорили на одном языке. Но она держалась отчужденно, и не было между ними никакой близости, хотя они и проводили вместе каждую ночь. Нина никогда не стукнула бы его кулачком, как только что Нийоле стукнула Бронюса.

Особенно тяжелое впечатление произвело на Никиту то, что произошло всего несколько часов назад. Собственно, ничего не произошло. Они с Бронюсом, напившись пива и налюбовавшись на башню Гедимина, вернулись на улицу Лиейклос и поднялись в квартиру. Никита пошел на кухню кормить Кузю, а Бронюс, лучше ориентирующийся в литовском Интернете, нашел для друга хороший мотель близ Тракая. Он даже специально позвонил туда и удостоверился, что пускают с собаками. Когда Никита вернулся в кабинет, Бронюс все это ему изложил и спросил, заказывать ли коттедж. К счастью, в эту самую минуту Нийоле позвонила ему на сотовый, он ответил, а Никита тем временем забронировал места сам и положил трубку стационарного телефона. Не мог же он объяснять другу, что ему нужно два коттеджа! Но положение вышло щекотливое. А если бы Нийоле не позвонила в эту самую минуту? Мысль о ненатуральности их отношений с Ниной мучила его всю дорогу.

Тут Нина оглянулась и, словно почуяв неладное, незаметно взяла его за руку под столом.

— Что-то не так? — спросила она шепотом, придвинувшись к нему.

У Никиты так сильно стукнуло сердце, что он едва справился с собой.

— Порядок, — шепнул он в ответ, а вслух спросил громко: — Ну что, все поели? Кто-нибудь еще чего-нибудь хочет? Как насчет десерта?

— Здесь подают чудное мороженое, — возбужденно заговорила Нийоле, наклонившись к Нине через стол. — Фирменное, они сами его делают. Давай?

— Давай, — радостно согласилась Нина. — И кофе.

Пятрас материализовался, словно почувствовал, что он нужен. Опять все четверо заказали разное, и опять он точно поставил перед каждым именно то, что было заказано.

Нина заказала пломбир с горячим шоколадом, и он оказался изумительным. Она с улыбкой посмотрела на Никиту, и он глазами показал ей, что у нее на губах остались следы шоколада. Она отерла губы салфеткой, вытащила помаду и зеркальце и быстро, незаметно подкрасилась.

— Ну, теперь пойдем знакомиться с Мишей, — провозгласил Бронюс, когда с десертом было покончено.

Они встали из-за стола и, попетляв между «островками», нашли невидимого доселе пианиста. Он оказался русским, а точнее, еврейским парнем по имени Миша Портной. И Бронюс, и Никита его хорошо знали. Час был уже поздний, и Миша начал играть «для друзей». У него были потрясающие музыкальные пародии, он выделывал на фортепьяно немыслимые фокусы, играл на черных клавишах костяшками сжатых в кулаки пальцев нечто похожее на китайскую музыку, заставляя своих слушателей смеяться до слез. Подтянулись и другие посетители ресторана, ему стали давать деньги, просили сыграть или повторить какой-нибудь номер. Он играл и повторял.

Нине стало немного грустно.

— Какой талантливый парень, — сказала она. — И ему приходится пробавляться игрой в ресторане.

Никто ее не поддержал.

— Ну и что? — спросил Никита. — Все великие так начинали. И Армстронг, и Эдит Пиаф, и Глен Миллер. Никто этим не гнушался. Синатра пел в ночных клубах Лас-Вегаса чуть ли не до самой смерти.

— А даром, как говорил Шаляпин, только птички поют, — подхватил Бронюс.

— Он достоин того, чтобы выступать с концертами на эстраде, — не сдавалась Нина.

— Он выступал с концертами, — сказал Никита. — Был аккомпаниатором у… — Он назвал имя известной эстрадной певицы. — Ничего хорошего из этого не вышло.

— Ну что вы оба на нее накинулись? — вступилась Нийоле. — Он еще будет выступать с концертами, — повернулась она к Нине.

— Я забронировал места в мотеле, — сменил тему Никита.

— Вот и хорошо, — отозвалась Нина. — Мы можем поехать прямо завтра?

— Вы можете оставаться у меня сколько угодно, — вставил Бронюс.

— Нет, это неудобно, — отказалась Нина. — Завтра — то есть уже сегодня! — понедельник, рабочий день. Мы поедем? — полувопросительно обратилась она к Никите.

— Поедем, — кивнул он.

Они дошли до дома Бронюса и стали прощаться. Мужчины обменялись рукопожатиями, девушки расцеловались. Нина поцеловала Бронюса. Никита обещал завезти ключи от квартиры ему на работу.

— Слушай, а ты заплатил за ужин? — спохватилась Нина, когда они уже поднялись в квартиру.

— Конечно, заплатил, — усмехнулся Никита. — А то нас не выпустили бы из ресторана.

— От меня этот момент как-то ускользнул, — призналась Нина, успокаивая немедленно проснувшегося Кузю.

— Так и было задумано. Дамы о прозе жизни ничего знать не должны.

Нина нахмурилась:

— Кстати, о прозе жизни. Я хочу внести свою половину.

— Чего? — решил сыграть под дурачка Никита.

— Ну, мы же вместе их приглашали. Я хочу…

— Я понял, — перебил ее Никита. — Выбрось эту мысль из головы.

— Послушай, я, с тех пор, как приехала на море, не истратила ни лита. За все платишь ты.

— Так и было задумано, — повторил Никита и обнял ее.

Он чувствовал себя, как в тот первый вечер, когда ужинал у нее в коттедже Павла Понизовского.

— Дай хоть «боевую раскраску» смыть! — смеялась Нина.

Никита, ничего не слушая, повалил ее на постель. Опять все вышло, как в тот первый раз: бурно и быстро. Опять она его одолела. Потом она встала и ушла в ванную смывать «боевую раскраску», а вернувшись, сказала, что хочет остаться одна.

Он молча ушел в гостиную на диван. Нина вошла за ним следом.

— Ну, не обижайся, — попросила она. — Сегодня был такой чудесный день… Давай не будем его портить.

— Давай не будем, — тяжело согласился Никита. — Уже поздно. Вернее, рано. Можем завтра поспать подольше.

Нина поцеловала его в щеку.

— Не сердись, — сказала она и ушла.

ГЛАВА 11

На следующий день они выгуляли Кузю, завезли ключи Бронюсу и поехали в Тракай.

— А ты знаешь, где этот мотель? — нервничала Нина.

— Я распечатал страницу из Интернета. Там есть карта.

Она чувствовала, что он обижен на нее, и не знала, как развеять его дурное настроение.

— Ты опять говорила во сне, — угрюмо сообщил Никита.

— Что? — переполошилась Нина. — Когда? Что ты слышал?

— Ничего особенного. Мне не спалось, я вышел на кухню воды попить и по пути заглянул к тебе. Ты что-то бормотала, а потом затихла. Нина, что ты скрываешь?

— Ничего. Я всегда сплю чутко. Просыпаюсь часто. Я привыкла еще с тех пор, как жила с мамой. С ней всегда надо было быть начеку.

— Я забронировал два коттеджа. Ты довольна?

— Ты недоволен, я же вижу. Но я не знаю, как еще объяснить. Я должна спать одна. Иначе просто не засну. Знаешь, как Мэрилин Монро. В полной темноте, в полной тишине и в полном одиночестве.

— И с целой горой снотворных, — мрачно добавил Никита.

— Я не принимаю снотворных, — возразила Нина. — Иногда мучаюсь бессонницей до утра. Я привыкла.

— Если бы ты не сдерживалась… Если бы хоть раз дала себе волю, расслабилась…

— Ненавижу, когда говорят «расслабься», — тут же вставила Нина, не дав ему договорить. — Есть в этом слове что-то удивительно… подлое.

— Подлое? — изумился Никита. — Почему?

— Когда говорят «расслабься», имеют в виду «плюнь», «не принимай близко к сердцу», «будь попроще», «не строй из себя», «не ломайся» и так далее.

— Ладно, не буду говорить «расслабься», — сдался Никита.

Они нашли мотель неподалеку от Тракая и разместились в двух соседних коттеджах.

— Тебе нравится? — спросил Никита.

— Да, вполне. Тут очень уютно. — Нина первым долгом выпустила Кузю из клетки и устроила ему место. — Пойдем погуляем или хочешь отдохнуть?

— Погуляем, — решил Никита.

Кузя с радостным лаем бросился к двери: ему всегда хотелось гулять.

Нина прикрепила к его ошейнику поводок.

— Закон, будь он неладен, — пробормотала она.

Никита вышел из коттеджа следом за ней.

— Тут заповедник, — сказал он. — Передвигаться лучше всего на Быстрых Ногах. Или на своих двоих, но на них далеко не уйдешь. Я зайду в контору, узнаю, где тут у них прокат.

Нина осталась ждать, хотя Кузя нетерпеливо приплясывал вокруг нее. Ему хотелось разведать незнакомую местность.

— Сейчас, малыш. Сейчас пойдем.

Никита вернулся, ведя за «рога» два велосипеда.

— Оказывается, у них тут прокат прямо в конторе. И путеводителем я разжился. Вот, попробуй этот. Тебе удобно?

Нина села на велосипед.

— Да, вполне. Поехали.

В первый день решили далеко не забираться, попетляли по живописным окрестностям, разведали, что где находится, взяли на заметку ближайшее придорожное кафе: в мотеле не было никакой кормежки.

Потом они вернулись в мотель. Нина объявила, что ей нужно покормить Кузю и принять душ, и ушла к себе. Никита вошел в свой коттедж, захлопнул дверь и растянулся на кровати, не раздеваясь. Дурное настроение вернулось. Какое-то неясное беспокойство, а может, предчувствие томило его. Он сам не заметил, как уснул.

Проснулся он через полтора часа с тяжелой головой и чертыхнулся, вспомнив, что у Нины нет сотового телефона. Это выяснилось еще в поселке под Палангой.

— У меня есть сотовый телефон, — сказала она ему тогда, — но он остался дома. Дома он мне нужен, клиентки звонят, а здесь зачем? Все равно наша «симка» здесь не действует.

— Здесь можно купить другую, местную, — возразил Никита.

— А зачем? — повторила Нина. — Я же здесь никого не знаю. Кому звонить? От кого звонков ждать?

— Да, конечно, — вздохнул он недовольно.

С тех пор отсутствие сотовой связи раздражало его, как камешек в башмаке, как больной зуб, за который язык все время задевает.

Никита заставил себя встать, разделся и принял душ, потом вытащил из спортивной сумки, которую взял с собой, чистую рубашку и оделся. Со зла надел «двухсотдолларовую рубашку с шестидолларовой ящерицей». Подходя к соседнему домику, он услышал знакомый лай и вдруг подумал: «Как я буду без этого жить?»

Никита сам не понимал, как и почему эта мысль пришла ему в голову. Он постучал в дверь.

— Открыто! — крикнула изнутри Нина.

Он вошел.

— Как ты?

— Нормально, — ответила Нина. — Но эти белые брюки мне уже надоели. Надо было купить в Вильнюсе черные.

— Что ж не купила? — спросил Никита, рассеянно оглядывая комнату. У него все было раскидано как попало, а здесь все аккуратно убрано.

— Размера подходящего не было.

— Надень то платьице на пуговичках. Мы возьмем машину и поедем в Тракай. Я уже голоден, как стая волков.

— Ладно, я сейчас.

Никита с интересом наблюдал, как она переодевается. Она надела платье через голову, не расстегивая пуговиц. Лифчик ей был не нужен. Натянула колготки, сунула ноги в свои универсальные черные лодочки… Все это она проделала с молниеносной быстротой, как пожарный.

— Я готова.

— Накинь что-нибудь. Вечер прохладный.

Нина взяла свою белую ажурную шаль.

— Не жалеешь о палантине? — с усмешкой спросил Никита.

— Ни капельки. Он попал в хорошие руки, а я себе другой сделаю. Кузя, ты остаешься за старшего. Сторожи!

Пес заскулил, подогревая жалость к себе. Нина вернулась с порога и пошепталась с ним. Он покорно ушел на свой коврик.

— Вы меня иногда просто пугаете, — признался Никита, пропуская ее вперед в дверях. — Как вы друг друга понимаете, уму непостижимо!

— Достигается упражнением, как говорил поручик Мышлаевский, — засмеялась Нина.

Они приехали в маленький прелестный городок Тракай (местные называли его Троки), осмотрели исторический центр и нашли подходящий ресторан. Никита заказал ужин.

— Тут у нас с тобой обширная культурная программа, — начал он, когда им принесли заказ. — Пейзажи, ландшафты, исторический музей, караимский храм, церковь Витауто, ну, и замок. Да, и еще тут есть дача Майи Плисецкой, правда, она в официальном списке не значится. С чего начнем?

— Ну, на дачу Майи Плисецкой мы не поедем. Я ее по телевизору видела, она сказочно хороша, но ты же сам говорил, что нельзя нарушать границы частных владений. Давай начнем с замка. Я его даже на картинках не видела, только слышала, что к нему надо идти по мосткам.

— Завтра же поедем.

За три дня они выполнили программу-минимум. Объездили живописный озерный край, побывали в историческом музее, полюбовались храмами и грозным замком-крепостью четырнадцатого века. К замку на острове Гальве Нина возвращалась вновь и вновь.

Никита наблюдал за ней, пока она всматривалась в крепостные стены, и опять у него возникло ощущение, что она видит нечто недоступное ему, а он исключен из круга ее мыслей.

— Пойдем? — тихонько шепнул он в конце третьего дня, когда она чуть не полчаса простояла на берегу, глядя на замок как зачарованная. — О чем ты думала? Я же вижу, тебе тревожно. Что с тобой?

— Он похож на замок Иф, — сказала Нина.

— А по-моему, не похож. Это же не тюрьма, разве что стоит на воде. Просто старая крепость. «Имела оборонное значение в пятнадцатом-семнадцатом веках», — прочитал Никита в путеводителе. — Что-то вроде Кремля.

Нина задумчиво процитировала:

В Кремле не надо жить —

Преображенец прав,

Там зверства древнего еще кишат микробы:

Бориса дикий страх и всех Иванов злобы,

И Самозванца спесь взамен народных прав.

— Вот и пойдем отсюда. — Никита решительно подхватил ее под руку. — Подальше от этих микробов.

И все-таки Нина еще несколько минут простояла в задумчивости. Кузя робко тявкнул и потерся об ее ноги, совсем как кот. Она присела на корточки.

— Что с тобой, малыш? Тебе страшно? Ну, пойдем отсюда.

«О Кузе заботится, — ревниво подумал Никита. — А я — пустое место».

— Слушай, — сказала она ему по дороге домой, — давай сегодня никуда не пойдем. У нас есть креветки, есть сыр, есть рыбка копченая, овощи, фрукты… Авось с голоду не помрем. Если хочешь горячего, могу сделать тебе омлет.

В мотеле не было столовой, зато в каждом домике была кухня с плитой, посудой и холодильником.

— Можно подумать, я такой обжора! Мы еще успеем что-нибудь купить по дороге, — тут же прибавил Никита.

— И кто это у нас не обжора? — засмеялась Нина, и он засмеялся вместе с ней.

Они купили в магазинчике кулинарии холодной заливной телятины и бутылку белого вина. Вернувшись в мотель, Нина приготовила ужин. Было не так красиво, как в коттедже Павла Понизовского, но Никита давно уже заметил, что эта женщина удивительным образом умеет создавать вокруг себя уют буквально из ничего. Она все нарезала маленькими изящными порциями, украсила зеленью и расставила на столе так, что холодный ужин показался Никите изысканным лакомством.

После ужина они погуляли с Кузей. Никите уже стала сильно надоедать ситуация «У тебя или у меня?», но как из нее выйти, он не знал и решил отложить объяснение до Москвы. Он не сомневался, что в Москву они поедут вместе.

Они вернулись в ее домик и вместе приняли душ, что бывало уже не раз. Никита старался быть с ней особенно нежным, долго гладил скользкими от мыла ладонями ее плечи и маленькие груди, спускался к животу, норовя как бы ненароком задеть то, что ниже. Он чувствовал, как она вздрагивает и пытается увернуться, но в тесной душевой кабине, заполненной паром и ароматом душистого мыла, деться было особенно некуда.

— Ну позволь мне, — прошептал он, прижимаясь к ней сзади.

Нина все-таки ухитрилась повернуться к нему лицом.

— Я уже чистая.

— Ладно, пошли. Я тоже. Погоди, только мыло смою. Вот здесь.

Никита снял с крючка головку душа на шланге и направил струю на ее шею чуть ниже уха, а потом прижался к этому месту губами. Потом он выключил воду, и они вышли из кабинки. Он закутал Нину в банную простыню, торопливо вытерся сам, потом поднял ее на руки — ему нравилось, что она такая легкая, почти невесомая! — и понес в постель.

Первый раунд прошел как обычно, но Никита твердо решил не уступать.

— Я хочу еще… — прошептал он.

Пока они принимали душ, ему пришла в голову одна идея. Никита перевернул ее и овладел ею сзади. Его безумно волновала эта чувственная, даже зверская поза, упругое прикосновение ее крепких маленьких ягодиц. Ему показалось, что Нина тоже взволнована, что она наконец что-то почувствовала. Он просунул руку вперед и легко коснулся пальцами самого заветного места. Нина попыталась оттолкнуть его, но он локтями прижал ее руки к своим бокам и продолжил сладкую пытку. Его пальцы нащупали чувствительный бугорок, «кнопку наслаждения», как он мысленно называл это по-английски.

Нина начала отчаянно вскидываться всем телом, но это лишь усиливало эффект. Возбуждение нарастало и вдруг взорвалось с такой неистовой силой, что у нее слезы хлынули сами собой. Никита продолжал двигаться, потом замер… Его высвобождение было таким же бурным. Он отпустил ее, и они вместе растянулись на постели, совершенно обессиленные.

Потом Никита бережно перевернул ее, заглянул в лицо, смутно белеющее в бессумрачном воздухе летней ночи, похожем на разбавленное молоко, провел рукой по щеке…

— Ты плачешь? Я сделал тебе больно?

— Нет…

— Я у тебя что-то отнял?

— Нет…

— Но ты хочешь, чтобы я ушел.

— Да, пожалуйста. Не обижайся.

Обычный припев. Никита терпеть не мог свойственной многим женщинам манеры обсуждать отношения во всех подробностях, но это был как раз тот редкий случай, когда разговор казался ему необходимым. Увы, Нина не желала разговаривать. Он обнимал ее, ласково гладил по волосам, по плечам, но она свернулась тугим клубком, как ежик, и ушла, по выражению начальника его службы безопасности, отставного генерал-полковника КГБ, «в глухую несознанку».

— Все в порядке, — твердила она. — Все нормально. Завтра поговорим.

— Ладно, — тяжело вздохнул Никита. — Завтра так завтра.

На следующее утро, подойдя к ее коттеджу, Никита не услышал привычного лая. Он протянул руку к двери и вдруг заметил торчащий снаружи ключ. Тогда он открыл дверь и вошел. С порога было видно, что домик не просто пуст, он покинут. Никита все-таки прошелся по комнате, заглянул в кухню, в ванную… Пустота. Торричеллиева пустота, именуемая в просторечии вакуумом. Как в песне Галича, когда-то казавшейся ему безумно смешной:

Просыпаюсь утром — нет моей кисочки.

Ни вещичек ее нет, ни записочки.

Все еще не веря, в состоянии какого-то отупения Никита отправился в контору. Администратор подтвердил, что «пани» расплатилась за дом и уехала с вещами. В Вильнюс. Он же ей и такси вызывал.

Никита считал себя человеком незлобивым и уравновешенным, но в этот момент почувствовал, что готов разорвать ее на куски. Он ушел в свой домик, сел и уставился в пол, но тут же вскочил и принялся вышагивать из угла в угол. Еще есть возможность ее догнать. Запросто. Поезд на Москву отходит только вечером, деться ей некуда. Не пойдет же она к Бронюсу! Тем более что Бронюс на работе, и Нийоле тоже, а больше она в Вильнюсе никого не знает.

А можно и еще круче. Встретить ее прямо в Москве. Он может двинуть отсюда прямиком в аэропорт и улететь. А она притащится только завтра на своем поезде. Она же боится самолетов. Встретить ее на вокзале в Москве — вот это будет круто! Говорят, месть — это такое блюдо, которое полагается подавать на стол в холодном виде.

Но он не мог откладывать. В груди у него что-то не просто кипело, а безудержно клокотало. Как она могла так с ним поступить! Он все готов был понять, только не это трусливое бегство. Оргазмов она боится! Шлюха! Только шлюхи боятся оргазмов. Он ей так и скажет, когда догонит. Все выложит прямо в лицо. Какая подлая дрянь! Оленька в сравнении с ней — мать Тереза. Никита принялся как попало швырять в сумку вещи. Вещей у него было мало, он всегда приезжал в Литву налегке. У него все было тут, на месте. У него же здесь дом. Дом, который она изгадила своим присутствием.

Все, вещи собраны. Ах да, еще в ванной. Никита прошел в ванную, забрал зубную щетку, пасту, бритвенные принадлежности… Чуть не забыл свою любимую эпонжевую рукавичку, которой пользовался вместо губки, но все-таки в последний момент прихватил и ее.

Вернувшись в комнату, он сунул вещи в сумку поверх одежды, даже убрать их в несессер не позаботился. Дернул «молнию». Все, можно ехать. Его вдруг охватила странная слабость, он опустился на край кровати. И опять всплыл в уме вопрос, на который он не находил ответа: «Чего она так боится?»

Вспомнилось почему-то первое четверостишие ахматовских стансов, которые она цитировала вчера:

Стрелецкая луна. Замоскворечье… Ночь.

Как крестный ход, идут часы Страстной недели…

Я вижу страшный сон. Неужто в самом деле

Никто, никто, никто не может мне помочь?

Нина видела страшные сны. Ее что-то мучило, и не только во сне, но и наяву. Она иногда выключалась из разговора, задумывалась, нет, проваливалась куда-то. Сначала он думал, что это воспоминания о детстве, о тяжкой безнадеге жизни с матерью-пьяницей, о пережитых унижениях. Потом оказалось, что ей есть что вспомнить и помимо детства. Досточтимая Зоя Евгеньевна… Криста Нильсен… Его Оленька… Но это были не страшные воспоминания, скорее неприятные. Тяжелые, но ничего смертельного. Значит, было что-то еще.

Никита пристально и напряженно вспоминал. Какие-то недомолвки. Нины не было на свадьбе у школьной подруги. Почему? «У меня было… нечто вроде командировки». «Кузе только что пришлось пробыть без меня чуть не два месяца». Она так и не сказала, куда уезжала. И еще кое-что. «Вы местный участковый?» «У вас есть еще вопросы, господин прокурор?» И кино… «Не хочу смотреть, как женщину сажают в тюрьму на двадцать лет». «Он не верит законам и рассчитывает только на себя. Он никогда не попадет в тюрьму». Обстриженные до мяса ногти. Загрубелые, мозолистые руки. Мучнистая бледность.

Сфинкс. Мифический сфинкс был полуженщиной-полульвицей. Он убивал тех, кто не мог разгадать заданную им загадку. Эдип разгадал ее, но тоже кончил плохо… А женщина-сфинкс, когда ее загадка была разгадана, бросилась со скалы… К черту. Он должен все узнать. Что бы это ни было.

Вынув мобильник, Никита взглянул на часы. У него была опция пересчета часовых поясов, но он решил не морочить себе голову этими мелочами. Даже если Павел с Тамарой сейчас занимаются любовью в своем карибском круизе, им придется его извинить. У него неотложное дело. Вопрос жизни и смерти. Только бы Пашка не слинял куда-нибудь, забыв мобильник в каюте. Никита одной кнопкой вызвал в памяти телефона номер друга.

Павел ответил на второй гудок.

— Никита? Что стряслось?

— Ты знаешь Тамарину подругу, которая жила в твоем коттедже? Нину Нестерову?

— «Жила»? А что, она там больше не живет?

— Она уехала. Ответь мне, ты ее знаешь?

— Шапочно. А что случилось?

— Где Тамара? — продолжал Никита, словно и не слыша вопроса.

— Ванну принимает. Мы собираемся на ужин. Да что случилось-то?

— Позови ее. Мне нужно кое о чем спросить. Хотя нет, лучше ты сам у нее спроси. Почему ее подруга не была на свадьбе?

— Старик, а тебе не кажется…

— Нет, не кажется, — перебил его Никита. — Задай ей этот вопрос, я тебя очень прошу. Это очень важно. И поверь, без крайней нужды я не стал бы тебя беспокоить.

— Да, я понимаю… — растерянно промямлил Павел. — Вот только вряд ли она поймет… Ты будешь ждать или перезвонишь? Или давай я тебе…

— Я подожду, — сказал Никита.

Слышимость была прекрасная, наверное, Павел включил громкую связь. Когда он, видимо, войдя в ванную, заговорил с Тамарой, Никита явственно расслышал ее недовольный голос:

— Это хамство — названивать людям в медовый месяц!

— Ответь на вопрос, — попросил Павел. — Ты же знаешь, Никита не стал бы звонить по пустякам.

— Ничего я ему не скажу. Это не его дело.

— Паша, дай ей трубку, — попросил Никита.

— Нет, лучше я сам. Тома, почему ее не было на нашей свадьбе?

— Это не ваше дело, — повысила голос Тамара, хотя ее и так было прекрасно слышно.

Теперь она противопоставила себя им обоим.

— Хорошо, спроси у нее Нинин московский телефон. Нет, лучше адрес.

— Ничего я не скажу! — взвизгнула Тамара, когда Павел передал ей вопрос.

— Тома!

— Дай ей трубку, — повторил Никита, устав общаться через посредника.

— Что ты сделал с Ниной? — зазвучал визгливый Тамарин голос прямо у него в ухе.

— Ничего. А теперь слушай меня внимательно: если ты мне не скажешь ее адрес, я спрошу у твоей матери.

— Да как ты смеешь?! — Теперь ему пришлось слегка отвести трубку от уха. — Ты даже не знаешь, где мама живет!

— Мне Павел скажет, — спокойно возразил Никита. — Так что лучше скажи сама.

— Что тебе нужно от Нины?

— Это я скажу ей при личной встрече, а уж она, если захочет, расскажет тебе.

— Ничего я тебе не скажу. — Запас слов у Тамары сильно оскудел. Наверное, от злости.

— Хорошо, тогда передай трубку Павлу. И не вздумай отключать связь.

Видимо, Тамара именно это и собиралась сделать. А может, и кое-что похуже. Она же принимала ванну! Может, решила утопить навороченный мобильник с безлимитным тарифом, оплаченным на год вперед, сотней опций и роумингом по всему миру, его подарок другу на свадьбу? От нее всего можно было ждать.

«Не смей!» — донесся до него в трубке голос Павла. Никита понял, что его гипотеза верна. Потом послышались звуки борьбы и вопль Тамары: «Я тебе этого никогда не прощу!»

— Алло, — устало заговорил Павел в трубку. — Ты еще там?

— Прости, что порчу тебе медовый месяц… — начал Никита.

— Да ну его на хрен, — ответил Павел.

Наверное, уже вышел из ванной.

— Мне обязательно надо найти эту Нину, — сказал Никита.

— Это я уже понял.

Тут, похоже, из ванной вышла Тамара, потому что до Никиты опять донесся ее голос. Он разобрал слово «предательство». Павел на это проворчал: «Не валяй дурака». Он разозлился, а это было уже серьезно. И Тамара тоже это поняла. Она что-то жалобно проскулила, забормотала, теперь Никита ничего не мог разобрать.

— Что?! — вдруг взревел Павел. — Почему ты мне не сказала?

— Я еще здесь, — напомнил о себе Никита. — Чего она тебе не сказала?

— Нина Нестерова сидела в тюрьме.

— Меня это почти не удивляет, — признался Никита. — Я что-то в этом роде уже подозревал.

— Ты можешь мне объяснить, что произошло? — спросил Павел. — Пропало что-нибудь?

— Да вы что?! — Тамара вновь перешла на ультразвук. — Нина ни в чем не виновата!

— Передай ей трубку, — опять попросил Никита.

У него разболелась голова. Трехсторонний разговор начал сильно смахивать на театр абсурда.

— Как ты смеешь в чем-то обвинять мою подругу? — В голосе Тамары зазвенели слезы. — Нина лучше всех на свете, вы оба мизинца ее не стоите!

— Я ее ни в чем не обвиняю. Я только хочу знать, за что она сидела в тюрьме.

— Я не знаю! Она мне ничего не сказала! Сказала только, что ее подставили. Что это опасно и чтоб я ни о чем не спрашивала. Я даже не знала, что она в СИЗО. Я понятия не имела! Она мне только потом позвонила и сказала, что была под арестом по ложному обвинению. В общем, это неважно. Ее же выпустили! Им ничего не удалось доказать.

— А что, суд был?

— Не знаю, она не говорила. Что тебе еще надо?

— Ее московский адрес.

— Казарменный переулок, дом три. Квартира два. Все, оставьте меня в покое!

— Ну? Теперь ты можешь мне объяснить, в чем дело? — перехватил трубку Павел.

— Извини, старик, не могу. Это касается только Нины и меня. Сейчас я знаю ровно то же, что и ты. Но постараюсь все выяснить. В доме ничего не пропало, не волнуйся. И вообще ничего уголовного не было. Если она разрешит, я тебе потом все расскажу. Если нет — не обижайся. Может, она и мне ничего не скажет. Даже скорее всего.

— У тебя с ней серьезно?

— Серьезней некуда. Ты, пожалуйста, извинись перед Тамарой. Вали все на меня как на мертвого. Ванька-ключник, злой разлучник. Помирись с ней, хорошо? Но не давай ей звонить Нине. Хочу нагрянуть сюрпризом. О’кей?

— О’кей. — Голос Павла звучал неуверенно. — Н-да, задал ты мне задачку.

— Извини, старичок. Ей-богу, не хотел.

ГЛАВА 12

Вернувшись в Вильнюс, Никита поехал прямо в аэропорт. Его обуревали противоречивые чувства. Итак, Нина сидела в тюрьме. По ложному обвинению. Ее выпустили, потому что им ничего не удалось доказать. Так сказала Тамара. Да, но почему Нина ничего не сказала ему? Он же спрашивал, и не раз. Он же видел, что что-то есть! А она упорно молчала. Он же ей не какой-нибудь обсевок с поля! У них отношения. Весьма серьезные… во всяком случае, с его стороны. А она удрала, не сказав ни слова. Ну ничего, он все узнает.

Никита был страшно зол, но решил не устраивать сцены на вокзале. Месть подается к столу в холодном виде.

В аэропорту он сдал свою сумку в автоматическую камеру хранения и позвонил Бронюсу.

— Я лечу в Москву. Ты не мог бы при случае взять мою сумку в камере хранения и закинуть ее обратно в поселок?

— Без проблем. А что случилось? Нина с тобой?

— Нина едет поездом. Она боится самолетов.

— Вы что, поссорились? Извини, что лезу не в свое дело, но… она редкая девушка.

— Знаю. Нет, мы не ссорились… пока. Но мне надо кое-что выяснить у редкой девушки. Как только смогу, позвоню. И… знаешь, что еще? Не говори Нийоле. Я позвоню, как только что-то прояснится, — пообещал Никита. — Спасибо тебе за все.

— Все было так хорошо… — растерянно протянул Бронюс. — Ладно, только позвони обязательно.

— Обязательно.

Никита продиктовал другу номер ячейки и код, еще раз повторил, что это не срочно, что вещи можно забрать при случае, и они попрощались.

Перед самой посадкой Никита позвонил в Москву своему шоферу и попросил встретить его в аэропорту, но строго-настрого велел никому пока не сообщать, что он возвращается. Через полтора часа он был уже в Москве. А Нина все еще в Вильнюсе, подумал Никита. Дикость. Абсурд. Тут ему в голову пришла дикая, абсурдная мысль: а не могла ли Нина вернуться в поселок под Палангой? Нет, исключено. Хотела бы вернуться, взяла бы такси до Тракая, а не до Вильнюса. Тракай ближе к Паланге, и оттуда тоже ходят поезда. Она, конечно, где-то в Вильнюсе. Коротает время до поезда.

И все же для очистки совести Никита позвонил поселковому сторожу Юозасу и спросил, не возвращалась ли пани, что жила в коттедже пана Понизовского. Юозас ответил, что нет, не возвращалась. Никита бросил взгляд на часы. Рано он позвонил. Если Нине вздумалось вдруг вернуться в поселок под Палангой, она сейчас еще тащится в электричке, застревающей у каждого телеграфного столба, как ее Кузя. При мысли о Кузе у него защемило сердце. Вот уж кто точно ни в чем не виноват!

Да нет, не может быть, чтобы она вернулась в Палангу! Она же забрала все свои вещи, вспомнил Никита. Конечно, она едет в Москву. То есть еще не едет. Вечером отправится.

Шофер Леша ждал его.

— Домой, — сказал Никита. — И помни, ты меня не видел и не слышал.

Леша бросил на хозяина виноватый взгляд.

— С охраной приперся, — догадался Никита. — Надо было мне такси взять.

— Нельзя, Никита Игоревич. По инструкции не имею права!

— Ладно, пошли. Я без вещей. Что, все уже знают? Весь офис?

— Никак нет, Никита Игоревич, я только Рымареву сказал, а он сопровождение выделил, — оправдывался Леша. — Я ему говорил, что вы не хотите, чтоб на работе знали.

Рымарев Геннадий Борисович, генерал-полковник КГБ в отставке, был начальником службы безопасности финансово-промышленной группы «РосИнтел». Никита его не любил, — бабушка спустила бы с него семь шкур, довелись ей узнать, что он взял на работу кагэбэшника! — но очень уважал. Геннадий Борисович был профессионалом экстра-класса. Никите неприятно было это признавать, он предпочел бы думать, что все кагэбэшники только и умеют, что мастырить дела диссидентам да высасывать из пальца мнимые угрозы, чтобы оправдать собственное существование, но отрицать очевидное не стал, понимая, что на него работает специалист высшей категории. «На три метра под землей видит», — говорили о Рымареве сослуживцы.

Эти чувства — нелюбовь и уважение — были взаимными. Никита знал, что Рымареву было нелегко оставить государственную службу и перейти в частный сектор. Но он все-таки бросил в начале 90-х свою прогнившую контору, ушел в отставку, а поскольку семью как-то кормить надо было, нашел себе место в компании «РосИнтел» и быстро выдвинулся на руководящую должность. У «проклятых частников», к его удивлению, работа была организована честно и на редкость разумно, без бюрократических нелепостей, отравлявших ему жизнь на госслужбе, без подсидок, наушничества, интриг и стукачества. Правда, эти «вольняжки» ни аза не смыслили в безопасности. Рымарев, свирепый, как прусский фельдфебель, навел у них порядок и на дело рук своих взирал с гордостью.

В Литве Никита мог передвигаться свободно и без всякой охраны, там его никто не знал, кроме друзей, а он не любил «светиться». Он и в Москве не любил «светиться», но в Москве Геннадий Борисович требовал обязательного охранного сопровождения. Приходилось подчиняться.

Никита благополучно добрался до дому и Ду-сю застал врасплох.

— Никита Игоревич! — Она даже руками всплеснула. — Как же вы так? А у меня и не готово ничего, и обед не варила!

— Ни за что не поверю, Дусенька. Себе-то вы обед готовили? Вот и меня угостите.

На самом деле застать Дусю врасплох было невозможно. У нее всегда находилось в запасе что-нибудь вкусненькое. Из мотеля Никита уехал натощак и только в аэропорту перехватил чашку жидкого общепитовского кофе с казенным бутербродом. И теперь он готов был жевать шторы и грызть мебель.

— Картофельную запеканку будете?

Не бог весть какое блюдо — картофельная запеканка с мясом. Но Дуся готовила его изумительно, хотя и считала слишком скромным для хозяина. Ей нравилось, что тут и мясо, и гарнир — все вместе. «В одном флаконе», как говорилось в рекламе шампуня.

— Конечно, буду, — улыбнулся Никита, наблюдая за ее сложными умственными расчетами. Дусе всегда удавалось улучшить ему настроение.

— А как же без первого? У меня рассольник как раз кончился, я уж и кастрюлю вымыла…

— А вы налейте мне чаю покрепче в большую кружку, хорошо? Я с чаем съем.

Дуся сурово покачала головой. Она считала, что чай — это не первое, а так, вода одна. Никакой основательности.

— Может, какао сварить? — спросила она.

— Спасибо, не нужно. Лучше чаю. Я пойду к себе в кабинет, у меня работа срочная. Меня ни для кого нет.

Он ушел в кабинет и сел за компьютер. В Интернете Нины Нестеровой не оказалось. Это его не удивило. У нее не было собственного бизнеса, она была, как она сама выражалась, «наемным работником». Никита вызвал на экране карту Москвы и нашел Казарменный переулок. «Какое ужасное название!» — подумалось ему. Оказалось, что переулок находится совсем близко от него, в самом центре, у Покровки. Никита распечатал карту.

Дуся вкатила в кабинет столик на колесах. На столике дымилась огромная порция запеканки с грибной подливкой: Никита как-то раз сказал ей, что присутствие грибов автоматически повышает разряд любого блюда. Она запомнила и с тех пор всегда держала грибы наготове на всякий случай. Рядом с тарелкой возвышалась его любимая большая кружка с крышечкой, в которой чай долго не остывал.

— Я салатик порезала, — сказала Дуся.

— Спасибо, — кивнул Никита.

Он отыскал в Интернете Кристу Нильсен. Ему это ничего не давало, но он пробежал глазами сайт и внимательно вгляделся в фотографию пышнотелой платиновой блондинки, этакой постаревшей Мэрилин Монро. Потом отвернулся от компьютера и принялся за еду.

Свадьба Павла и Тамары состоялась первого июня: Тамара не хотела выходить замуж в мае. «А то потом всю жизнь маяться будем», — объясняла она. Свадьба была первого июня, и Нины на ней не было. Значит, она еще была в своей «командировке»? Как ловко она тогда ушла от ответа, вспомнил Никита. Про соседку начала рассказывать… Стало быть, первого она еще была в тюрьме. А уже шестого появилась в поселке под Палангой. Ночь ехала в поезде. Значит, где-то в этом кратком промежутке… Ну, допустим, заграничный паспорт у нее был. За пару дней она получила визу. Хотя тут удивляться нечему: Никита знал, что Тамара работает в консульском отделе МИДа. Она и пробила подруге визу, это к бабке не ходить. Времени у нее было навалом. Затянула со свадьбой, вот и попала между двумя круизами. Пришлось ждать отплытия.

Никита все съел, допил чай и выкатил столик за дверь кабинета. Он терпеть не мог вида грязных тарелок и объедков. Оленька повсюду оставляла крошки печенья, огрызки яблок, а Дуся ходила и убирала за ней… «Не отвлекайся», — сказал себе Никита.

Интересно, был ли процесс. Он попробовал что-то узнать по Интернету и не узнал ничего. Бросил взгляд на часы. Четверть восьмого. Господи, Нина еще в Вильнюсе! Поезд отходит только после девяти. Где же она? Сидит в вокзальном буфете? С собакой не пустят. А может, она посадила Кузю в клетку? При одной мысли об этом Никите стало тошно. Он успел бы двадцать раз смотаться туда-сюда на самолете.

— Ладно, — сказал он самому себе, — посмотрим, когда поезд прибывает в Москву. Уж это нам точно под силу.

Поезд прибывал около девяти утра. Никита вспомнил, что ей надо проходить таможню. Кузю будут проверять на подлинность как ценный экспонат. А потом ей еще добираться до дому. Черт, он же совершенно ничего о ней не знает! Может, за ней кто-нибудь заедет, и ей не придется брать такси. Она много рассказывала о своем прошлом, а вот о настоящем — ничего. От Кристы Нильсен она ушла, значит, работает где-то еще. Да, она же говорила, что нашла другую работу, потому и ушла от Кристы. А может, после скандала с фотографией ее туда не взяли? А как быть с арестом? С двухмесячным отсутствием? Даже если взяли, может, она там уже не работает?

Черт, может, съездить завтра утром на вокзал? Нет, это неудачная мысль. Лучше застать ее дома. Она обязательно вернется домой, ей же надо оставить Кузю и чемодан.

Никита принял решение, и от этого ему стало немного легче. Он позвонил Рымареву и предупредил, что завтра на работу не выйдет, тем более что завтра пятница. Потом он еще немного поработал, просмотрел в Интернете новости и тут налетел на сюрприз. Три недели с лишним он был поглощен только Ниной, забросил все дела, что было ему совершенно не свойственно. Он даже телевизор не смотрел. Оказалось, что в Москве тем временем произошли знаменательные события.

Над его «благодетелем» сгустились тучи. Год назад «благодетель» помог разрушить одну крупную частную компанию. По его депутатскому запросу (бабушка сказала бы «доносу») было заведено судебное дело, и в результате активы компании попали «в руки государства». Сработано было грубо, топорно, вышел международный скандал. «Благодетель» отмахнулся от последствий, хотя Никита его предупреждал, что зря он лезет в это дело, получил свой «откат», но потом впал в немилость у тех самых людей, ради которых старался. Под него начали копать. Вспомнили еще одно скандальное дело, более давнее. И вот теперь в одной из столичных газет корреспондент-киллер, из тех, кого называют «сливными бачками», опубликовал о нем разоблачительную статью с распечаткой телефонного разговора.

«Благодетель» почел за благо на время ретироваться. Он разыграл покушение на себя и теперь отлеживался в больнице. Никита не сомневался, что покушение сымитировано, как не сомневался и в том, что «благодетель» и на этот раз вывернется, но все-таки ощутил некоторое злорадство. Пусть покрутится, мерзавец. Хотя… покушение наверняка свалят на бывших владельцев разгромленной компании, и кому-нибудь из них, подумал Никита, придется сесть.

Он прочел несколько аналитических статей и решил, что пора подводить черту. Все тело ломило от нервного напряжения, головная боль, начавшаяся еще утром, во время разговора с Павлом и Тамарой, так и не прошла. Выключив компьютер, Никита отправился в спортзал, оборудованный в одной из комнат его огромной квартиры. Он сделал пробежку на дорожке, двадцать раз выжал штангу в положении лежа, покачался на других тренажерах и почувствовал себя лучше. После разминки он понежился в джакузи и вышел из ванной другим человеком. Но заснуть толком ему так и не удалось. Всю ночь он проворочался с боку на бок, вспоминая Нину, воображая, как она едет в поезде, и сочиняя в уме свой завтрашний разговор с ней.

На следующее утро Никита проснулся слишком поздно, с тяжелой головой. Настроение опять испортилось. Он хмуро проглотил завтрак, взглянул на часы. Она должна была уже приехать. Он позвонил на вокзал, и ему подтвердили, что вильнюсский поезд пришел без опоздания. Тогда он вызвал из гаража машину. С сопровождением. Подавись, Рымарев.

Это было опрометчивое решение. Машина застревала в пробках на каждом шагу, проще было пешком дойти. Наконец обе машины свернули в Казарменный переулок. По обеим сторонам тянулись приземистые и мрачные здания казарм, выстроенных еще в восемнадцатом веке. Чтобы лопасть к дому три, пришлось въехать в арку. За ней располагался дворик, посреди которого и стоял дом три — кургузый старорежимный особнячок, соединенный арочными перемычками еще с какими-то строениями. Охранники обошли вокруг дома и проверили единственный подъезд. Все это время Никита сидел в своей машине и маялся. Ему казалось, что Нина может увидеть его в окно, если у нее окна выходят на эту сторону. Но вот охрана дала ему «добро», он вылез из машины и вошел в подъезд.

Квартира два была на первом этаже. Никита изумленно изучал дверной звонок с… Он насчитал пять дощечек с указаниями, кому и как звонить. До сих пор Никита видел такие вещи только в кино. Нет, видел, конечно, когда расселяли дом, в котором он теперь жил, но всю работу по устройству прежних жильцов проделали нанятые им риелторы. Потом в доме сделали капитальный ремонт, заменили старые деревянные перекрытия, он пришел уже почти на готовенькое, когда надо было решать насчет внутренней планировки и отделки.

«Нестеровой два звонка», — прочитал Никита. Нина говорила, что Маклаков выселил ее с матерью в коммуналку, но ему и в голову не приходило, что она может жить здесь до сих пор. «Я на квартиру копила, — вспомнил он, — все пришлось отдать». Значит, и тут Оленька подгадила. Да нет, чепуха, что она могла скопить своим рукоделием? Уж точно не на квартиру в Москве.

Никита позвонил в дверь. Нина открыла, и ему с порога ударил в нос неописуемый запах коммуналки, запах, в котором смешалось все: и кухня, и туалет, и дезинфекция. Он даже не сразу ответил на вопрос Нины:

— Как ты меня нашел?

— Можно войти?

Она отступила на шаг, пропуская его в полутемную прихожую, где на стене, прямо как в фильме «Покровские ворота», висел допотопный черный телефон. Нина прошла вперед, свернула налево в узенький, совсем темный коридорчик и толкнула какую-то дверь. Никита, ошеломленный множеством дверей, вошел следом за ней в довольно большую комнату с двумя симметричными окнами в противоположной от двери стене. Он машинально отметил, что окна выходят не туда, где он оставил машину, хотя и с противоположной стороны тоже открывался вид на двор.

Кузя приветливо залаял и завилял хвостом, прыгая вокруг него. Никита присел и погладил собачку.

— Как ты меня нашел? — повторила Нина.

— Мне Тамара сказала.

— Этого не может быть. Она же в круизе!

— Телефон и там работает. И вообще, вопросы буду задавать я. Почему ты сбежала?

— Я просто уехала.

— Не сказав мне ни слова?

— Я думала, ты поймешь.

— А я, тупой, не понял. Почему ты сбежала? — повторил Никита. — Вот так, в один миг? Ни здрасьте, ни до свиданья?

Она метнула на него свой алмазный взгляд.

— А что, собственно, произошло? У нас с тобой был курортный роман, а они, как известно, славятся своей прочностью. И вот теперь ты являешься сюда и…

В эту минуту Никита готов был ее убить.

— Ты такая же бессовестная дрянь, как моя бывшая жена! Нет, хуже, она хоть в постели была хороша. А ты номер отбываешь, как шлюха. Только шлюхи боятся оргазмов! — в бешенстве выкрикнул Никита.

Он все-таки высказал ей что хотел, но удовлетворение оказалось секундным.

— Не нравится? Дверь вон там. — Нина указала рукой ему за спину.

Никита повернулся и вышел, хлопнув тяжелой, выкрашенной в коричневато-рыжий цвет дверью, стремительно пересек коридорчик и прихожую. Он никак не мог совладать с примитивным замком, долго дергал на себя дверь, не соображая, в какую сторону она открывается. Подошла какая-то бабка и открыла ему.

А Нина как стояла возле дивана, на котором разбирала привезенные из поездки вещи, так и повалилась прямо на них, приминая платья и блузки. Она лежала, бессмысленно уставившись в спинку дивана, и у нее не было даже сил закрыть глаза. На нее как будто рухнула стена. Слез не было, мыслей не было, одна лишь черная пустота. Нина не слышала, как жалобно и испуганно заскулил Кузя, не шевельнулась, когда он вспрыгнул на диван — обычно ему это категорически запрещалось, но он прекрасно понял, что сейчас исключительный случай, — и просунул холодный влажный нос ей под ладонь. Стена давила на нее, ей казалось, что она пролежит так до скончания века. Вот так, наверное, чувствовала себя ее мать после тяжелого запоя: это была единственная связная мысль, пришедшая ей в голову.

Нет, мысли были. Они появились через некоторое время, заползли в голову черными змеями и стали мучительно ворочаться в ней, тяжелые, как жернова.

Он разозлился… Конечно, он разозлился, она же на это и рассчитывала. Но она надеялась, что он плюнет, проклянет и забудет, а он поехал за ней, разыскал ее… Что теперь делать? Он никогда не поймет. Да и нельзя ему рассказывать. Нет, он ушел. Больше он не вернется. Теперь уж точно не вернется.

Она не знала, сколько времени прошло, не слышала бесконечных звонков в дверь и злобного крика открывшей наконец соседки: «К Нестеровой два звонка!» Кузя соскочил с дивана и с лаем бросился к двери. Постучали, но Нина все воспринимала отстраненно, звуки доносились до нее как сквозь толщу воды. Кузя вернулся, снова вскочил на диван и начал тыкаться в нее носом. Пришлось вылезать из-под упавшей стены. Нина с трудом распрямилась, повернулась к двери и увидела вдвигающийся в комнату сноп цветов. Из-под охапки роз виднелись только ноги, ну и руки, еле удерживающие этот ворох.

И розы были не привозные — холодные, грубые, анилиново-яркие, словно слепленные из воска, а подмосковные — мелкие, но живые, нежные, душистые… Такие, как она любила.

— Ты с ума сошел, — растерянно заговорила она, еле ворочая языком. В голове все еще гудело, как в колоколе. — Ну куда столько цветов? Мне их и ставить некуда…

— Да бог с ними, с цветами, — отозвался Никита и бросил розы прямо на пол. — Прости меня. Я черт знает что тебе наговорил…

— Это я виновата… Сбежала, как последняя трусиха… Но я надеялась, что ты поймешь… Глупо было надеяться… Погоди, я поставлю цветы в воду. Кузя, фу! Он может пораниться, — пояснила Нина и скрылась за дверью.

В ее отсутствие Никита осмотрел комнату. Здесь стоял круглый стол, платяной шкаф в углу, а рядом с ним большой старинный резной буфет. В другом углу — холодильник. У противоположной стены — диван со спинкой. Телевизор на подвесной полке. Ему понравился только паркет: квадратные дубовые плашки. Он никогда таких раньше не видел. И буфет был хорош: настоящая антикварная вещь.

За стеклом на одной из полок стояла фотография в рамочке. Никита пригляделся. Издалека женщину на фотографии можно было принять за Нину: худощавая, черноволосая, с такими же острыми скулами и впадинками на щеках. Но стояла она, понял Никита, всмотревшись внимательно, у подножия знаменитой одесской лестницы. И лицо у нее было совсем другое — грубоватое, заурядно-смазливое личико этакой разбитной черноморочки с густыми черными бровями.

Нина вернулась с эмалированным ведром, собрала розы и поставила их в воду.

— Я не знал, что ты все еще здесь живешь, — признался Никита.

— Где это «здесь»?

— В коммунальной квартире.

— А где ж мне еще жить? Нет, я копила на квартиру, сделала взнос, а компания прогорела… Мы надеялись, что нас расселят, но, похоже, о нашем доме все забыли. Одна моя соседка еще при советской власти третьего ребенка родила, чтобы ей квартиру дали, и вот, ее сын уже в армии, а она до сих пор здесь живет.

Никита решил задать сразу самый главный вопрос. Как только Нина подобрала все розы и распрямилась, он обнял ее за плечи и повернул лицом к себе.

— За что ты сидела в тюрьме?

Лицо Нины помертвело. Она высвободилась.

— Откуда ты знаешь?

— Тамара сказала.

— Тамара не могла тебе сказать. Она сама ничего не знает.

— Она знает, что ты была в тюрьме. Я спросил, почему тебя не было на свадьбе, и она мне сказала.

— Она обещала никому не говорить, — глухо пробормотала Нина. — Вы что, ее пытали?

— Физически — нет, но Павел адвокат, хоть и корпоративный. Он умеет добывать информацию. Ты не сердись на нее, — добавил Никита, — она держалась стойко. Хочешь, позвоним ей?

— Хватит с нее звонков. Ты и так испортил ей медовый месяц.

— Ничего, переживет. Вернемся к нашим баранам. За что тебя посадили?

— Я не хочу об этом говорить.

— Ну, это понятно. Но сказать придется. Я же не из любопытства спрашиваю.

— Никита, ты не понимаешь. Я не могу рассказать, это опасно. Я, может, до сих пор жива только потому, что никому ничего не рассказывала.

— А может, потому что сразу из тюрьмы за границу уехала? — строго спросил Никита. Он снова обнял ее и усадил на диван. — Колись давай.

Нина яростно замотала головой:

— Нет.

Он обхватил ее лицо ладонями.

— Ты поэтому сбежала от меня?

— В том числе.

— Ладно, об остальном мы после поговорим. А сейчас рассказывай, что произошло. Тамара сказала, что тебя подставили. Кто подставил? За что? Пароли, явки, адреса. Все выкладывай.

— Да пойми же ты, не могу я тебя вмешивать! — рассердилась Нина. — Это мерзкая и грязная история, но она уже закончилась. Я положила ей конец. Сама. И давай не будем ее ворошить.

— Нет, будем. — Никита схватил ее запястья и крепко сжал. — Послушай, я все равно узнаю правду. Не мытьем, так катаньем. Если ты мне не скажешь, я подключу к этому делу свою службу безопасности.

— У тебя есть служба безопасности? — растерялась Нина.

— Ясное дело, есть. Начальник — зверь. На три метра под землей видит. Он все раскопает.

Нина упрямо высвободила руки и встала.

— Знаешь, я не могу общаться на равных с человеком, у которого есть своя служба безопасности.

— Опоздала. — Никите тоже пришлось встать. — Мы с тобой общались на равных целый месяц. И я собираюсь и впредь продолжать в том же духе. Ты здесь больше не останешься ни дня.

— Не командуй.

— Ты здесь больше не останешься, — повторил Никита. — А теперь давай рассказывай.

— Ну почему я всегда тебя слушаю? — с досадой пробормотала Нина.

— Это я тебя слушаю. Начинай.

Но Нине трудно было начать. Он видел, как судорога прошла по ее тонкому лицу. Она принялась убирать в шкаф выложенные из чемодана вещи.

— Сядь поудобнее, — сказала она, освободив диван. — Я, пожалуй, кофе сварю. Рассказ будет долгий. Ты можешь налить воды в чайник? — На лице у Никиты невольно отразился ужас, и Нина улыбнулась — впервые за это утро. — Можно в ванной, если там не занято. Дверь напротив.

Никита взял у нее электрический чайник. Возвращаясь в квартиру, он невольно заглянул в кухню, где стояли две плиты и несколько грубо сколоченных столиков с табуретками, и ему стало страшно. Конечно, где-нибудь в глубинке люди живут еще хуже, но Нина, его Нина, его «загадочная леди», не должна так жить.

Ванная поразила его даже больше, чем кухня. Она была заставлена тазами и ведрами, душа не было вообще, покрутив краны, Никита убедился, что идет только холодная вода. Даже газовой колонки не было. «Мы с мамой оказались в коммуналке без горячей воды». Так, кажется, она сказала. Значит, все эти годы…

Наполнив чайник, Никита вернулся в комнату, где уже весело жужжала кофемолка.

— Где ты собираешься варить кофе? — спросил он.

— Здесь, а что?

— Я хотел сказать, если в кухне, то не стоит.

— С таким подходом я бы уже давно умерла. Я без кофе жить не могу. Но у меня тут плитка есть, видишь?

На широкой буфетной стойке стояла печка — не СВЧ, а инфракрасная печка с электрической конфоркой наверху. У Никиты такая была на даче, но он прекрасно понимал, зачем Нина держит ее в московской квартире. В такую кухню лишний раз не выйдешь.

— Все не так страшно. — Она словно угадывала его мысли. — И потом, я привыкла.

— Теперь будешь отвыкать.

— Не командуй, — в третий раз повторила Нина.

Она высыпала смолотый кофе в турку, залила водой из чайника и водрузила на конфорку. Пока кофе закипал, Нина достала из буфета две чашки, поставила на стол.

— У меня еды почти нет. Я не могла ничего купить с чемоданом и Кузей на руках.

— Без проблем, — отозвался Никита. — Сейчас кого-нибудь из ребят сгоняю.

— Каких ребят?

— Охранников. Я по Москве без охраны не езжу.

— Знала бы… — сердито начала Нина.

— Брось. Это не роскошь, а насущная необходимость. Тебе самой сейчас охрана не помешает. Ну, давай рассказывай. Я только скажу ребятам, чтобы купили что-нибудь…

— Не надо, — остановила его Нина. — У меня есть банка консервированных сосисок. Но хлеба нет. Будешь?

— Буду. И можно без хлеба, как говорил Винни-Пух. Давай нож, я открою, — предложил Никита, когда она достала банку из холодильника.

Он открыл банку, Нина подогрела тонкие копченые сосиски в их собственном бульоне на конфорке своей плитки и выложила на тарелки. Они сели у круглого обеденного стола.

— Ну? — спросил Никита.

— Сперва я должна тебя кое о чем предупредить, — мучительно волнуясь, начала Нина. — Я считаю гомофобию разновидностью фашизма, и если у тебя есть предубеждение против геев, тогда нет смысла рассказывать.

Такого поворота Никита не ожидал.

— Это история про гомосексуалистов?

— Да. В мире моды гомосексуалистов много, у них очень развито эстетическое чувство. И я считаю, что Бог создал всех людей, в том числе и нетрадиционной ориентации. Они не виноваты, что они такие. Среди них попадаются милейшие люди… У меня есть друзья, и с ними очень приятно общаться. Они видят в женщине личность, а не сексуальный объект…

— Это камешек в мой огород? — перебил ее Никита.

Нина только отмахнулась.

— Я хотела бы услышать…

— Как я отношусь к геям? Я к ним не отношусь.

— Не остри, — рассердилась Нина. — Мне важно знать.

— Мне все равно, кто с кем спит, — сказал Никита. — А теперь, когда мы расписались в нашей политкорректности, расскажи, что с тобой случилось.

ГЛАВА 13

— Я уволилась от Кристы Нильсен и пошла работать в другое ателье.

— Я думал, тебя не взяли, — вставил Никита. — Ну из-за того скандала с фотографией.

— Нет, меня взяли. В Дом моды Валерия Щеголькова. Это крупная фирма, не чета Кристе. У них собственное производство, швейная фабрика в Ивантеевке, большой штат. Валерий Щегольков — гей. Правда, он-то как раз человек не очень приятный. Истеричный, мнительный, завистливый… Но не это важно. У нас было разделение труда: он делает «эксклюзив», модели высокой моды, а все остальные работают в области готового платья. Меня это устраивало. Мы с ним почти не сталкивались. Я проработала у него четыре с лишним года.

— Но потом что-то случилось, — подсказал Никита, когда она умолкла надолго.

— Да. Оказалось, что у него есть тайный партнер. Я еще гадала: откуда такие деньги? Такой размах? Лучше бы я не знала. Только ты не подумай, — торопливо добавила Нина, — я за ним не шпионила и ничего не вынюхивала. Это вышло совершенно случайно. Так глупо… Из-за такой бабской ерунды…

Увидев слезы у нее на глазах, Никита встал из-за стола, обнял ее за плечи и увел на диван. Кузя подбежал и положил передние лапы ей на колени. Она привычным жестом взяла его на руки.

— Что же все-таки произошло? — спросил Никита.

— Как-то раз — это было в середине апреля — я задержалась на работе. Хотела доработать один фасон, с ложным жакетом.

— Сложным?

— С, — Нина сделала нарочитую паузу, — ложным. Пишется раздельно. Это сложно объяснить. Пишется слитно. — Она нахмурилась. — Но я должна тебе рассказать, как у нас там все устроено, иначе не поймешь. Особняк двухэтажный на Покровке. На первом этаже демонстрационный зал с подиумом, и к нему примыкает раздевалка для манекенщиц. Оба помещения — без окон. Только искусственное освещение.

— Почему? — спросил Никита. Ему показалось, что она ждет вопроса.

— Чтобы не подглядывали. В мире моды процветает шпионаж. Все передирают друг у друга фасоны. Криста Нильсен до сих пор использует мои эскизы. Они у нее остались, когда я уволилась. И конкуренция ломовая. Один несанкционированный снимок в газете перед показом может погубить всю коллекцию. Ну, про несанкционированные снимки я тебе уже рассказывала.

— Что дальше?

— Еще на первом этаже приемная самого Щеголькова, его мастерская, где он творит свои шедевры, складское помещение и в самом торце служебная дверь. Через нее завозят ткани, аксессуары, оборудование. Там есть служебная лестница на второй этаж. Торец глухой, окон нет. Выходит в такой же глухой двор. А на втором этаже сидим мы — «черная Африка».

— «Черная Африка»? — невольно улыбнулся Никита.

— Простые служащие. Модельеры готового платья и швейный цех.

— Погоди, ты же говорила, у него фабрика в Ивантеевке.

— В Ивантеевке шьют то, что потом продается в магазинах… Да, я забыла сказать: свои магазины у него тоже есть. Целая сеть. А модели, по которым потом будут шить в Ивантеевке, и весь «эксклюзив» шьют здесь, на месте.

— Понял, — кивнул Никита. — Дальше.

— Я работала на втором этаже. В тот день все ушли, а я осталась. Придумала оригинальный фасон, вот и хотелось довести его до ума, пока идея свежа в голове. А когда закончила… У меня все тело затекло. Я зацепилась за стул и порвала колготки. Было уже довольно тепло, я была в юбке и в жакете. Не хотелось идти домой в рваных чулках. Я оделась, свет погасила и спустилась по черной лестнице на первый этаж. Пошла в раздевалку для манекенщиц: там всегда есть запас колготок. Вошла, зажгла свет, ищу подходящую пару. Думала, в здании никого нет, и вдруг слышу голоса. На повышенных тонах. Ссора, понимаешь?

Нина, хмуря брови, откинулась на спинку дивана. Прошло три месяца, но голоса ссорившихся мужчин, отвратительные подробности их размолвки, врезались ей в память.

Один голос, несомненно, принадлежал Щеголькову.

— Ты совсем охренел? — говорил он. — Чего ты сюда приперся?

Как ни странно, второй голос — низкий, грубоватый, с характерным бульканьем — тоже показался ей знакомым.

— Не ори, — говорил этот голос, — я что, по-твоему, пальцем деланный? Никто меня не видел. Свет нигде не горит, только у тебя, я проверил. А ты что себе позволяешь? Забыл, откуда ноги растут, мать твою? Так я напомню. На мои деньги шикуешь. Вся эта шарашка на мои деньги куплена. Вот обрежу тебе финансы по самое не балуй, посмотрим, что ты тогда запоешь.

— Что ты ко мне цепляешься? Мужлан! — отвечал плаксивый тонкий голос Щеголькова. — Я сам деньги зарабатываю! Сам! А ты с меня свою долю имеешь! И нечего меня попрекать!

— Сам? — басил первый голос. — Ты вспомни, из какого дерьма я тебя вытащил, сопляк! А теперь гуляешь? Да я тебя надвое порву, засранец! И не юли, тебя видели вчера в «Кенгуру» с этим спидоносом!

Он назвал какую-то фамилию или кличку, Нина не разобрала.

— Я что, в клуб не могу сходить? Ты хотел, чтоб я дома сидел, да? Чтоб сидел и ждал, пока ты удостоишь? Мы видимся, когда тебе удобно, а не когда мне хочется! И не был я с Жоржем, все ты врешь!

Нина тем временем схватила первую попавшуюся пару колготок и торопливо переоделась. Ей хотелось поскорее уйти. Увы, в тот самый миг, когда она открыла глухую притертую дверь раздевалки, открылась и дверь напротив. Они столкнулись лоб в лоб: она и двое мужчин. Не только голос, но и лицо второго было ей знакомо. Она часто видела его по телевизору, вспомнила Нина, в новостях и в политических ток-шоу. Вот только фамилию она забыла.

Он остолбенел, увидев ее. Они оба остолбенели. Нина стремительно проскользнула к парадному выходу. На душе у нее было тревожно. Но она успела выйти из здания, прежде чем мужчины опомнились.

— Кто это был? — спросил Никита.

— В том-то и фишка, что я никак не могла вспомнить. Я политикой не интересуюсь, из всех политиков по фамилии знаю одного Жириновского, — виновато улыбнулась Нина. — Но это был не он.

— Ладно, рассказывай дальше.

— На следующий день я пришла на работу как обычно. Щеголькова не видела, поднялась к себе наверх. День был суматошный, примерки, беготня… Ко мне зашла моя подруга, манекенщица Юля. Я показала ей свой новый фасон. И вдруг входят два милиционера и требуют, чтобы я предъявила содержимое сумки. Я растерялась. Юля спрашивает: «На каком основании?» А они говорят: «По обоснованному подозрению». Мы долго препирались, потом мне это надоело, я смела все со стола, раскрыла сумку и вытряхнула содержимое на стол. Я была уверена, что мне нечего скрывать. И там, среди моих вещей… — Голос у нее дрогнул. — Там была упаковка героина. Сто граммов, как потом выяснилось. Впрочем, они заранее все знали. И что героин, и что сто граммов.

— Топорная работа, — согласился Никита. — А кто мог его подкинуть? Есть мысли?

— Да кто угодно мог, — отмахнулась Нина. — Это дело техники.

— А это не могла быть твоя подруга-манекенщица?

— С чего ты взял?

— Просто подумал… Манекенщицы часто балуются наркотиками, чтобы держать себя в форме. Наркотики отбивают аппетит.

Нина не раздумывала ни секунды.

— Только не Юля! — воскликнула она с жаром. — Она дралась за меня, как львица! Ей не нужны наркотики, чтобы держать себя в форме.

— Ладно, извини. Рассказывай дальше.

— Я была как в тумане…

На самом деле ее состояние больше напоминало контузию. Если бы не Юля, ее так и увели бы прямо с работы. Юля сказала, что обыск проводится без понятых и что они не имеют права без ордера. Милиционеры — лейтенант и сержант — держались нагло и всячески пытались запугать Нину.

— Пошли, девушка, — говорил лейтенант, — чего резину тянуть? Попалась — придется отвечать. Тут сто граммов неразбодяженного герыча, так что семера тебе ломится, это как пить дать.

Вот тогда Нина и услышала впервые эти омерзительные слова, которые впоследствии ей приходилось слышать не раз: «неразбодяженный героин». Поначалу она даже не сообразила, что это означает «неразбавленный».

— А чего не чирик? — весело подхватил сержант, обращаясь к напарнику, но не сводя глаз с Нины.

— Ну, по первоходу реально дадут семеру, — авторитетно объяснял лейтенант. — Если других дел нет.

— А откуда вы знаете, что это героин? — вмешалась Юля. — И что здесь сто граммов?

— Ты, девуля, поработай с мое, тоже будешь много знать.

— Куда вы ее ведете? — потребовала Юля.

— В изолятор, шоколадка моя. В изолятор временного содержания номер шесть. Пока на двое суток, а там…

Тут Нина вышла из своей комы.

— О боже, Кузя! Я… мне надо сбегать домой. Это тут рядом.

— Обойдешься, — отрезал лейтенант.

— Вы не понимаете! У меня собака, она там умрет от голода! — Нина попыталась взять со стола ключи, но сержант перехватил ее руку.

— Эт-те-те-те-те! Ишь шустрая какая!

— Вы не имеете права, — опять вмешалась Юля. — Еще не доказано, что это ее героин. Его подбросили. И вы это прекрасно знаете.

— Ну, это ты размечталась, девка. Кто ж тебе за так чистого герыча подбросит? Знаешь, сколько тут доз? Знаешь, сколько это стоит?

— Я знаю одно, — не сдавалась Юля. — Даже при задержании на двое суток человек имеет право взять с собой зубную щетку и смену белья. И позаботиться о своей собаке.

Милиционерам до смерти не хотелось тащиться к ней домой, им нужно было сломить ее, а брошенная в запертой квартире собака давала дополнительный рычаг давления.

— Вот ты нам чистосердечное подпиши, тогда и собачкой займемся, — предложил лейтенант.

— Ничего я подписывать не буду. А вы не хотите устроить обыск у меня дома? — спросила Нина. — Может, еще что найдете.

Стражи порядка переглянулись и нехотя согласились.

— Я пойду с тобой, — сказала Юля. — Заберу Кузю.

Милиционеры хотели было протестовать, но Нина объяснила, что живет в коммунальной квартире и соседи поднимут шум, если собака будет им мешать.

Никакого обыска они и не думали делать, просто стояли посреди комнаты и глазели по сторонам, пока Нина трясущимися руками собирала свои и Кузины вещи. Их внимание привлек только собачий корм: вдруг в нем спрятаны наркотики? Юля швырнула им пакет и сказала, что купит новый. Они тотчас же утратили к нему всякий интерес.

— Куда вы ее везете? — снова спросила Юля.

— Да сказано же, в СИЗО.

— И где находится это СИЗО?

— В Печатниках.

— Я приду к тебе на свидание, — пообещала Юля.

— А вы, я извиняюсь, родственница? — с издевкой осведомился лейтенант. — Свидание дают только родственникам.

— Я буду носить передачи, — продолжала Юля. — И я найду тебе адвоката.

Нина поговорила с Кузей, велела ему вести себя хорошо и слушаться Юли. Он отчаянно вырывался, лаял, выл, огрызался, чуть не укусил сержанта, вздумавшего навести порядок, но в конце концов Юля унесла его.

А Нину отвезли в изолятор.

Она была в таком состоянии, что регистрацию, снятие отпечатков пальцев, унизительную процедуру личного досмотра перенесла как во сне. Настоящий шок настиг ее, когда она наконец переступила порог камеры. Все плыло у нее перед глазами: лица, стены, нары. Все казалось ей грязно-серым, словно и по лицам, и по стенам, и по нарам прошлась одна и та же половая тряпка. В воздухе висел грязно-серый туман. Ей что-то говорили, у нее что-то спрашивали, к ней подходили и бесцеремонно пялились на нее, заглядывали прямо в лицо, а она никак не могла сосредоточиться. Она принялась лихорадочно вспоминать все, что знала о тюрьме. Все, что когда-то читала или видела в кино.

«Главное, не показывать свой страх. Никому не верить. Вычислить «наседку»[9]. Держаться подальше от лесбиянок. Поладить со старшей по камере». Все эти мысли вихрем проносились у нее в голове, но она ни за что не могла зацепиться, стояла, как слепоглухонемая, не в силах вымолвить ни слова.

— Кончай базар! — донесся до нее чей-то властный голос. — Видите, девка первоходом, дайте хоть оклематься! А ты иди сюда, милая. Иди сюда.

Нина с трудом поняла, что это говорят ей. На непослушных, словно ватных ногах она подошла к грузной пожилой женщине, сидевшей на нижних нарах у окошка.

— Звать как? — спросила женщина.

Нина ответила.

— По какой статье?

— Меня задержали на двое суток. Мне еще не предъявили обвинения.

— Ты, девка, не финти, — рассердилась женщина. Видимо, она была тут старшей. — По приметам взяли или как?

— Мне подбросили наркотик, — сказала Нина.

— Подбросили? — недоверчиво протянула женщина. — Ты что, политическая?

— Нет.

«А ведь я, наверное, политическая, — вдруг подумала Нина. — Он же политик».

— Кто ж тебя так попалил? — продолжала расспросы женщина.

На этот вопрос Нина ответила честно:

— Я не знаю.

Она действительно никак не могла вспомнить его фамилию.

— Ладно, проверим. Сбрехала — пожалеешь. Манька, садись, пиши маляву.

Маленькая вертлявая женщина в косынке покорно села к столу.

— Чего писать-то?

— Пробить надо Нестерову. Дурь толкает или нет.

Маляву написали и отправили по веревочке через форточку.

— Ну а сама-то ты по жизни кто?

Тут Нина решила снизить свой статус. «Модельер» звучало бы слишком вычурно.

— Я портниха.

В конце концов, это тоже было правдой.

— Ну, стало быть, коллеги. Вон те нары занимай, — указала старшая на пустующие нижние нары ближе к двери.

— А прописку, прописку ей устроить! — взвизгнула одна из арестанток.

— Увянь, Поганка, дай вздохнуть человеку. А прописку устроим, не боись. Вот что, милая, дадим-ка мы тебе наряд вне очереди. Хату вымоешь.

Это был не вопрос, а приказ. Нина гордо выпрямилась. Задание не испугало ее. Недаром она всю жизнь прожила в коммунальной квартире, где жильцы по очереди убирали места общего пользования. Она умела отскребать грязь. Правда, у себя в квартире она работала в резиновых перчатках, а здесь пришлось голыми руками. Ногти «полетели» сразу. Нина о них не жалела. Отрастут. Главное, выбраться отсюда.

— Хорошо моешь, чисто, — одобрила старшая, когда она закончила уборку. — Да ты не обижайся, тут все на равных. В другой раз Поганка за тебя вымоет. Меня вот только освободили по старости моей. Ну да я полы в хате драила, когда ты еще пешком под стол ходила.

Нина выжила в тюрьме благодаря этой женщине. Звали ее Валентиной Степановной Телепневой, но в камере все называли ее просто бабой Валей. История ее была простая и страшная.

Муж бабы Вали, Борис Моисеевич Зенин, был цеховиком, директором швейной фабрики, на которой он организовал «левое» производство. Жена ему помогала. Правда, работала она не портнихой, хотя и назвала Нину коллегой, а бухгалтером. В 1976 году их арестовали вместе. Мужа Валентины Степановны приговорили к расстрелу, но он так и не сказал, где спрятал нажитые частным предпринимательством деньги. Другие цеховики на допросах торговались, пытались выкупить себе жизнь, сдавая понемногу. Правда, потом, выжав досуха, их все равно расстреливали. Зенин держался стойко: знал, что конец один. Приговор был приведен в исполнение. Валентину Степановну тоже долго таскали на допросы, но она твердила, что муж ей не доверял и, где деньги, она не знает. Ей дали десять лет. На зоне подсылали «наседок», устраивали провокации, угрожали, давили, всячески пытались сломать. Она отсидела «от звонка до звонка», так и не выдав своей тайны. Ни одна амнистия ее не коснулась.

Вышла она на свободу в 1986 году, в разгар перестройки, осмотрелась в новой жизни и пошла служить в один из первых кооперативов, возникавших тогда по всей стране. К деньгам не спешила: знала, что за ней следят. Только в 1992 году, когда сгинул прежний режим и следить за ней стало некому, баба Валя извлекла из нескольких хорошо продуманных тайников, разбросанных в разных местах, свои сокровища. Сберкнижки на предъявителя пришлось выкинуть, лежавшие на них деньги испарились. Но была в тайниках и валюта, было и золото.

Баба Валя была натурой деятельной. Как и Никита Скалон, она хотела от любой власти только одного: чтобы не мешали работать. Глядя, как появляются в российских магазинах диковинные товары — заморские ветчины и колбасы, мороженые и консервированные овощи, произведенные в Польше по французской лицензии, — она спрашивала себя: почему мы так не можем? Присмотрелась к нескольким фермерским хозяйствам в Подмосковье и предложила открыть коптильный цех.

Страна за прошедшие годы изменилась радикально, и в то же время поразительным образом все осталось по-прежнему. Баба Валя понимала, что бороться с начальством бесполезно, его надо подкупать. В этом деле она была гроссмейстером, и ее коптильный цех заработал, обогащая и саму бабу Валю, и фермеров, и целую стаю местных, районных и областных чиновников. Она открыла второй цех, выпускавший консервированные овощи, поставила на поток выращивание шампиньонов.

Были у нее и недоброжелатели. И первый среди них — директор совхоза, трансформированного в ассоциацию сельхозпроизводителей. Бывший совхоз пытался выживать рядом с фермерами. Шла тяжкая война на истощение — с поджогами, диверсиями и саботажем. Бабу Валю душили налогами, но она была хорошим бухгалтером и умела укрывать доходы. Вялотекущая война тянулась с переменным успехом тринадцать лет, но бывшему директору совхоза неожиданно повезло: один могучий московский чиновник сделал ему чрезвычайно выгодное предложение, сулившее не только быстрое обогащение, но и возможность свалить ненавистную бабу Валю.

Директор взял у московского бонзы через подконтрольный ему банк большой заем, якобы на развитие ассоциации сельхозпроизводителей. На самом деле они втихую поделили деньги. Львиная доля досталась москвичу, но и директор обижен не был, а ассоциация сельхозпроизводителей обанкротилась. Банк, а через него московский бонза завладел сельскохозяйственными угодьями, на которых хотел построить роскошный рекреационный комплекс с полями для гольфа. Но московскому воротиле нужна была вся земля бывшего совхоза, а часть земель, да притом самых ценных, примыкающих к берегу реки, задолго до этого отошла фермерам. И на фермерской земле стояли цеха бабы Вали.

На нее наехала налоговая. Те самые инспекторы, которым она годами платила дань, и все было шито-крыто, вдруг обнаружили страшные недоимки и нарушения финансовой отчетности. Предъявила претензии пожарная охрана, потом приехал представитель санэпидстанции и закрыл производство. И все вокруг, как по команде, вдруг перестали брать взятки, все сделались неподкупными и принципиальными.

Фермеры, у которых отнимали землю, поехали в Москву протестовать на Горбатом мосту, и баба Валя поехала с ними. От Белого дома их стала гнать милиция, и тут бабе Вале «пришили» сопротивление представителям власти и оскорбление действием.

Так она и оказалась в московском СИЗО номер шесть в Печатниках. В ходе следствия всплыла ее первая судимость, и, хотя она была давно погашена, хотя и статьи такой, как «частнопредпринимательская деятельность», в кодексе давно уже не было, это лыко тоже пошло в строку. Бабу Валю признали рецидивисткой. Новый удар судьбы она приняла стоически. Не роптала, не жаловалась, около года провела в СИЗО в ожидании суда, а суд все откладывался. Впрочем, спешить ей было некуда: предварительное заключение засчитывалось в срок, а что приговор будет обвинительным, она не сомневалась.

Свою историю баба Валя рассказала Нине много позже, а на первых порах велела ей думать, кто мог ее так подставить.

На второй день пребывания в тюрьме Нину вызвали к следователю. Он официально сообщил ей, что экспертиза установила состав найденного у нее вещества, оказавшегося чистым героином, и что ей предъявляется обвинение в хранении с целью распространения.

— А отпечатки моих пальцев на пакете найдены? — спросила Нина.

— А это неважно, — ответил следователь.

— Зачем же у меня брали отпечатки пальцев?

— Чтобы проверить, не было ли у вас прежних судимостей, приводов. Не фигурируют ли они еще в каком-нибудь деле.

— Они не фигурируют даже в этом деле. Я не прикасалась к этому пакету.

— Его изъяли из вашей сумки, — злорадно улыбаясь, напомнил следователь. — Вот протокол.

И он показал ей аккуратно оформленный протокол с подписями понятых, имена которых ей ничего не говорили.

— Но это неправда! — возмутилась Нина. — Не было никаких понятых! У меня есть свидетель.

— Можете вызвать его в суд. Хотя… не советую. Зачем вам впутывать свою приятельницу? Хотите, чтобы у нее были неприятности?

— Здесь нет моей подписи, — упрямо сказала Нина.

— Вот и подпишите.

— Нет, я эту филькину грамоту подписывать не буду.

— Как хотите. — И он вызвал конвой. — Сейчас мы поедем в суд, и вам установят меру пресечения.

То, что называлось залом заседания, показалось Нине таким же серым и грязным, как тюремная камера. Вся процедура не заняла и десяти минут. В качестве меры пресечения ей определили содержание под стражей. Самое сильное впечатление на нее произвела встреча с адвокатом. Она не сразу поняла, что это адвокат. Он присутствовал на слушании, но не произнес ни слова, пока Нина протестовала, рассказывала, вернее, пыталась рассказать судье, что протокол сфабрикован, что никаких понятых не было и что наркотик ей подбросили. Судья не стала ее слушать.

Ее увезли обратно в СИЗО, и там, в комнате для допросов, она встретилась с человеком, которого уже видела в зале суда, но не обратила на него никакого внимания. Внешность у него была ничем не примечательная, даже неприятная. Плечи узкие, а бедра широкие. Большой бултыхающийся живот. Модельеры назвали бы такую фигуру стекающей. Лицо бледное и помятое. «Потасканное», — подумала Нина.

Он представился адвокатом, но гораздо больше походил на следователя, чем сам следователь. Он заглядывал ей в глаза и говорил тихим, вкрадчивым голосом, говорил так проникновенно, так ласково, словно пытался внушить: «Я ж вам хочу помочь. Ради вас стараюсь. Но вы должны помочь себе сами». Он посоветовал ей во всем сознаться.

— Мне не в чем сознаваться, — возразила Нина. — Наркотик мне подбросили.

— Но, милая моя, хорошая моя, — он прижал руки к сердцу, — кто же вам поверит? Кто ж поверит, что вам подбросили неразбодяженный героин?

Опять это проклятое слово.

— Вы мой адвокат, — ответила Нина. — Вы должны мне верить.

— Ну хорошо, хорошо, — примирительно кивнул он, — я вам верю. Но поймите, это совершенно неконструктивная линия защиты. Вам лучше во всем сознаться, а я вам по первоходке выкрою треху. Ничего страшного, года через полтора выйдете. А будете упрямиться, — пригрозил он, увидев, что Нина намерена спорить дальше, — получите десятку плюс штраф до пятисот тысяч.

— Мне нужен другой адвокат, — объявила Нина.

— Прекрасно. Это ваше право. А у вас есть знакомый адвокат?

У нее не было знакомого адвоката. Разве что Павел Понизовский, жених ее подруги, но он не работал по уголовным делам, да и не хотелось Нине его вмешивать. Она боялась подставить Тамару. Вдруг он ее бросит, если узнает, что ее подруга сидит в тюрьме за наркотики?

— Ну вот видите! — В глазах адвоката, как и у следователя, блеснуло злорадство.

— А вы уверены, что вы адвокат? — спросила вдруг Нина.

— В каком смысле? — опешил он.

— Ну, у вас есть удостоверение?

— Конечно. — Он показал ей удостоверение подмосковной адвокатской конторы со своей фотографией.

— А если я напишу жалобу в вашу контору, что вы плохо исполняете свои обязанности?

— Пишите! — Теперь он разозлился по-настоящему. — Я вам предлагаю единственно разумную линию защиты в ваших обстоятельствах! И заметьте, я вас защищаю бесплатно!

— А вот этого не надо! — одернула его Нина. — Я вполне в состоянии заплатить. Вытащите меня отсюда, и я заплачу, сколько скажете.

Он развел руками:

— Это не в моих силах. И никакой другой адвокат вам не поможет, уж вы мне поверьте. Не надо было попадаться. Подумайте пока над моими словами. А когда примете решение, дайте мне знать, и мы снова встретимся. Конвой!

Нину отвели в камеру. Она рассказала бабе Вале, что с ней было.

— Как его фамилия, адвоката этого?

— Соломахин.

Баба Валя повернулась к ней:

— Да, девка, плохи твои дела. Кого ж ты так разозлила?

— Вы его знаете? — оживилась Нина. — Этого адвоката?

— Да какой он, на хрен, адвокат! Сука легавая, вот он кто.

— Он мне удостоверение показывал!

— Наплевать и растереть, — отрезала баба Валя. — Подумаешь, «корочки»! На ментов он работает, твой Соломахин. Для тебя плохой знак. Кто-то сильно не хочет, чтобы ты отсюда вышла. Ну? Говори давай, кто тебя упечь-то хочет?

— Я не знаю, — упрямо повторила Нина. — Я оказалась не в то время не в том месте. Случайно услышала разговор.

— О чем базар был?

— О каких-то махинациях.

Это было почти правдой. Нина слышала, как незнакомец попрекал Щеголькова деньгами. Если это он стоял за Домом моды, значит, потратил огромные деньги. Деньги, за которые не смог бы отчитаться.

— Ну и дальше что? — нетерпеливо расспрашивала баба Валя. — Чего резину тянешь? Кто говорил-то? И с кем?

— Я этого человека не знаю, — еще раз повторила Нина. — А он думает, что знаю. Я слышала обрывок разговора, — торопливо объяснила она, увидев, что баба Валя хмурится. — Вышла и столкнулась с ними лицом к лицу. Один был мой работодатель, а второй… Я его мельком видела раньше по телевизору, но кто он такой, понятия не имею.

— Ничего, зато он имеет, — проворчала баба Валя.

— Что же мне теперь делать? — вздохнула Нина.

— Что делать? — насмешливо переспросила баба Валя. — Матчасть учить, вот что. Девка ты грамотная, можешь сама за себя в суде постоять. Другого адвоката тебе все равно не дадут.

— А разве я могу сама себя защищать на суде?

— По УПК имеешь права. Вот его и учи. Ну, чего смотришь? Уголовно-процессуальный кодекс. Возьми в библиотеке да учи. Как Писание учи.

— А мне выдадут? — засомневалась Нина.

— Ну, тебе, может, не выдадут, а мне выдадут. Завтра же запрошу, — пообещала баба Валя. — А ты думай. Вспоминай, может, что еще вспомнишь. Врага надо знать в лицо.

Время в тюрьме течет не так, как на воле. Оно тянется томительно медленно, так медленно, что хочется завизжать, забиться в припадке, стукнуться головой об стену, чтобы сдвинуть его с места. Кажется даже, что оно совсем не движется, висит в мутном воздухе тюремной камеры и зудит, как осенняя муха. А на самом деле оно пролетает мгновенно: не успеешь оглянуться, неделя прошла. Тюремная жизнь так однообразна, что воспоминаний не остается. Прошла неделя, а что было? Ничего. Выпала неделя из памяти, выпала из жизни.

Нина старалась не поддаваться этой отупляющей серости, читала Уголовно-процессуальный кодекс, который достала ей верная слову баба Валя, и упорно думала, припоминала до мельчайших подробностей, где она видела своего врага и как его зовут.

Начитавшись УПК, она потребовала новой встречи с адвокатом: баба Валя посоветовала до поры до времени от него не отказываться, а огорошить перед самым процессом.

Встретившись с Соломахиным, Нина попросила провести пару экспертиз. Во-первых, на отпечатки пальцев, которых не было на пакетике с героином, во-вторых, токсикологическую, чтобы доказать, что она не наркоманка.

— Зачем вам это нужно? — Соломахин поморщился, словно нечаянно хлебнул уксуса. — Отпечатки пальцев сами по себе ничего не доказывают.

— Знаю, мне уже следователь говорил. Но вы, если вы адвокат, должны хоть что-то делать.

Соломахин был страшно недоволен, что она трепыхается и на что-то там такое надеется, «качает права», но экспертизы заказал. Нина сдала кровь в тюремном лазарете, хотя Соломахин стращал ее возможным заражением. Результата пришлось ждать три недели. Впрочем, Нина не сомневалась, каким он будет.

Следователь вызывал ее еще несколько раз, предлагал «чистосердечно сознаться». Нина отвечала, что сознаваться ей не в чем. На том и расставались. У нее вертелось на языке несколько вопросов, но она решила задать их в суде.

Юля сдержала слово. Нина регулярно получала передачи: фрукты, йогурты, копченую колбасу, лук, мед, чай, витамины… Витамины произвели сильное впечатление на обитательниц камеры: передавать лекарства категорически воспрещалось. Видимо, Юля сумела подкупить приемщицу. Один раз удалось передать даже записочку. Юля писала, что нашла адвоката, но его не допустили к делу. И еще, что Кузя ведет себя хорошо, но сильно скучает. Под письмом, рядом с ее подписью, красовался обведенный контуром оттиск собачьей лапки. Только Юльке такое могло прийти в голову! Увидев Кузину «подпись», Нина в первый и в последний раз за все время пребывания в тюрьме расплакалась.

За деньги в тюрьме можно было достать все, что угодно, даже сотовый телефон. Денег у Нины не было, но баба Валя за нее заплатила, и телефон ей дали. Она позвонила Юле, поблагодарила за посылки и попросила позвонить школьной подруге Тамаре, соврать ей, что она, Нина, в командировке и что ее не будет на свадьбе.

Постепенно она познакомилась и освоилась со всеми соседками по камере. Оказалось, что «Поганка» — это не бранное слово, а кличка, и что бояться Поганки не надо. Поганка, сидевшая по той же статье, что и Нина, за хранение и распространение наркотиков, отнимала у Нины чай и варила чифирь. Она и кололась, и нюхала, и «колеса» глотала, психика у нее была расшатана, нервы никуда. «Дура заполошная», — презрительно отозвалась о ней баба Валя.

Была в камере и пара лесбиянок. Обе они проявили интерес к Нине.

— Вы же пара, — удивилась Нина. — Что вам от меня нужно?

— Свежего мясца всем хочется, — ответила одна.

Нина сказала, что она не по этой части, а баба Валя прикрикнула на них, чтоб угомонились.

Мария Лунева, которую все звали просто Манькой, была воровкой, а в камере прислуживала бабе Вале. А баба Валя посоветовала Нине опасаться сокамерницы по кличке Сова. Вот та была настоящая уголовница, содержала притон и была арестована за убийство сутенера. Нина подумала, что кличку ей дали за круглые немигающие глаза, но оказалось, что просто по созвучию с фамилией — Савенкова. Сова была молчалива, держалась особняком, но на Нину косилась явно недружелюбно. Нина начала исподтишка наблюдать за Совой и взяла за правило никогда не поворачиваться к ней спиной.

ГЛАВА 14

Прошел апрель, настал май. Первая декада, как всегда, «вылетела», но и дальше ничего примечательного не произошло. После двадцатого Нину ознакомили с результатом токсикологической экспертизы: разумеется, отрицательным. Только в предпоследний день мая ей объявили, что следствие по ее делу окончено и ее вызывают в суд.

— Торопятся, — заметила баба Валя. — Другие вон годами суда ждут, а тут месяц прошел, и готово.

— Не месяц, а уже полтора, — тихо поправила ее Нина.

— Ну полтора. Все равно не год. Ты как, к суду-то готова?

— Да уж готовей не буду, — вздохнула Нина. — УПК наизусть выучила.

— Не мандражируй, не дергайся, в суде давай повежливей, голоса не повышай: враз привлекут за неуважение.

— Ладно, баба Валя.

— Имя-то вспомнила вражины своего?

— Нет, не вспомнила, — солгала Нина.

На самом деле она вспомнила.

Вспомнила еще в тот день, когда от Юли пришла передача с запиской. Едва записка обнаружилась, Поганка выхватила ее из Нининых рук и, отскочив от стола, завопила:

— Письмо получила — пляши! А то не отдам! Пляши, давай! Чечетку пляши!

Плясать Нина не стала. Баба Валя велела Поганке заткнуться и отдать письмо, но Нина вспомнила, только решила никому не говорить. Даже верной бабе Вале. Это было слишком опасно.

В суде был уже другой, но такой же тесный и убогий зал слушаний. Нину ввели в зарешеченный отсек, рядом с ней, но по другую сторону решетки сел Соломахин. Вошли судьи: две женщины и мужчина. Место в середине заняла женщина.

— Слушается дело по обвинению Нестеровой Нины Сергеевны, 1978 года рождения, по статье 228, часть вторая Уголовного кодекса Российской Федерации, «Незаконное приобретение, хранение, перевозка, изготовление, переработка наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов в особо крупном размере», — отбарабанила худосочная девица, секретарь суда.

— Подсудимая признает себя виновной? — спросила судья.

— Нет, ваша честь, не признаю.

Первым долгом прокурор внес ходатайство, чтобы процесс был закрытым, и судьи это ходатайство удовлетворили. Вызванный для дачи показаний следователь изложил суть дела. У прокурора к нему вопросов не было, и женщина-судья обратилась к защите. Этого момента и ждала Нина.

— Я хочу сделать заявление, ваша честь, — объявила она, поднимаясь со скамьи в клетке.

Ей удалось застать Соломахина врасплох.

— Можете сделать заявление через своего адвоката, — нахмурилась судья.

— Я отказываюсь от адвоката, — твердо проговорила Нина. — Я буду защищать себя сама. Имею право согласно пункту первому статьи 16 УПК, а также пункту первому статьи 52 УПК, — добавила она торопливо. — Вот письменное заявление.

Ее заявление ошеломило присутствующих. Особенно Соломахина. Он пытался протестовать и даже угрожать ей, ссылался на пункт пятый статьи 51 УПК. Нина заявила, что данная ссылка неприменима, так как по статье 228 УК ей грозит тюремное заключение максимум на десять лет. Судьи переглянулись. Она хорошо подготовилась, это стало ясно всем. Кроме того, добавила Нина, она не подписывала письменного соглашения с Соломахиным о представлении ее интересов в суде. Это был серьезный прокол со стороны Соломахина: рассчитывая на ее юридическую безграмотность, он даже не позаботился о договоре. Судьям ничего иного не оставалось, как удовлетворить просьбу обвиняемой. К изумлению Нины, Соломахин остался в зале.

— Процесс закрытый, — заметила она. — Этот человек здесь посторонний.

— Адвокат Соломахин знаком с обстоятельствами дела, — возразила судья, сидевшая в середине. — Кто тут посторонний, решать мне.

Спорить Нина не стала. У нее не осталось сомнений: именно Соломахин — человек того, кто засадил ее в тюрьму.

— У меня вопрос к свидетелю, — сказала Нина.

— Свидетель, ответьте подсудимой.

— Вы установили, что у меня был найден героин, — волнуясь, начала Нина и с гордостью отметила, что голос у нее не дрожит. — Я прошу приобщить к делу результаты экспертиз, подтверждающие, что на пакете с героином нет моих отпечатков пальцев и что в моем организме не найдено следов наркотиков.

— А это ничего не доказывает, — уже в который раз повторил следователь.

— Прошу приобщить документы к делу, — властно повторила Нина. — Статья 47 пункт 5 УПК.

— Документы приобщены, — объявила судья. — У вас есть еще вопросы?

— Да, ваша честь. — Нина повернулась к следователю. — Вам уже приходилось вести дела о наркотиках?

— Да, и не раз.

— Сколько раз?

— Десятки! — рассердился он. — Какое это имеет отношение…

— Самое прямое, — любезно улыбнулась Нина. — Итак, десятки раз. И сколько раз за это время вам попадался наркоторговец, который сам не употреблял бы наркотики?

Следователь бросил взгляд на прокурора, на судей, даже на Соломахина. Никто не пришел ему на помощь.

— Такие случаи бывают, — буркнул он.

— В вашей практике?

— Ну, в моей практике, допустим, не было, но это еще ничего не доказывает, — как попка, повторил следователь.

— Ладно, оставим это, — согласилась Нина. — У меня есть еще вопрос. Вы позволите, ваша честь? — торопливо повернулась она к судье.

— Хорошо, но только не затягивайте.

— Еще один вопрос. Итак, — обратилась Нина к следователю, — вы утверждаете, что я наркоделец. По-вашему, я приобретаю и храню наркотики с целью распространения. Так?

— Ну, так. Вот вы сами все и сказали.

— Я сказала, «по-вашему». А вы установили мои связи? Кто меня снабжает, кого я снабжаю? Если я распространяю героин, то кому я его продаю?

Следователь побагровел:

— У меня дел — выше крыши! На нас начальство давит, раскрываемости требует…

— Прошу занести в протокол, что я не получила ответа на свой вопрос.

— Протокол ведется. У вас есть еще свидетели? — спросила судья у прокурора.

— Нет, ваша честь.

— С вашего позволения, ваша честь, — торопливо вставила Нина, — я хочу вызвать еще одного свидетеля.

— Какого свидетеля? — насторожилась судья.

— Лейтенанта Сивакова, который меня арестовывал. Желательно и сержанта Гарифуллина.

— Вы затягиваете процесс! — возмутилась судья. — Чего вы добиваетесь?

— Установления истины, — ответила Нина. — Я невиновна. Я хочу это доказать. Наркотик мне подбросили.

— Вы хотите обвинить в этом сотрудников милиции? — В голосе судьи послышался металл.

— Нет, ваша честь. Но, согласно УПК, я имею право вызывать свидетелей и задавать вопросы.

— Они не вызваны в суд. Вы понимаете, что нам придется переносить заседание?

— Ну что ж поделаешь! — Нина обезоруживающе улыбнулась и развела руками. — Придется перенести.

Ее противникам — а она не сомневалась, что все, собравшиеся в зале суда, ее противники, — такой оборот не понравился.

— Хорошо, — сухо бросила судья, — заседание переносится. Прошу секретаря послать повестки лейтенанту Сивакову и сержанту Гарифуллину.

Нину увезли в изолятор. В ту же ночь Сова сделала попытку убить ее. Нина в камере спала плохо, а в эту ночь, перевозбужденная своей промежуточной победой, и вовсе не сомкнула глаз. Но лежала она тихо, обдумывая, что скажет на следующем судебном заседании. Нина услышала, как кто-то встает, и, приоткрыв глаза, увидела, что это Сова: в камере всю ночь горел ночник. Поначалу она подумала, что Сове приспичило в туалет, но та не пошла за ширму в углу, где находились «удобства», а постояла, огляделась по сторонам, прислушиваясь, и прямиком направилась к Нине, лежавшей на нижних нарах. Следя за Совой из-под опущенных ресниц, Нина заметила что-то тускло блеснувшее в ее сжатом кулаке.

Позже она так и не смогла внятно рассказать, как это у нее получилось. Она и сама толком не поняла. Она дала Сове подойти, не вскочила, не закричала, ничем себя не выдала. Когда Сова оказалась в самом выгодном для нее полусогнутом положении, Нина стремительно подтянула ноги к животу и выбросила их вперед. Удар пришелся прямо в солнечное сплетение. Сова отлетела к стенке и грохнулась об нее спиной. Только услышав глухой стук, Нина закричала и перебудила всех.

Баба Валя сориентировалась мгновенно и, подскочив к Сове, ногой отшвырнула подальше алюминиевую ложку с остро заточенной ручкой.

— Ах ты ж сука, — проговорила она тихо. — Ах ты ж падла. Говори, где заточку взяла? — И вцепилась Сове в волосы. — Где?

Сова молчала, судорожно хватая ртом воздух.

— Говори, сука. — Баба Валя схватила Сову за руку и резко выгнула пальцы назад.

Сова взвыла от боли.

— Не надо! — Нина подбежала к ним. — Вы ж ей пальцы сломаете!

— Пожалела? — хрипло выдохнула баба Валя. — Себя пожалей! А с этой я разберусь. Я тут старшая, и мне жмуры в хате не нужны. И заточка не нужна. Говори, где взяла? — повернулась она к Сове.

— Кум дал, — все еще задыхаясь, корчась от боли, пропыхтела Сова. — Пусти, больно, мать твою.

— Мою мать не трожь, — грозно предупредила баба Валя, но хватку слегка ослабила. — Кум, говоришь? А что посулил? На что ты повелась-то, дура?

— Скидку обещал к сроку.

— Развел он тебя, дуру лохастую, а ты уши-то и развесила. Ишь чего удумала — человека покоцать! Хотя тебе не впервой… Жмуром больше, жмуром меньше… Все, хватит с меня! Забирай шмотье и выметайся!

— Куда ж я пойду? — заскулила Сова.

— А мне до фени. Хоть в больничку. А ну стучи! — приказала баба Валя Маньке.

Манька замолотила в дверь. Подошла надзирательница.

— Чего надо?

— Тут у нас одна животом мается. «Схватило, — говорит, — не могу, умираю!»

— До утра потерпит… — начала было надзирательница, но тут вмешалась баба Валя.

— А ну открывай! — скомандовала она. — Она тут зажмурится, а нам что, до утра ждать?

Надзирательница открыла. Сова так и не смогла оправиться от Нининого удара. Согнувшись в три погибели, охая на каждом шагу, она собрала свои вещи и потащилась к двери.

— А это что такое? — Надзирательница наклонилась и осторожно, двумя пальцами, за кончик острия подняла с полу заточку.

— Это? — с невинным видом переспросила баба Валя. — Это кум обронил. Ему и неси.

Надзирательница обвела подозрительным взглядом обитательниц камеры. Все молчали.

— Пальчики проверь, — сладеньким голоском посоветовала баба Валя.

— Давай шуковней! — прикрикнула надзирательница на стонущую и кренящуюся набок Сову.

— Всем спать! — распорядилась баба Валя, когда дверь за ними закрылась, после чего поманила к себе Нину: — Да, девка, в рубашке ты родилась. Как же ты ее упредила?

— Сама не знаю. — Сидя рядом с бабой Валей на узких нарах, Нина только теперь заметила, что вся дрожит, и обхватила себя руками за плечи. — Я не спала. Никак не могла заснуть. Я слышала, как она встала. А потом увидела… Господи, я так страшно ее ударила! Не рассчитала…

— У-у-у, дура! Она б тебя ударила пострашней. И хватит ее жалеть! — рассердилась баба Валя. — Ты вот что… смотри в оба. На этот раз, считай, обошлось, но ты не расслабляйся. Могут и похуже придумать. Тебе когда в суд?

— Послезавтра.

— Ну, моли Бога, чтоб до суда доехать. Зря я тебя пугать не хочу, но…

— Если бы меня хотели убить, убили бы сразу, — возразила Нина.

— Ну, не скажи… Может, им на зоне тебя убрать сподручнее.

— А как же Сова? — спросила Нина.

— А что Сова? Видать, у кого-то нервы сдали, вот и напрягли Сову. Ну-ка давай еще раз, что в суде-то было?

Нина пересказала все еще раз, стараясь не упустить ни малейшей подробности.

— Соломахин всем заправляет, — добавила она. — Я видела, как он судьям сигналит.

— Да это ясный хрен, — задумчиво протянула баба Валя. — Ладно, хватит, пора спать!

Уснуть Нине так и не удалось. До самого утра ей мерещилось, как Сова склоняется над ней, как она бьет, и босые ступни уходят в тощее тело до самого позвоночника, как с глухим стуком Сова шмякается спиной о стенку. Этот жуткий звук, ощущение позвоночника, которого она коснулась подошвами, преследовали ее неотвязно.

В ночь накануне нового судебного заседания они с бабой Валей не спали, шептались. Вот тогда-то Нина и услышала ее историю. Вот тогда-то и узнала нечто крайне для себе важное, хотя эти сведения никак не могли ей помочь. Утром ее отвезли в суд. Первым вызвали лейтенанта Сивакова. Его привели к присяге, и Нина обратилась к нему:

— У меня к вам вопрос.

— Чего? — возмутился лейтенант. — Я этой профурсетке отвечать буду?

— Не забывайтесь! — Судья стукнула молоточком. — Вы в суде, а не на базаре. Да, будете отвечать.

— Благодарю вас, ваша честь. — Нина чуть заметно наклонила голову. — Скажите, когда вы пришли арестовывать меня двенадцатого апреля, откуда вы знали, что у меня героин?

— Сигнал поступил, — буркнул лейтенант.

— Что за сигнал? От кого? — продолжала Нина.

Теперь судья поспешила на помощь лейтенанту Сивакову:

— Сотрудник милиции не обязан раскрывать свои источники.

— Благодарю вас, ваша честь, — снова поклонилась Нина с самой любезной улыбкой, — я перефразирую вопрос. Сигнал был анонимный? Ну же, смелее, лейтенант! Я не прошу вас раскрывать источники. Просто скажите: да или нет?

— Да, — столь же неохотно ответил лейтенант.

— И вам сообщили, что у меня в сумке лежит стограммовая упаковка героина?

— Я точно не помню. Это когда было-то?

— Двенадцатого апреля, в День космонавтики. Вы пришли ко мне на работу и попросили показать содержимое сумки. Так?

— Ну, так.

— Обнаружив пакет, вы сказали, что в нем сто граммов героина. Так?

— Ну, вроде так, — насторожился лейтенант, не понимая, куда она клонит.

— Откуда вы узнали, что там сто граммов?

— По опыту, — ответил он с облегчением. — У меня глаз наметанный.

— Откуда вы узнали, что героин чистый? Вы сказали, что в пакете сто граммов чистого героина. Неразбодяженного, как вы выразились. Откуда вы это узнали?

— Не знаю. Не помню, чего я там говорил.

— У меня есть свидетель. Может быть, вам сказал об этом ваш анонимный осведомитель?

— Может быть. Не помню.

— Вы не обыскали мой стол, не устроили мне личный досмотр…

— Личный досмотр тебе в СИЗО устроили.

— Говорите мне «вы», пожалуйста. Будь у меня при себе наркотики, я могла выбросить их по дороге. Кстати, вы с сержантом зашли ко мне домой, но и там не сделали обыска. Почему?

— Торопились. Дел было много.

— Так торопились, что понятых не пригласили? Протокол оформили задним числом?

Тут судья возмущенно застучала молотком по столу.

— Вы на что намекаете? Что наркотик вам подбросили сотрудники милиции?

— Отнюдь нет, ваша честь. Я лишь хочу доказать, что наркотик мне подбросили. Я точно знаю, что это сделали не сотрудники милиции.

— Да кто ж вам поверит? — удивилась судья. — Кто мог подбросить неразбодяженный героин? Вы хоть представляете, сколько это стоит?

Нину передернуло от отвращения. Судья изъяснялась на том же жаргоне, что и милиционеры, и арестантки в камере. Но вслух она сказала другое:

— Я знаю, кто подбросил мне наркотик. Мы можем отпустить лейтенанта Сивакова. У меня больше нет к нему вопросов. И сержанта Гарифуллина тоже. Прошу прощения, что напрасно его побеспокоила.

— У вас есть еще свидетели? Или мы можем переходить к прениям сторон? — спросила судья.

Нина давно заметила, что она ведет заседание практически одна: двое, сидевшие по бокам от нее, откровенно скучали.

— Можем переходить к прениям сторон, ваша честь. Я готова.

Прокурор повторил все то, что было изложено в обвинительном заключении, присовокупив только, что никто не мог подбросить такую большую порцию чистого героина.

Нина поднялась в своем загоне.

— Я могу назвать человека, который подбросил мне наркотик. — Она заметила, как дернулся Соломахин, но виду не подала. — Могу объяснить, зачем он это сделал. У него был веский мотив. Думаю, настоящей причины даже вы не знаете, — открыто повернулась она к Соломахину.

— Обращайтесь к суду, — недовольно одернула ее судья.

— Прошу прощения, ваша честь. Я предпочла бы не называть имя этого человека и ничего не объяснять. Если вы узнаете его секрет, — как нечаянно узнала я, — ему придется ликвидировать и вас тоже, как он хочет ликвидировать меня. Всех вас, всех, кто находится в этом помещении. Мне хотелось бы этого избежать. У меня и в мыслях не было разоблачать или шантажировать этого человека. В отличие от него самого я не считаю его тайну позорной. В ней нет ничего криминального, это его частное дело. Но он потеряет свое положение, если тайна выйдет наружу, это я понимаю не хуже его. А она обязательно выйдет наружу, если меня осудят. Я приняла меры, передала сведения на волю. Пока в закрытом письме. Если я не вернусь домой, письмо будет обнародовано. И не думайте, — Нина опять повернулась к Соломахину, — что оно у той девочки, что была со мной в момент ареста. У меня много друзей, вы не сможете найти и нейтрализовать всех.

— Обращайтесь к суду, — повторила судья. — И говорите яснее.

— Хорошо, ваша честь. Считайте это моим последним словом. Я невиновна, героин мне подбросили, следственные действия производились с грубыми нарушениями, и, мне кажется, во время допроса свидетелей мне удалось это доказать. Героин подбросил очень влиятельный и богатый человек. Он может себе такое позволить. На том и строился расчет, что в это никто не поверит. Мне не хотелось бы называть имя этого человека и объяснять мотивы его действий, чтобы не подвергать вас опасности, но, если вы настаиваете, ваша честь, я это сделаю.

Нина увидела, как судья обменивается взглядом с Соломахиным. Тот постучал ногтем по циферблату своих часов.

— Суд удаляется на совещание, — объявила судья.

Все встали, судьи удалились, Соломахин тоже вышел, на ходу вынимая из кармана сотовый телефон. Следом за ним вышел прокурор. В комнате остались лишь девица — секретарь суда, Нина и охранник.

Часов у Нины не было, и она не знала, сколько прошло времени. Ей казалось, целая вечность. Она сжимала руки на коленях, стараясь унять дрожь. Про письмо, переданное на волю, она придумала и теперь молила Бога, чтобы они поверили в ее блеф. Знает ли Соломахин, на кого работает? Вряд ли. Свою позорную тайну тот человек не мог доверить никому. Скорее всего, он действовал через посредника. Просто велел упрятать ее в тюрьму, не вдаваясь в подробности, и следить, чтоб не болтала. Сейчас Соломахин, наверное, звонит этому посреднику. А тот свяжется с патроном и запросит инструкций. У Тамары свадьба. Нина знала, что Тамара, суеверно боясь мая, назначила бракосочетание на первое июня. Хорошо, хоть платье она успела ей подарить. Как там Юля? Кузя? Сколько же это будет продолжаться? Лучше не думать. Легко сказать «не думать», а что делать, когда думается? Они должны, должны поверить! Ничего они не должны… Вот, кажется, возвращаются.

Нина поднялась на ноги за прутьями клетки еще до того, как секретарь суда объявила: «Встать! Суд идет!» По лицам судей она пыталась угадать, какое принято решение, но так ничего и не поняла. «Это не их решение, — подумала Нина, — а того, кому звонил Соломахин».

— Именем Российской Федерации… — начала судья.

Слова гулом звучали в голове у Нины, с каждой минутой ей становилось все хуже, она стояла, вцепившись руками в прутья решетки, чтобы не упасть. Сколько она ни вслушивалась, ей не удавалось понять то, что говорила судья. «Принимая во внимание…» «В связи с представленными доказательствами…» «За недоказанностью…» «Признать…» «Освободить в зале суда». «Освободить»? Они сказали «Освободить»?

Охранник отпер решетку, а она все стояла, стиснув прутья, и никак не могла оторвать от них руки.

— Выходи! — окликнул ее охранник. — Выпустили тебя. За недоказанностью.

Нина с трудом разжала пальцы и, шатаясь, вышла из клетки.

— Наширялась, что ль? — проворчал охранник.

— Я в порядке, — с трудом выговорила Нина.

На поездку в суд ей выдали из тюремной каптерки костюм, в котором она была в день ареста: черные бархатные брючки чуть ниже колена по последней моде и темно-розовую шелковую блузку-казакин с черными агатовыми пуговичками на спине. Она поклялась себе, что выбросит эти вещи или отдаст кому-нибудь, как только выйдет отсюда. Они пропахли тюрьмой.

— Я могу идти? — спросила Нина. — Я свободна?

— Выписку из приговора возьмите у секретаря, а то вам паспорт не выдадут. Да не здесь, в канцелярии, — недовольно пробубнила судья, собирая бумаги.

— Спасибо. — Нина повернулась к Соломахину, все еще топтавшемуся в дверях. — Телефончик не одолжите? На минутку. Я заплачу за разговор.

Оказалось, что она еще умеет улыбаться.

Он так растерялся, что вынул мобильник, но быстро спохватился и, прежде чем отдать ей телефон, сбросил последний звонок.

— Не беспокойтесь, — усмехнулась Нина. — Не стану я смотреть, а номер мне все равно ничего не скажет. Я и без того знаю, кому вы звонили.

Его помятая физиономия перекосилась от злости. Нина выхватила у него телефон, пока он не передумал, и, повернувшись к нему спиной, быстро набрала номер Юли.

— Юленька? Меня освободили. — Она прямо посреди разговора начала плакать. — Да! Да! Ты приедешь? Да, я подожду.

Нина продиктовала адрес суда, предупредила, что будет в канцелярии, и вернула телефон Соломахину.

— Где находится ваша контора? Я завезу вам деньги.

— Не надо! — буркнул он.

— Ну, тогда прощайте.

Соломахин наклонился и зашептал, обдавая ее кисловатым душком нечищеных зубов:

— Запомни, сука: дышишь, пока молчишь. Думаешь, ты такая ловкая с письмами со своими?

— Не надо меня пугать. — Нина сама удивилась, чувствуя, как страх отпускает ее. Словно разжался стальной обруч, который стягивал ей сердце все эти полтора месяца. — Вы слышали, что я сказала на суде? Я не собираюсь никого разоблачать. Так и передайте.

И танцующей походкой она вышла из зала. Дурнота и слабость вдруг развеялись.

На своей маленькой ярко-красной корейской машинке Юля подъехала прямо к зданию суда. Конечно, она привезла с собой Кузю. Он бросился к Нине с такой радостью, что она во второй раз за этот день заплакала. Лишь с большим трудом ей удалось его утихомирить.

— Пристегнись, — велела Юля. — И его с собой пристегни, а то по дороге сюда он все время норовил сесть за руль. Куда едем?

— Можно к тебе?

— Конечно! Мама нас ждет.

— Я хочу отмокнуть в горячей ванне, — сказала Нина. — Не знаю, сколько это займет. Часа три-четыре. Честно предупреждаю.

— Хоть двадцать четыре, — великодушно разрешила Юля. — Хотя нет, двадцать четыре не получится. Я записала тебя на завтра в салон. Прямо с утра, по полной программе. Ну, давай рассказывай, как ты их сделала?

— Давай лучше дома, чтоб не повторять дважды.

Юля удивленно покосилась на подругу.

— Я бы на твоем месте повторяла тысячу раз! Сто тысяч! Я бы всем надоела и все равно повторяла бы. Между прочим, у твоей Тамары сегодня свадьба.

— Я не успею, — вздохнула Нина. — Да и сил нет. Ни моральных, ни тем более физических.

— В тюрьму не надо заехать?

— У меня там треники остались, но лучше я куплю себе новые. Жаль только, с бабой Валей не попрощалась. Это соседка моя по камере, — пояснила Нина. — Ну ничего, она поймет.

Все это Нина рассказала Никите в сжатом виде, без подробностей.

— Ну вот, теперь ты все знаешь, — подытожила она свой скупой пересказ. — Тамаре я позвонила уже на следующий день и только сказала вкратце, что сидела по ложному обвинению, а она мне сразу предложила пожить у Павла на даче в Литве. Я согласилась. Хотелось уехать подальше от Москвы и обо всем забыть. Она мне и визу сделала, и даже фальшивую справку с работы. Я же не могла пойти к Щеголькову! А она добыла справку, будто я работаю в каком-то турагентстве.

— Понятно, — кивнул Никита. — Но я не все знаю. Ты не сказала, как зовут этого гада. Ну, который упек тебя в тюрьму.

На лице у Нины появилось хорошо знакомое ему упрямое выражение. Она ощетинилась, как ежик.

— Это не имеет значения.

— Еще как имеет! — нахмурился Никита. — Думаешь, ты все уже разрулила и он тебя больше не побеспокоит?

— Господи, что за жаргон! «Разрулила»! Ты тоже по фене ботаешь?

— Это не по фене, и давай ближе к делу. Кто он?

— Зачем тебе знать?

— Хочу положить этому конец. Ты же говоришь, он человек известный?

— Депутат Госдумы.

— Ну, вот видишь! Он не оставит тебя в покое.

— А я думаю, оставит. Я ему ясно намекнула через Соломахина, что не стану разглашать его тайну.

— Нина, это детский лепет. — Никита вскочил и возбужденно прошелся по комнате. — Такие люди мерят других по себе. Уж он-то обязательно выжал бы из чужой тайны все, что можно, с выгодой для себя.

— Ты так говоришь, будто его знаешь.

— Может, и знаю. Я со многими депутатами знаком. Кстати, среди них много «голубых». Конечно, они не афишируют, но в узком кругу это ни для кого не секрет. Ну, давай, не тяни!

— Нет.

Нина тоже встала, спустив Кузю с колен. Никита подошел к ней:

— Вспомни, с чего начался этот разговор. Если ты мне не скажешь, кто он, я пущу по следу службу безопасности. Половина тандема мне уже известна: Щегольков. Хорошая фамилия для модельера. Нетрудно будет установить его связи. Так что ты зря стараешься.

— Ну зачем тебе все это?! — в отчаянии взмолилась Нина.

— Я же сказал: чтобы положить этому конец. Чтобы ты была в безопасности. Ну как ты не понимаешь?

Она прошла к дивану и снова села.

— Дай мне слово, что не будешь шантажировать его этой историей.

— Я похож на шантажиста? — удивился Никита.

— Не знаю, никогда не имела дела с шантажистами. Кстати, что ты собираешься с ним делать?

— Не знаю, — в тон ей ответил Никита. — Я же не знаю, кто он. Вот узнаю, тогда подумаю. — Он покосился на Нину. — Нет, я не стану его убивать, если ты об этом.

— Я тебе скажу, но знай: скажу только потому, что этот же человек погубил бабу Валю. Она мне рассказала в последнюю ночь и фамилию назвала.

— Постой… Директор совхоза?..

— Да не директор совхоза, а московский номенклатурный хряк! Директору совхоза не снилось такое провернуть в одиночку.

— Звучит как начало анекдота, — задумчиво протянул Никита. — Две жертвы одного депутата встречаются в камере… А ей ты сказала?

— Нет. Даже виду не подала. Это слишком опасно.

— Ладно, говори уже, не томи.

— Помни, ты мне обещал, — предупредила Нина. — Его фамилия — Чечеткин. Валерий Чечеткин.

ГЛАВА 15

Никита ошеломленно смотрел на нее.

— Этого не может быть, — с трудом проговорил он наконец.

— Почему не может? Это точно он. Я билась, билась, все мозги сломала, пока не вспомнила. А помогла мне Поганка… Сокамерница моя. Мне Юля в посылке записку передала, а она записку выхватила и говорит: «Чечетку пляши». Вот я и вспомнила.

— Этого не может быть, — растерянно повторил Никита. Он живо представил себе «благодетеля» с его внешностью отрицательного советского бюрократа. — Он же в Думе первый гонитель гомосексуалистов! Предлагал против них статью ввести. Точнее, вернуть. В советские времена была такая статья сто двадцать один. А он в советские времена был партийным работником. Инструктором ЦК!

На Нину все это не произвело впечатления.

— Ну и что? В советские времена был довольно громкий скандал с одним крупным партийным начальником и одним известным артистом балета. Мне моя знакомая рассказывала, которой я туфли балетные шила. Дело удалось замять, но слухи просочились. Можно подумать, партработники не такие люди, как все остальные! А что касается гонений, Эдгар Гувер был гомосексуалистом, но преследовал гомосексуалистов очень жестоко. Говорят, что и Гитлер тоже…

— Ладно, давай оставим Гитлера в покое. Не до него сейчас. Но у меня в голове не укладывается, что Чечеткин…

— Ты его знаешь?

— Можно и так сказать, — усмехнулся Никита. — Но я скажу по-другому: этот мир до ужаса тесен. Чечеткин отравляет мне жизнь с восемьдесят девятого года. Считай, уже второй век. Но я все-таки не понимаю… У него есть жена и дети… Кстати, с его женой ты знакома. Это досточтимая Зоя Евгеньевна.

— Ну, брак «сам по себе ничего не доказывает», как мне говорили на суде. — Губы Нины презрительно скривились. — Многие гомосексуалисты женятся, чтобы не раскрывать себя. Но я как-то не думала, что Зоя Евгеньевна… Мне казалось, она сама по себе.

— Она сама по себе, — подтвердил Никита. — Но официально она числится женой Чечеткина, и у них двое детей. Помимо Таточки, еще и сын есть. В Англии учится. А сам Чечеткин ратовал в Думе за то, чтобы так называемый «материнский капитал» выделяли только женщинам, родившим детей в церковном браке по православному обряду.

— Я слышала, как он выступал по телевизору, — кивнула Нина. — Настоящий мракобес. Но речь сейчас не о том. Что ты намерен делать?

Никита сел рядом с ней.

— Прежде всего надо забрать тебя отсюда.

— Я не твоя вещь, — заупрямилась Нина.

Никита, подражая ей, возвел глаза к потолку.

— Если ты хочешь, чтобы я с ним разобрался…

— Да ничего я не хочу! Это ты решил, что надо с ним разбираться! Лично мне ничего не надо.

— А как же баба Валя? — напомнил Никита иезуитским голоском. Нина промолчала, и он счел это своей победой. — Повторяю, если ты хочешь, чтобы я с ним разобрался, мне надо твердо знать, что ты в безопасности. Иначе у меня будут связаны руки.

— И что для этого нужно?

— Переезжай ко мне. У меня большая квартира в охраняемом доме. Там я буду за тебя спокоен.

— Нет.

— Что «нет»?

— Я не поеду.

Никита взглянул на нее с театрально-мученическим выражением.

— Объясни почему.

Нина все больше хмурилась.

— Нет, это ты мне объясни, с какой стати я должна жить в осаде? Мне надо искать новую работу, надо обзванивать частных заказчиц. Я же их бросила! У меня остались недоделанные вещи! Как ты себе все это представляешь? Я буду сидеть в твоей охраняемой квартире и принимать клиенток?

— Я тут никакой проблемы не вижу. Кстати, это в центре, совсем недалеко отсюда. И к метро ближе. Но я сейчас о другом. Тебе, как говорят в американских фильмах, надо пересмотреть свои приоритеты. Сейчас самое главное — обесточить Чечеткина. На это уйдет какое-то время. А пока ты живешь здесь, я ничего не смогу сделать. — Никита стиснул и быстро разжал кулаки. Ему ужасно хотелось стукнуть по столу. — Ну прошу тебя, не будь таким осленочком. Ладно, хорошо, не хочешь ко мне, у Павла квартира свободна.

— Тоже охраняемая? Нет, ты совсем с ума сошел. Они же вот-вот вернутся.

— Ладно, поезжай ко мне на дачу в Пахре.

— Прости, мне тебя слушать тошно. Извини. Давай закончим этот разговор.

Но Никита не желал сдаваться:

— Мы только начали. Ты хочешь жить в безопасности? Хочешь наказать Чечеткина?

— Я хочу, чтобы баба Валя вышла из тюрьмы. Она ни в чем не виновата.

— Прекрасно. Значит, поживешь у меня. Иначе ничего не будет. Что я тебя уговариваю, как маленькую? «За папу, за маму»! Собирай вещи! Не соберешь — сейчас взвалю на плечо и унесу. Говорят, все женщины в глубине души об этом мечтают. Хочешь попробовать?

— Не ори на меня! — возмутилась Нина.

Они уже оба были на ногах, Никита схватил ее за плечи и встряхнул. Вдруг раздался лай, тут же перешедший в рычание. Никита отпустил Нину и оглянулся. Кузиному рыку, может, и недоставало зычности, но от этого он казался ничуть не менее грозным. Шерсть на загривке у песика вздыбилась, непрерывный рычащий звук гейзером вскипал в горле, оскаленные белые зубки запросто могли прокусить ладонь. Или любое другое место.

— Кузя! — всплеснула руками Нина и бросилась к нему. — Ты мой золотой! Ты мой спаситель! — Она ласково провела ладонью по вздыбленной золотистой шерстке. — Это же Никита! Это друг.

— Приятно слышать, — проворчал Никита. — Давай сядем и поговорим спокойно. Только уйми своего льва.

— Давай сядем.

Нина вернулась на диван. Никита, продолжая опасливо коситься на Кузю, сел рядом.

— Нина, тебе нельзя здесь оставаться. И к этой твоей Юле ехать нельзя. Ее квартира наверняка засвечена.

— Я и не собираюсь к Юле. Она живет с мамой, у них маленькая двухкомнатная квартира. Я и так прожила у них несколько дней после тюрьмы. Она уступила мне свою спальню… Думаешь, она в опасности? — вдруг спохватилась Нина.

— Может быть. Не хочу тебя зря пугать, но это не исключено.

— Тогда я должна немедленно…

Нина вскочила.

— Погоди, у нас есть небольшая передышка. Давай собирай вещи. Я тебе по дороге все расскажу. Да, и вот еще что… Если это тебя смущает, ты не обязана со мной спать.

Нина пронзила его своим алмазным взглядом.

— Нет, не обязана. Без тебя знаю. — Раскрыв шкаф, она принялась вынимать вещи. — У меня чемодан маленький. Да и тот одолженный.

— Ничего страшного. — Никита с отчаянием ощущал, как между ними крепнет отчуждение. И зачем он ляпнул эту глупость? Кто его за язык тянул? — Возьми самое необходимое, а за остальным мы в другой раз заедем. Все заберем.

— А твоя квартира не будет засвечена? — язвительно спросила Нина.

— Говорю же тебе, у нас есть передышка. Чечеткин в больнице. У него неприятности. Но это не значит, что ты можешь остаться здесь, — торопливо добавил Никита, не давая ей возразить.

Нина быстро, ловко, как она делала все и всегда, принялась складывать вещи в хорошо знакомый ему чемоданчик. Кузя, увидев сборы, страшно разволновался. Он с лаем носился от шкафа к дивану и обратно, путался под ногами и всячески мешал укладываться. Ему не нравились перемены. Бросив сборы на полпути, Нина присела перед ним на корточки и начала успокаивать:

— Кузенька, мы переезжаем. Не волнуйся, это ненадолго.

«Это навсегда», — хотел сказать Никита, но счел за лучшее промолчать.

— Надеюсь, ты понимаешь, что без Кузи я не поеду.

— Да как тебе такое в голову пришло? — возмутился Никита. — У нас там двор большой, огороженный, Кузе будет где гулять. И, ради бога, не сажай его в эту клетку! В Москве пробки, мы ползли, как улитки, по дороге сюда. Доедем спокойно и без клетки.

— Хорошо. — Нина немного оттаяла, когда он проявил заботу о Кузе. — Все, я готова.

Никита подхватил чемодан.

— Подожди, я должна посуду вымыть. И мусор выбросить. Наполни чайник.

Никита мысленно выругался, но взял чайник и отправился за водой в ванную. Ему повезло, в ванной и на этот раз никого не было. Пока закипал электрический чайник, Нина протянула ему ковшик:

— Принеси холодной.

Он принес. Она вынула из буфета миску, подмешала горячую воду к холодной, вымыла тарелки и кофейные чашки, потом взяла миску.

— Открой дверь. Мне надо вылить воду.

— А в окно нельзя?

— Мухи разведутся.

— От одного раза не разведутся. — Никита отнял у нее миску, подошел к открытому окну и выплеснул воду. — Это биоразложимое, — с улыбкой подмигнул он, возвращая ей миску.

Нина ополоснула миску, Никита снова выплеснул воду во двор.

— Закрой окно, — попросила она.

— А где твоя швейная машинка? — спросил Никита.

— У меня есть еще одна комната. Хочешь посмотреть?

— Хочу.

Нина говорила сухо, но понемногу все же смягчалась. Она вышла в коридор и открыла дверь в соседнюю комнату.

Вторая комната оказалась узкой и тесной, как вагонное купе. Она вся была заставлена книжными полками, у окна на столике помещалась швейная машинка, а ближе к двери — кушетка без спинки.

— Хочешь взять ее сейчас? — спросил Никита, указывая на машинку.

— Нет, это может подождать. Я возьму только свою записную книжку. Да, и Кузины вещи! — спохватилась Нина. — И корм. И прялку. У меня уже набралось много шерсти.

— Прялку? — заинтересовался Никита. — А можно посмотреть?

Нина вытащила задвинутое в угол круглое деревянное сооружение, напоминавшее корабельный штурвал, но с педалью.

— Класс! — восхитился Никита. — Настоящая прялка «Дженни». Где ты ее раздобыла?

— Мне мастер сделал на заказ.

Никита по сотовому вызвал в квартиру охранников, и они перенесли в свою машину Кузино приданое, прялку, мешки с шерстью. Никита с чемоданом и Нина с Кузей сели в его «Вольво».

— Да, а мои розы! — вдруг спохватилась Нина. — Кому они там будут стоять?

Никите понравилась формулировка. Он с улыбкой вернулся за розами. Когда ведро разместили за спинкой переднего сиденья и дверцу захлопнули, Нина спросила:

— Так что за неприятности у Чечеткина?

Никита медленно вырулил из-под арки.

— Помнишь такую компанию — «Черный металл»? Это было год назад, но дело громкое.

— Это… что-то вроде ЮКОСа? — спросила Нина.

— Ну, это, конечно, не ЮКОС, но что-то вроде того. Крупная компания, добыча и обработка железа. Тоже самостоятельности захотели, вышли на международный рынок, объявили о слиянии с зарубежной фирмой. Здесь это кое-кому очень не понравилось. Чечеткин устроил депутатский запрос, поднял хай о распродаже национального богатства. И раздербанили «Черный металл» за милую душу. Но иностранный партнер не смирился и подал в суд, разразился страшный скандал. Хозяева остались недовольны Чечеткиным. На него даже покушение устроили, хотя, я думаю, он это покушение сам подстроил. И теперь он лежит в больнице. Ему сейчас не до тебя. О черт! — Выехать на Покровку с бульвара было немыслимо. — Давай пешком прогуляемся, — предложил Никита. — До Кривоколенного не так уж далеко.

— А как же машина?

— Ребята пригонят.

Никита вышел из машины и махнул охранникам. Один из них тоже вышел, Никита отдал ему ключи.

— Я возьму Кузины вещи, — сказала Нина.

— Ну зачем тебе это тащить? Они все привезут в целости и сохранности.

— Кузе на новом месте нужен его коврик, его миска, его игрушки. Его еда. Он уже есть хочет. Надо было дома его покормить. И о чем я только думала?

— Ладно, я понесу. — Никита вскинул на плечо сумку с Кузиными вещами.

— Я понесу, Никита Игоревич, — сказал второй охранник, забирая у Никиты сумку. — Мы с вами пойдем.

— Да брось, Славик, мы сами доберемся. Думаешь, нас тут где-то киллер сторожит? — улыбнулся Никита.

— По инструкции не положено, — отрезал Славик и доверительно добавил, понизив голос: — Рымарев с нас шкуру спустит. Витя пойдет вперед, а я сзади.

— Я не смогла бы так жить, — призналась Нина, когда они двинулись в путь. — Как ты это терпишь, не понимаю.

— К этому привыкаешь, — пожал плечами Никита. — И это только до дверей. Как только дверь за нами закроется, они отстанут.

— А сами свернутся под дверью на коврике, как Каштанка?

— Ну и язычок у тебя, — засмеялся Никита.

— Ладно, оставим это. Я не понимаю, — начала Нина, — почему Чечеткин просто не убил меня? Зачем такие сложности?

— Ну, убивать тебя… Веселенький у нас разговорчик! — покачал головой Никита. — Убивать тебя надо было сразу на месте, как только он тебя увидел. Но он был один, он же приехал к своему хахалю без охраны и наверняка не на депутатской машине. Он обалдел, когда понял, что ты их застукала. К тому же он привык действовать чужими руками. В тот вечер тебе удалось ускользнуть.

— А на следующий день?

— У него не было времени на подготовку. Твоя баба Валя права: ему легче было убрать тебя на зоне. Когда человека убивают на улице, начинается следствие. Так и погореть можно. Конечно, он мог инсценировать вооруженное ограбление или подстроить дело о наезде, но это сложно, это надо готовить. Видимо, он решил, что проще и надежнее упрятать тебя для начала в СИЗО. В общем, нет смысла говорить о том, чего не было. Поговорим лучше о том, что будет. Пока Чечеткин симулирует, я попробую нарыть на него какой-нибудь компромат. Нет, не по поводу его сексуальной ориентации, так что не начинай. За ним длинный шлейф тянется, но мне нужно что-то конкретное и, главное, с документами. А когда я это найду — а найду я обязательно, можешь не сомневаться! — мы с ним потолкуем. Как говорится в гангстерских фильмах, я сделаю ему предложение, от которого он не сможет отказаться.

— Какое предложение?

— Дай мне сперва найти компромат. Извини. — Никита вынул сотовый и вызвал номер. — Дуся? Дусенька, у нас будет гостья. Страшно голодная. Приготовьте что-нибудь вкусненькое. Хотя у вас всегда все вкусно. — Он спрятал телефон и улыбнулся Нине: — Нас уже ждут.

Охранники проводили их до самого подъезда и только на крыльце передали Никите сумку.

— Ребята позвонят, когда машину в гараж загонят. И вещи остальные принесут.

— Хорошо. Спасибо, Славик. Спасибо, Витя. Все, гуляйте, до завтра я никуда не выйду.

Нина оглядывала огромный дом с арками, стоящий «покоем» и как будто обнимающий крыльями двор. Все арки были зарешечены, у ворот дежурила охрана. Никита распахнул дверь подъезда.

— Идем.

Квартира поразила Нину своими размерами. Это была старая барская квартира с отдельным входом и помещениями для слуг, у которых за кухней была собственная спальня, ванная и туалет. При советской власти ее разделили на две, а после ареста Никитиного деда в 1938 году в том, что осталось от передней «парадной» квартиры, устроили коммуналку. Никита приказал разобрать часть перекрытий и внутренних перегородок и сделал квартиру двухэтажной. Прихожая была отделана плиткой с подогревом, а дальше простирался огромный холл неправильной формы, со множеством ниш, в котором можно было устроить бал. Стены в соответствии с евростандартом были белыми, светильники с регулируемой яркостью прятались за стенными панелями. Главным украшением служил паркет из древесины ценных пород. Тут были и самшит, и палисандр, и даже эбеновое дерево. В дальнем углу помещалась стойка бара и небольшой кабинетный рояль сбоку. Наверх уходила красиво изогнутая лестница. Нина удержала на поводке рвущегося вперед Кузю.

Никита угадал ее настроение.

— У меня часто бывают гости, — сказал он тихо. — Приходится устраивать приемы.

— Заметь, я ничего такого не говорю. — Нина подхватила Кузю на руки. — Я хочу вымыть ему лапы.

Тут в холле появилась высокая, крепкая, дородная женщина лет пятидесяти.

— А вот и Дуся. Дусенька, познакомьтесь, это Нина, мой хороший друг. А это Кузя. Можно сказать, наш общий друг.

Дуся встретила гостью совсем неласково. Лицо у нее вытянулось. Она ничего не сказала, даже не поздоровалась.

— Здравствуйте, — приветствовала ее Нина. — Вы не покажете мне, где ванная? Хочу привести Кузю в порядок, а то мы вам тут все затопчем.

— Да ничего страшного, — начал было Никита, но Дуся кивком поманила Нину за собой.

— Идемте.

— Дай мне сумку, — обернулась Нина к Никите.

Он машинально передал ей сумку, и она ушла вслед за Дусей. Никита ошеломленно смотрел ей вслед. До него донеслось, как Нина спрашивает Дусино отчество, а Дуся отвечает, что звать ее Евдокией Егоровной.

Нина вернулась через несколько минут, по-прежнему ведя Кузю на поводке.

— Да отпусти ты его, пусть побегает. Пойдем, я покажу тебе твою комнату.

Все еще не отпуская от себя пса, Нина поднялась наверх. «Собачью» сумку Никита у нее отнял. Он держался на шаг позади, чтобы подхватить ее, если она оступится. Наверху он провел Нину в одну из гостевых спален.

— Вот. Тебе нравится?

— Вполне. — Нина спустила с плеча сумочку и огляделась. — Прежде всего мне надо устроить Кузю.

— Он будет спать здесь? — насторожился Никита. — А он не храпит?

Это ее позабавило.

— Да ты что, он же не бульдог! Это бульдоги храпят. Но нет, ему совершенно не обязательно спать здесь. — Нина вышла в коридор. — Надо найти ему тихое местечко, где он никому не будет мешать. Какую-нибудь нишу.

— На первом этаже в холле полно ниш.

— Нет, это не годится, — нахмурилась Нина. — Во-первых, слишком далеко, а во-вторых… к тебе придут гости, а на полу собачий коврик? Нет, надо где-нибудь здесь. Тут тоже есть ниши. Вот. — Она подошла к узкому окну в торце коридора и бросила на пол коврик. — Ты не против?

— Да почему я должен быть против? Лишь бы ему было удобно.

— Кузя, место!

Песик подбежал и послушно улегся на коврике.

— Ну вот, теперь его надо срочно покормить.

— Давай я покормлю, а ты полезай в джакузи. Ты когда-нибудь была в джакузи? — Нина отрицательно покачала головой. — Это все равно, что заново родиться. Идем, я тебя провожу.

— Нет, я лучше приму душ, а джакузи потом. Мне еще надо будет выйти погулять с Кузей перед сном.

— Я с ним погуляю, — великодушно предложил Никита.

— Нет, в первый раз на новом месте лучше я.

— По-моему, ты падаешь с ног.

— Я устала, — согласилась Нина, — но не смертельно. И я тоже страшно голодна.

— Ладно, давай принимай душ, ванная вот тут, располагайся, а то скоро Дуся позовет нас ужинать. Пошли жрать, Кузьма.

— Погоди, — Нина бросилась за ними следом. — А корм? А миска? А вода без газа у тебя есть? — Она вынула из сумки хорошо знакомую ему ярко-красную посудину и насыпала в нее корм из пакета. — Принеси воды, пожалуйста. Только не из холодильника. Я покормлю его прямо здесь.

— Сейчас принесу. А почему ты не хочешь в кухне? Ты же всегда кормила его в кухне.

— Мне кажется, Евдокии Егоровне это не понравится.

— Я поговорю с ней. Не понимаю, что на нее нашло. Она добрейшей души человек…

— А я понимаю, — перебила его Нина. — Она относится к тебе по-матерински, а тут вдруг появляется какая-то фря, да еще с собакой. Она защищает свою территорию. Воды принеси.

Никита молча сбежал вниз по лестнице и принес из кладовой двухлитровую бутылку негазированной минеральной воды. Нина наполнила водой вторую миску и поставила ее перед бодро хрумкающим сухой корм Кузей.

— Оставь бутылку здесь, — посоветовал Никита. — Когда кончится, я еще принесу. Слушай, ты меня убила. Ты всерьез думаешь, что Дуся ревнует?

— Это не совсем ревность, но другого слова пока не придумали. Я пойду приму душ и отдохну немного. Ты позови меня, когда ужин будет готов.

— Хорошо.

Нина скрылась за дверью своей комнаты, а ошарашенный Никита опять спустился вниз и прошел на этот раз в свой кабинет. Он никак не мог опомниться от изумления. Надо будет обязательно объясниться с Дусей. Но сперва ему хотелось немного посидеть за компьютером. Он вошел в Интернет и отыскал Щеголькова. Дом моды на Покровке. Господи, да они мимо проходили, а он не обратил внимания!

«Ладно, — сказал себе Никита, — посмотрим». Он долго вглядывался в фотографию Щеголькова. Тощий мозгляк, сразу видно, что «голубой». Стервозная рожа. Он пролистал весь сайт, просмотрел фотографии моделей. На его взгляд, все наряды, созданные в духе высокой моды, выглядели одинаково: мягко говоря, непрактично. «Кто может все это носить?» — спросил себя Никита. Ладно, черт с ним, это ничего не дает. Он включил другую программу — базу данных московских предприятий и учреждений, нашел Дом моды Валерия Щеголькова… Вот черт, значит, они тезки! Чечеткин тоже Валерий. Ну и парочка! Ладно, проехали, не такое уж это редкое имя. Главное, найти источники финансирования… Ну, конечно, закрытого типа! Кто бы сомневался.

Никита с головой ушел в работу и даже вздрогнул, когда Дуся постучала ему в дверь и сказала, что ужин готов.

— Зайдите на минуту, Дуся, — пригласил он ее. — Присядьте.

Дуся страшно удивилась, но вошла. Когда Никита перевез ее к себе в Москву, она готова была делать по дому все: и готовить, и убирать. Но у него был контракт с обслуживающей фирмой, убиравшей в конторе «РосИнтел», и он договорился, чтобы те же люди проводили уборку у него дома, а за Дусей оставил только кухню. Ему не хотелось, чтобы она тратила силы на уборку такой огромной квартиры. Единственной комнатой, куда он не пускал уборщиков и доверял убирать только ей, был кабинет, да и то он просил на столе ничего не трогать. Но Дуся бывала здесь только в его отсутствие.

— Присаживайтесь, — повторил Никита, — всего на два слова. Я хочу вам кое-что объяснить насчет Нины.

— Вы в доме хозяин, Никита Игоревич, — потупилась Дуся. — Она ваша гостья, ну, значит, так тому и быть.

— Она мне очень дорога, — признался Никита, с трудом заставив себя поднять глаза, — и она в большой беде. Не хочу вас пугать, но она в опасности. Пока она здесь, у нас, ей ничто не грозит. Я все сделаю, чтобы ей помочь, а вы, Дусенька, будьте с ней поласковее.

Глядя в ее лицо, Никита с изумлением понял, что его слова производят обратное действие. Дуся ничуть не смягчилась, лишь еще больше зажалась. Испугалась за него, понял Никита. Он не знал, что еще сказать.

— Дуся, я вас очень прошу, — повторил он уже строже. — Мы с вами никогда не ссорились и давайте не будем начинать сейчас. Нина одинока, она круглая сирота. Она ни в чем не виновата. Ей не помешает любая поддержка. Я просто не понимаю, как вы с вашим золотым сердцем можете отказать ей в участии.

— А она не навлечет беду на вас? — насупилась Дуся.

— За меня не беспокойтесь. А когда я разберусь с этим делом, Нина тоже окажется в безопасности.

Дуся тяжело промолчала.

— Что вы против нее имеете? — не выдержал Никита.

— Тюремная пташка, вот она кто, ваша Нина! В тюрьме сидела!

— А вы откуда знаете? Вы что, подслушивали? — Никита не сразу сообразил, что Дуся не могла ничего подслушать, даже если бы захотела: свою тюремную эпопею Нина рассказывала ему еще у себя в коммуналке.

— Ничего я не подслушивала, — запальчиво возразила Дуся. — Вот еще не хватало! Сын у меня в тюрьме сидел. Вот у него такой же взгляд был.

Никита знал, что Дусин сын был приговорен к шести месяцам тюрьмы за мелкую кражу, отсидел полсрока и вышел по амнистии. Эту абсолютно ненужную Никите информацию, как и многое другое, раскопал и предоставил ему вездесущий Рымарев.

Тюрьма убивает человека — медленно, но верно. И первый удар наносит по зрению. В камере тесно и полутемно. Глаз быстро привыкает к короткому расстоянию и размытому свету, а потом, на воле, — если совсем не ослеп! — начинает мучительно приспосабливаться. Вот этот «мечущийся глаз» и заметила Дуся. Ничего не подозревавший Никита подивился ее проницательности.

— Вам бы в органах работать, — криво усмехнулся он.

— Спасибо, мне и здесь хорошо, — отрезала Дуся.

— Дуся, я не хочу вам угрожать, но, если вы будете продолжать в том же духе, нам с вами придется расстаться. А что касается Нины… Да, она сидела в тюрьме. Но, во-первых, она сидела в следственном изоляторе, а это существенная разница, а во-вторых, ее оправдали. Суд оправдал. Понимаете?

Дуся по-прежнему смотрела на него непримиримо.

— У нас зазря не сажают.

— Как вы можете так говорить? Может, и моего деда не зазря расстреляли?

— Так это когда было! — упрямилась Дуся.

— Думаете, с тех пор что-нибудь изменилось? Короче, повторяю еще раз, и в последний раз: Нину оправдали. Дело закрыто. Она ни в чем не виновата.

— Ужин готов. — Дуся с достоинством поднялась на ноги. Ее лицо так и осталось суровым.

Никита тоже встал. Теперь он рассердился.

— Я вас очень прошу, Дуся, не заставляйте меня выбирать.

— Господь с вами, Никита Игоревич, вы, слава богу, в себе вольны. Любите кого хотите, я вам не указ. Я в столовой накрыла.

— Вам придется уважать ее, Дуся, потому что я женюсь на ней! — неожиданно вырвалось у Никиты.

Дуся молча кивнула и направилась к двери.

— Да, там розы принесли, расставьте их, пожалуйста, по вазам, — добавил Никита.

Страшно расстроенный, он взбежал наверх и постучался в дверь гостевой спальни. Нина не ответила, и он тихонько приоткрыл дверь. Она спала. Никита наклонился и негромко позвал ее. Она вздрогнула и открыла глаза.

— Ой, извини, я только на минуточку прилегла и как-то незаметно задремала.

— Ничего. Это хорошо, что ты заснула. А теперь вставай, ужин готов.

— Иду.

Нина вскочила и в своем «пожарном» стиле натянула уже приготовленное платье, дожидавшееся ее на спинке стула. Никита мысленно окрестил это платье «праздничным салютом»: яркие разноцветные сполохи по темно-синему шелку. Платье с глубоким треугольным вырезом на груди и на спине показалось Никите очень нарядным. Спереди оно драпировалось складками, придающими груди объем.

— Обалдеть! — восхитился Никита. — Опять я чувствую себя неотесанной деревенщиной. Может, мне надеть выходной костюм?

— Не надо. — Нина всунула ноги в лодочки. — Ты хозяин, ты должен быть одет скромнее гостьи. Идем, я умираю с голоду.

— Аналогично. Мы же сегодня не обедали. Сосиски не в счет.

У него полегчало на сердце. Они спустились вниз, и он провел ее в столовую. Здесь на стенах были обои, красивые «шаляпинские» обои цвета бургундского, и висел большой портрет женщины в полный рост. Нина сразу догадалась, что это Никитина бабушка.

— Это Нечитайло[10], — Никита кивнул на портрет.

— Да, я узнаю его стиль. Прекрасный портрет.

Обернувшись, Нина увидела на другой стене картину Малявина, не такую роскошную, как в Третьяковке, но все же впечатляющую.

— У меня есть еще несколько бабушкиных портретов, — говорил между тем Никита. — Я тебе потом покажу всю квартиру. Садись.

Он отодвинул ей стул, и тут Дуся вкатила столик с закусками. Никита по лицу видел, что она немного смягчилась, и понял почему: он пришел ужинать в столовую, как человек, вместо того чтобы хватать кусочки, не отрываясь от экрана компьютера у себя в кабинете. И пришел ради Нины, а не потому, что внял ее, Дусиным, увещеваниям.

— Так, что тут у нас? — Никита деловито потер руки. — Миноги, осетрина, Дусина фирменная селедочка… рекомендую, ничем не хуже осетрины. Салат овощной со сметаной. Все, что ты любишь. Давай я тебе вина налью.

— Если хочешь водки, пей, не обращай на меня внимания.

— Да нет, я с тобой вина выпью. Я нашел кое-что интересное, — начал рассказывать Никита. — Ты была права: Дом моды Щеголькова — это «прачечная».

— Что? — не поняла Нина.

— «Прачечная». Механизм отмывания денег. Так что, как говорил незабвенный Глеб Жеглов, «тут у него любовь с интересом».

— И что это нам дает? Мы не можем это использовать.

— Ничего-ничего, уже теплее.

— Что-то тебя потянуло на Высоцкого.

— А что плохого? Я его обожаю. Ты ешь, ешь. Ладно, мы не будем это использовать. Я должен кое с кем посоветоваться. А сейчас меня больше интересует твое трудоустройство. Ты ведь не вернешься к Щеголькову?

— Ни за что! И еще кое-что я поняла: здесь, у тебя, я работать не смогу, и не стоит перевозить сюда машинку.

— Нет, перевози обязательно. Звони своим клиенткам.

— Я боюсь, они увидят твой холл, и им сразу станет плохо.

— А что не так с моим холлом?

— Все так, но он слишком великолепен. Он… подавляет. И кто поверит, что тут живет портниха? Да, и я же вроде бы ушла в подполье? Разве я могу себя обнаружить?

— Говорю же тебе, Чечеткину сейчас не до тебя, — напомнил Никита. — Да и вряд ли твои заказчицы с ним знакомы. Но ты можешь не работать, если не хочешь. По мне, так можешь лежать и плевать в потолок.

— По-моему, плевать в потолок — это то же самое, что плевать против ветра.

Никита расхохотался:

— Точно! Вот черт, как же мне самому в голову не пришло? Ладно, все это ерунда. Ты мне вот что скажи: как ты относишься к театральным костюмам?

— В каком смысле? — удивилась Нина.

— В смысле их шитья. Ты могла бы сшить театральные костюмы?

— Сшить или придумать?

— Придумать, конечно. У меня есть один знакомый режиссер… Галынин, слыхала о таком?

— Конечно. Это ведь он поставил «Онегина»? — Никита кивнул. — Я видела все его спектакли. Замечательный режиссер. А откуда ты его знаешь?

— Он раньше работал в рекламном бизнесе. Это он мне рекламный ролик с тамтамами сделал. Тогда мы с Галыниным и познакомились. А потом, когда он ушел в режиссуру, моя фирма делала компьютерное обеспечение для «Онегина». Там много спецэффектов, и их включает компьютерная программа. Для нас это был, как говорится, «малый престижный заказ». Деньги небольшие, зато славы много. Название фирмы было указано на афише. А потом еще оказалось, что я знаком с его женой. Я не знал, что они женаты. Ладно, это долгая история. В общем, теперь Галынин решил замахнуться на Вильяма нашего Шекспира.

— Он уже замахивался, — возразила Нина. — Он ставил «Двенадцатую ночь». Чудный был спектакль.

— А теперь замахнулся на «Короля Лира». У нас почему-то все пьесы ставят квадратно-гнездовым способом. То все кидаются на «Гамлета», то вылетает целая стая «Чаек»…

Дуся принесла горячий бульон и целую гору пирожков на блюде.

— Дусенька, — дурачась, сказал Никита, — если я когда-нибудь решу покончить с собой, попрошу вас напечь пирожков и съем все разом. Это будет легкая смерть.

— Бог знает что вы такое говорите, Никита Игоревич! Даже слушать не хочу. — Дуся разлила бульон по большим чашкам. — Вот, пейте, пока горячий.

— Ешь пирожки. — Никита пододвинул блюдо Нине. — Вот эти с капустой, а с той стороны — с мясом. И те, и те вкусные. Попробуй.

— Тут на целый полк! — удивилась Нина.

— Ничего, что останется, мы завтра утром на завтрак разогреем. Вернемся к нашим «Чайкам». Галынину нужен костюмер. Что-то у него там не заладилось. Возьмешься?

— Не знаю, возьмет ли он меня, но попробовать можно. Это очень интересно.

— Я ему звонил. Он ждет нас завтра в двенадцать, у него репетиция. Я тебя отвезу.

— Я хотела с утра съездить за вещами. Думаешь, успею?

— Элементарно. Сейчас достану тебе чемоданы, с утра их загрузишь, и Славик завезет сюда. А мы в театр. Завтра суббота, город опустеет, и пробок таких не будет. Хотя, с другой стороны… Зачем столько нагораживать на одно утро? К тебе домой можно и после заехать.

— Нет, мне обязательно надо до. Хочу взять альбом для эскизов.

— Ну, раз надо, значит, заедем.

Дуся принесла горячее — телячьи отбивные.

— Вы мне не поможете, Евдокия Егоровна? — обратилась к ней Нина. — Мне нужно кое-что постирать.

— Давайте мне, я вместе с нашим постираю. У нас в подвале своя прачечная.

— Нет, мне нужно кое-что постирать вручную.

— Я дам вам тазик и порошок. Стирайте.

— Спасибо.

Весь этот разговор велся в суховато-деловитом духе, страшно огорчавшем Никиту. Но Дуся вышла, а Нина улыбнулась ему.

— Все нормально. Она мне нравится. И готовит она божественно.

— Ты тоже, — сказал Никита.

— Только не проси меня готовить в твоем доме. Для нее это было бы крушением эмирата.

— А я как раз хотел устроить между вами соцсоревнование. Ладно, это еще успеется. Хочешь чего-нибудь на десерт?

— Шутишь? В следующий раз я буду есть послезавтра. А сейчас мне надо погулять с Кузей.

— Тяф! — донеслось из-под стола.

— Давай я с ним погуляю, — снова предложил Никита. — Ты устала.

— Нет, в первый раз лучше я. Я покемарила немного, ко мне пришло второе дыхание.

— Тогда давай сначала я покажу тебе дом. А потом вместе выйдем.

— Нет, давай отложим, а то бедный Кузя уже весь извертелся. Дом можно и завтра осмотреть.

— Ну ладно, пошли гулять. Только накинь что-нибудь. Обещали жару, да что-то ее пока не видно.

Нина сбегала наверх, принесла Кузин поводок и накинула на плечи темно-синий шелковый жакет. Они вышли во двор.

Громадный двор благоухал старыми липами. Здесь были и клумбы с цветами, и какие-то декоративные кусты, и огороженная детская площадка с аттракционами. Нина заметила, что во дворе совсем не видно машин.

— Видишь вот этот дом? — Никита указал на довольно безликое строение, замыкавшее четвертую сторону прямоугольного двора. — Когда я купил дом — ну, не я купил, моя компания купила, — это была полная развалюха. Мы выкупили и ее тоже, отремонтировали, надстроили, и теперь там внизу бойлерная, а наверху — гаражная стоянка.

— Ты хочешь сказать, что все это принадлежит тебе? — Нина недоверчиво повела рукой вокруг.

— Не совсем. Это кондоминиум, понимаешь? Ну, кооператив. Я хотел купить бабушкину квартиру, но понял, что невозможно привести в порядок одну квартиру, когда весь дом ветшает и в любой момент может вспыхнуть. Перекрытия-то были деревянные. Поэтому я купил весь дом. Пришлось пободаться с московскими властями, но дело выгорело. И оно того стоило. Мои партнеры и сослуживцы выкупили остальные квартиры. Мы создали свою ипотеку, когда и слова такого никто толком не знал. Еще не все квартиры до конца выплачены, но это вопрос времени. И офис рядом, на Мясницкой, можно на работу пешком ходить.

— Мне трудно это осмыслить, — призналась Нина. — Ладно, давай возвращаться, мне еще стирать надо.

— Что за спешка? Завтра постираешь.

— Мы же завтра едем знакомиться с Галыниным! Я хотела надеть белое платье на пуговках, то, что тебе так нравится, а оно несвежее.

— Надень что-нибудь другое. Почему бы не вот это? — Он кивнул, указывая на ее темно-синее платье с ярким рисунком.

— Слишком вечернее. Я хочу что-нибудь попроще. В деловом стиле.

— Ты что-нибудь найдешь, я уверен.

— Нет, я постираю, это быстро. Завтра утром поглажу. А что это значит, «у вас в подвале прачечная»?

— Идем, я тебе покажу.

Они вернулись в подъезд, и Никита провел Нину в подвал, где была оборудована самая настоящая прачечная-автомат с дюжиной стиральных и сушильных машин.

— Это я в Америке видел. Там во всех многоквартирных домах есть такие прачечные. Они платные, но это гораздо удобнее, чем держать стиральную машину дома.

— Да, верно. Но мое платье можно стирать только вручную, а то отделка полиняет.

Они вернулись в квартиру. Нина, получив у Дуси тазик и стиральный порошок, постирала платье и повесила сушиться.

— А джакузи? — спросил Никита, когда она вышла из ванной.

— В другой раз. Я устала. Давай подведем черту.

— Давай.

Никита проводил ее до дверей комнаты.

— У тебя все есть, что нужно? Может, хочешь еще одно одеяло?

— Нет, ничего не нужно. — Нина открыла дверь, но на пороге обернулась. — Да, вот еще что. Я буду с тобой спать… если хочешь.

Хотел ли он? Смешно было даже спрашивать! Хотел до боли, до дрожи… Никита решил отшутиться:

— Что за вопрос? Но только давай притормозим. Тебе нужно отдохнуть.

Он поцеловал ее, и она исчезла за дверью.

ГЛАВА 16

На следующее утро Нина встала в шесть утра и первым делом вывела Кузю на прогулку. Когда она вернулась и вошла в кухню, там уже хозяйничала Дуся.

— Доброе утро, — приветливо поздоровалась Нина. — Можно мне утюг? И гладильную доску.

— А завтракать? — строго спросила Дуся.

— Я кофе выпью.

— Ну, это вы сами. Я этих ваших штучек не понимаю. Вот кофеварка. Вот кофе.

Нина не знала, как обращаться с электрической кофеваркой, и уже хотела спросить, нет ли турки, но тут в кухню вошел Никита.

— Привет! Давай я. Доброе утро, Дуся.

— Что вы есть будете, Никита Игоревич? Может, в столовую подать?

— Да ну, позавтракать можно и в кухне. — Никита уже засыпал кофе и включил кофеварку. — Дайте нам, Дусенька, вчерашних пирожков. Я Нине обещал.

Пирожки разогрели в микроволновке, которой Дуся решительно не одобряла, но вынуждена была смириться. Нина и Никита сели у кухонного стола.

— Сейчас я платье поглажу, Кузю покормлю, и можно ехать.

— Хорошо, я вызову машину. Да, и чемоданы тебе достану.

Он приволок ей три громадных, как сундуки, VIP-чемодана на колесиках.

— Зачем так много? — ужаснулась Нина. — Мне и одного за глаза довольно. Я же не навек переезжаю!

«Навек», — хотел сказать Никита, но промолчал.

Нина съездила к себе в коммуналку и вернулась в половине одиннадцатого.

— Сейчас. Пять минут, и я готова.

— Можешь не спешить, — улыбнулся Никита. — Времени полно.

Однако она вышла из своей комнаты ровно через пять минут: в свежевыглаженном белом платье, с едва заметным безукоризненным макияжем и с элегантной кожаной папкой вместо сумки.

Никита сам отвез ее в театр, но сзади ехал шофер Леша в машине с охраной.

— Он отвезет тебя домой, — объяснил Никита. — А мне нужно кое-куда съездить. Я хочу посоветоваться по твоему делу с женой Галынина.

— С женой Галынина?

— Она экономист.

С Верой Васильевной Нелюбиной Никита познакомился раньше, чем с ее мужем. Она работала в банке, через который компания «РосИнтел» вела свои финансовые операции, но впервые Никита увидел ее в Высшей школе экономики, где она иногда выступала приглашенным лектором. В свободное время Вера Васильевна занималась изучением теневой экономики и написала книгу «Свободный отток капитала». Книга читалась как захватывающий детектив, но была издана первоначально смехотворным тиражом — в три тысячи экземпляров. С тех пор тираж пришлось восемь раз допечатывать. На ее лекции сбегалось множество людей, отнюдь не только студенты. Никита пошел как-то раз по совету одного из друзей и с тех пор не пропустил ни одной лекции.

Эта женщина вызывала у него безмерное восхищение и жгучее любопытство. Она была совсем молода, младше его лет на десять, но поражала глубиной своих знаний и редкостным прицельным чутьем. Она так умела анализировать самую скудную информацию и делать выводы, что у слушателей просто дух захватывало. После каждой лекции студенты окружали ее и забрасывали вопросами.

Никита наблюдал за ней издалека. Он заметил, как у нее на пальце появилось обручальное кольцо, заметил, что она ждет ребенка. К этому времени он уже был знаком с Галыниным. Они подружились, когда Галынин делал для него рекламу, и еще больше сблизились во время работы над «Онегиным». После «Онегина» Николай сделал брутальную постановку брехтовской «Карьеры Артуро Уи», а потом потрясающий по красоте и трагизму спектакль по пьесе Бабеля «Закат». Тут опять потребовались сложные световые эффекты, и программное обеспечение опять заказали Никитиной фирме. Опять Галынин пригласил Никиту на премьеру, а потом и на банкет. Вот тогда Никита впервые увидел их вместе и узнал, что они женаты.

Его всегда как магнитом притягивали счастливые семьи. Семья его родителей распалась, его собственный брак обернулся катастрофой, его партнеры уже были женаты по второму, а кто и по третьему разу. Вот и друг Павел двинулся тем же путем. А тут перед ним была настоящая счастливая семья. Николай обожал жену, это было видно сразу. Они понимали друг друга без слов, он не отпускал ее от себя, бессознательно тянулся обнять ее за плечи или положить руку ей на талию. Даже когда толпа на банкете разлучала их, они мгновенно находили друг друга глазами.

Но эта счастливая семья была полна загадок. Николай пригласил Никиту в гости к себе домой. У них была прелестная маленькая дочка, и этому Никита ничуть не удивился, но оказалось, что у них есть еще и тринадцатилетний сын! А ведь Никита видел, когда у нее появилось кольцо! Дочка вписывалась в эти сроки, а вот сын никак не вписывался. Никита подумал было, что это сын Николая от предыдущего брака, тем более что мальчик был похож на него как две капли воды, но стоило только взглянуть на Андрея и Веру, чтобы убедиться, что она его мать. Она была центром его жизни, он к ней обращался с вопросами, у нее просил разрешения по любому поводу. Никита заметил между ними большое сходство: не в чертах лица, а в мимике, в жестах, в повадке. Но как же тогда объяснить, что Вера и Николай поженились совсем недавно? Неужели они столько лет прожили в гражданском браке? Хотя… мало ли что на свете бывает.

Никите так и не суждено было узнать, что Оленькина подружка, «пресловутая Лора», — он теперь называл ее только так, Ниниными словами, — приходилась Вере Васильевне сестрой, что именно она сыграла роковую роль в жизни этой счастливой семьи. Он кратко рассказал Нине о своем знакомстве с Верой и Николаем, умолчав о вопросах, так и оставшихся без ответа.

Они подъехали к служебному входу в театр, и их впустили внутрь, но черноволосый красавец-режиссер встретил Нину неприветливо. Он был хмур, взвинчен и даже казался небритым, хотя был чисто выбрит.

— Я хочу поставить современный спектакль. Даже не современный, а вневременной. Мне не нужны корсеты и камзолы, но и современные пиджаки тоже не нужны. Эта история могла произойти в любое время — и в наше время тоже. Понимаете?

— Думаю, да. Мы можем взять за основу костюмы времен короля Лира, — предложила Нина. — Женщины начали носить корсет или шнуровку лишь ближе к концу Средневековья. До этого они носили такие балахоны — котты.

— Я же сказал, мне не нужна история, — раздраженно напомнил режиссер.

— А я хотела взять ее только за основу, — мягко возразила Нина. — Вы не позволите мне посмотреть репетицию? Я могла бы сделать наброски, но сперва мне надо составить впечатление о вашем замысле.

Эта просьба не привела режиссера в восторг. Он окинул Нину и Никиту недовольным взглядом.

— Только сидите тихо, как мышки, — предупредил он. — Мобильники отключите.

Вообще-то Никита не собирался оставаться на репетицию, но, увидев, как неласково его друг принял Нину, решил задержаться.

В зале было темно, горела одна только маленькая настольная лампа казенного вида на столике перед первым рядом кресел. Сцена была освещена выносными софитами, на ней стояла грубо сколоченная трехъярусная декорация, напоминавшая возвышение для хора. Нина жестом показала Никите, что хочет сесть поближе к столику с лампочкой, и он сел первым, оставив ей крайнее место у прохода. Сам Николай Галынин сел в проходе на стул перед столиком.

— Начали! — скомандовал он в стоявший на столике микрофон.

На ярусах декорации появились актеры. На самый верхний ярус — Нина глазам своим не поверила! — вышел Великий Актер, которого она любила и знала по многим фильмам и спектаклям.

«Разве он играет в этом театре?» — мельком пришло ей в голову, но тут Великий Актер заговорил, и она отставила все мысли в сторону.

Увы, он произносил монолог Лира, раздающего свои земли дочерям, так наигранно и неубедительно, что теперь уже она не поверила своим ушам. Это было ужасно. Нина поняла, почему режиссер так недоволен.

Вдруг Галынин громкими и редкими хлопками прервал монолог:

— Не то, не то, не то! Всеволод Максимильянович, ну мы же договаривались! Ну сколько раз мы с вами это проходили! Дайте мне Сталина, совершенно безбашенного Сталина, обезумевшего от беззакония, поверившего в свое всемогущество. Ему хочется испытать свою власть на прочность. Дайте мне старуху из пушкинской сказки на последнем этапе ее сказочной карьеры. «Уж не хочет быть она царицей, хочет быть владычицей морскою». А вы…

— Вы меня извините, Николай Александрович, я не сталинист, вы же знаете. Но в отличие от вас я видел Сталина живым. Даже вблизи, вот как вас сейчас. Так вот, Сталин никогда бы на такое не пошел. К нему можно относиться как угодно, но он был гением власти. Досконально знал ее механизм, все ее тайные пружины. И он никогда не стал бы испытывать свою власть на прочность. Сталин не мог заиграться, понимаете?

— Думаете, не мог? — переспросил режиссер. Было видно, что этот спор идет у них не в первый раз. — Да Сталин под конец жизни накуролесил не меньше, чем Павел I. Он своими руками отстранил от себя и уничтожил преданных ему людей. Сам загнал себя в ловушку.

— Это потому, что он взвалил на себя непосильную ношу. Невозможно управлять такой огромной страной в одиночку, все держать в памяти, но он никому не доверял… в отличие от короля Лира. Вот и надорвался.

— Ну как его не пожалеть! — иронически хмыкнул режиссер. — Скажите, а пытаться в одиночку управлять такой огромной страной, по-вашему, не безумие? Это не значит отрываться от реальности? Вот и Лир взвалил на себя непосильную ношу, он сам в этом признается. Конечно, он неискренен, он говорит только для того, чтобы его тут же опровергли, чтобы ему польстили, но тем не менее говорит чистую правду. Поймите, главный вопрос пьесы: как отдать власть и в то же время сохранить ее?

— По-вашему, именно так вопрос стоит для Лира? — осведомился Великий Актер.

— Для кого вопрос стоит именно так, вы знаете не хуже меня. Для Лира — безусловно, — ответил режиссер. — Это универсальный вопрос для любого тирана. В том числе и для Сталина.

— А я думал, эта пьеса — об отношениях отцов и детей.

— Верно. Отцов и детей, испорченных квартирным вопросом. — Взгляд режиссера блеснул лукавством. — Хорошо, считайте это дворцовой интригой. Лир подстраивает дочерям ловушку. Между прочим, Регана с Гонерильей сами об этом говорят в следующей сцене. Они не верят, что Лир откажется от власти, что он отдаст им земли. Они боятся его. Вся эта щедрость может обернуться провокацией. Вполне в духе Сталина.

Никита вспомнил, как они с Ниной обсуждали, мог ли Сталин испытывать угрызения совести. Он поглядел на Нину и увидел, что она тоже смотрит на него. Она кивнула. Никита понял, что она тоже об этом вспомнила.

— Еще раз вам говорю, — устало повторил между тем Великий Актер, — Сталин держался за власть всеми присосками и прекрасно знал, как она работает. Конечно, за Кремлевской стеной он был оторван от реальной жизни, но не настолько, чтобы ради эксперимента отдать то, на чем зиждется власть. А то, что вы предлагаете, — это не Сталин, это, извините, какой-то Жириновский!

— Вот! — вскричал режиссер, вскакивая с места.

Одним прыжком, как показалось Нине, он очутился на сцене. «Обезьяна с тигром», — вспомнилось ей лицейское прозвище Пушкина.

— Вот и дайте мне Жириновского! — воскликнул Галынин и вдруг, тыча пальцем в Великого Актера, заговорил с характерными, всей стране знакомыми запальчивыми интонациями человека-партии: — Вот ты! Ты мерзавец! Ты у меня попляшешь! Я тебя первого к стенке поставлю, первого! Однозначно!

Это был показ, знаменитый галынинский показ. Это было так смешно, что даже Нина и Никита, которым было велено сидеть тихо, рассмеялись в голос. Все актеры на сцене хохотали, Великий Актер сгибался пополам, хлопал себя по коленям и утирал выступившие на глазах слезы.

А повеселевший режиссер как-то сразу похорошел и стал симпатичным. С улыбкой на лице он немного походил на голливудского актера Кларка Гейбла.

— Вот и дайте мне Жириновского! — повторил он, отсмеявшись. — Я не прошу портретного сходства, но дайте мне вот этот занос, эту оторванность от действительности, легкое парение над ней. Ваш герой должен быть как будто немного под газом. Поймите, для него власть давно стала абстракцией. Ему хочется ощущать ее… осязать. Вот он и вымогает у дочерей доказательства верноподданности. Он же ни минуты не сомневается, что бразды правления останутся в его руках.

— Я понял. Это было безумно смешно, но, кажется, я понял. Дайте мне минуту, — попросил Всеволод Максимильянович.

— Я могу изобразить Жириновского, — вызвался молодой актер, сидевший на третьем ярусе сбоку, свесив одну ногу и подобрав под себя другую.

Нина его узнала — он играл роль «От автора» в «Онегине» — и догадалась, что здесь он будет играть Шута.

— Не надо, Юра, — отозвался Николай. — Не будем отбивать хлеб у Максима Галкина.

Великий Актер снова появился на третьем ярусе и начал произносить слова роли, но теперь монолог зазвучал совсем по-другому. Он не подражал Жириновскому, но еле заметное сходство все же чувствовалось. Он говорил возбужденно и слегка сглатывал слоги. Наверное, зрители на спектакле услышат что-то мучительно знакомое, но так и не поймут, в чем дело, подумала Нина. Как бы то ни было, безумный монолог Лира вдруг стал осмысленным, темные места прояснились. Сцена пошла, дочери, стоявшие ярусом ниже, начали отвечать отцу.

Нина открыла свою папку, извлекла альбом и толстый мягкий карандаш и принялась делать зарисовки.

Когда репетиция закончилась, Никита сказал Николаю, что хочет заехать посоветоваться с Верой Васильевной. Так уж у них повелось: с Николаем он был на «ты», с Верой — по отчеству и на «вы».

— Тебя Леша отвезет, — повернулся он к Нине.

— Поедемте с нами, — пригласил ее Николай.

— Нет, спасибо, но я лучше поеду домой, — отказалась Нина. — Есть кое-какие идеи, хочу поработать.

Никита поддержал ее:

— Мне нужно поговорить с Верой Васильевной по делу. А в гости заедем как-нибудь в другой раз.

После долгих препирательств с шофером Лешей, не желавшим отпускать хозяина одного, Никита все-таки сел в машину к Николаю.

— Олигарх, понимаешь, — подмигнул он Нине на прощанье.

— Мы можем поехать за ними, если хотите, — предложила Нина, садясь в машину.

— Есть кому за ними поехать. — Леша кивнул в сторону темного джипа, выезжавшего со стоянки следом за вишневой «Короллой» Галынина.

— Ладно, тогда домой, — вздохнула Нина и вдруг спохватилась, что уже во второй раз называет Никитину квартиру домом. — В смысле, к Скалону.

Вернувшись в квартиру, она прошла прямо в свою комнату, на ходу погладила прыгающего от радости Кузю и села к столу. В ее комнате стоял маленький антикварный столик-бюро. Нина извлекла из папки альбом и принялась за дело.

Она не чувствовала голода, работала, не замечая ничего. Впервые за долгое время она была по-настоящему счастлива, хотя давно уже, а может быть, и никогда, не мыслила подобными категориями.

Никита вернулся весьма довольный своей миссией.

— Ты пообедала? — спросил он, заглянув к Нине.

— Нет, я заработалась и забыла.

Его лицо окаменело.

— И что же, Дуся не предложила тебе поесть?

— Она предложила, а я отказалась, — поспешно солгала Нина. — Да ничего страшного! Мы можем вместе пообедать.

— Меня там покормили, — сказал Никита. — Подожди, я сейчас.

— Никита! — Нина вскочила и бросилась за ним. — Не надо. Все в порядке. Я не голодна.

— Нет, не все в порядке. Подожди меня здесь. Не ходи за мной.

— Я не хочу, чтобы вы из-за меня ругались.

— Мы не будем ругаться. — Он вернулся к ней, обнял, поцеловал и отвел обратно к столу. — Заканчивай свой рисунок. Ну-ка дай мне взглянуть! Что это?

— Ничего. — Нина захлопнула альбом. — Дуракам полработы не показывают. Это пока лишь наметки. А ты узнал, что хотел?

— О да. Даже более чем. Вера Васильевна дала мне ЕБЦУ.

— Что? — не поняла Нина.

— ЕБЦУ. Еще Более Ценные Указания. Это у меня в институте так шутили, и на работе прижилось. Ладно, работай.

Никита направился прямо в кухню. Дуся была там, занималась готовкой.

— Вернулись, Никита Игоревич? — приветливо улыбнулась она. — Может, проголодались?

— Да я-то в гостях поел, а вот почему вы Нину обедом не покормили? Вот что я хотел бы знать.

Дуся тут же напустила на себя воинственный вид.

— А она ничего не говорила. Хотела бы есть, попросила бы. А она ушла прямо к себе, да так и не выходила. Откуда мне знать?

— Она работала. — Никита изо всех сил старался не рассердиться. — Я тоже иногда дома работаю и поесть забываю, но меня вы всегда спрашиваете.

Дуся молчала. Ее лицо стало замкнутым и враждебным.

— Глаз у нее дурной, у вашей Нины. Я сразу поняла, — буркнула она наконец.

— Глаз дурной? — переспросил взбешенный Никита, не веря своим ушам. — Про дурной глаз это вы с мамочкой с моей поговорите. И про сглаз, и про порчу. То-то вы отказались к ней ездить! А сейчас, если хотите сохранить место, немедленно извинитесь перед Ниной и подайте ей обед.

— Да уж ужин скоро! — не сдавалась Дуся.

— Извинитесь, Евдокия Егоровна, — сурово повторил Никита. — Нина ни в чем не виновата. В тюрьму ее хотел засадить один… очень нехороший человек. Она там чудом выжила, на нее покушение было. Тоже, скажете, не зазря? Да она настоящая героиня, если хотите знать. На суде все было против нее, а она сумела вырваться. Им пришлось ее освободить. Но тот человек все еще ей угрожает, и я все сделаю, чтобы положить этому конец. А вы начинайте привыкать к тому, что она здесь хозяйка.

Он повернулся и вышел из кухни.

Никита прошел в кабинет: ему не терпелось проверить кое-что из ЕБЦУ, полученных от Веры Нелюбиной. А Дуся собрала поднос с едой и поднялась наверх. Она робко постучала в дверь, удерживая поднос одной рукой, и просунула голову в щель.

— Я извиняюсь, вы, может, кушать хотите?

Нина сокрушенно покачала головой:

— Я же его просила не ругать вас!

— А он выругал меня, дуру старую, и правильно сделал. Что ж вы с утра не емши? А я думаю: ну, мало ли? Может, не хочет. Может, где в городе поели.

— Нет, мы в театре были, на репетиции. Я буду костюмы делать к спектаклю. То есть я надеюсь, что буду, если режиссеру понравятся мои эскизы.

Нина убрала альбом, и Дуся поставила на стол поднос с едой.

— Так вы художница? — спросила она почтительно.

— Да ну, какая художница! Просто портниха. Хотите, вам что-нибудь сошью?

— Да мне не надо, — смутилась Дуся.

— Почему нет? Мне сегодня машинку привезли, ко мне заказчицы будут приходить. Никита Игоревич разрешил, — торопливо добавила Нина.

— А как же он говорил, что вы скрываетесь? — нахмурилась Дуся.

— Лично я ни от кого скрываться не собираюсь, — решительно объявила Нина. — Это Никита думает, что мне грозит опасность. Я так не думаю.

Дуся решила выяснить все до конца.

— А это правда, что вы в тюрьме сидели? Он мне не говорил, — тут же заторопилась она, — я сама догадалась.

— Да, я сидела в тюрьме. В следственном изоляторе. Но меня судили и выпустили. За недоказанностью.

— Как это? — не поняла Дуся.

— Это значит, что мою вину не удалось доказать. Можете считать меня преступницей, ловко избежавшей наказания.

— А в чем вас обвиняли? — продолжала расспрашивать Дуся.

— Да вы сядьте, — предложила Нина, принимаясь за еду. — Меня обвиняли в продаже наркотиков. А я… в отношении наркотиков я экстремистка. Не приемлю ни в каком виде и качестве. Для меня наркоман — это человек, добровольно отказавшийся от всех своих прав. Наркоман ведет войну со всем миром, и в этой войне он способен на все. Мир для него — всего лишь досадная помеха на пути к очередной дозе. Что с вами? — встревожилась Нина. — Почему вы плачете?

Дуся закрыла лицо руками, слезы просачивались у нее сквозь пальцы. Нина бросилась к ней, принялась гладить по голове.

— Да вы ешьте, а то простынет все. Сын у меня наркоман. С компанией спутался и пристрастился. За дурь и на кражу пошел, за нее и сел. Ему бы послушать, что вы сейчас говорили. Я так красиво объяснить не умею.

— Мне очень жаль, — посочувствовала Нина. — А где ваш сын? Я могу с ним поговорить, если хотите.

— В Тарусе он живет, и, спасибо вам большое, только говорить с ним уже поздно. Вы извините, я пойду.

— А вы не знаете, где Никита? — спросила Нина.

— Да где ж ему быть? Ясное дело, в кабинете. Хотите, позову?

— Да, пожалуйста.

— А вы ешьте, ешьте! Я позову. Я сейчас. — И Дуся вышла.

Когда пришел Никита, Нина уже ела клубнику.

— Я вижу, вы наконец поладили, — заметил он, окинув взглядом поднос.

— Она хорошая женщина.

— Да, она хорошая женщина, только упрямая… наверное, как все женщины.

— Нет, мне это нравится! — возмутилась Нина. — Можно подумать, мужчины не бывают упрямыми! А ты знал, что у нее сын наркоман?

— Это есть в ее досье, собранном начальником моей службы безопасности.

Нина нахмурилась:

— Он и на меня будет собирать досье?

— Он на всех собирает досье. Ты только отнесись, пожалуйста, спокойно, — попросил Никита. — В этом нет ничего личного.

— Вот так говорят гангстеры в «Крестном отце»: «Тут нет ничего личного». После чего начинают дырявить друг друга.

Никита рассмеялся от души:

— Ты меня уморишь.

— Что я такое сказала?

— Ничего. Просто смешно. Обязательно передам твою шутку Рымареву. Это начальник службы безопасности, — пояснил он.

— А я ничего смешного не вижу, — стояла на своем Нина. — Частная жизнь человека считается неприкосновенной по Конституции. Ты лучше об этом скажи своему начальнику службы безопасности.

— Давай не будем ссориться, — мягко заговорил Никита. — Рымареву про частную жизнь объяснять бесполезно. Он просто делает свою работу, как он ее понимает. И, надо признать, он делает ее блестяще. Давай я покажу тебе квартиру, картины…

— Ты мне зубы не заговаривай. Я не хочу, чтобы меня проверяли.

— Нина… Давай договорим на ходу.

— Нет, мне надо покормить Кузю. — Нина взяла миски, корм, бутылку с водой. — Кузя, пошли!

Она вынесла Кузино хозяйство в коридор, туда, где под окном лежал его коврик, насыпала в одну миску корм, в другую налила воду, и Кузя принялся за обед. Никита немного понаблюдал, как он аккуратно, изящно, словно птичка, склевывает мясные шарики, потом перевел взгляд на Нину.

— Вы с ним немножко похожи.

— Зубы не заговаривай, — повторила Нина.

— Ну постарайся понять, — нахмурился Никита, — у меня огромная компания. На меня работают тысячи людей… десятки тысяч. В России и в СНГ. И не только в СНГ. Они зависят от меня, понимаешь? И у всех семьи, дети… Компания должна работать как часы, без сбоев. А подставить меня можно запросто, и охотников тьма. Вот на это и нужна служба безопасности. Тебе есть что скрывать?

— За те четыре недели, что мы знакомы, я тебе рассказала всю свою жизнь. Может, твой Рымарев этим удовлетворится?

— Lost cause. В смысле, безнадега. Рымарев любит все делать основательно и всегда доводит дело до конца. Просто не обращай внимания. Считай его мухой на стене.

— Мне кажется, тут очень много лукавства. В Москве твой Рымарев держит тебя под колпаком, а по Литве ты ездишь сам, без всякой охраны.

— В Литве жизнь устроена совсем по-другому, ты же сама видела. Да я и в Москве стараюсь не светиться. Не лезу в политику, не покупаю футбольных команд и яхт размером с авианосец. Не участвую в светских тусовках. Меня мало кто знает. Безвестность — великая вещь. Защищает не хуже Рымарева.

— Но Оленька участвовала в светских тусовках. И от нее он не сумел тебя оградить.

— Он пытался меня предупредить. Я его не послушал.

— Ну и правильно сделал, — вдруг сказала Нина. — Каждый должен свои ошибки совершать сам, не ждать, пока дяденька соломки подстелет.

— Мне эта ошибка дорого обошлась. Но ты права, я ни о чем не жалею. Ты постарайся примириться с Рымаревым. Просто не думай о нем.

— Ладно. Слушай, я все думаю о Дусином сыне. Его нельзя вылечить?

— Можно было бы, если бы он захотел, но он не хочет. Я предлагал. Я готов был отправить его в швейцарскую клинику и оплатить лечение. Он и слышать не хочет. Он считает, что просто балуется, что может бросить в любую минуту. А в принудительное лечение я не верю.

— Я тоже. Дуся мне сказала, что он из-за наркотиков на кражу пошел. А если он опять…

— Нет, больше он на кражу не пойдет, ему это просто ни к чему. Я плачу Дусе большую зарплату, а она все деньги отсылает домой. У нее муж-пьяница и два сына. Младшего мне удалось пристроить на компьютерные курсы, и сейчас он худо-бедно, но все-таки работает. А вот старший вместе с папашей тратит все ее денежки на свои удовольствия. Ну что, пошли? — спросил Никита, увидев, что Кузя вылакал свою водичку.

Он провел их с Кузей по всей квартире.

Нину поразило обилие книг. Специальная комната была отведена под библиотеку, но книги в ней не умещались, полки висели и в других местах. Многие книги были на иностранных языках.

— Сколько языков ты знаешь? — спросила Нина.

— Английский, французский, немецкий — это меня бабушка научила. — Итальянский — на разговорном уровне. Ну и литовский я сам выучил. Я тебе уже говорил.

— А я неуч, — вздохнула Нина.

— Ничего, ты еще все наверстаешь.

Повсюду висели картины. Нина с восторгом узнавала акварели Фонвизина, прекрасный театральный эскиз Билибина, эффектно помешенный в узком простенке, еще один эскиз — Константина Коровина, картины Кропивницкого, Плавинского, Краснопевцева и других представителей «неофициального искусства», редкостную работу Любови Поповой, натюрморт Фалька… У нее глаза разбегались, она радостно вскрикивала, встречаясь с каждым новым шедевром.

В гостиной висел еще один великолепный портрет Никитиной бабушки работы Павла Корина.

— Идем в кабинет, — сказал Никита, — самое ценное у меня там.

Они прошли в кабинет, где висел писанный маслом портрет мужчины и женщины, сидящих за столом на летней веранде. Нина сразу узнала Никитину бабушку, только здесь она была молода. А рядом с ней на портрете сидел… Никита.

— Это же ты, — растерялась она.

— Нет, это дед. Работа Нестерова, твоего однофамильца, тридцать пятый год. Бабушка увезла ее с собой в ссылку и сохранила. А вот еще один бабушкин портрет — Зверев ее писал. А это, — он показал на скромный рисунок в рамке, — портрет Гумилева работы Ларионова. Это мы с ней вместе купили на аукционе в Париже. Да, я успел пару раз свозить ее за границу, когда стало можно. Бабушка боготворила Гумилева.

Нина перевела взгляд на компьютер.

— Тебе удалось что-нибудь найти?

— И даже очень много. Но чтобы найти настоящий компромат, нужно взламывать коды, влезать в чужие файлы. Поэтому я хочу подключить специалиста. Не беспокойся, я ему доверяю, — добавил Никита, увидев, что она нахмурилась. — Это мой самый лучший сотрудник, золотая голова, компьютерный ас.

— Это, часом, не Рымарев? — подозрительно покосилась на него Нина.

— Нет, не Рымарев. Хотя Рымарев тоже нашел бы компромат по своим каналам, если бы я его попросил. Но я не хочу его просить. На этот раз Рымарев останется в неведении. Идем, ты еще спортзал не видела.

Он показал ей свои тренажеры, пригласил пользоваться в любое время. Они вышли обратно в холл.

— Будь я на твоем месте, я бы все картины повесила здесь, — заметила Нина. — Ну, почти все.

— Холл оформлял дизайнер, он сказал, что акцент надо сделать на пол. Никаких других деталей.

— В общем-то, он прав. Хотя, с другой стороны… Вот ты говоришь, у тебя бывают приемы. Ну, представь, приходят люди и с порога видят всю эту красоту. Но потом они проходят в холл, их много, пола уже не видно, одни белые стены. Если бы тут висели картины, если бы стояли растения, было бы гораздо лучше. И стены хорошо бы оклеить обоями… Можно выбрать какие-нибудь нейтральные, без рисунка, но с обоями стены кажутся как-то теплее.

— Можно, я тебе это поручу? Делай что хочешь. Клей обои, вешай картины, разводи зеленые насаждения… Я в этом ничего не понимаю.

Нина страшно смутилась.

— Нет, что ты! Я просто так сказала. Я же здесь гостья.

«Ты можешь стать здесь хозяйкой», — хотел сказать Никита, но у него ничего не вышло. Он решил отложить разговор на потом, когда Чечеткин останется в прошлом.

— Как насчет джакузи? — спросил он вслух.

— Прости, мне что-то не хочется. Мне еще с Кузей гулять.

— Тяф! — подтвердил Кузя.

— А как одно связано с другим? Я что-то не улавливаю.

— Ну-у… — протянула Нина. — После джакузи мне не захочется выходить на улицу.

— Без проблем. Я с ним погуляю. Пойдешь со мной гулять, волкодав?

— Тяф!

— Ну вот, видишь? «Согласие есть продукт при полном непротивлении сторон». Идем, я тебе покажу. — Никита потащил ее в ванную, отвернул краны в огромной ванне, где они вполне могли поместиться вдвоем. — Попробуй, так не горячо?

— Нет, не горячо. Я пойду возьму свои вьетнамки. И банное полотенце.

— Я дам тебе купальный халат. Ты совсем не носишь халатов.

— Я их не люблю, — подтвердила Нина. — «Женщина в халате»… Я в этом жанре не выступаю.

На ней был тот самый голубой деревенский сарафанчик в розовый цветочек, который так волновал его воображение в вечер их знакомства.

— Беги давай, а то вода остынет, — улыбнулся Никита.

— А ты ее покарауль до моего прихода. Кузя, побежали!

Они дружно бросились вверх по лестнице и так же быстро вернулись. Ванна наполнилась, Никита показал Нине, как включать и выключать джакузи.

— Вот халат. Наслаждайся. Пошли, Кузнец.

К ужину Нина снова переоделась. На этот раз на ней было кремовое платье шелкового трикотажа с темно-коричневой полосой, идущей от одного плеча к другому, а оттуда вниз до самой талии. В том месте, где полоса делала прямой угол, помещалась единственная пуговица. «Интересно, — подумал Никита, — если расстегнуть эту пуговицу, можно отогнуть весь лиф? И почему у нее все наряды такие пикантные? Или это я такой сексуально озабоченный?»

Дуся подала закуски, они сели за стол. Никита не мог не отметить, что она держится приветливо и пододвигает жюльен из крабов поближе к Нине.

— Ты похожа на Ирэн Форсайт, — сказал он, когда Дуся вышла.

— Думаешь, это комплимент? — лукаво прищурилась Нина. — Мне никогда не нравилась Ирэн Форсайт. Скольким она жизнь поломала! А сама она, по-моему, была страшной занудой и даже в постели полный ноль.

— Я просто вспомнил, что она каждый вечер переодевалась к обеду. Даже когда жила одна.

— Я люблю переодеваться, — призналась Нина. — Французы говорят, что надеть обновку — это как бы заново родиться. Вот мне и захотелось после джакузи чего-нибудь свежего. И твоя столовая обязывает. Тут так красиво… А что, ты против?

— Я? — изумился Никита. — Да я руками и ногами за! Кстати, я просмотрел сайт Щеголькова, там есть его коллекция. И я хотел тебя спросить: почему все они шьют черт знает что?

— «Все они» — это кто?

— Ну, все эти великие модельеры. Вот у тебя платье как платье. Кстати, очень миленькое. А у Щеголькова все так накручено, что я просто не понимаю: кто может это носить? И не он один, — продолжал Никита, не давая ей возразить. — Я, конечно, за модой не слежу, но иногда, мельком, переключая каналы… В общем, на мой непросвещенный взгляд, все эти дефиле одинаковы. Все эти наряды… В них сесть невозможно, не то что делать что-нибудь.

— Коллекции высокой моды — это не то, что предлагается покупателю. Это как в поэзии: стихи для публики и стихи для поэтов. Показы высокой моды делают, чтобы проследить тенденции, что-бы было из чего выбрать. Пако Рабанн, например… Это такой французский кутюрье, — пояснила Нина. — Так вот, Пако Рабанн одевал манекенщиц в крученую проволоку, в кольчугу и прочее в этом роде. Но благодаря ему появились ткани с люрексом и возродился интерес к парче.

— Все равно мне это не нравится, — заупрямился Никита. — Ты тоже шьешь такую муру? Стихи для поэтов?

— У меня случая не было, — горько усмехнулась Нина. — Кто ж мне даст участвовать в дефиле с моими нарядами?

— А почему нет? — опешил Никита.

— Ну как ты не понимаешь? Ты же бизнесмен, ты должен понимать такие вещи. Все это стоит огромных денег: арендовать зал, нанять манекенщиц, пригласить прессу — лучше электронную. Нужно иметь имя, влияние, известность… А меня никто не знает.

Дуся принесла горячее — котлеты по-киевски. Никита все больше хмурился.

— А они откуда все это взяли? Ну, имя, влияние, известность? Деньги? Ладно, давай оставим французов в покое, но этот твой Щегольков…

— Ты же знаешь, откуда у него деньги.

Никита задумался, даже положил вилку.

— Он уже давно практикует, я на сайте смотрел. Неужели с самого начала за ним стоял Чечеткин? Ну, хорошо, допустим. Но даже если стоял, ни за какие деньги нельзя заставить публику ходить на такие шоу, а потом заказывать все эти наряды.

— Ну почему же нельзя? Можно, — пожала плечами Нина. — Я же тебе говорила про лохотрон. Публику невозможно подкупить, но ее запросто можно обмануть. Надо только убедить ее, что это модно, клево, круто, прикольно. Надо организовать кампанию в прессе, показ по телевидению… Почему публика смотрит «Аншлаги» и «Кривые зеркала»? Потому что ее убедили, что все эти шутки ниже плинтуса, все эти мужики, переряженные в женское платье, — это и есть юмор и веселье. И ничего другого публике в ощущениях не дано.

— Значит, тебе не пробиться?

Нина грустно покачала головой.

— Однажды Юля… О боже, я ей даже не позвонила!

— Ну так позвони, в чем проблема? Только потом, хорошо? Вот, возьми еще салата. Так что там «однажды Юля»?

— Как-то раз она протащила на показ мое платье. Я специально для нее сшила. Настоящее вечернее платье, скроенное по косой, но не такое навороченное, как у Щеголькова. Ладно, ты все равно не поймешь, я тебе потом фотографию покажу. А можно мне ее сюда пригласить?

— Господи, о чем ты спрашиваешь? Приглашай кого хочешь, ты тут полная хозяйка. Ну, и что же она сделала?

— Ей это платье очень понравилось. И Юлька… такая оторва! — с любовью воскликнула Нина. — Она протащила его на показ и напялила перед самым выходом на подиум. Никто не успел ее остановить. Понимаешь, манекенщицы должны выходить на подиум через равные промежутки, без задержек, чтобы это была непрерывная процессия.

— Мне уже нравится твоя Юля. И что было дальше?

Опять ироническая усмешка тронула ее губы.

— Ничего не было. Нет, конечно, Щегольков пришел в ярость, устроил страшный скандал, пригрозил, что никогда ее больше не позовет, но она плевать на него хотела. Юля — высококлассная модель, она и без него работу найдет.

— А что же все-таки было с платьем? — спросил Никита.

— Платье публике очень понравилось, можно сказать, имело успех. Ему аплодировали, его фотографировали… Но оно прошло как часть коллекции Щеголькова. На нем же не написано, что его сшила я.

— А потом? Нет, дай я угадаю. Ты подарила его Юле.

— Да, — подтвердила Нина. — А что мне еще оставалось делать? Все равно его в массовый пошив пустить нельзя. А Юля просто добрая девочка, она хотела показать мою работу, но… просчиталась.

— Интересно, она есть на сайте?

— Конечно, есть. Она мулатка. Точнее даже, квартеронка. Она очень красива. Ты не мог ее не заметить.

— Там была одна мулатка. И в самом деле красавица. Но она совсем еще девочка. Это она?

— Она, она, — кивнула Нина. — Ей девятнадцать, но она уже хлебнула горя на десять тысяч лет вперед.

— А в чем дело? Не расскажешь?

— Не могу, это не мой секрет. И мне бы очень не хотелось, чтобы твой Рымарев копался в ее прошлом. — По выражению его лица Нина поняла, что тут Никита бессилен. — Пожалуй, не стоит приглашать ее сюда.

— Приглашай обязательно. Учти, ты здесь всерьез и надолго. А Рымарев… Я же говорил, считай его мухой на стене. Она-то в любом случае не узнает.

— Я буду знать, — жестко отрезала Нина. — Юля не заслужила такого отношения. И я, между прочим, тоже. Неужели ты ему приказать не можешь? Он же твой подчиненный!

Никиту такая постановка вопроса позабавила.

— Это проблема всех спецслужб мира. И нашего КГБ — ФСБ, и ФБР — ЦРУ, и всех остальных. Да, эти люди склонны выходить из-под контроля. Они рассуждают так: «Хотите, чтобы мы вас охраняли? Мы будем это делать так, как нам удобно. Не хотите — не надо». Я могу уволить Рымарева, но проблемы это не решит. Мне придется нанять другого, а он может оказаться еще хуже. Рымарев хоть честен. Дальше его эти сведения не пойдут. Я ему доверяю. Без охраны, — добавил Никита, предвосхищая ее возражение, — я остаться не могу: меня съедят. Это я пытаюсь конкурировать честно, а мои конкуренты знаешь что вытворяют? И вышки друг у друга взрывают, и партии телефонов воруют, и, главное, доносят почем зря в правительство, в Думу… Я должен быть готов ко всему. И для этого мне нужен Рымарев.

По лицу Нины он видел, что не сумел ее убедить.

— Я все равно не понимаю, при чем тут мы с Юлей. Мы вышек не взрываем, и в правительстве у нас знакомых нет.

— Вы с Юлей… — Никита улыбнулся ей с такой нежностью, что у нее сжалось сердце. — Это называется «секьюрити риск».

— А по-русски?

— Это уже вошло в русский язык. Единственный перевод — «степень благонадежности», но он не передает смысла. — Никита сложил приборы и отодвинул пустую тарелку. — Среди прочего понятие «секьюрити риск» включает такой аспект, как уязвимость для шантажа.

— В смысле, сдам ли я тебя, если на меня надавить? — не выдержала Нина, хотя он собирался еще что-то сказать. — Сдам, можешь даже не проверять. Я думаю, Чечеткин «плохо делал домашнее задание», как говорят в американских детективах. Стоило ему пригрозить Кузе, и уже не надо было бы подбрасывать мне героин.

— Не хочу вступаться за Чечеткина, — засмеялся Никита, — но у него просто не было времени «сделать домашнее задание». Да и не верит он в такие высокие чувства. Он ухватился за первое подручное средство.

— Ты хочешь сказать, что он еще и наркоторговец? — ужаснулась Нина.

— Не знаю. Не исключено. Я это проверю.

— Ты как-то спокойно отнесся к тому, что я могу тебя сдать.

— Если ради Кузи, я тебя заранее прощаю, — улыбнулся Никита. — Но я хочу в принципе исключить такую возможность. А пока расслабься… Ой, пардон, ты этого слова не любишь…

— Ничего. Я расслабилась в джакузи. Что ты хотел сказать?

— Чечеткин не знает, где ты, это я уже проверил. Можешь спокойно звонить своей Юле.

— А тебе не кажется, что все это смахивает на шизофрению? После выхода из тюрьмы, да и в тюрьме тоже, если на то пошло, я уже могла раструбить его тайну всему свету. И даже до тюрьмы. Я могла обзвонить всех своих знакомых вечером накануне ареста. Я могла всем растрепать на работе в день ареста.

— Но ты же не растрепала, — возразил Никита. — Если бы ты его выдала, об этом уже трубила бы вся желтая пресса и весь Интернет. Но Чечеткин просчитал ситуацию и понял, что ты этого не сделаешь. А ты, если хочешь понять, что двигало Чечеткиным, должна рассуждать, как он.

— А ты откуда знаешь, что он понял, а чего не понял? — удивилась Нина.

— Очень просто. Он же думал, что ты его узнала.

— Я и правда его узнала, только фамилию вспомнить не могла.

— А вот уж этого он знать не мог. Он решил, что тебе все про него известно: и имя и должность. И он рассудил, что закладывать его тебе невыгодно. Зато имеет смысл его шантажировать.

— Но я не…

— Ну да, — перебил ее Никита, — ты не шантажистка. Но мужики-то не знают! Я же говорю, рассуждай, как он. Шантажом ты могла бы выдоить его досуха. Вот он и решил сыграть на опережение.

— Может, он теперь просто от меня отстанет? — жалобно протянула Нина.

— Мы не можем на это рассчитывать, — покачал головой Никита. — Все, это не обсуждается.

Он не стал ей говорить, что хочет поквитаться с Чечеткиным не только ради нее.

На десерт Нина поела клубники и объявила, что хочет погулять с Кузей. Кузя встретил эту новость с энтузиазмом, а Никита обиделся.

— Я же с ним гулял перед ужином!

— А я погуляю перед сном.

— Тогда пошли вместе.

— Я сперва Юле позвоню. Можно я позову ее завтра?

— Бога ради.

— Кузя, идем! — скомандовала Нина.

ГЛАВА 17

Никита поднялся наверх следом за ней. Он не собирался подслушивать, но Нина оставила дверь своей комнаты открытой, и до него донесся ее голос, ставший вдруг ласковым и веселым. «Со мной она никогда так не говорила», — подумал он с горечью.

— Юленька? Привет, я вернулась. Нет, еще вчера. Да, тебе не позвонила, скотина такая. Ну прости. Столько всего случилось… Нет, я не дома. Потом объясню. Ты можешь ко мне завтра приехать? Записывай адрес. И скажи мне номер своей машины, я охрану предупрежу. Да, тут все очень круто. Кузя? Со мной, где ж ему еще быть! Передает тебе привет. Я тебе подарок купила. Нет, не скажу, приедешь, увидишь. И маме шаль связала. И еще кое-что. Да, у меня работа есть. В театре! Все расскажу при встрече. Слушай, а ты можешь захватить то платье? Ну то, в полоску. Есть у меня одна идея. Хорошо? Давай в одиннадцать. Жду. Маму поцелуй.

Нина вышла из комнаты, держа на поводке Кузю и накинув жакет на одно плечо.

— Ты ее очень любишь, эту Юлю? — ревниво спросил Никита.

— Знал бы ты, какая она классная! Ей, между прочим, светила поездка в Париж, а она ради меня отказалась, когда меня арестовали. Ладно, завтра сам увидишь. Ты будешь дома? Она придет в одиннадцать.

— Я буду дома.

Опять они прошлись по всему громадному двору, пес справил свои нужды и сам потащил их домой.

— Место, — скомандовала Нина, и он умчался в конец коридора.

На пороге комнаты Никита обнял Нину и попытался поцеловать, но она отвернулась.

— Послушай… Давай объявим мораторий, пока все не прояснится. Знаю, я обещала…

— Ничего ты не обещала. И ничего ты мне не должна. — Никита страшно расстроился, даже сам не ожидал. — Спокойной ночи.

— Подожди. — Нина обвила руками его шею. — Мне нужно только немного времени… сообразить, на каком я свете. Все происходит слишком быстро.

— А в Литве тебе тоже казалось, что слишком быстро? Хотя… о чем я спрашиваю? Я же на тебя набросился, как дикарь. Ладно, извини. Тебе надо отдохнуть.

— Да погоди же! Я же вижу, ты злишься. Не надо. Когда все кончится…

— Когда все кончится, ты опять улизнешь. Засядешь в своей коммуналке и будешь претворять идеи Чучхе.

— Что ты имеешь в виду? — не поняла Нина.

— Великую идею товарища Ким Ир Сена об опоре на собственные силы. Чучхе означает «самобытность». По-научному: «автаркия». Или, как говорит герой фильма «Вокзал для двоих», «Все сама, сама, сама», — насмешливо процитировал Никита.

— Перестань, — досадливо поморщилась Нина. — Не напоминай. Мне ужасно не нравится этот фильм.

— Аналогично.

— Ладно, давай сейчас.

— Нет, ты права. Объявляем мораторий.

Он поцеловал ее в губы и отпустил, ушел к себе. Ему страшно было прочесть облегчение в ее лице.

На следующее утро в одиннадцать, как и обещала, приехала Юля. В жизни она оказалась еще красивее, чем на фотографиях в Интернете, но никогда раньше Никите не доводилось видеть такой мрачной красавицы. «Она уже хлебнула горя на десять тысяч лет вперед», — вспомнились ему слова Нины. Но Юля искренне бросилась на шею Нине и очень обрадовалась Кузе, а он встретил ее восторженно. Впрочем, больше всего Никите понравилось, что на него, Никиту, Юля не обратила никакого внимания. Эта ослепительно красивая девушка явно не искала женихов, покровителей или, как выражалась его бывшая жена, «папиков». Он вспомнил, как вела себя «пресловутая Лора», преследовавшая его своим вниманием прямо у него дома, на глазах у лучшей подруги, и даже порадовался, что Юля его не замечает. Как будто невидимые стальные шторки смыкались в ее лице, когда взгляд случайно падал на него.

Никите вдруг вспомнилась книжка про динозавров, которой он зачитывался в детстве. Он тогда буквально бредил динозаврами и мечтал стать палеонтологом, когда вырастет. Эта детская мечта растворилась без следа, но сейчас он кое-что припомнил. В книжке говорилось, что растительноядные динозавры тянулись туда, где зелень была гуще. Там они размножались и увеличивались до гигантских размеров. Но природа все устроила так, чтобы этим безобидным великанам — всяким там диплодокам, бронтозаврам и прочим — жизнь медом не казалась. Вслед за ними эволюционировали динозавры-хищники, огромные, страшные тираннозавры, так поразившие в детстве воображение Никиты.

Теперь он вырос, стал преуспевающим бизнесменом, и — это получалось как-то само собой, как у динозавров, — его окружали двухметровые девушки, в основном блондинки, красивые, но несимпатичные. Все как в книге: диплодоки питались зеленью, тираннозавры питались диплодоками. Поначалу Никита не чувствовал себя дичью, но после своей печальной женитьбы и знакомства с «пресловутой Лорой» осознал, как был наивен. Он стал с подозрением относиться ко всем высоким девушкам и сейчас, глядя на Юлю, понял, что был несправедлив.

Книга о динозаврах оказалась Книгой Мудрости. В ней говорилось, что диплодоки и бронтозавры тоже не сидели сложа руки. Их жизнь и без того не была медом. Они затрачивали массу усилий на поддержание жизнедеятельности в своих огромных телах. Им приходилось беспрерывно поедать жесткую, грубую зелень тогдашних лесов. Они обдирали хвойные деревья, щипали хвощи и папоротники. Они почти не спали. И все это только для того, чтобы, в свою очередь, стать чьим-то обедом? Им такая перспектива совсем не улыбалась, и они отрастили себе броню.

Самыми «продвинутыми» динозаврами были броненосцы. Один из них в детстве казался Никите особенно страшным. Он был бронирован так, что напоминал живой танк, даже глаз не было видно. Он весь щетинился костяными плашками с острыми шипами. Назывался он анкилозавром. Никиту потрясло, что броневые пластины были у него даже на веках, а хвост венчала массивная костяная булава. На самом деле он тоже щипал травку и никого не трогал, но был готов в любую минуту отразить нападение этой жуткой булавой на хвосте. И никто не назвал бы его безобидным.

Юля почему-то напомнила Никите именно анкилозавра, хотя фигура у нее была точеная и она вовсе не походила на танк. Она появилась в обтягивающих белых брючках капри, в босоножках на высоченных каблуках и в просторной шелковой блузе цвета лососины. Пуговицы были небрежно расстегнуты чуть не до пупа, но всем своим видом она как будто говорила: «Парень, это не про тебя». Она несла перекинутый через плечо огромный картонный пакет на витых веревочных ручках с надписью «МаксМара» на боку. Из него Юля вынула и протянула Кузе игрушечную сахарную косточку. Кузя тотчас же принялся точить об нее зубы, а Никита мысленно обозвал себя болваном. Он мог бы запросто купить такую же. Знал же, что они существуют! Не сообразил.

Никита провел девушек в гостиную, усадил, предложил кофе… Подруги его не слышали и, кажется, даже не замечали. Они выстреливали друг в друга залпами вопросов, не успевали отвечать, но им это нисколько не мешало, они все понимали с полуслова. Никита уже видел такое в Вильнюсе, когда Нина общалась с Нийоле. И сейчас ему опять, как тогда, вместе с Бронюсом, оставалось лишь наблюдать за ними со стороны, зная, что никогда ему не быть допущенным внутрь этого магического круга женской дружбы.

— Ну что, накрылся Париж? — спросила Нина.

— Ни фига подобного! Только ты уехала, мне прислали повторное приглашение. Между прочим, твое платье туда свозила.

— Ну и как?

— Фурор! Я назвала дизайнера, ты не думай. Я с собой фотки захватила, потом покажу. А что ты мне привезла? Что у тебя за работа?

— Ты платье привезла?

— А то! Ты же просила.

— Я хочу его Никите показать. И есть у меня одна идея… Идем ко мне наверх, ты переоденешься, заодно и подарки посмотрим.

— Я тоже хочу посмотреть подарки, — подал голос Никита. — И вообще, спасибо, что вспомнили обо мне.

— Мы сейчас вернемся, — пообещала Нина. — Включи пока музыку, хорошо? Что-нибудь ритмичное и небыстрое. Тебе предстоит эксклюзивное зрелище. Жалко, нельзя сделать затемнение.

— Почему нельзя? Можно. Идемте в холл.

Никита проводил их до холла, а сам, пока они поднимались наверх, забывшись в сладостном щебетанье, опустил жалюзи на окнах, задернул тяжелые бархатные шторы и включил компакт-диск. Нина вернулась довольно быстро, нагруженная альбомом для эскизов, какими-то свертками и обувной коробкой.

— Включай свет, — сказала она. — Если можно, постепенно.

— Можно.

Он выбрал «Болеро» Равеля — безотказный вариант! — и поставил свет на постепенное увеличение интенсивности. Пока скрытые светильники медленно накалялись и в холле становилось все светлее, по лестнице, словно в такт музыке и разгорающемуся свету, стала спускаться Юля.

На ней было длинное платье без рукавов, со скромным вырезом «под горлышко», сшитое из полосок черной и светлой кожи. Никита впервые понял, что означает «скроено по косой». Полоски располагались не вертикально и не горизонтально, а с наклоном. Юля не шла, а плыла сказочной походкой манекенщицы, автоматически поворачиваясь то одним, то другим боком, ни на кого особенно не глядя. Только когда она спустилась с лестницы и подошла ближе, Никита разглядел, что платье сшито из полосок черной кожи, а проглядывающая между ними золотистая кожа — это кожа самой Юли. Полоски были скреплены тонюсенькими ремешками. Никита пригляделся внимательнее. Тысячи и тысячи крошечных дырочек, тысячи ремешков, переплетенных друг с другом. У него зарябило в глазах.

— Это ты сама плела? Вручную? — повернулся он к Нине.

— От-кутюр всегда шьется вручную. До последнего стежка.

Никита промолчал. Это не укладывалось у него в голове. А Нина объявила, что начинается «раздача слонов», и принялась разворачивать подарки.

Ошеломленный и подавленный Никита пошел раздергивать шторы и гасить свет.

— Вот, я связала маме шаль, как она просила.

Никита помнил, как Нина вязала эту шаль из какой-то странной, то и дело расползающейся пряжи, которую все время приходилось скручивать. Но шаль вышла очень красивая: стального цвета с лиловатым отливом.

— Я тоже такую хочу! — воскликнула Юля.

Никита заметил, что у нее какой-то странный, глуховатый и как будто спотыкающийся голос. Она схватила шаль и завернулась в нее.

— «Я, Вань, такую же хочу», — передразнила ее Нина. — Окстись, Юлька, тебе что, шалей мало? Это маме. И вот это тоже ей. Как раз по сезону. Она жаловалась, что бывают такие летние дни, когда в шерстяном жарко, а без рукавов холодно.

Нина развернула второй сверток и вынула из него черный ажурный жакет льняного трикотажа.

— Супер! — одобрила Юля. — А мне ничего?

— Ну конечно. Тебе ничего. — Нина открыла обувную коробку. — Вот, примерь.

Сбросив босоножки, Юля всунула ноги в мокасины и затанцевала по роскошному инкрустированному полу. Потом подбежала к Нине и обняла ее. Нине для этого пришлось подняться на цыпочки, а Юле — наклониться.

— Нравятся?

— Спать в них буду!

— И вот это тоже тебе.

Нина протянула ей коробку размером поменьше и квадратной формы. Юля извлекла из коробки узкий вечерний пояс, усеянный стразами, и тут же нацепила его на себя, хотя он не шел к полосатому кожаному платью.

— Бриллианты от Сваровски, но настоящие пусть тебе кто-нибудь другой покупает.

— А на кой они мне, эти бриллианты? — беспечно отмахнулась Юля. — Холли Голайтли[11] говорила, что носить бриллианты, пока не стукнет сорок, — это пошлость.

«И почему я не вспомнил о Холли Голайтли, когда Оленька требовала все новых и новых бриллиантов? — подумал Никита. — Хотя… она бы не поняла. Она же не читала Трумэна Капоте». Оленька вообще ничего не читала, кроме глянцевых журналов, да и в тех в основном разглядывала картинки.

Юля бережно расстегнула пояс, свернула его и спрятала обратно в коробочку.

— Отпад, — сказала она. — Ну давай, показывай, что там у тебя за идея.

Нина открыла альбом с зарисовками.

— Мне предложили сделать костюмы к «Королю Лиру». Не знаю, понравится ли им, но я решила применить эту же идею — шнуровку. Как ты думаешь?

«Мне не показала, а ей показала», — ревниво подумал Никита.

— Супер! Мегасупер! Если им не понравится, будут иметь дело со мной, — отчеканила Юля. — Нет, это полный балдеж! А это кто? Это для кого?

— Давай не будем загадывать, — мягко остановила ее Нина. — Расскажи лучше про Париж.

— Ну что, ну была фотосессия. Тамошние гримеры — полный мрак! Извозюкали мне всю физию тональным кремом, заштукатурили так, что я была как в темнице замурованная. А потом подвели глаза черным, как у Джека Воробья, синие веки, красные скулы — цирк! Я была в шоке. Ну, я все это быстренько смыла и говорю: «Буду сниматься в своем гриме или никак!» А у них профсоюз, представляешь? Они должны отработать свое. Я говорю: «Все, вы свое уже отработали». Так нет же, у них договор с какой-то фирмой: пользоваться только их косметикой. Еле уломала. Говорю: «Фирма ничего не узнает. Скажете им, что это их косметика». В общем, я им дала жару. Последнее слово осталось за мной.

— Юлька, я тебя сейчас пристукну! Из завещания вычеркну! Давай про Париж, а эти твои заморочки никого не интересуют. Расскажи, где ты была, что видела.

— Везде была. Все видела.

«Я прекрасна, но мне скучно», — расшифровал это Никита.

— Неужели тебе ничего не понравилось?

— Понравились химеры на соборе Парижской Богоматери.

— Да ну тебя! — с досадой отмахнулась Нина, но Никита поддержал гостью.

— Мне тоже очень нравятся химеры собора Парижской Богоматери, — вступил он в разговор. — Они напоминают нам о том, чем кончаются утопии.

— Прости, какая связь? — удивилась Нина.

— В сущности, «химера» и «утопия» — это одно и то же, — пустился в объяснения Никита. — Несбыточная мечта, фантазия. Только утопия представляется прекрасной — ну вот как коммунизм, светлое будущее человечества, — а как начнешь воплощать ее в жизнь, она оборачивается химерой. Чудовищем.

Улыбнувшись девушкам, Никита поднялся и ушел на кухню предупредить Дусю, что у них гостья.

— Дусенька, нам бы чего-нибудь легкого.

— Вот, уху варю.

— А расстегаи будут?

— А как же! Уже в печке сидят.

— Отставить! — шутливо скомандовал он.

Дуся прищурилась и воинственно подбоченилась.

— Кто захочет, поест, а кто не захочет, значит, сыт.

За обедом Юля своим глуховатым голосом продолжила рассказ:

— В общем, фотосессия — это ерунда. Но в сентябре пригласили на дефиле.

— Поедешь? — спросила Нина.

— Не знаю, там видно будет.

Нина выдержала паузу:

— А ты не хотела бы уехать туда насовсем?

— Без мамы я никуда не поеду. А ты что, хочешь меня сплавить? — прищурилась Юля.

— Не пори чушь. Просто я иногда думаю, что тебе там будет лучше.

— Мне и здесь хорошо. Давай не будем об этом.

Никита был страшно заинтригован, но решил ни о чем не спрашивать. Он заметил, что Юля ест как птичка. К расстегаям она не притронулась, но взяла немного осетрины с рисом. От вина отказалась:

— Спасибо, но я на машине.

— Никаких проблем. Я попрошу кого-нибудь из охраны, и вас прямо на вашей машине отвезут домой.

— А как назад вернутся? Я живу в Беляеве.

— Эти парни — Рэмбо. Они с Гималаев назад вернутся, если надо, не то что из Беляева… Проголосуют за развитие автотранспорта. Давайте выпьем за знакомство.

Он налил девушкам шабли — того самого вина, что они с Ниной пили в вильнюсском ресторане.

— Попробуй, — посоветовала Нина, — это сказочное вино. Я его в Вильнюсе пробовала. Ой, я тебе расскажу, что там было!

— Мне, пожалуй, пора. В другой раз. Хочу маме подарки отдать. Спасибо тебе за все. Спасибо, Никита, — повернулась к нему Юля. Она уже сменила платье от-кутюр на тот легкомысленный наряд, в котором прибыла в гости, не сняла только белые мокасины. — Это правда, что вы можете прижучить того гада, который подбросил Нине героин?

— Мухтар постарается, — дипломатично ответил Никита.

— Да уж постарайтесь, — со сдержанной яростью заговорила Юля. — Нам не будет покоя, пока он гуляет на свободе.

— Мне нравится, как вы говорите «нам», Юля, — одобрительно улыбнулся Никита. — Включите и меня в вашу компанию, хорошо? А этим гадом я займусь прямо завтра, с утра пораньше.

С утра пораньше ничего не вышло. Его не было на работе месяц, и стоило ему появиться, как навалились дела. Софья Михайловна Ямпольская давно уже ему говорила: «Никита, учитесь распределять обязанности. Не пытайтесь все делать сами, так вы долго не протянете». Он честно пытался. Уезжая в отпуск, распределил обязанности. Но, едва завидев его, сотрудники побежали к нему с бумагами: все хотели ввести его в курс дела, всем требовалось его одобрение. Он знал, что нельзя от них отмахнуться, нельзя сказать: «Принимайте решение сами». В общем-то, это было бы правильно, но, если так сказать, они обидятся и не поймут. Обнаружилась и одна по-настоящему серьезная проблема: его итальянский партнер самовольно поменял условия контракта, уже готового к подписанию.

Никита ничуть не удивился: такое случалось уже не раз. Томмазо Коминьяни перестал бы себя уважать, если бы не попытался в последний момент выжать из сделки какую-нибудь дополнительную выгоду для себя. Видимо, таков уж был итальянский характер.

До полудня Никита провозился с бумагами, которыми засыпали его подчиненные, что-то одобряя, что-то отклоняя, и наконец попросил секретаршу соединить его с коварным итальянцем. С учетом разницы во времени тот уже должен был появиться на работе.

Томмазо оказался на месте, но разговор затянулся. Битый час он убеждал Никиту, что никакого нарушения договора нет и можно выплатить ему, Томмазо, «роялти» — лицензионные отчисления за оборудование сети интернет-кафе — аккордно, а не поэтапно, как было условлено. Голос у него был мягкий, как у любящего папаши, уговаривающего свое малое чадо, что не нужно бояться темноты. Ко всему прочему он говорил по-английски не то чтобы плохо, но с ужасным итальянским акцентом, и Никита половины слов не мог разобрать. Впрочем, главное он понял. «Цена вопроса» составляла пятьсот тысяч евро.

Никита представил себе свой будущий разговор с Чечеткиным и поежился.

— Томмазо, vaffanculo! — перешел он на итальянский, вконец потеряв терпение. — Иди ты в задницу! Тебе что, деньги нужны? Так возьми ссуду в банке. Я открою пятьдесят точек за пять лет, по десять в год, и буду переводить по десять тысяч за каждую в день открытия. Как записано в договоре. И не говори мне, что полмиллиона вперед — это то же самое, что в рассрочку.

Итальянским он владел не шибко, «в пределах разговорной лексики», как пишут в анкетах, но волшебное слово «vaffanculo» оказало свое магическое действие. Томмазо еще пытался что-то лепетать, но, когда Никита пригрозил найти другого поставщика, увял и согласился придерживаться условий контракта.

Покончив с итальянцем, который после целого часа препирательств и ругани распрощался с ним самым задушевным образом, Никита отправился к Рымареву. Он не вызвал начальника службы безопасности к себе, а сам пошел к нему, давая понять, что разговор неофициальный. Рымарев встретил босса настороженно, впрочем, как обычно. Он всегда как будто ожидал подвоха. Никита с юмором пересказал только что состоявшийся разговор с Томмазо Коминьяни. Рымарев ни разу не улыбнулся.

— Проверить его? — спросил он на полном серьезе.

— Да ну вас, Геннадий Борисыч! — отмахнулся Никита. — Я его сто лет знаю. И он знает, что не поддамся я на его штучки. Но попытаться он должен, иначе ему жизнь не мила. Я что хотел спросить… Что слышно о Чечеткине?

— А что ему сделается? — поморщился Рымарев. — Сегодня из больницы выписывается.

— Сегодня выписывается, а вы уже в курсе? — притворно изумился Никита.

Лесть на Рымарева никогда не действовала.

— Работа у меня такая — быть в курсе, — угрюмо буркнул он. — Вы бы завязывали с ним, Никита Игоревич. Под монастырь подведет как пить дать.

— Завяжу, Геннадий Борисыч, непременно завяжу. Ну, раз он выписывается, значит, в самом скором времени мы с ним побеседуем.

— Такую беседу готовить надо, — бурчал Рымарев.

Это был скользкий момент.

— Непременно, — согласился Никита. — Но время у нас есть. Скоро Дума разойдется на каникулы. Пусть он уедет в отпуск, тогда и начнем готовить. «Человека легче всего съесть, когда он болен или уехал отдыхать», как сказал один великий писатель.

По лицу Рымарева было видно, что он этого писателя не знает, а если бы и знал, ни за что не назвал бы его великим. Для Рымарева великим писателем был Максим Горький.

— Пастернак небось? — спросил он сквозь зубы.

— Нет, Шварц, — рассмеялся Никита. — Евгений Львович Шварц. Вы что ж, Геннадий Борисыч, «Обыкновенное чудо» по телевизору не видели? Это по его пьесе снято.

— Некогда мне телевизор смотреть, — отрезал Рымарев. — И вы мне зубы не заговаривайте. Что за кралю вы с собой привезли?

Никита сделал вид, что страшно обиделся.

— Побойтесь бога, Геннадий Борисыч! Она порядочная женщина! Подруга жены Павла Понизовского. Художник-модельер. Мировая знаменитость! — приврал он. — Вот только что ее костюмы в Париже выставлялись.

— А почему она живет у вас? — придирчиво расспрашивал Рымарев.

— Потому что я ее пригласил, — ответил Никита. — Потому что она мне нравится. Еще вопросы есть?

— Париж, — бухтел Рымарев, — костюмы… Порядочной женщине дома полагается сидеть, а не по Парижам шастать!

— Она не была в Париже, она всего лишь отдыхала в Литве. А с вашими домостроевскими взглядами, Геннадий Борисыч, у нас бы не было ни Маргарет Тэтчер, ни Хиллари Клинтон.

— Ну и на кой ляд они нам сдались?

— Ну, вам, может, и не сдались, а мне бы не помешали. Между прочим, Ольга не работала, дома сидела. — Это был расчетливо жестокий удар. Никитину неудачную женитьбу Рымарев считал своим личным провалом. — И давайте не будем отклоняться от темы, — продолжал Никита, окрыленный успехом. — Подготовьте мне досье на Чечеткина. Только аккуратненько, чтобы не спугнуть.

Тут уж обиделся Рымарев. Правда, Никита на это и рассчитывал.

— Молоды вы еще меня учить, — проворчал начальник охраны. — А досье на Чечеткина у меня давно готово.

— Вот и отлично. — Никита поднялся на ноги, давая понять, что разговор окончен. — Сбросьте мне его на сервер, я на досуге просмотрю.

Он вышел из кабинета и вернулся к себе — просмотреть досье, присланное Рымаревым. Начальник охранной службы был, как всегда, педантичен, дотошен и скрупулезен до отвращения. В материалах была даже газетная статья, набранная, но еще не напечатанная, о давнем скандале с поставками вооружений в Малайзию, которые некогда курировал Чечеткин, работавший в то время в правительстве. Деньги куда-то утекли. Чечеткин ссылался на пальмовое масло, которым Малайзия всегда оплачивала часть стоимости своего импорта: якобы его цена была завышена. Словом, Россия недополучила кругленькую сумму в долларах США. Автор статьи с выкладками и документами уверял, что эту сумму Чечеткин положил к себе в карман. Именно после этой истории он ушел из правительства в депутаты, как говорили, «на иммунитет». Рымарев добавил еще несколько документов, не попавших в статью.

Но Никита, просмотрев материалы, решил, что они ему не понадобятся. Это официальное дело, пусть с ним разбирается государство. В успехе Никита сомневался. Дело о пальмовом масле уже всплывало несколько лет назад, скандал был громкий, но все кончилось пшиком. Скорее всего, точно так же оно закончится и на этот раз. Чечеткин обладал фантастической непотопляемостью. Нет, надо найти на него такой компромат, чтобы действовать не через государство, а разбираться, как любил выражаться сам Чечеткин, «по понятиям».

Никита бросил взгляд на часы. Время обеденное. Есть хотелось безумно. Он отправился в столовую, оборудованную по последнему слову техники фирмой Томмазо Коминьяни. Может, Даня там? Но его любимого сотрудника в столовой не было. Тогда Никита пошел к нему в кабинет.

Должность Даниила Ямпольского называлась скромно, даже скучно: системный администратор. Но за этим прозаическим названием скрывался электронщик экстра-класса, гениальный программист и, в случае необходимости, убойный хакер.

Восемь лет назад он пришел к Никите шестнадцатилетним мальчишкой и попросил взять его на работу. Просто подошел на улице и попросил. Никита помнил, как напряглись охранники, как заходили желваки у них на скулах, когда к нему подбежал этот длинный нескладный подросток. Уже тогда он вымахивал далеко за метр восемьдесят. Никита их остановил. Мальчик сказал, что готов работать бесплатно, только бы его взяли.

— Про «бесплатно» сразу забудь, — строго одернул его Никита, — у нас тут не богадельня. А что ты умеешь?

Что Даня умел уже в шестнадцать лет, не поддавалось осмыслению. Никита позволил ему работать по два часа после школы, проследил, чтобы он поступил в институт. Теперь Даня работал на полной ставке. Они с Никитой стали друзьями и перешли на «ты». Как-то раз Никита полюбопытствовал, почему в тот первый день Даня обратился именно к нему, ведь у фирмы было несколько совладельцев-компаньонов. «У тебя лицо доброе, — простодушно ответил Даня. — И ты из них самый молодой».

Втайне Никита питал к мальчику отцовские чувства. Даня был сиротой, его воспитали дедушка с бабушкой. Это его бабушка, Софья Михайловна Ямпольская, два года назад советовала Никите спасаться бегством от Оленьки.

Даня сидел за компьютером спиной к двери и строчил как пулемет.

— Можно тебя на минутку? — спросил Никита.

— А? Ноль секунд, — ответил Даня, не оборачиваясь, — у меня тут одна схемка глючит. Ща я ее прикончу… — Он все-таки бросил мельком взгляд на Никиту и, заметив выражение его лица, оторвался от компьютера. — Что случилось?

— Мне нужна твоя помощь, Данила-мастер. — Никита плотно притворил дверь. — Дело очень серьезное и опасное. Надо прищемить хвост одной крысе. А для этого придется влезать в систему и взламывать файлы.

— Вау! — издал боевой клич Даня и повернулся волчком в кресле.

Ему уже исполнилось двадцать четыре года, но было в его внешности что-то злостно мальчишеское: темно-рыжие вихры, горящие энтузиазмом зеленые глаза, россыпь веснушек на носу…

— Даня, — нахмурился Никита, — я тебя очень прошу, отнесись к этому серьезно. Во-первых, это совершенно секретно…

— Само собой! — Даня большим пальцем показал, как вынимает зуб изо рта, а потом тем же пальцем плавно, не прерывая жеста, чиркнул по горлу. — Могила! Век воли не видать!

— Кончай строить из себя приблатненного. — Никита все больше хмурился. — Мне не нравится твое отношение. Пошли пообедаем. Тебе надо немного остыть.

— Да я не голодный, — заверил его Даня. — Я лучше булочку съем.

— Булочку съешь потом, с чаем. Нам тут, может, до ночи сидеть. А может, и не только сегодня. Ты даже не представляешь, сколько материала нам придется перелопатить. А может, у тебя есть планы на вечер? — вдруг спохватился Никита.

— Да какие планы! Пошли работать. Раньше сядешь, раньше выйдешь.

— Все-таки давай сперва заправимся. И запомни: за дверью о деле ни слова.

— Что ж я — лох какой-нибудь? — возмутился Даня.

— Сопляк — вот ты кто, — ответил Никита, и друзья вместе отправились в столовую.

— У тебя или у меня? — спросил Даня, когда они поели.

— У меня, — решил Никита. — У меня комп мощнее.

Даня моментально обиделся.

— Это мы еще поглядим, у кого комп мощнее!

— Не шуми, — предупредил Никита. — Все материалы у меня.

— А у меня проги есть. — Так Даня для краткости называл компьютерные программы. — Я тут недавно такую крутую мульку залудил! — мечтательно протянул он и прищелкнул языком.

— А зачем ты эту хакерскую мульку залудил? — вдруг насторожился Никита. — Я тебе тысячу раз говорил…

— Знаю-знаю, — перебил его Даня. — Лучше бы я смотрел порносайты. Но порносайты, чтоб ты знал, это для старых импотентов. А я, между прочим, ради тебя старался. Ради фирмы. Совершенствовал нашу защиту. Ковал, так сказать, щит родной компании. А как его ковать, этот щит? Надо исследовать все слабые места. То есть создавать контрпрограмму.

Даня смотрел так бесхитростно, так простодушно, что у Никиты руки зачесались отвесить ему подзатыльник.

— Ладно, тащи свою мульку, — вздохнул он. — Потом сотрешь.

— Ноль секунд! — воскликнул гордый собой Даня.

— Нет, погоди, — остановил его Никита. — Надо все как следует подготовить. Подключим ноутбук, будем через «стрим» работать в одно касание.

— Ладно, — пожал плечами Даня. — Скажи хоть, кого мочим?

— Чечеткина.

— Офигеть! Погоди, он же твоя «крыша»!

— Все, «крыша» съехала. Между прочим, Рымарев меня поддерживает. Но главная причина в другом, и Рымарев о ней знать не должен. Чечеткин наехал на одну женщину, которую… которая мне очень нравится. Ни о чем не спрашивай, — предупредил Никита. — Твое дело помочь мне нарыть компромат. Такой компромат, чтобы закатать в него Чечеткина по самое темечко.

— Так чего мы ждем? Я мигом.

Даня сбегал к себе и вернулся, захватив ноутбук и лазерный диск с программой.

— Есть еще проблема, — предупредил Никита, пока Даня подсоединял ноутбук к его компьютеру. — Ты давай загружай, а я пока подумаю.

— Давай вместе думать. — Даня сунул диск в прорезь дисковода. — В чем проблема?

— Нам придется залезать в системы многих государственных контор и частных фирм. Надо, чтобы нас никто не застукал.

— Элементарно, Ватсон. Я зайду с ай-пи через прокси-сервер, а мобильник клонирую.

— А потом какой-то лох получит ломовой счет, — констатировал Никита.

— А мы ему возместим, — беспечно парировал Даня, — он и не заметит. У тебя телефонная база есть или мне опять к себе бегать?

— Есть, — буркнул Никита.

— Это, между прочим, тоже незаконно, — ехидно напомнил Даня.

— Почему? У меня есть клиентская база наших абонентов.

— Не пойдет, — отрезал Даня. — Тоже мне конспиратор хренов! Надо взять номер у конкурентов. Сейчас я к себе сгоняю.

Он снова скрылся за дверью и вернулся с новым диском. Сунул его в дисковод и начал просматривать.

— Кого выбрать: фифу-тусовщицу или старого инвалида?

— Фифу-тусовщицу, без вариантов, — ответил Никита. — Она сама не знает, кому и когда звонила. Главное, чтоб деньги на счету были.

— А я думаю, лучше инвалида. Фифа может в любой момент сама снять трубку, а там трафик идет. А инвалид деньги бережет, звонит редко. Так, вот есть подходящий. Мальков Евгений Григорьевич. Интересно, это не комендант Кремля?

— Да какая разница, как его звать? И откуда ты знаешь, что он инвалид?

— Обижа-аешь… — протянул Даня. — Год рождения 1920-й. Ясное дело, инвалид. Мобилку ему внуки сгоношили, это как пить дать… Денег на счету маловато. Но мы ведь можем сами внести, так?

— Погоди, — сказал Никита. — Погоди. — Он оттер Даню плечом, вывел на экране отдельное окно и быстро пробежал глазами данные. — Вот с этого счета. Вряд ли потом кто-то будет проверять, но на всякий случай лучше перестраховаться. Вот этот самый нейтральный.

Даня послушно кивнул и мгновенно перевел на счет ни о чем не подозревающего Малькова Евгения Григорьевича солидную сумму. Потом он начал производить манипуляции, на которые Никите даже не хотелось смотреть, напевая себе под нос блатную песню, так густо замешенную на «фене», что Никита улавливал в основном союзы и предлоги.

— Все, — объявил Даня, нацепив наушник блютус, — готово. Куда входим?

— Кошмар, — вздохнул Никита. — Чувствую себя детоубийцей. Слушай, давай лучше я сам, а ты иди глючь свою схемку.

— А вот хренушки вам! И вообще, хватит меня кошмарить. Считай, что я уже испугался. Ты в моей проге все равно ни черта не поймешь.

— Если мы погорим, твоя бабушка мне секир-башка устроит.

— Не, — широко улыбнулся Даня, — бабушка тебя любит. Ну говори, куда входить?

— Ну давай начнем вот отсюда.

— Да наше дело солдатское, — пожал плечами Даня. — Отсюда так отсюда. Ха! Солидная контора. Ну, вздрогнули. — И он опять запел:

Но штым не вздрогнул и не растерялся,

И в рукаве своем машинку он нажал.

— Данька, что ты несешь?

— Да это меня дед научил! И, между прочим, это Высоцкий.

Данин дед был знаменитым на всю страну адвокатом. Он знал множество блатных песен и на досуге под гитару в хорошей компании мастерски их исполнял. И сейчас Даня напевал блатную песню раннего Высоцкого, а его пальцы между тем летали по клавишам, он лупил мышкой по иконкам так, что казалось, вот-вот искры полетят.

— Тебя надо за деньги показывать, — невольно вырвалось у Никиты. — Мог бы на этом зарабатывать.

Даня весело подмигнул ему и запел следующий куплет:

Со всех сторон сбежалися лягушки,

А урка загинался там в пыли…

— Данька, кончай урканить!

— Ага, — счастливо кивнул Даня.

Я дать совет хочу всем уркаганам

И всем в законе фраерам блатным:

Кончай урканить и шастать по майданам,

Не то тебе придется нюхать дым.

— Ну сейчас ты у меня получишь… — начал было Никита.

— Между прочим, я вошел, — с видом оскорбленной невинности ответил Даня.

— Где? Как?..

— А вот так! Что ищем?

— Дай теперь мне, я лучше знаю, что искать. — Никита сел за компьютер, а Даня пересел за ноутбук.

— Ну и жук, — протянул он, когда они проработали часа четыре.

— Давай шабашить, — предложил Никита. — На сегодня хватит. Завтра еще посидим.

— Как скажешь.

Они простились по-фирменному, с размаху хлопнувшись ладонями.

Вернувшись домой, Никита услышал за дверью квартиры знакомый лай.

— Привет, — поздоровался он с Кузей. — Ты уже поел?

— И поел, и погулял, — сказала за него Нина, спускаясь по лестнице. — Что ты так поздно?

— Да так, дела навалились. Вы с Дусей поужинали?

— Нет, тебя ждали.

— Я же звонил! Просил не ждать.

— А мы все-таки дождались. Иди руки мой, все уже готово.

Она показалась Никите усталой и в то же время возбужденной и нервной.

— Как у тебя дела? — спросил он, когда они сели за стол.

— Нервничаю, — призналась Нина. — Я завтра еду в театр показывать Галынину эскизы.

— Не волнуйся, все пройдет на ура. Покажи эскизы.

— Лучше завтра, когда он примет. Или не примет. А то ты начнешь хвалить, а потом окажется…

Никите не нравилось ее настроение.

— Хочешь, я с тобой поеду? — предложил он.

— Боже упаси! Ты будешь на него давить своим присутствием, вы же друзья. Нет, я хочу услышать объективное мнение. Если ему не понравится, начну искать работу.

— Почему ему должно не понравиться? Я видел пока только один твой эскиз, но он был гениален. Кстати, где он?

— Остался в Литве. Я его забыла в коттедже Павла Понизовского, — ответила Нина.

— Я попрошу Бронюса, он перешлет сюда.

— Да не надо. Мне больше не нужно напоминание. А тебе — тем более. Там же твоя Оленька.

— Ну и пусть, — беспечно улыбнулся Никита. — Меня это больше не колышет. Просто эскиз красивый. Я его на стенку повешу. В холле. Ты же сама говорила: там важно платье, а не женщина.

— Ладно, как знаешь, — улыбнулась Нина ему в ответ.

ГЛАВА 18

На следующий день Нина поехала в театр одна. Верная своему решению, она использовала в костюмах историческую и фольклорную основу. Мужские костюмы представляли собой русские мужицкие зипуны с контрастной шнуровкой по швам, правда, укороченные до размера модных замшевых курток, рубахи с воздушными рукавами, свитеры грубой вязки и замшевые штаны — тоже с рельефными плетеными швами.

У Эдгара, благородного сына графа Глостера, костюм был с индейской бахромой, а у негодяя Эдмунда — ковбойский костюм с инкрустациями из бирюзы, перламутра и серебра.

Гонерилью играла очень рослая актриса. Нина набросала для нее костюм в восточном стиле: бордовый, расшитый золотом бархатный сарафан, переходящий в шальвары, и тюрбан с длинным белым пером в пряжке, еще больше подчеркивающим рост. Актриса, которой досталась роль Реганы, была ниже ростом и полнее. Для нее Нина задумала платье-пододеяльник, скрадывающее фигуру.

С Корделией пришлось помучиться. По традиции, ее почему-то всегда одевали Золушкой, но Нина была с этим категорически не согласна. В первой сцене Корделия появлялась на равных со старшими сестрами, ей полагалось быть одетой соответственно. Нина долго ломала голову и в конце концов придумала для Корделии платье из тусклой серебристой парчи, немного напоминающей кольчугу.

Шут, по ее замыслу, единственный из всех должен был появиться в черном. В черной коже с металлическими пряжками. С легким намеком на костюм байкера.

Все эти одеяния были несколько фантастичны, но их нетрудно было вообразить на участниках современной модной тусовки. Собранная воедино, эта причудливая коллекция костюмов, не привязанных ни к какому определенному времени, создавала то самое впечатление «здесь и сейчас, а также всюду и всегда», которого добивался Галынин. Была у Нины и еще одна задумка, но она решила показать ее режиссеру только напоследок, если он одобрит все остальное.

На этот раз Николай встретил ее приветливо, провел в светлый просторный кабинет, украшенный макетами театральных декораций. Нина выложила перед ним эскизы.

— Это что же, — спросил он, перебирая листы, — Эдгар у меня будет одет, как Чингачгук Большой Змей?

— Не совсем, — смутилась Нина. — Я уберу бахрому, если вам не нравится.

— Ни в коем случае! А из чего мы будем шить всю эту красоту?

— Из замши.

Он присвистнул.

— И во что нам это встанет?

— Можно взять искусственную замшу, — торопливо пояснила Нина. — Она недорогая, легко стирается, красится в любые цвета…

— Нет уж, дудки! — Черные цыганские глаза блеснули пленительным лукавством. — Будем делать глазетовый с кистями!

— Значит, натуральную? — счастливо вздохнула Нина. — А у вас есть пошивочные мастерские?

— Есть. У нас в Греции все есть.

— Женские костюмы я сошью сама, — сказала Нина. — Тут только первый акт…

— Ничего, я уже вижу, как из этого платья вылезают доспехи Жанны д’Арк. — Галынин еще раз перебрал все рисунки. — А это что?

В руках у Нины оставался еще один лист в полупрозрачной пластиковой папке.

— Это я хотела вам показать… Вдруг вас заинтересует…

Нина придумала костюм-декорацию. Платье-грон. Парчовый наряд, украшенный каменьями, такой тяжелый, что он должен был стоять сам, не падая. Над ним закреплялась пустая корона. Любой мог свободно «войти» в этот королевский наряд, как на пляже люди фотографируются, просуну в голову в прорезь на картинке с телом атлета или красавицы.

— Это колоссально! — воскликнул Николай, оценив находку. — Только я убрал бы корону — это слишком нарочито — и добавил бы цепь с орденом на грудь.

— Хорошо, — кивнула она, улыбаясь. — Тогда придется взять не парчу, а бархат. Цепь будет смотреться рельефнее.

— Мне кажется, бархат лучше, — примирительно заметил Галынин. — А то слишком похоже на шаляпинский костюм Бориса Годунова. А нельзя ли приделать рукава? Чтобы руки можно было всунуть?

— Конечно, можно, но будет похоже на смирительную рубашку, — предупредила Нина.

— Вот именно! Это же колоссально! Может, не до всех дойдет, но кое-кто обязательно поймет, что власть сковывает. У меня этот костюмчик будут примерять все: Корнуолл, Эдмунд, Освальд, Шут…

— Хорошо, я переделаю и покажу вам.

— Так договорчик, стало быть, подписать? — спросил Николай злодейским голосом Гавриила Степановича из булгаковского «Театрального романа».

— Пусть меня потом хоть расказнят, но выдам вам пятьсот рублей, — в тон ему ответила Нина. — Мне главное установить график примерок.

— Непременно. Между прочим, я хочу это поставить.

— Что? — не поняла Нина.

— То, что мы с вами сейчас цитировали. «Театральный роман». Вот разберусь с Лиром… Вас это интересует?

— Очень. Я обожаю моду 20—30-х годов. Или вы опять хотите вневременной спектакль?

— Наоборот, совершенно стилизованный! — засмеялся Николай.

— Тогда считайте, что костюмер у вас есть.

Ей выдали аванс, она показала эскизы актерам и сняла мерку с каждого. Составили график примерок, потом еще пришлось долго сидеть в бухгалтерии и оформлять заказ на материалы. Нине дали адрес пошивочной мастерской, она позвонила туда и договорилась, что придет на следующий день отбирать образцы. Впервые за долгое время она почувствовала себя по-настоящему счастливой. У нее была работа. Настоящая работа.

У Никиты тоже работы было полно, но никакой радости он не ощущал. С самого утра пришел начальник отдела продаж сотовых телефонов с известием о том, что продажи упали. Его сменил начальник отдела маркетинга с новостью о том, что «Нокия» предлагает большую партию устаревших моделей со скидкой.

— Вы договоритесь между собой, — посоветовал Никита. — Если найдете, кому сбывать, тогда почему бы не купить, раз уступают? Давайте отложим это на завтра. А еще лучше — на послезавтра. Устроим совещание, проведем мозговой штурм. Может, пустим как «первый сотовый вашему ребенку»? Или обмозгуйте идею с реэкспортом.

Еще какие-то досадные мелочи сыпались на него со всех сторон. Он обожал эту работу. Решал проблемы, находил кредиты, партнеров, контрагентов, подписывал контракты. Увы, в этот день ему хотелось поскорее расправиться с мелочовкой и заняться главным, но мелочовка не иссякала. Нашли помещение для представительства в новом районе: он должен взглянуть и одобрить. Пора продлять договор на аренду вышек на Украине, а партнеры «задирают» цену. Надо согласовать с двумя крупнейшими конкурирующими компаниями единые расценки на входящие звонки со стационарных телефонов. Действовать надо быстро, но все тянут время, никто не хочет сделать первый шаг.

А тут еще подвалил Рымарев. Мрачный, как туча.

— Почему вы мне не сказали, что ваша краля в тюрьме сидела?

— Потому что это вас не касается, Геннадий Борисович. Я вам вчера сказал: оставьте ее в покое.

— Никита Игоревич, я не могу работать вслепую. Я должен быть в курсе всех дел.

— Это — мое личное дело, — холодно отчеканил Никита. — Не нравится — дверь вон там, — повторил он Нинину формулу.

Впервые в жизни он увидел, как Рымарев опешил.

— Вы меня увольняете? — проговорил начальник охраны хриплым, потрясенным полушепотом.

— Мне бы этого очень не хотелось, — честно признался Никита, — но, если вы будете вмешиваться в мою частную жизнь, нам придется расстаться. Ну раз в жизни поверьте на слово: мне эта женщина ничем не угрожает. Сидела она не в тюрьме, а в СИЗО, почувствуйте разницу. Ее судили и оправдали.

— «За недоказанностью», — презрительно бросил Рымарев.

— Раз с меня этого довольно, значит, и вам придется этим удовольствоваться, — возразил Никита.

Но Рымарева не так-то легко было сбить с занятых позиций.

— Кто подбросил ей наркоту? Ладно, я верю, что это не ее дурь. Но если ей подбросили, значит, у нее мощные враги. А раз она живет у вас, они станут вашими врагами.

— Геннадий Борисыч, она уже сама справилась с ситуацией. А вот для вас у меня есть задание. Запишите, пожалуйста. В московском женском изоляторе номер шесть сидит женщина, Валентина Степановна Телепнева. Тоже по ложному обвинению. И, кстати, посадил ее Чечеткин. Я хочу, чтобы она вышла. Сможете?

— Посмотрим, — уклончиво ответил Рымарев.

— Буду вам очень признателен, — делано улыбнулся Никита. — И еще одно. Есть некто Соломахин… — Никита заглянул в сделанную заранее распечатку, — Владлен Семенович. Адвокат юридической конторы номер два города Наро-Фоминска Московской области. Ну, это «крыша», — пробормотал он рассеянно. — Так вот, Соломахин Владлен Семенович должен сесть на ее место. Ну, не в женский изолятор, конечно, но, в общем, на нары, раз он из города Наро-Фоминска. Вот объективка.

Рымарев пробежал глазами документ.

— Это проще, — кивнул он.

— Вот и займитесь. Но сначала женщиной. Как говорится, ladies first. Дамы вперед, — перевел Никита специально для Рымарева, который считал иностранные языки диверсией и не понимал, почему все не могут просто говорить по-русски.

Никита снял телефонную трубку и попросил секретаршу соединить его с главой второй по величине компании сотовой связи. Он чувствовал себя сильным и не боялся сделать первый шаг.

Рымарев молча поднялся и направился к двери.

— Спасибо за материалы по Чечеткину, — бросил Никита ему вслед. — Они мне очень помогли.

Материалы Рымарева не могли ему помочь расправиться с Чечеткиным, хотя кое-что для себя новое он из них узнал. Но ему хотелось напоследок сказать приятное начальнику службы безопасности. Рымарев мрачно кивнул от двери и вышел.

Продолжить поиски компромата Никита смог только к концу дня. Пришел Даня и клонировал еще чей-то мобильник.

— Старушка божий одуванчик, — объявил он радостно. — Пойдет?

— Тебе виднее, — пожал плечами Никита.

— А ты чего как неродной? — удивился Даня.

— Эта работа доставляет тебе слишком много удовольствия.

— Потому что это суперклассная работа! Когда еще будет шанс так оттянуться?! Да еще за хозяйский счет. Так, у старушки на счету пять у.е. в рублях по курсу. Будем переводить с того же счета?

— Нет, с другого, — поспешно возразил Никита.

— Что-то ты уж больно шифруешься, — покачал головой Даня.

— Знаешь, как говорил твой дедушка? «Береженого Бог бережет, а не береженого конвой стережет».

— Да, дедуля был крут, — согласился Даня и тут же затянул:

С одесского кичмана

Сбежали два уркана…

Опять они просидели за компьютером часа четыре, совершенно позабыв о времени, но наткнулись на «золотую жилу».

— Так, вот с этого места поподробнее! — вскричал Никита.

— Йес, йес, йес!

Даня начал перекачивать файлы по «стриму» на второй компьютер.

— Шире бери, — возбужденно твердил ему Никита. — Все скачивай!

— А если застукают?

— Я слежу.

Стою я раз на стреме… —

откликнулся Даня.

— Все, хорош. Суши весла. Тьфу ты, и я уже заговорил как блатной!

— Под моим чутким руководством, — важно согласился Даня. — Ну что, рвем когти?

— Рвем. Хватит искушать судьбу. Нам этого за глаза довольно.

— Как, вообще все? — разочарованно протянул Даня. — Больше никуда залезать не будем?

— Ты, граф Данила, нагл до полного неприличия. Прощаю только по доброте душевной.

— Черта с два! Я тебе ломовой компромат нарыл, скажешь нет?

— Скажу да. Давай сворачивай всю эту музыку.

— А хочешь, я им «червя» запущу? — лукаво спросил Даня.

— А хочешь, я тебе ухи надеру?

— Да ладно, уж и пошутить нельзя! И что теперь?

— Теперь… — Никита задумался. — Теперь я все эти материалы аккуратненько распечатаю и буду ждать гостя дорогого. Может, совет директоров собрать?

— В начале июля? — удивился Даня.

— Да, время отпускное… Но Чечеткин в Москве. Только что из больницы вышел.

— Из больницы? А что с ним было?

— Воспаление хитрости, — ответил Никита. — Ты что, газет не читаешь, телевизор не смотришь?

— А чего там смотреть? — небрежно повел плечом Даня. — Я все новости из Интернета узнаю.

— Чечеткина крепко прихватили за «Черный металл», — объяснил Никита. — Да еще и пальмовое масло припомнили. Вот он теперь на больничке и отлеживается. Нет, Рымарев сказал, что он уже выписался. И, чует мое сердце, скоро он сам ко мне пожалует. — Никита встал с кресла и сладко потянулся. — Все, свободен, Данила-мастер. И помни: никому ни слова.

— Я думаю, надо эту инфу по носителям разбить, — деловито заметил Даня. — На флэшку скачать и на диск. А из большого компа стереть, раз уж ты такой конспиратор.

— Ну вот когда прав, тогда прав, — согласился Никита. — Сейчас сделаю.

— Давай я.

Никита ласково взъерошил ему волосы.

— Ты давай дуй к своим подружкам. А хочешь ко мне? Я тебя с ней познакомлю.

— Давай в другой раз, — смутился Даня. — Я сегодня обещал к бабушке заглянуть.

— Тогда какого хрена ты еще здесь торчишь? Она небось заждалась уже. От меня привет передай.

— Есть. Ну пока.

Вернувшись домой, Никита обнял Нину, оторвал от пола и закружил по холлу под бешеный собачий лай. Прибежала Дуся, но, увидев, что им не до нее, махнула полотенцем и ушла, никем не замеченная.

— Да что случилось-то? — смеясь, спрашивала Нина. — Перестань, у меня голова кружится. Кузя, тихо!

— А мы в другую сторону. — Никита сменил направление, продолжая кружить ее. — Давай кутнем! Давай рванем в ресторан, а?

— До чего ж ты рестораны любишь! А как же Дуся? Она же готовила! Нет, давай тихо посидим дома, и ты мне расскажешь, что случилось. У меня, между прочим, есть что отметить. Мои эскизы приняли!

— Ура! — крикнул Никита, поставив ее на пол, и самым что ни на есть будничным голосом добавил: — Между прочим, я в этом ни минуты не сомневался. Ну, теперь покажешь, что ты там рисовала?

— Покажу. Но давай ты первый.

— Нет, давай ты первая.

— Ладно, пойдем.

Они поднялись в ее комнату, и она показала ему эскизы, объяснила, кто есть кто.

— Это гениально, — тихо сказал Никита.

— Да ладно тебе, — отмахнулась Нина. — Это только первый акт. Костюм Лира еще надо дорабатывать, он мне не нравится. У Эдмунда — он самый активный персонаж — костюмы должны меняться по ходу дела. У Глостера…

— А Лир в конце появляется в рубище, — вставил Никита.

— Это как раз проще всего. Давай теперь ты рассказывай, что там у тебя.

— За ужином. А то сейчас с голоду помру. Но мы сегодня откроем шампанское!

Они спустились в столовую, Дуся принесла высокие хрустальные бокалы и ведерко со льдом, а Никита притащил из кладовой бутылку шампанского. Нина опасливо зажала уши.

— Только не хлопай пробкой. Не пугай Кузю.

— Хлопать пробкой — это дурной тон. Не беспокойся.

Бутылка открылась с тихим шепчущим звуком. Никита разлил шампанское по бокалам.

— Ну давай рассказывай, — потребовала Нина. — Не томи душу.

— Я нарыл убойный компромат на Чечеткина. Ему конец.

— Что значит «ему конец»? — встревожилась Нина. — Что ты собираешься делать?

— Не волнуйся, убивать его я не собираюсь. Без меня охотники найдутся. Да не пугайся ты так! — воскликнул Никита, заглянув ей в лицо. — Меня просто поражает, как ты за него вступаешься.

— Он все-таки человек, — строго сказала Нина. — Глубоко несчастный человек.

Никита задумался.

— Извини, мне его не жалко. Если бы ты только знала, что мне удалось раскопать… Я тебе потом расскажу. Сейчас главное — дождаться, чтобы он сам ко мне пришел. Но он придет, ты не волнуйся. Нутром чую, придет.

Ждать пришлось недолго. Чечеткин объявился на той же неделе, в пятницу. Позвонил ближе к концу дня и сказал, что надо бы переговорить. Никита как ни в чем не бывало пригласил его зайти «хоть сейчас». Видимо, Чечеткин был где-то поблизости, потому что появился буквально через десять минут. Но у Никиты уже все было готово к визиту. Он предложил протокольный кофе, а когда гость отказался, попросил секретаршу ни с кем его не соединять.

— Шикарно выглядишь, — начал Чечеткин.

Никита не смог бы с чистой совестью вернуть ему комплимент: сам Чечеткин выглядел неважнецки. Треволнения последних месяцев не пошли на пользу «номенклатурному хряку». Вальяжная полнота сменилась одутловатостью, он обрюзг, кожа повисла ниже щек бульдожьими брылами.

Никита представил его себе рядом с субтильным Щегольковым и мысленно плюнул.

— Я был в Литве, — сказал он единственное, что можно было сказать. — Позагорал немного. Неделю назад вернулся.

— Тут вот какое дело… — Чечеткин сделал долгую паузу. — Надо бы кое-что за бугор перегнать… по твоим каналам. Схему я продумал, не беспокойся, но сумма немалая, придется траншами.

— Боюсь, я ничем не смогу помочь, — с ходу отказался Никита. — У меня тут не водокачка.

— Да брось, говорю же, схему я продумал. Не будь чистюлей. Я тебе давно говорил: если б не твое чистоплюйство, мы бы с тобой могли такие дела проворачивать…

Он еще что-то нудил, но Никита перестал слушать. Ему была ненавистна эта сохранившаяся еще с советских времен начальственная манера «тыкать» всем вокруг. Считалось, что это идет от партийной традиции: дескать, все коммунисты друг другу товарищи и братья. Но в ответ на свое «ты» партийные боссы почему-то ждали от окружающих почтительного «вы».

— Хочу вам кое-что показать, Валерий Иванович. — Никита достал и положил на стол между собой и гостем заранее заготовленную папку. — У вас ведь есть «окно» на Гусиновской таможне?

— Тебе надо что-то растаможить? — оживился Чечеткин.

— Да нет, я давно уже ввожу свой товар по белой схеме.

— А зря. Зря. Я тебе давно говорил…

— Да, я помню. Вы говорили. По моим подсчетам, с девяносто второго года вы прокачали «вчерную» через Гусиновскую таможню товаров на десять миллиардов «зеленых». Может, больше, но уж никак не меньше. И из этих десяти «зеленых» миллиардов ваша личная доля — миллиарда полтора-два.

Чечеткин побагровел густым буроватым оттенком.

— Ты что, башли мои считаешь?

Никита тоже решил перейти на «ты».

— Нет, деньги твои мне не нужны, на них можно здорово погореть. Оставим это. Поговорим лучше о банке «Капитальный».

— Нет такого банка! — Чечеткин заерзал в кресле. — «Капитальный» сгорел в дефолте, как все остальные. К чему весь этот базар?

— Нет, Валерий Иваныч, не скажи. Не как все остальные. — Никита открыл папку и вынул несколько листов. — В марте девяносто восьмого — в марте, заметь, а не в июле и не в августе — ты взял в «Капитальном» заем, примерно равный всем его резервам. Банк буквально висел в воздухе, но продолжал исправно принимать у стариков вклады «на гроб».

— Ты что, копаешь под меня? — Глаза у Чечеткина вылезли из орбит, белки налились кровью. — Ты… сопляк! Твои партнеры в курсе, что ты под меня копаешь? — Не дожидаясь ответа, он схватил со стола стакан воды, который предупредительно налил ему Никита, и выпил залпом. — «Капитальный» принадлежал мне. Я с ним делал что хотел.

— Ты мог бы изъять свою долю уставного капитала и прикрыть лавочку, но предпочел оформить заем.

— Ну и что? Все так делали. Все знали про дефолт.

— Но только в «Капитальном» его номинальный директор застрелился. И потом, когда все улеглось, другие банки стали возвращать долги вкладчикам, а «Капитальный» сгинул без следа. Ладно, это дело давнее. А вот история посвежее — «Капиталстрой». Любишь ты слово «капитал»! Пайщики остались без квартир и без денег.

— Я тут ни при чем, — решительно отмел обвинение Чечеткин. — Руководство компании скрылось за границей, прихватив все деньги.

— А вот эти бумаги говорят, что деньги скрылись за границей гораздо раньше, чем руководство компании. И лежат они на твоих счетах. Но это тоже уже история. Вот совсем свежее дело: Васильевский ГОК. Это ведь ты его перекупил втихую, а за каким хреном, спрашивается? Жаба душит? Купил и тут же перепродал. Но тут ты маху дал, Валерий Иваныч. Комбинат ты перехватил у Голощапова, а Голощапов — это тебе не старушки с вкладами «на гроб».

— Ты ничего не докажешь! — прохрипел Чечеткин.

— Доказательства косвенные, — с готовностью согласился Никита, продолжая перебирать бумаги, — хотя вот этой маленькой платежкой я, например, горжусь. Явный прокол — оставлять такие улики. Ну да не в этом суть. Голощапов в улики вникать не станет. Он тебя в асфальт закатает без всяких улик. Стоит слить ему эту информацию…

— Ты… фильтруй базар. — Чечеткин, всегда ходивший в строгом деловом костюме, ослабил узел галстука. — Чего тебе надо?

— Мне? — Никита сделал театральную паузу. — Ну, если бы мы жили в идеальном мире, я оставил бы тебя на часок в закрытом помещении наедине с вкладчиками банка «Капитальный» и пайщиками «Капиталстроя». Но мы живем в реальном мире, и я предлагаю тебе уехать. Заигрался ты, Валерий Иваныч. У меня тут, — Никита поднял папку и выразительно взвесил ее на ладони, — много, очень много разного. Да не дергайся ты, это все копии. На, можешь почитать на досуге. Только не затягивай. Часики твои тикают.

— Ах ты ж гад! — От возбуждения Чечеткин начал брызгать слюной. — Я ж тебя пригрел как родного, а ты… Да где б ты сейчас был, если б не я? На понт берешь, сволочь?

— Тихо, тихо, тебе волноваться вредно. Ты ж только что из больницы, хочешь опять загреметь? Я тебе дельный совет даю: рви когти, пока не поздно. По моим скромным подсчетам, ты не миллионер, ты мультимиллионер. — Никита даже не подозревал, что те же самые слова Нина когда-то бросила Маклакову. — Начальство послало тебе «черную метку», ты уже обокрал всех, кого мог, и ловить тебе здесь больше нечего.

— Это мы еще поглядим… — перебил его Чечеткин. — Скотина… Свинья неблагодарная…

Он тяжело дышал, с шумом втягивал воздух ртом при каждом вдохе, и Никита воспользовался этим, чтобы продолжить свою речь, словно его и не прерывали:

— Давай не будем переходить на личности. Благодарить тебя мне особо не за что. Помнишь ту историю с конфискацией телефонов на таможне?

— Ты что, предъяву мне выставляешь? — Лицо Чечеткина вспыхнуло надеждой. — Да это не я! Ментура, ломом подпоясанная, совсем оборзела, мать ее. И потом, трубки-то вернули!

— Но осадок остался, — в тон ему ответил Никита. — А эта история с ЕГАИС[12]? Я тебе говорил, что могу сделать ЕГАИС? Не-ет, ребята из гэбухи захотели сами, «Атласу» своему поручили, и вот смотри: вся страна на ушах стоит, люди клопомором травятся, в винных отделах — как при Лигачеве, а где ЕГАИС?

— Ну, тут ты сам виноват, — отдуваясь, ответил Чечеткин. — Я тебе говорил, откат нужен, а ты…

— Интересное кино! — засмеялся Никита. — Я систему делаю, и с меня же откат?

— А у нас иначе нельзя, сам знаешь.

— Давай оставим это. Никаких предъяв я выставлять не собираюсь. — Никита поморщился. — И откуда из патриотов прет эта уголовная лексика, хотел бы я понять? Ладно, речь не о том. Короче, забудь про свои транши, у тебя бабла и так — лопатой не перекидать. Вали отсюда, пока не поздно. Тебе, конечно, виднее, но я на твоем месте выбрал бы Сейшелы. Во-первых, климат хороший, во-вторых, выдачи нет. Знаешь, какой у них лозунг? «Наша страна — это мы сами». Богатых там любят. Ну и к таким, как ты, отношение терпимое, не то что здесь.

— Это ты о чем? — насторожился Чечеткин.

— Сам знаешь. Можешь прихватить с собой своего хахаля.

Целую минуту Чечеткин сидел молча, пытаясь это осмыслить. Его лицо приняло синеватый оттенок.

— Это… эта… б… — выдавил он из себя наконец. — И где вас черт вместе свел? Надо было сразу ее замочить…

— Неправильный ответ, — жестко прервал его Никита. — Она тебе сочувствовала с самого начала. У нее и в мыслях не было тебя сдавать.

— А я на ее сочувствие клал с прибором! Тебе-то она все выложила, курва!

— Опять ошибаешься. Мне стоило немыслимых трудов добиться от нее правды. Она просила за тебя. Да если бы не она, не стал бы я напрягаться, слил бы инфу Голощапову втемную, и был бы ты уже на том свете. Она взяла с меня слово тебя не трогать. Так что повторяю в последний раз: рви когти, Валерий Иваныч. Мне-то плевать, уедешь ты или останешься, но запомни, если в ближайшие лет пятьдесят она пожалуется мне хоть на сломанный ноготь, если с ее собачкой, не дай бог, что-нибудь случится…

— Что за собачка? — прохрипел Чечеткин.

— А она, между прочим, говорила, что ты плохо учил матчасть, — засмеялся Никита. — У нее собачка есть. Маленькая такая. Она в этой собачке души не чает. Вот она и говорит: если бы ты чем-нибудь пригрозил ее псу, она молчала бы до гроба, хотя и так, без всяких угроз, не собиралась тебя закладывать. Итак, повторяю: моли Бога, чтобы с этой собачкой ничего плохого не случилось, иначе ты покойник. Голощапов тебя и на Сейшелах найдет. Все, разговор окончен.

Чечеткин начал тяжело подниматься с кресла. Ему это никак не удавалось, тяжелое комфортное кресло для посетителей оказалось слишком глубоким. Теперь он хватал воздух ртом, как рыба, вытащенная из воды, и Никита даже испугался, как бы его не хватил удар прямо в кабинете.

— Отдышись, — бросил он сквозь зубы. — На вот, воды еще выпей. А может, «Скорую» вызвать?

— Иди ты на… — Чечеткин уже не хрипел, а сипел еле слышно.

Никита вызвал охранников.

— Проводите Валерия Ивановича до машины, — попросил он, — ему нехорошо.

Два здоровенных лба-охранника послушно подхватили Чечеткина под микитки и подняли с кресла. Он пытался дернуть локтем, но сил уже не было.

— Светлана Андреевна, — вызвал Никита секретаршу через интерком, — запишите себе, пожалуйста, чтобы сменили кресло для посетителей у меня в кабинете.

Напоследок он еще раз встретился взглядом с полными ненависти глазами Чечеткина, обернувшегося на пороге. А потом дверь закрылась.

ГЛАВА 19

Выйдя в приемную, Никита обнаружил, что его дожидается Даня Ямпольский.

— Светлана Андреевна, — приветливо обратился Никита к своей немолодой, солидной и надежной, как скала, секретарше, — вы свободны. Пятница, слава богу, давайте закроемся пораньше.

Светлана Андреевна перевела взгляд со своего начальника на системного администратора, оценила ситуацию правильно и, вежливо попрощавшись, ушла. Оставшись вдвоем, два друга обнялись и принялись отплясывать джигу.

— Я бы сказал, это был технический нокаут, — радостно хохоча, проговорил Даня. — Сколько раундов он продержался?

— На Голощапове сломался. Мы все рассчитали, как в аптеке. — Никита хлопнул друга по спине. — Слушай, давай ко мне, а? Я должен сказать Нине.

— Ее зовут Ниной? — спросил Даня. — Ты мне не говорил. Ладно, поехали к тебе.

Они поехали каждый на своей машине. Никита по телефону предупредил Нину, что приедет с другом. Он так привык к лаю Кузи, встречающего его появление за дверью, что забыл предупредить Даню.

— Собака? — изумился Даня. — Откуда у тебя собака? Ты же не любишь собак.

— Устаревшие сведения, — бросил через плечо Никита, поворачивая ключ в замке. — Это ее собака, и я без этой собаки уже жизни себе не мыслю. Привет, Кузьма.

Кузя деловито обнюхал незнакомого.

— Кузя, сидеть! — строго приказала Нина. — Здравствуйте.

— Здравствуйте, меня зовут Даниил. Просто Даня. Я не кусаюсь.

— А это Кузя. Он тоже не кусается.

— Рекомендую, — представил друга Никита. — Даня Ямпольский. Компьютерный гений, отъявленный авантюрист и благородный жулик. Мой лучший друг.

— Чего это я жулик? — обиделся Даня.

— Да просто ка-а-анкретный пацан, — отшутился Никита. — Мастер исполнения блатных песен. Мы с ним покончили! — не выдержал он. — Все, нет больше Чечеткина!

— Что вы с ним сделали? — ошеломленно заморгала Нина.

— Да жив он, жив! Представляешь, — Никита повернулся к Дане, — Нина до сих пор жалеет этого мерзавца.

— Между прочим, я тоже не знаю, что там у вас произошло, — охладил его пыл Даня. — Я видел только результат. Чечеткина вывели из кабинета под белы ручки двое наших охранников, — возбужденно принялся выкладывать он Нине, блестя озорными зелеными глазами. — Точнее будет сказать, вынесли. Сам он идти не мог. Я квалифицировал положение как технический нокаут. Но в кабинете меня не было, так что, считайте, мы с вами на равных. Давай, старик, полный отчет по репликам. Ты запись не догадался включить?

— А на кой мне этот уотергейт? — пожал плечами Никита, хотя запись своего последнего разговора с Чечеткиным на всякий случай сделал. — Пошли, я элементарно хочу жрать.

— Идите мойте руки, — сказала им Нина, — а я помогу Дусе накрыть на стол.

Они собрались в столовой.

— Ну, давай рассказывай, — потребовал Даня.

Никита пересказал сцену вкратце.

— Я ему припомнил несколько эпизодов для разогрева, а под конец выложил козырной туз с Васильевским ГОКом.

— Я ничего не понимаю! — пожаловалась Нина. — Ты по-русски говорить умеешь?

Никита снисходительно улыбнулся:

— Тут все просто. Был в Кузбассе такой Васильевский горно-обогатительный комбинат. Вполне себе лежачее предприятие. Вот один олигарх и решил купить его по дешевке. А другой олигарх — это наш Чечеткин, — прознав об этом, комбинат перехватил и продал первому олигарху уже за другую цену. Действовал он, как всегда, чужими руками, думал, никто ничего не узнает. Но тут пришли мы с Даней и поломали ему всю малину.

— Зашухерили, — вставил Даня.

— Можно подумать, это говорит беспризорник из фильма «Путевка в жизнь», — вздохнул Никита. — А на самом деле он из интеллигентной семьи. Но вообще-то ты должна его благодарить. Если бы не Даня, нам бы до этих материалов не добраться.

Даня решил, что скромность украшает.

— Ничего подобного, — обратился он к Нине, — я был только так, на подхвате. Если бы Никита не знал, где и что искать, мы бы этого век не нашли.

— А наводку мне Вера Васильевна дала. Жена Галынина, я тебе о ней рассказывал.

— Ценю вашу скромность, — усмехнулась Нина, переводя взгляд с одного на другого, — но я по-прежнему ничего не понимаю. Ну, поссорились два олигарха…

— Тут ситуация такая, — заговорил Даня. — Второй олигарх, то есть, вернее, первый, тот, который хотел купить Васильевский ГОК, — это Голощапов. А Голощапов — мужчина конкретный, в авторитете, с ним такие шутки не проходят. Между прочим, там была самая настоящая война, со стрельбой, и много народу полегло. Так что Чечеткина жалеть не стоит.

— То есть если бы Голощапов узнал, что это Чечеткин увел у него комбинат, он бы его убил? — ужаснулась Нина.

— Запросто, — подтвердил Даня. — Как не фига делать. Как говорится, размер отката должен соответствовать силе наезда.

— На самом Чечеткине столько крови, что, я бы сказал, туда ему и дорога, — добавил Никита.

— А я против смертной казни, — упрямо покачала головой Нина. — Тем более против убийства. И что теперь будет?

— Не знаю. — Никита пожал плечами. — Я ему посоветовал линять, да он и сам, мне кажется, понимает, что положение у него аховое. Он чего ко мне приходил-то? In the first place? Изначально, — торопливо перевел он, покосившись на Нину. — Чтобы я ему деньги помог за границу перевести. Верный знак, что человек намылился в бега. Я, конечно, отказал. Вот теперь не знаю, хватит ему ума бросить эти бабки и слинять вовремя или нет. Доносить на него Голощапову я не собираюсь, не беспокойся. Но если он будет долго тянуть, его органы возьмут по другому делу.

— Он же депутат Госдумы! — возразила Нина.

— Ну и что? — жизнерадостно улыбнулся Даня. — С него в два счета снимут иммунитет. С Мавроди же сняли в свое время, а Чечеткин чем лучше? Я только одного не понимаю: что он имел против вас? И где вы с ним пересеклись?

— Не надо об этом, — начал Никита, но Нина его остановила:

— Ничего, я скажу.

— Да уж скажите, — продолжал веселиться Даня, — не дайте помереть дурой.

— В ателье, — просто ответила Нина. — Мы встретились в ателье. Я случайно услышала обрывок криминального разговора, который мог ему навредить, а потом столкнулась с ним лицом к лицу. Я его не сразу узнала: вижу, знакомое лицо, а кто такой — не помню.

— В ателье? — недоверчиво нахмурился Даня. — Разве Чечеткин ходит в ателье? Я думал, все депутаты носят костюмы от Армани.

— У него нестандартная фигура, — улыбнулась Нина.

— Может, поговорим о другом? — предложил Никита. — Что-то я подустал от Чечеткина. Хотел бы я только знать, откуда ему такая легкомысленная фамилия досталась…

Нина бросила на него свой фирменный алмазный взгляд.

— Думаешь, он степ бьет? Или его папа бил? Или дедушка? Чечетка — это такая птичка. На снегиря похожа. А Чечеткин — старинная русская фамилия.

— Ну и бог с ней, с этой птичкой. Я выпью за степ. — Никита был слегка пьян: в этот вечер он на радостях позволил себе водки. — Это же степ помог тебе вспомнить его старинную русскую фамилию.

Даня смотрел на них обоих так, словно они вдруг заговорили по-китайски.

— Я никак не могла вспомнить его фамилию, — объяснила Нина. — В тюрьме мне письмо передали, от подруги, а одна сокамерница отняла и говорит: «Чечетку пляши». Тут я и вспомнила.

— В тюрьме? — переспросил потрясенный Даня. — Я даже не знал, что вы были в тюрьме! А за что? То есть я понимаю, но по какому обвинению? И сколько вы там пробыли? Вы меня простите, тема не застольная, но…

— Мне подбросили наркотики. Я просидела в СИЗО полтора месяца. Почти два. Срок смехотворный, хотя мне он показался годом. Но, как только я вспомнила, сразу стало легче. В суде был один… его представитель. Маскировался под моего адвоката. Я дала ему понять, что не собираюсь разоблачать Чечеткина, но, если меня осудят, это непременно случится. И меня тут же освободили.

Даня не сразу сумел все это осмыслить.

— А Никита ничего не знал? — спросил он.

— Понятия не имел, — вставил Никита. — Мы позже познакомились. Уже после тюрьмы.

— Я хочу выпить за вас, — решительно заявил Даня. — Знаете, у меня в голове не укладывается, как вам удалось оттуда вырваться. Я бы так не смог. Я бы там погиб.

— Все бы вы смогли, Даня, — ласково возразила Нина. — В таких ситуациях человек мобилизуется. Но, конечно, не дай вам бог оказаться в такой ситуации. Не дай бог никому. Давайте за это выпьем.

Они чокнулись и выпили. После ужина Никита предложил вернуться в холл к роялю. Он притащил широкую банкетку, и они с Даней дали Нине целый концерт блатных песен из репертуара Даниного деда, подыгрывая себе в четыре руки, причем Никита сидел на басах.

— Обожаю, когда шеф у меня на подпевках, — бросил Даня, подмигивая Нине. — Давай, старик, бэк-вокалом.

Жили-были два громилы,

Дзынь-дзынь-дзынь…

Один я, другой Гаврила,

Дзынь-дзынь-дзынь…

Нина заметила, что у них вполне слаженный дуэт.

Выступает прокурор,

Дзынь-дзынь-дзынь…

А он на морду — чистый вор,

Дзынь-дзынь-дзынь… —

выводил Даня, подмигивая ей «со значением».

Она радовалась и хлопала. Даже старалась подпевать потихоньку.

Потом Даня стал прощаться:

— Уже поздно. Вы, наверное, устали.

— Спасибо вам за все. — Нина поцеловала его в щеку.

— Это моя работа, — скромно отшутился Даня. — Пацан сказал, пацан сделал.

— Может, тебе шофера дать? — озабоченно спросил Никита. — Ты все-таки выпил.

— Да нет, я совсем чуть-чуть. Я тихо поеду. Буду ползти, как черепаха, гаишники меня зацапают и спросят, — Даня понизил голос до зловещего полушепота: — «И куда это мы так крадемся?»

Все трое опять дружно рассмеялись.

На прощанье Даня незаметно для Нины показал другу большой палец.

— Позвони, когда домой вернешься! — крикнул Никита ему вслед.

— Ладно! — ответил Даня, сбегая по лестнице.

— Ну что? — спросил Никита, вернувшись в квартиру. — Опять выгуливать этого троглодита?

— Как всегда, — ответила Нина. — Прогулка перед сном — это святое. Да ты не беспокойся, я сама выйду.

— Нет, я с тобой. Мне надо подышать свежим воздухом. И почему бы тебе не повесить поводок в прихожей? Зачем каждый раз за ним наверх бегать?

Никиту злило, что Нина живет у него как будто на птичьих правах: лишний сантиметр площади боится занять своими вещами. Вдруг теперь, когда он покончил с Чечеткиным, она уйдет насовсем? Эта мысль точила его весь вечер, он потому и выпил лишнего, что она не давала ему покоя.

Ничего не ответив, Нина поднялась наверх и принесла поводок. Кузя весь концерт прослушал из самой удаленной от рояля точки, свернувшись клубочком у подножия лестницы. Теперь он радостно вскочил, увидев знакомую вещь, означавшую прогулку, завилял хвостом и заплясал на месте.

— Стой смирно, Кузя, ты же мне поводок пристегнуть не даешь.

Никита наблюдал за ее действиями молча. Молча открыл дверь и спустился вслед за ней во двор. Он твердо решил не начинать разговора первым.

Нина, видимо, тоже решила его не начинать. Вместо этого она сказала:

— Какой чудный мальчик!

— «Мое рыжее золото», — откликнулся Никита. — Так товарищ Сталин называл Эмиля Гилельса. А я — Даню. — Тут зазвонил его сотовый телефон. Взглянув на определитель, Никита заметил: — Легок на помине. Ну как? — заговорил он в трубку. — Доехал нормально? Вот и хорошо. И тебе от нее привет. Ты ему тоже понравилась, — сказал он Нине, отключив связь. — Слушай, а хорошо все-таки было в Литве! Дверь открыл, и гуляй себе. Может, нам туда вернуться?

— А работа? — спросила Нина.

— Ну, лично я могу управлять дистанционно.

— А я нет. Если тебе в тягость гулять с Кузей, зачем ты тогда пошел?

— Кто сказал, что мне в тягость?

— А чего ж ты тогда Кузю обижаешь?

— Я обижаю? — возмутился Никита. — Да кто его обидит, трех дней не проживет! Потому что будет иметь дело со мной. Между прочим, я так и сказал Чечеткину.

— Ты рассказал Чечеткину про Кузю? — удивилась Нина.

— Я сказал, что если за ближайшие лет пятьдесят с вами обоими что-нибудь случится, я его достану.

Нина отвернулась. Никита в смятении успел заметить слезы, блеснувшие у нее на глазах.

— Кузя пятьдесят лет не проживет, — вздохнула она.

— Ну… Ну что ж тут поделаешь! — Никита осторожно обнял ее за плечи. — Зато, сколько ему отпущено, он проживет счастливо. Верно, Кузнец?

Кузя, чуткий, как барометр, подбежал к хозяйке. Нина и Никита, не сговариваясь, опустились на корточки и погладили его.

— Ну что, шабаш? — спросил его Никита. — Можем идти домой?

— Тяф! — подтвердил Кузя, и они повернули к подъезду.

Когда Кузя был водворен на место и свернулся на своем коврике, Никита порывисто и крепко обнял Нину, притянул ее к себе, зарылся лицом ей в волосы, вдыхая тонкий, чуть горьковатый, ускользающий аромат ее духов. Она беспокойно шевельнулась, словно пытаясь освободиться, но он не отпустил.

— Погоди… Дай мне… смыть с себя все это. И Чечеткина, и все… — Никита оторвал лицо от ее волос и посмотрел ей в глаза. — Мы с тобой давно вместе душ не принимали. Давай?

— Давай… — тихо ответила Нина.

Он отвел ее в свою ванную — роскошную барскую ванную, примыкающую к спальне. На душе скребли кошки. Может, она воспринимает это как требование платы за труды? Может, он поторопился, надо было дать ей еще время? Но если дать ей время, она, пожалуй, опять соберет свои манатки и удерет от него, как тогда, в Литве. Может, отпустить ее? Нет, это неудачная мысль. Никита раздел ее и торопливо разделся сам, отвернул краны в душевой кабине. Нина тихонько взвизгнула, уклоняясь от воды.

— Что? Горячо?

— Да нет, нормально, но я недавно голову вымыла. Надо было шапочку надеть.

— Не надо. Подумаешь, волосы! Высохнут. Считай, что ты под дождь попала.

Она попала под дождь его поцелуев. Его ловкие руки, скользкие от мыла, оказывались в сотне мест сразу. Нина перестала уклоняться, ответила на ласку. Вода лилась по ее лицу, а она тихонько улыбалась, проводя тоненькими загрубелыми пальцами по волосам Никиты, по его золотистым бровям, по щекам, по губам… Потом их губы снова слились в поцелуе, они долго стояли под теплыми струйками, пока последние пузырьки мыльной пены стекали по их телам.

Он закрыл воду, набросил на себя махровый халат, а ее завернул с головой в большую махровую простыню, взял на руки и вышел вместе с ней в спальню.

— Дай, я сама. — Нина высунула голову и принялась энергично вытирать волосы простыней. — Нет, тут нужен фен.

— Не нужен. Сами высохнут.

Никита снова подхватил ее на руки и опустил на постель.

— Ты что, подушка намокнет!

— Ну и пусть.

Он овладел ею и не позволил перехватить инициативу. Ей пришлось лежать смирно, ощущая в себе его мощные, ритмичные удары.

— Может, мне тебя связать?

Нина тут же взвилась, как дикая кошка, вцепилась ему в плечи.

— Даже в шутку не смей так говорить!

— А что такого? Это очень эротично. Говорит о доверии партнеров друг к другу. Потом ты меня свяжешь.

— Прекрати…

Она начала отчаянно вскидываться всем телом, стараясь высвободиться, но он держал ее крепко. Сама не сознавая, что делает, она вонзила ногти ему в кожу, но это была легкая, приятная боль. Сокрушительный оргазм потряс их обоих. Теперь уже Нина цеплялась за него, как за якорь спасения. Никита всем телом почувствовал, как она испугана. Он не отпустил ее, привлек к себе, нажимая подбородком на макушку, и начал укачивать, как ребенка. Наконец она перестала дрожать, затихла.

Они долго лежали молча.

— Опять сбежишь? — прошептал Никита.

Нина не ответила.

— Послушай, я давно хотел тебя спросить… Может, у тебя что-то такое было?.. Ну, не знаю… травмирующее?

Ее голос в темноте прозвучал насмешливо:

— В смысле секса?

— Я просто хочу понять, что я делаю не так?

Она потерлась щекой о его голое плечо.

— Все ты делаешь правильно, не комплексуй. Нет, ничего такого травмирующего у меня в этом плане не было. Весь мой сексуальный опыт невелик. Начала я поздно, только в институте. Раньше было не до того, ты же понимаешь. А в институте я сказала себе: «Чем я хуже других?» Попробовала. Особого впечатления не произвело. Потом у меня были другие мужчины, но мало, по пальцам одной руки можно сосчитать, и хватит с лихвой. И, знаешь, никто из них не утруждался, как ты. Ну, ты понимаешь. Никому из них не было особого дела до меня. И меня это устраивало. Никогда не замечала за собой особых склонностей к доминированию, но тут мне нравилось чувствовать себя сильнее мужчин. Пусть они теряют голову, а я нет.

Опять помолчали.

— Больше мне нечего добавить, — продолжала Нина. — Я тебе все сказала еще там, в Литве. Я не люблю терять контроль. Ничего не могу с собой поделать, это просто какой-то необъяснимый страх. У меня это с детства, с сексом никак не связано.

— А с чем связано? С тем случаем в Коктебеле?

— Да, наверное. У меня есть и более ранние воспоминания, но смутные. Помню, например, как я не любила квартиру Маклакова в Доме на набережной.

— А почему? — Никита приподнялся на локте и заглянул ей в лицо.

Она пожала плечами.

— Квартира была большая, а я маленькая. Я там все время терялась.

— Значит, у меня тебе тоже неуютно, — подытожил Никита.

— У тебя планировка другая, — возразила Нина. — Да и я уже не маленькая.

Она попыталась подняться, но Никита ее остановил.

— Сегодня ты спишь здесь, — заявил он.

— А ты не командуй! — возмутилась Нина. — И вообще, мне нужен фен, я не могу спать с мокрой головой!

— У меня есть фен. Да, есть, что ты на меня так смотришь? Мне иногда приходится сушить волосы в спешке. Пошли.

Он отвел ее в ванную, принес фен, дал Нине головную щетку. Щетка была роскошная, с натуральной щетиной, в черепаховой оправе.

— Отличная щетка, — одобрила Нина.

— Дарю, — сказал Никита, включая фен. — Дай сюда, я сам.

Он принялся медленно водить щеткой по ее волосам, приподнимая пряди, осторожно двигая феном. Процедура оказалась мучительно волнующей. Горящими от возбуждения глазами они следили друг за другом в зеркале.

— Хватит, — охрипшим голосом сказала Нина. — Давай теперь я тебя посушу.

— Да мои уже высохли, — отмахнулся он.

— Дай попробовать. — Никита послушно нагнул голову, Нина провела рукой по его волосам. — И ничего не высохли! Садись!

Она заставила его сесть на табурет, включила фен и стала сушить его волосы, ероша их пальцами. Однажды она уже проделывала это в Литве, и теперь, переглянувшись в зеркале, они оба об этом вспомнили.

Когда они вернулись в спальню, Нина заговорила капризным голосом:

— И смени подушки! Я не могу спать на мокрых подушках! Вот где хочешь возьми, но смени!

Никита покосился на нее, не веря своим ушам. Она с ним кокетничала! Она никогда раньше с ним не кокетничала, ни разу. Это было так ново, так неожиданно и так приятно! Он быстро перевернул подушки и повалил ее на постель.

— Все, с этой стороны сухие.

— Нет, мокрые!

Между ними завязалась шутливая борьба. Нина пыталась встать, Никита ее не пускал.

— Сейчас у тебя будет травмирующий опыт! — рычал он, легонько царапая зубами ее плечи, шею, подбородок.

Нина вдруг прекратила сопротивление. Она приподнялась на локтях, запрокинув голову. Жертвенная поза, почти «Жертвоприношение Исаака». Жертвенная и безумно возбуждающая. Никита залюбовался хрупкой красотой этих тонких плеч, выступающих ключиц, беззащитной впадинки у горла. Он прильнул губами к этой впадинке, потом заскользил вниз, вниз, вниз по груди, по впалому животу к маленькому треугольнику черных кудряшек у нее между ног. Его губы нашли, что искали, — теплый, нежный, чуть вздрагивающий плод ее женственности, — и принялись колдовать над ним, вызывая его к таинственной, мерцающей, одному ему ведомой жизни.

Нина не была бы Ниной, если бы не испугалась и не попыталась высвободиться. Она действовала почти инстинктивно, но Никита держал ее крепко, не давая вырваться, и она ожила там, в глубине, помимо своей воли. Он чувствовал этот нарастающий неудержимый трепет, словно раскат бесшумного грома, потрясший все ее тело. Тогда он подтянулся и лег с ней рядом, приблизил лицо к ее лицу.

— Кто-нибудь из них так делал? — спросил Никита задыхающимся шепотом. — Из твоих прежних любовников?

Нина ответила не сразу.

— Знаешь, это моветон — спрашивать о прежних любовниках в такую минуту. Как тебе только в голову взбрело? — Ее голос тоже слегка задыхался. — А на твой вопрос я уже ответила. Никто из них мной особо не интересовался. Это был просто секс.

— Вот это был просто секс! — рассердился Никита. — Вот сейчас, у нас с тобой. А то, что ты называешь сексом…

— Только не надо читать мне мораль! — Нина тоже рассердилась. — И вообще, знаешь, я пойду к себе.

— Нет, ты будешь спать здесь. А то утром я опять найду пустую комнату, как в том мотеле. Почему мы все время ссоримся?

— Не знаю, ты первый начал. Я не смогу здесь уснуть.

— Сможешь. — Никита взбил подушки и натянул одеяло ей на плечи. — Секс — это универсальное снотворное. Ну ты можешь хоть раз в жизни не спорить? — возвысил он голос, увидев, что она собирается еще что-то сказать. — Если тебе приснится страшный сон, я тебя тихонечко разбужу, повернешься на другой бок и опять уснешь.

Нина устала спорить. Она устроилась поудобнее, свернулась калачиком у него под боком и закрыла глаза. Оба долго не спали, каждый прислушивался к дыханию другого. Потом Никита незаметно для себя заснул.

ГЛАВА 20

Он проснулся от какого-то шевеления и недовольно замычал. Разлепил один глаз и увидел, что уже утро. Нина поднималась с постели.

— Куда? — Никита схватил ее за руку и потянул обратно. — Рано еще. Сегодня суббота. Можно поспать подольше.

— Уже седьмой час. Мне надо с Кузей погулять. Пусти.

Он все еще держал ее за руку.

— Ммм… А он не может как-нибудь сам?

— Открыть кодовый замок? Запросто. Даня сказал бы: «Как не фига делать».

Никита открыл глаза и с размаху сел в постели, весело улыбаясь ей.

— Слушай, а давай махнем на дачу! У меня дача есть в Красной Пахре.

— Нетипичное место, — отметила Нина. — Извини, сегодня я никак. У меня в три примерка.

— Сегодня же выходной!

— Только не у меня.

— Вот черт! Ладно, я тоже встаю.

— Ты можешь еще поспать, — сказала Нина.

— Я больше не усну. — Он соскочил с кровати. — Давай по кофейку, а?

— Хорошо, я сварю. — Нина вышла из комнаты.

«Надо с ней поговорить, — думал Никита, умываясь в ванной. — Сегодня же, не откладывая».

Они выпили по чашечке ароматного кофе, какой умела варить одна только Нина. Она не признавала никаких растворимых смесей и молотого кофе в вакуумной упаковке, всегда сама молола зерна перед самой варкой, смешивая их в пропорции, известной ей одной, из трех сортов кофе: йеменского «Мокко», «Арабики» и «Робусты».

Дуся была уже в кухне. Стоило Нине подойти к раковине с чашками из-под кофе, как она тут же их перехватила.

— Я сама вымою, вы идите с собачкой погуляйте. А как же завтрак?

— Я потом, Дуся. Пройдусь с Кузей, а потом позавтракаю.

Никита знал, что Нина всегда ест на завтрак овсяную кашу с курагой. И выпивает еще одну чашку кофе. Опять весь процесс заново: смолоть, сварить, всыпать чуть-чуть соли, когда начнет закипать. Сам Никита в спешке часто прибегал к помощи электрической кофеварки и даже держал дома банку растворимого кофе. Если Нина останется с ним, с этим будет покончено навсегда. «Какой вздор в голову лезет! — разозлился он на себя. — Как будто все дело в кофе!» Но что ей сказать? Как пойдет их разговор? Что она ответит? От всех этих вопросов ему становилось страшно.

Он перекусил бутербродом и пошел в спортзал, на ходу обдумывая свою речь. Покачался на тренажерах, взглянул на часы. Нина уже вернулась с прогулки, позавтракала и сейчас вычесывает Кузю. Или делает свою китайскую гимнастику. Он звал ее в зал, но она так и не заглянула сюда ни разу.

Никита прошел в ванную на первом этаже, принял душ и оделся. Вдруг его как обухом ударила мысль: а что, если она совсем ушла? Взяла Кузю и ушла. С нее станется. Он одним духом взлетел по лестнице, уговаривая себя, что такого быть не может, и без стука ворвался к ней в комнату.

Нина, которая действительно вычесывала Кузю, удивленно повернула голову.

— Что случилось?

— Ничего. — Никита заставил себя улыбнуться. — Все нормально. Мне надо с тобой поговорить.

Нина аккуратно собрала очесы в мешок и спрятала его.

— Ты уже поела? — спросил Никита.

— Да, я позавтракала. А ты где был?

— В зале. Разогрелся немного.

— Так о чем ты хотел поговорить?

Никита замялся. Приготовленная речь вылетела у него из головы. Он посмотрел на Кузю, словно песик мог ему чем-то помочь, потом опять повернулся к Нине.

— Говори при Кузе, — сверкнул ему навстречу насмешливый алмазный взгляд. — У меня от него секретов нет.

— Очень смешно. Ну… в общем… Знаешь, я этих слов никому не говорил… Разве что маме в детстве… Ну, ты меня понимаешь.

— Нет, не понимаю.

— Черт! Ну, в общем… — Никита опять глянул на Кузю, — я решил завести тебя в доме.

— Купишь мне ошейник и поводок? — язвительно осведомилась Нина.

— Тебе лучше сразу намордник, — не выдержал Никита. — Извини, это грубо, но уж больно язычок у тебя острый.

— Тогда, может, конуру и цепь? — не унималась Нина.

— Ну зачем же сразу конуру? Устрою тебе вольер. «Не подходите близко, я тигренок, а не киска». Послушай, давай серьезно. Я куплю тебе кольцо. Надо было заранее, но лучше мы его вместе купим. Выберешь, что понравится.

Ее лицо помрачнело. Никита уже привык к этим перепадам настроения, но все-таки каждый раз пугался, когда ее глаза превращались в бездонные колодцы, впадинки на щеках — в провалы, и все лицо становилось застывшей трагической маской античного театра.

— Мне не нравится сама идея, — призналась Нина. — Не надо мне было тебя слушать. Не надо было переезжать сюда.

Никите хотелось закричать, но он сдержался.

— Почему? — спросил он тихо. — Ты можешь объяснить — почему?

— Ты не поймешь. — В ее голосе зазвучала горечь. — Я надеялась, что ты поймешь тогда, в Тракае, но ты не понял. Примчался за мной в Москву…

— Нет, ты надеялась, что я рассержусь и плюну на все. А я не плюнул и примчался за тобой в Москву. А теперь давай с самого начала. Почему ты удрала тогда? Почему сейчас хочешь уйти? Объясни, я постараюсь понять.

Теперь у нее на лице появилось хорошо знакомое ему упрямое выражение.

— Ты не сможешь. Все мои объяснения ты сочтешь вздором.

— Я тебя внимательно слушаю. Если тебя что-то мучает… или тревожит… мне это не покажется вздором.

— Между прочим, — вдруг заявила Нина, — я тебя использовала.

Никита отнесся к этой новости добродушно.

— Правда? — спросил он с любопытством. — Это интересно. Обычно бывает наоборот: женщины вечно жалуются, что мужчины их используют. Ну расскажи, как ты меня использовала?

Она смутилась.

— Ты что, не понимаешь? Вообще-то я не из тех, кто ложится с мужчиной в постель по первому требованию. Но тогда, после тюрьмы… мне хотелось почувствовать себя живой. Смыть с себя все это, как ты говоришь. Не смей так ухмыляться!

Но Никита ничего не мог с собой поделать: глупая улыбка счастья и гордости расплылась по его лицу.

— Я тебя прощаю. Я тебе больше скажу: можешь и дальше меня использовать. В хвост и в гриву. Ладно, рассказывай дальше.

Нина опять мучительно задумалась.

— Я неудачница, — призналась она наконец. — Знаешь, мне кажется, я для тебя очень плохая карма.

— Карма? — Никита ожидал чего угодно, но только не этого. — Карма? — переспросил он. — Знаешь, о карме ты лучше поговори с моей мамашей. Хочешь, познакомлю?

— Я же говорила, ты не поймешь. Я так и знала.

— Давай сделаем еще одну попытку. Только без кармы. Что значит — ты неудачница? — Он присел рядом с ней на краешек кровати.

Нина тяжело вздохнула.

— Мне кажется, с той самой минуты, как Маклаков бросил меня в воду, я попала в какую-то яму. И с тех пор все у меня в жизни идет наперекосяк. Вот смотри, — продолжала она, не давая ему возразить, — живу я в коммуналке. Копила на отдельную квартиру, сделала взнос, а компания прогорела.

— Кстати, что за компания? — все-таки перебил ее Никита.

— Да какая разница? «Капиталстрой».

— А такая разница, — наставительно проговорил он, — что ты опять столкнулась с Чечеткиным. Поздравляю. Это он стоял за «Капиталстроем».

— Как? — растерялась Нина. — Мы ходили, узнавали, нам сказали, что руководство компании за границей…

— Давай оставим эту тему, — предложил Никита. — Просто поверь мне на слово. Что там у тебя еще?

— Все, — просто ответила Нина. — Что бы я ни делала, какая-то сила все время отбрасывает меня назад. Копила деньги на машинку — напоролась на Зою Евгеньевну. Потом на Оленьку. Работу потеряла. Деньги опять же. Нашла новую — наткнулась на Чечеткина. В тюрьму попала. А теперь оказывается, и квартиры у меня нет из-за него. А Зоя Евгеньевна — его жена. Выходит, Чечеткин преследует меня всю дорогу. — Она повернулась к нему лицом, и Никита с болью встретил ее затравленный взгляд. — Яма, понимаешь? Я карабкаюсь наверх, всю жизнь карабкаюсь, а земля по стенкам осыпается, и я опять на дне. И еще, мне кажется, я могу принести тебе несчастье.

Тут по его лицу вновь расплылась та же дурацкая блаженная улыбка.

— То есть ты хочешь сказать… Это меня ты хочешь оградить от своей плохой кармы?

— Я так и сказала, — рассердилась Нина. — А ты начал на меня кричать.

Улыбка расплывалась все неудержимей.

— Знаешь, это самое трогательное признание в любви… Я и мечтать не мог… Смотри, я таки выговорил это страшное слово!

— Ты же говорил не о себе. — Нина тоже невольно улыбнулась.

— О себе тоже, — отмахнулся Никита. — В общем, так: если хочешь выбраться из ямы, надо, чтобы кто-то сверху руку протянул.

— А если этот «кто-то» провалится вместе со мной?

— Я не провалюсь, — безапелляционно заявил он. — Все, разговор окончен. Мы женимся, и я покупаю тебе мастерскую. Хочешь, куплю Дом моды Щеголькова?

Нина переполошилась не на шутку:

— Да ты с ума сошел! Ты хоть представляешь, сколько это стоит? Какие это расходы?

— Ну и что? — В его светло-карих глазах горел золотой огонек озорства и азарта. — Если Чечеткин мог их нести, значит, и я смогу.

— Ты же сам говорил, для Чечеткина это была «прачечная». Ты что, тоже собираешься отмывать левые доходы?

Такое предположение обидело Никиту.

— Я давно уже работаю «вбелую». У меня левых доходов нет.

— А разориться не боишься? — спросила Нина.

— Нет, не боюсь. — Он вскочил и возбужденно зашагал по комнате. — Во-первых, у тебя все получится. Я уже видел, как ты работаешь. Помнишь, ты мне рассказывала про стиль кэжьюэл? Про женщин, которым некогда переодеваться? Это отличная идея. Я готов ее финансировать.

— Это очень затратное производство, — стояла на своем Нина.

Никита сел и ласково обнял ее.

— Ну, допустим. У меня будут большие расходы. А что из этого следует? Что у меня уменьшатся доходы.

— И что же тут хорошего? — растерялась она.

Он шутливо чмокнул ее в нос.

— А то, что у меня уменьшится налоговая база, — нараспев, как с маленькой, заговорил Никита. — Чем меньше доходов, тем меньше налогов. Главное, соблюсти пропорцию.

— Ну а если мы не сумеем соблюсти пропорцию? Если выйдем из бюджета? — продолжала хмуриться Нина.

— Ты меня за кого принимаешь? — возмутился Никита. — За дешевку? Я богатый человек! Моя фамилия есть в списке «Форбс»! Просто — я уже тысячу раз говорил! — я не свечусь, как некоторые, по Куршевелям не езжу, футбольных команд не покупаю, довольствуюсь пятнадцатиметровой яхтой вместо авианосца. Но я все это могу себе позволить, не то что какое-то паршивое ателье!

— Почему это оно паршивое? — Нина тоже решила обидеться. — Ты хоть знаешь, скольким людям это ателье работу дает?! Только я никогда ничем не руководила, — добавила она упавшим голосом. — Вдруг у меня не получится?

— То есть в принципе ты согласна? — подытожил Никита.

— Ничего я не согласна! Тебе не кажется, что все это напоминает фильм «Красотка»?

Никиту такое сравнение ничуть не обескуражило.

— Ну и что? Я «Красотку» раза четыре смотрел и не стыжусь.

— А я, наверное, сорок четыре, — призналась Нина. — Включаю каждый раз, как ее по телевизору показывают. Но это все-таки голливудская сказка.

— И об этом авторы честно предупреждают зрителя на протяжении всего фильма. — Никита схватил ее за плечи. — У нас все будет хорошо. Будешь руководить не хуже Щеголькова. Да что там не хуже — лучше! Я дам тебе хорошего бухгалтера, и все дела. Данька электронику подключит…

— Никита, — строго одернула его Нина, — осади назад. Я еще ничего не решила. И вообще я предпочитаю обходиться без посторонней помощи.

— Чучхе, — напомнил Никита. — «Все сама, сама, сама». — Он привлек ее к себе. — Решайся. Я люблю тебя. Вот видишь, я сказал. Все будет хорошо. Все будет просто отлично.

— И все-таки мне страшно, — призналась Нина. — Помнишь, ты спрашивал про травмирующий опыт? — Никита торопливо кивнул. — У меня кое-что было. Только это не то, что ты думаешь.

— А что? — Он опять усадил ее. — Что это было? Расскажи мне.

— Тебе это покажется глупым…

— Нет, не покажется. — Никита решительно сжал ее пальцы. — Рассказывай.

— Это случилось, когда мне было семь лет, — начала Нина. — Я пошла в первый класс и подружилась с Тамарой. Это было хорошее время: моя мама еще сама ходила. Сама шила. Это потом у меня ни минуты не стало свободной, а в первом классе… Короче, как-то раз после школы мы прибежали домой к Тамаре, уж не помню зачем. Она живет на бульваре в большом сталинском доме со статуями. Его часто в кино показывают как примету эпохи. Ну, Тамарину маму ты знаешь.

Напряженно слушавший Никита кивком подтвердил, что знает.

— Она очень властная, деспотичная женщина. Правда, ко мне она всегда относилась по-доброму, — продолжала Нина. — Но в тот день… Мы ворвались в квартиру такие веселые… А она говорила по телефону и совершенно нас не замечала. Меня поразило, что она плачет. Она говорила по телефону, и у нее слезы катились по щекам. Она смотрела прямо на меня и не видела. Говорила кому-то в трубку: «Он опять ушел». Я сразу поняла, что она говорит о Тамарином отце. Он несколько раз уходил из дома — это я уже потом узнала — и возвращался, но в конце концов ушел совсем. А тогда я впервые увидела, как она плачет и переживает. Как видишь, я этот случай помню до сих пор. Я стояла, смотрела, как она плачет, и… Знаю, это звучит смешно, но я дала себе нечто вроде клятвы. Сказала себе, что меня никто и никогда не заставит вот так плакать.

— То есть ты дала обет безбрачия? — криво усмехнулся Никита.

Она сразу замкнулась, выставила колючки.

— Я так и знала, что ты не поймешь.

— Ошибаешься, я все прекрасно понимаю. Даже не буду говорить, что она — Тамарина мама — сама во всем виновата. В таких случаях всегда виноваты двое. Мой отец тоже ушел из семьи, и я тебе уже рассказывал, как это отразилось на моей матери. Но бабушка уверяла, что я на него совершенно не похож. Нина, послушай, — заговорил он горячо, — я ни за что на свете не причиню тебе боль. Я скорее готов сам пострадать. Я понимаю, тебе страшно, но ничего, это пройдет. Ты привыкнешь. Пора тебе выбираться из своей ямы. А в коммуналку ты все равно больше не вернешься. Я ее расселю.

— Супермен! — насмешливо фыркнула Нина, высвобождаясь из объятий.

— Да какой я супермен! — с досадой воскликнул Никита.

Она натолкнула его на новую мысль. Он возбужденно вскочил и опять прошелся по комнате. Кузя жалобно заскулил, видя, что они ссорятся. Никита наклонился к нему и ласково потрепал по голове.

— Ничего, старик, прорвемся. Нина, послушай. — Он снова сел. — Я без тебя жить не могу. Я просто сдохну. Околею. Думаешь, я преувеличиваю? Ничего подобного. Помнишь, я тебе рассказывал про женщину-психиатра? — заговорил он торопливо. — Ну, как я показывал ей Оленьку?

Нина кивнула.

— Это Данина бабушка, — продолжал Никита. — И она дала мне три года.

— Три года чего? — нахмурилась Нина.

— Три года жизни. Два уже истекли. Нет, физически я здоров, — уточнил Никита, — но я не умею отдыхать. Я трудоголик. Это ничуть не лучше любой другой зависимости. Я работал как безумный и не мог остановиться. Сперва, когда я только начинал, мне надо было прорваться, раскрутиться, утвердиться… Потом я воевал с конкурентами. До сих пор воюю, но теперь им меня уже не достать. Потом я на работе прятался от Оленьки. В общем, втянулся… а может, всегда был такой. Мне сорок три года. У меня нет ни жены, ни детей. Она сказала, что это очень опасно. Софья Михайловна, Данина бабушка.

— Погоди. Но у тебя же есть яхта… — робко возразила Нина.

— А у меня и на яхте есть ноутбук, — с горечью усмехнулся в ответ Никита. — Отстоял свою вахту — и к компьютеру. Только с тобой я бросил эту вредную привычку. Вот мы с тобой сколько пробыли в Литве? Чуть больше трех недель. За все это время я не прикасался к компьютеру. Ты что, мне не веришь? — спросил он, вглядываясь в ее лицо. — Давай я тебя с Софьей Михайловной познакомлю, она подтвердит. Нет, я тебя с ней обязательно познакомлю, мы ее на свадьбу позовем. Но сперва скажи: ты мне веришь?

— По-моему, ты все это выдумал. Насчет моего благотворного влияния, — пояснила Нина. — Я только прибавила тебе работы.

— А я, заметь, не возражаю. Отдых, как сказал кто-то умный, это умение переключаться на другие занятия. Послушай, нас просто Бог вместе свел. Смотри, сколько совпадений: Маклаков, Зоя Евгеньевна, Оленька, Чечеткин…

— Сплошной негатив, как говорят наши политтехнологи, — вставила Нина.

— Ну, допустим, но суть-то не в этом! — втолковывал Никита. — Мы были обречены на эту встречу! И потом, почему сплошной негатив? Мы оба, хотя и не вместе, были на концерте Курентзиса… и бог знает на скольких еще концертах. Твоя подруга вышла замуж за моего друга. Если бы ты не попала в тюрьму, мы бы познакомились на свадьбе.

— На свадьбе ты бы меня не заметил.

— Откуда ты знаешь? В Литве я на тебя сразу запал, с первого взгляда. — Никита посмотрел на Кузю. — Вот кто нас познакомил. Наш главный позитив. — Он вдруг вскочил и опустился на корточки перед псом. — Выручай, Кузнец. Меня она не слушает. Может, хоть ты на нее повлияешь? Отдашь ее за меня замуж, а? Я тебя посаженым отцом сделаю.

— Тяф! — ответил Кузя и подал Никите лапку.

У Никиты сердце замерло и рот открылся сам собой. Справившись с изумлением, он осторожно взял пальцами хрупкую мохнатую конечность.

— Ты видела? — обернулся он к Нине. — Нет, ты это видела? Это не я, это он сам! Все, теперь тебе не отвертеться! Пацан сказал — пацан сделал!

— Тише, не кричи. Кузя не переносит крика, у него очень чуткий слух. — Нина подошла, присела рядом с Никитой на корточки и нежно провела ладонью по золотистой собачьей головке, приминая тотчас же вновь вставшие торчком острые ушки. — Хочешь выдать меня замуж, да, Кузя? Хочешь сбыть меня с рук, да?

— Не морочь голову псу! Что значит «сбыть с рук»? Он при тебе останется. Или ты при нем, я уж не знаю. «Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязанность в собаку», — хитро прищурился Никита, вновь цитируя бессмертную книгу. — Спасибо, друг, — опять обратился он к Кузе. — Век не забуду!

Он распрямился и обнял Нину. Несколько минут они стояли обнявшись и молчали.

— Давай вещи перенесем в мою спальню, — предложил Никита. — В нашу, — уточнил он.

— Может, это неудобно? — встревожилась Нина. — Я уже привыкла к этой комнате… Мне очень нравится этот столик.

— Есть еще один вариант. Идем. — Никита схватил ее за руку и потянул за собой. Они вышли из комнаты, в коридоре он толкнул какую-то дверь. — Вот смотри. Это Ольгина бывшая спальня.

Нина с интересом огляделась. Средних размеров комната неправильной формы, с множеством интересных ниш, была совершенно пуста. О прежней хозяйке напоминали разве что шелковые китайские обои, расписанные вручную райскими птицами, и золоченая лепнина на потолке.

— Обои можно сменить. — Никита словно читал ее мысли. — Вон там, — он кивнул на внутреннюю дверь, — гардеробная. Моя спальня рядом. А ванная у нас будет общая. На столик никто не покушается, он твой. А мне знаешь что нравится? Твой буфет. Откуда он у тебя?

— Купила по объявлению. Его отдавала буквально за копейки одна пожилая пара. В Израиль уезжали. А мне было очень удобно: туда слона можно спрятать. Я его сама реставрировала, — гордо сообщила Нина. — Отскоблила старый лак и все покрасила заново. Это было еще до Кузи, при нем ничего бы не вышло. Лак слишком сильно пахнет.

— Буфет отлично встанет у меня… у нас в столовой, — сказал Никита. — Там как раз не хватает чего-то в этом роде. В понедельник вызову перевозчиков, скажи только, на какой день. Чтоб не было никаких примерок, никакой суеты.

— Погоди, у меня и без того голова кругом идет. Мне надо привыкнуть к этой мысли.

— Вот до понедельника и привыкай. — В кармане у Никиты зазвонил телефон, он вынул его, взглянул на определитель и сразу помрачнел. — Да, папа.

Нина хотела выйти, но он ее удержал.

— Я тут неподалеку, — говорил знакомый голос в трубке. — Решил к тебе заглянуть, если ты не против.

Слова прозвучали нестерпимо фальшиво. Для очередного «как только, так сразу» было еще рановато. Никита тут же догадался, что это Чечеткин засылает парламентера.

— Да, заходи. Я предупрежу охрану.

— Что-то случилось? — встревожилась Нина, увидев, что он черен, как туча.

— Нет, все в порядке, — солгал Никита. — Это мой отец. Я с ним внизу поговорю.

Он вышел и спустился по лестнице вниз, на ходу набирая номер домовой охраны. Звонок в дверь раздался буквально через пять минут. Никита решил принять отца в библиотеке. Ему не хотелось впускать такого ненадежного человека к себе в кабинет.

Библиотека, огромная комната, от обилия книг казалась маленькой и уютной. Здесь стоял мягкий сафьяновый диван и такое же кресло, письменный стол с настольной лампой под зеленым абажуром, а перед столом — современное эргономичное кресло под бархатным чехлом, чтобы не выбивалось из обстановки.

Никита усадил отца на диван, а сам сел в мягкое кресло.

— Я тебя слушаю, папа. У тебя ко мне какое-то дело?

Игорь Юрьевич постарел. Он все еще мог считаться интересным мужчиной, но время и беспорядочная жизнь взяли свою дань. Кожа лица, вся в мелких суетливых морщинках, углублявшихся при каждом мимическом движении, стала пастозной, нездоровой. Благородная седина уже заметно редела, выдаваясь «вдовьим мыском» на лбу. Появился второй подбородок. Игорь Юрьевич явно знал об этом. В разговоре он то и дело вскидывал голову и вытягивал шею, чтобы скрыть недостаток.

— Видишь ли, сынок, — Игорь Юрьевич, видимо, решил начать издалека, — я понимаю, я был не самым образцовым отцом.

— Почему был? Ты все еще мой отец.

— Гм… да. Видишь ли, дело в том, что я встретил одну женщину…

— Очередная вечная любовь? — насмешливо осведомился Никита.

— Я понимаю твою иронию, наверное, я это заслужил, но… ты никогда прежде не был так зол.

— Ну что ты, папа, тебе показалось. О какой сумме речь?

— Речь идет не о деньгах. — Игорь Юрьевич выпрямился с видом оскорбленного достоинства и вздернул подбородок. — Эта женщина… У нее двое детей от первого брака, и старший сын уже взрослый, он живет в Америке. В Пало-Альто. Это под Сан-Франциско.

— Я знаю, где это, — кивнул Никита. — Я там бывал. Неплохое местечко.

— Она может воссоединиться с сыном…

— Понял. Она пойдет паровозом, а ты прицепом.

— Откуда в тебе этот цинизм? — возмутился отец.

— Жизнь такая, — пожал плечами Никита. — А в чем проблема-то? Ты хочешь уехать в Америку? С этой женщиной? Пожалуйста, я — за. Совет да любовь.

— Ты не понимаешь. — Игорь Юрьевич тяжело вздохнул. — Я не хочу на старости лет жить на социальное пособие.

— А говорил, речь не о деньгах, — засмеялся Никита.

— Я не хочу просить деньги у тебя. Я могу достать их в другом месте И раздать все свои долги. А ты, Никита, можешь мне в этом помочь. Я буду обеспечен на всю жизнь! Я верну тебе сполна все, что занимал!

— Я никогда об этом не просил. Мне ты ничего не должен, забудь об этом. У тебя много других долгов?

— Да нет, все по мелочи, но я хочу их вернуть. А главное, я там не буду стеснен в средствах.

— И что для этого нужно? — спросил Никита, хотя заранее знал ответ.

Он не ошибся.

— Сынок, ты напрасно поссорился с Валерий Иванычем. Не знаю, что у вас там за счеты, но уж в последней услуге ты не можешь ему отказать.

— Он что, на тот свет собрался? — засмеялся Никита.

— Он тяжело болен, над этим смеяться грех, — укоризненно покачал головой Игорь Юрьевич.

— Извини, ты сказал о последней услуге, вот я и…

— Ему нужно срочно перевести деньги за границу, — перебил сына Игорь Юрьевич. — Уж один-то транш ты мог бы взять на себя.

— Нет, — жестко ответил Никита. — Сколько он тебе пообещал?

Игорь Юрьевич смутился, ему неприятно было, что сын видит его насквозь. Но жадность пересилила стыд, он заговорил возбужденно, даже с придыханием.

— Десять миллионов, представляешь? Десять миллионов долларов! На эти деньги я мог бы жить, горя не зная!

— Интересно, какова же сумма, если такой откат? — задумчиво протянул Никита, почти не обращаясь к отцу.

— Поговори с ним! — умоляюще воскликнул Игорь Юрьевич. — Я не знаю, это ваши дела, он тебе сам все объяснит. Послушай, — продолжал он с жаром, не давая сыну вставить слово, — Валерий Иваныч, конечно, человек со всячинкой, с ним бывает нелегко. Но сделай это для меня! Мне столько пришлось перенести в детстве, дай мне хоть под конец жизни почувствовать себя человеком… Ты ему позвонишь?

— Нет, мы поступим по-другому. — Никита уже прикидывал в уме детали. — Мы не будем обращаться к Чечеткину, тем более что он запросто тебя кинет. Ну какие у тебя гарантии, что ты получишь свои десять «лимонов»? А если и получишь, как ты объяснишь, откуда они взялись? В Америке не только налоги платить нужно, но и объяснять происхождение капиталов. Ну вспомни хоть бывшего украинского премьера Лазаренко. Его приговорили к девяти годам и к штрафу. Как раз в десять миллионов долларов.

Игорь Юрьевич смотрел на сына с таким горьким разочарованием, что Никите стало его жаль.

— Я дам тебе денег, папа. Не десять миллионов, — предупредил Никита, — но достаточную сумму, чтобы ты мог жить достойно. У меня есть средства в Америке, я открою для тебя счет в банке, будешь жить на проценты. Сможешь купить приличный дом с бассейном в этом твоем Пало-Альто, машину… Норковую шубу жене. В Америке это все, что нужно для счастья.

— Счет в банке… — с обидой протянул Игорь Юрьевич. — Проценты… Как будто я мальчик! Как будто мне нельзя доверить деньги!

— А чего ты хотел, папа? — рассердился Никита. — Виллу в Малибу? Казино в Лас-Вегасе? Папа, это называется «брильянтовый дым». Знаешь, какой годовой доход считается средним в Калифорнии? Сорок девять с чем-то тысяч. У тебя будет вдвое больше. И это будут чистые деньги, тебе не придется за них отчитываться. Поверь мне, лучше синица в руках. Тем более что журавля у тебя все равно не будет. Я не стану помогать Чечеткину.

— Ну почему?! — вскричал Игорь Юрьевич. — Что ты против него имеешь?

— О, — недобро засмеялся Никита, — это было бы слишком долго перечислять. Я тебе приведу только один довод: допустим, я взялся помочь Чечеткину. А если меня налоговая возьмет за зад? Тогда ты, папочка, вообще останешься при пиковом интересе. Все, это не обсуждается. Извини, у меня много дел.

— Да-да, конечно, — бормотал подавленный Игорь Юрьевич, поднимаясь. — У тебя, говорят, новая подружка появилась?

— А кто это говорит? — все так же враждебно спросил Никита. — Кто тебе сказал?

— Не помню, — смешался Игорь Юрьевич. — Слухом земля полнится.

— Брось, папа, я же знаю: тебе сказал Чечеткин. А он не рассказывал, что он сделал с моей подружкой? Ты спроси его. Хотя вряд ли он теперь станет с тобой разговаривать… Ты ему больше неинтересен. В общем, дашь мне знать, когда будешь уезжать, я подготовлю банковский счет. И составь мне список твоих московских должников, я с ними расплачусь.

Никита проводил отца до дверей. Они не обнялись, простились кивками. Оба остались недовольны друг другом.

Оставшись один, Никита задумался. Ему не хотелось рассказывать Нине о разговоре с отцом. А с другой стороны, раз она теперь его жена, нельзя от нее скрывать.

Он поднялся наверх, но в гостевой спальне ее не было. И в его спальне тоже. И вообще ее не было на втором этаже дуплекса. У него упало сердце. Взяла Кузю и ушла? Пока он разговаривал с отцом в библиотеке? Вполне могла успеть… Никита вышел в коридор и с облегчением увидел в нише под окном собачий коврик. Но где же она?

Нина была в столовой, накрывала на стол. Кузя смирно сидел в уголке.

— А я тебя наверху искал, — сказал Никита.

— У тебя квартира слишком большая. Садись давай, мне скоро уходить. Ты руки вымыл?

— Нет, не вымыл. Я мигом.

Господи, какое счастье! Быть дома, мыть руки, обедать, вести нормальный разговор… Вот отец этого счастья, наверное, никогда не знал, вдруг пришло в голову Никите.

Когда он вернулся, обед был уже на столе.

— Мой отец уезжает в Америку, — объявил он.

— Тебя это огорчает? — спросила Нина.

— Да нет, я за него рад. Может, он там найдет то, что ищет всю жизнь… Хотя вряд ли.

— А почему ты так рассердился, когда он позвонил?

— Не хочется портить тебе настроение, но он пришел замолвить слово за Чечеткина, — объяснил Никита. — Я так и знал. Сразу догадался. Это же он меня с Чечеткиным познакомил, я тебе не рассказывал?

— Нет, не рассказывал. И знаешь что? Давай больше не будем о Чечеткине. Ты ведь ему отказал?

— Отказал. Отец был очень недоволен. Представляешь, Че… Тот, Чье Имя Не Называется, ему десять «лимонов» посулил. Десять миллионов долларов, если он уговорит меня взять этот проклятый транш. Деньги через мою фирму хочет на Запад перевести.

Нина смотрела на него округлившимися от удивления и страха глазами.

— Разве он… твой отец… разве он не понимает, как это опасно?

— Он был и остался большим ребенком, — задумчиво проговорил Никита. — Когда человеку под семьдесят, это перестает умилять.

— Ты совсем не такой, — тихо заметила Нина.

— Да, бабушка тоже так думала. Я же тебе говорил, он немного напоминает Маклакова, только в уменьшенном масштабе.

Вдруг неясная мысль, точившая Никиту уже давно, ярко вспыхнула и четко оформилась у него в голове. Надо будет проверить… Но он уже знал, как это проверить.

— Ты что-то придумал, — догадалась Нина. — Давай колись.

— Да ничего особенного. У тебя когда день рождения? — спросил Никита словно невзначай.

— А зачем тебе? — удивилась она.

— Как это зачем? Муж должен знать, когда у его жены день рождения! У меня, например, девятнадцатого сентября.

— А у меня — двадцать первого апреля. Успела как раз между Гитлером и Лениным, — криво усмехнулась Нина.

Значит, свой двадцать восьмой день рождения она встречала в тюрьме, сообразил Никита.

— Нет, ты мне зубы не заговаривай, — продолжала Нина. — Я же вижу, ты что-то задумал.

— Ничего я не задумывал! Просто подумал, что это дело неплохо бы обмыть. Давай поужинаем в ресторане.

— Ты что, забыл? У нас сегодня гости. Тамара и Павел.

Тамара и Павел вернулись из круиза в Москву. Их снедало любопытство.

— Прости, мне надо бежать в театр, — сказала Нина.

— Беги. Машина ждет тебя.

— Никита, честное слово, я бы скорей доехала на городском…

Никита поднялся из-за стола вместе с ней.

— Ты — жена олигарха, не забывай об этом. И пока Неназываемый еще в Москве, я тебя одну никуда не отпущу.

Вечером Нина спустилась встречать гостей в новом, еще незнакомом Никите платье из дымчатого серовато-розового шелка. Сам он, не изменяя своему стилю, надел спортивные брюки с тонкой батистовой рубашкой.

Он с интересом наблюдал, как Нина обнимает Тамару и пожимает руку Павлу. Тамара тут же забросала подругу вопросами:

— Ну что? Что с тобой было? Как ты попала в тюрьму?

Никита за стойкой бара в холле смешивал коктейли, а сам старался не упустить ни слова.

Нина вкратце, не называя имен, изложила ту же версию, которую раньше преподнесла Дане Ямпольскому. Но Тамара таким ответом не удовольствовалась.

— А кто он, этот человек? Как его фамилия?

— Фамилию я назвать не могу, — отвечала Нина. — Это было условием моего освобождения.

— Ну скажи, — не отставала Тамара. — Интересно же! Мама с меня с живой не слезет.

— А ты ей не говори, — предложила Нина.

— Как же, «не говори»! Я уже сказала.

— Я тоже уже сказала все, что могла. Так ей и передай.

— Почему вы не обратились ко мне? — спросил внимательно слушавший ее Павел.

— Я не могла. Меня сразу изолировали, — серьезно ответила Нина. — Позвонить никому не дали. И потом, мне не хотелось портить вам праздник. Вы же к свадьбе готовились. А теперь, — добавила она решительно, — давайте больше не будем об этом.

— Точно, — поддержал ее Никита. — Нам есть что отметить. Сегодня я сделал Нине предложение, и она его приняла.

Тамара взвизгнула от радости. Она обожала свадьбы. Только тема замужества могла отвлечь ее от дальнейших расспросов о тюремном заключении подруги.

— Какое платье у тебя будет? Где думаете отмечать? А кольцо? Кольцо он тебе уже купил?

— Нет, не успел, — улыбнулась Нина. — У нас времени не было, и вообще есть кое-что поважнее. У меня новая работа!

Тамара считала, что нет ничего на свете важнее предсвадебных хлопот, но, услыхав о Галынине, все-таки среагировала:

— Он такой красавец! Я по телевизору видела. Познакомь, а?

Нина сказала, что у нее с Галыниным чисто деловые отношения. Никите вообще казалось дикостью и верхом неприличия проявлять интерес к другому мужчине, когда рядом сидит новоиспеченный законный супруг. Но Тамару все это не смущало. Впрочем, Павел отнесся к происходящему спокойно.

— Ничего, ты его на свадьбу пригласи, — продолжала Тамара.

— Мне не хочется официальной свадьбы, — призналась Нина. — Как представлю, что вот я стою в белом платье с фатой, и женщина-шкаф с «халой» на голове и голубой лентой через плечо напутствует нас на пороге супружеской жизни… Боюсь, я не выдержу и рассмеюсь в самый неподходящий момент.

— Как же так? — Тамара уже чуть не плакала. — Все должно быть по правилам. А зачем же тогда замуж выходить? — наивно выпалила она и обратилась за поддержкой к Никите, которого недолюбливала: — Ну хоть ты ей скажи.

— Если хотите, я помогу вам свести официальную церемонию к минимуму, — предложил Павел.

Нина благодарно кивнула ему.

— Но свадьба будет обязательно, — сказал Никита, — причем в ресторане. Я разом познакомлю тебя со всеми своими друзьями, ты пригласишь своих.

— Давай сделаем по-другому, — возразила Нина. — Скромно распишемся, вот позовем Тому с Павлом свидетелями. Мне не нужна пышная свадьба «с кистями, с глазетом», — добавила она, вспомнив шутку Галынина. — А со своими друзьями ты меня познакомишь постепенно. Как говорится, по мере поступления. А сейчас идемте ужинать.

По дороге в столовую Тамара ухватила Нину под руку и потащила вперед, что-то жарко втолковывая ей на ухо, видимо, все еще надеясь уговорить ее на пышную свадьбу «с кистями, с глазетом».

— Ну а ты что скажешь? — тихо спросил у друга Павел.

— Знал бы ты, каких трудов мне стоило в принципе уговорить ее на брак, — вздохнул Никита. — Пусть все будет, как она хочет.

— Да, видать, ты крепко влип, — заметил Павел. — Но она мне нравится. В первый раз я ее как-то не разглядел. Томка ее пригласила в качестве буферной зоны… или разделительной полосы, когда знакомила меня с матерью. Ну, в тот раз площадку держала Элеонора Ильинична, кроме нее, никого не было видно и слышно.

Никита рассеянно кивнул, охваченный собственными мыслями. Этим утром он не захотел познакомить Нину со своим отцом, опасаясь, что она увидит портрет Дориана Грея в старости. Как же Павел, с его умом и наблюдательностью, не понял, на ком женится, увидев Тамарину мамашу? Ведь все сразу стало понятно! А с другой стороны… сам Никита тоже ведь видел фотографию «чорнобривой» черноморочки и знал ее историю. Но Нина была совсем другая. Ничего общего с матерью, кроме самого поверхностного внешнего сходства.

В столовой был накрыт парадный стол, Дуся на радостях приготовила индейку с брусничным соусом.

— Прямо как в День благодарения! — восхитился Павел.

Нина улыбнулась ему. Ей нравился этот тихий, сдержанный темноволосый мужчина с интеллигентным лицом, которому очень шли очки с квадратными стеклами без оправы. Как и Бронюса, она не представляла его себе на яхте.

— Мне есть за что благодарить Бога, — ответил другу Никита, разливая по бокалам шампанское.

Он рассказал о готовящейся эмиграции отца.

Тамару это известие не заинтересовало. Она все порывалась вернуться к пышной свадьбе. Нина, уклоняясь, попросила ее рассказать о круизе.

Никита перестал слушать. Он только кивал и поддакивал в нужных местах, а сам наблюдал за двумя подругами. Какой разительный контраст! Маленькая, изящная, неуловимо аристократичная Нина и долговязая Тамара, вульгарно накрашенная, громогласная, в платье «цвета тропического попугая», как сказала бы та же Нина. Высветленные пергидролем волосы резко контрастировали с загорелой до черноты кожей.

Никита перевел задумчивый взгляд на Павла, и ему показалось, что первые лучики разума уже начинают пробиваться сквозь туман слепой влюбленности. Павел был молчалив и лишь изредка вставлял слово в непрерывно льющийся рассказ жены. Никита заметил, что она упирает главным образом на то, как все было шикарно. До боли знакомый мотив. Он усилием воли отогнал от себя мысли об Оленьке.

После ужина Тамара предложила мужчинам остаться в столовой, покурить и выпить портвейна по английской традиции, хотя оба они были некурящими, а сама утащила Нину за собой. Кузя на этот раз не последовал за хозяйкой, остался в столовой. Никита вспомнил, как нежна и внимательна с Кузей была угрюмая Юля. Тамара его не замечала, а он ее сторонился: не любил громких голосов. Никита поманил его к себе, погладил.

— Ничего, старик. Скоро пойдем гулять.

Павел понял это как намек на то, что пора прощаться, но Никита остановил его, и они еще посидели за рюмкой коньяка. Говорили только о делах. О женщинах больше не было сказано ни слова.

Между тем в гостиной Тамара безуспешно атаковала подругу:

— Ну, скажи, кто тебя подставил? Ну мы теперь одни. Я никому не скажу!

— Ты расскажешь маме при первой же возможности, а она устроит «патрульный обзвон», — Нине очень понравилось это выражение Никитиной бабушки, — и перескажет всем своим подругам. Хочешь, чтобы нас всех убили? «Замочили», как они там выражаются?

— Ты преувеличиваешь, — недоверчиво нахмурилась Тамара.

Она вытащила пачку «Вирджиния-Слимз», вытянула тонкую, как соломинка, сигарету и закурила. Нина подставила ей пепельницу.

— Ни капельки. Мне подбросили сто граммов чистого героина. Это огромные деньги, но тот человек их не пожалел, чтобы упечь меня в тюрьму. В тюрьме меня чуть не зарезали. Ты хочешь, чтобы он начал убирать всех моих знакомых?

Тамара в такую опасность не верила, но решила не настаивать.

— Ладно, расскажи, как у тебя с ним. Ну, с Никитой. Как он… — Тамара многозначительно пошевелила бровями. — Ну, в смысле, как муж?

— Не знаю, — ответила Нина весьма прохладно. — Он мне еще не муж.

— Ну, брось, Нинок, ну что ты дурака валяешь?

— Мне с ним хорошо, — кратко ответила Нина.

— Ну и ладно, не хочешь — не надо, — миролюбиво согласилась Тамара и тут же заговорила, понизив голос, хотя они были в гостиной одни: — Он такой богатый! Тебе с ним будет хорошо, даже если он в постели не тянет. Ты теперь на всю жизнь — по другую сторону прилавка, понимаешь?

Нина решительно вступилась за Никиту:

— Во-первых, он тянет. А во-вторых, извини за банальность, не все можно купить за деньги.

— Так говорят все, у кого их нет, — самоуверенно заявила Тамара, щелчком выбивая новую сигарету из пачки.

Она начала развивать эту мысль, но Нина больше не слушала. Она думала о Никите. О том, как он научил ее кататься на велосипеде и водить машину. Он научил ее плавать! И пить коньяк. Он помог ей почувствовать себя живой. Не бояться любви, не бояться будущего. Он вытащил ее из черной ямы одиночества и безнадежности. И все это без денег.

— Я люблю его, — сказала она вслух. — И деньги тут ни при чем.

Ей вдруг стало нестерпимо стыдно. Она призналась Тамаре, а Никите не призналась. Почему она промолчала, когда он признавался ей в любви? Тамара между тем перескочила на свои отношения с Павлом:

— …и я хочу, чтобы он продал эту дачу в Литве.

— Почему? — встрепенулась Нина. — Там так хорошо!

— Литва — это не модно, как ты не понимаешь? Можно купить виллу во Франции или в Испании.

— Литва теперь — такая же европейская страна, как Франция и Испания. Там чудо как хорошо. И мой тебе совет, перестань на него давить. Ты уже один раз развелась, забыла? Не повторяй своих ошибок.

— Нет, с Пашей у меня все по-другому! — принялась уверять подругу Тамара, но тут же насторожилась: — Думаешь, я себе уже напортила?

Нина поморщилась:

— Томка, когда же ты повзрослеешь? Это не игра, это живой человек. Твоя семья. А ты как будто очки считаешь: «Вот тут я все сделала правильно, а вот тут я себе напортила».

Но Тамара ее не слушала. Она всегда была страшно самоуверенной и советы своего Говорящего Сверчка, как она называла Нину, пропускала мимо ушей. А потом бежала к ней плакаться в жилетку и, совершенно искренне недоумевая, спрашивала: «Ну почему, почему у меня всегда все так получается?»

Она широко зевнула:

— Ой, извини. Спать хочу — умираю! Это все разница во времени. Нам, пожалуй, пора. Ты все-таки подумай насчет свадьбы. Я так за тебя рада!

— Тебе же не нравится Никита, — напомнила Нина.

Тамара отмахнулась. По ее понятиям, главное было — выйти замуж, а потом ездить на муже верхом.

В гостиную пришли мужчины, и Тамара, затушив сигарету, объявила, что им с Павлом пора собираться домой. Нина и Никита, взяв Кузю, проводили их до ворот.

— Ты какая-то грустная, — заметил Никита.

— Мне грустно, — призналась Нина. — Она неплохая девчонка и верный друг, но худший враг себе самой. Ты был прав: они разойдутся. И она опять будет плакать и гадать, что она сделала не так. Вообще, недаром говорится, что «хорошую вещь браком не назовут».

Никита тревожно заглянул ей в лицо.

— Ты что, решила пойти на попятный?

— Нет, — улыбнулась Нина, — «Уж если я чего решил, я выпью обязательно». Вы же с Кузей ударили по рукам. Значит, назад ходу нет.

Воскресный день они провели на даче. Взяли Кузю, накупили продуктов и уехали. Целый день бродили по живописным окрестностям поселка, сидели на берегу Пахры, и Никита рассказывал Нине, как он был счастлив в детстве, как ходил сюда с отцом на рыбалку. А потом он увел ее в дом и объявил, что будет «лечить ее страхи». Он учил ее заниматься любовью нежно и неспешно. С ним было хорошо. Нине пришлось признать, что с самого начала ей было хорошо с ним. Он пришелся ей впору, хотя вроде бы он был такой большой, а она — такая маленькая.

ГЛАВА 21

В понедельник Никита не поехал с утра на работу (знал, что текучка сосредоточиться не даст), закрылся у себя в кабинете и позвонил в Государственную библиотеку. Оказалось, что газетно-журнальный отдел давно уже перевели в Химки. Ему дали другой телефон. Он позвонил, заказал подшивки «Правды», «Известий», «Литературной газеты» и «Одесской правды» на всякий случай за всю вторую половину 1977 года, а сам отправился в Химки.

Ему пришлось постоять в пробках, зато к его приезду заказанные газеты были уже на месте. Никита решил начать с «Литературки»: во-первых, она выходила раз в неделю, а во-вторых, непременно должна была сообщить о литературном событии.

Он нашел, что искал. Даже с фотографией. Фотография была протокольная, общий план президиума, но и на этом снимке за столом угадывалась высокая сухощавая фигура Маклакова, его голова с характерной, зачесанной назад седой шевелюрой. Установив дату, Никита для очистки совести проверил сообщение по «Правде» и «Известиям». Обе газеты писали о декаде российской литературы на Украине, правда, уже без снимков, но все фамилии были перечислены.

А вот «Одесская правда» его порадовала. Здесь, помимо протокольного снимка, были и другие, сделанные в неофициальной обстановке. На одном из них «крупнейший писатель современности» был запечатлен в окружении молодежи. И на этой фотографии Никита, приглядевшись, заметил знакомое лицо. Да, это было то самое личико грубовато-чувственной, смазливой и разбитной черноморочки. Она стояла впритирку к Маклакову, чуть ли не держа его под руку, и смеялась тому, что он говорил.

Вздрогнув от отвращения, Никита представил себе, как после этой «официальной части» Маклаков зазвал ее в гостиницу, и у них там началась «творческая часть». Он напомнил себе, что, если бы не эта женщина, Нина не появилась бы на свет и они бы не встретились. Это мало помогло, но все-таки у него немного отлегло от сердца.

Справившись с собой, он заказал ксерокопии обоих снимков и соответствующих статей. Его поразило, что все эти материалы до сих пор не переведены на современные носители. Пришлось листать пожелтевшие, ломкие от старости газетные страницы. Но он знал, в каком плачевном состоянии находится финансирование библиотеки. Тут не до жиру.

Никита заплатил за копирование, забрал ксерокопии и ушел. На обратном пути он, конечно, попал в глухую пробку, но не разозлился: спокойно сидел в машине с кондиционером и тонированными стеклами и ждал, пока движение разблокируется. За это время он успел решить несколько вопросов по телефону и поработать на компьютере, а шофер Леша даже вздремнул за рулем.

Когда наконец тронулись, Никита попросил водителя заехать на Тверскую: решил заглянуть к знакомому ювелиру. Душа у него пела, ему хотелось кутить, сорить деньгами, делать широкие жесты. Припарковаться на Тверской было немыслимо, и Никита велел Леше с охранниками просто покататься кругами, а он их вызовет по сотовому, когда будет готов.

Ювелир увел его во внутренние покои, куда доступа простым смертным не было, и там, в обитом бархатом помещении за сейфовыми дверями, выложил перед ним свои сокровища. Но Никите ничего не нравилось. Все эти бриллианты — солитеры, кластеры, россыпи — казались ему грубыми, наглыми, недостойными его «загадочной леди». Под конец, когда он уже устал от утомительного мерцания, напоминавшего радужные бензиновые разводы на воде, и почти отчаялся, в глаза ему вдруг блеснул острый синий луч, что-то неудержимо напомнивший. Ее алмазный взгляд.

Перед ним было простенькое колечко: тонкий незамкнутый ободок с концами, плоским конусом сходящими на нет. И между этими концами, замыкая круг, был зажат дразнящийся синими лучами камешек — чистый, сияющий, прозрачный, как капля росы.

— Превосходный выбор, — заворковал ювелир. — Камень невелик, но это прекрасный камень голубой воды, редкостной чистоты и благородства. Не «якут», настоящий южноафриканский бриллиант из Кимберли. Огранка безупречная. Утонченное, элегантное кольцо для тех, кто понимает.

— Я как раз такое и искал, — подтвердил Никита.

Он расплатился карточкой, кольцо поместили в темно-синюю бархатную коробочку.

— Если вашей даме оно будет маловато, мы его расширим. Эту услугу мы оказываем бесплатно.

— Спасибо, но вряд ли она нам понадобится, — ответил Никита. — У нее тонкие пальцы.

Он позвонил шоферу и поехал на работу, а в офисе решительно отстранил от себя всех, кто ждал его с вопросами, — даже Рымарева! — прошел в кабинет и вызвал к себе Даню Ямпольского.

— Что, опять кого-нибудь мочим? — бодро осведомился Даня.

— Нет. Не входи во вкус. Можешь увеличить вот это?

— Как не фига делать. — Даня сканировал ксерокопии и вывел изображение на экран. — Черт, не люблю работать с чужим «железом»! — нахмурился он. — Айда ко мне! — Он быстро перебросил сканированные изображения на свой почтовый адрес и поднялся на ноги. — У меня прога есть.

— У тебя на все случаи жизни есть прога, — добродушно проворчал Никита, и друзья направились в кабинет системного администратора.

У себя в кабинете Даня сел не за основной компьютер, через который удаленным доступом наводил порядок в коммуникационных сетях компании «РосИнтел», а за дополнительный, предназначенный для частных операций. Он вызвал программу, и компьютер, загружаясь, дружески загудел и замигал.

— Так, где тут наши фотки? Вот наши фотки. Ну-ка, посмотрим, что тут у нас…

Под его волшебными пальцами скверные снимки увеличились, и в то же время изображение словно сжалось, уплотнилось, стало компактным, исчезли размытости и грубые точки газетного растра.

— Знакомое лицо, — прищурился Даня, вглядываясь в черноволосую черноморочку на экране. — Где я мог ее видеть?

— Нигде, — тихо проговорил Никита. — Она умерла двенадцать лет назад.

— Ты ее знал? — удивленно оглянулся на него Даня.

— Нет. Все, спасибо. Больше ничего не нужно. Только распечатай.

— Хочешь, в цвет раскрашу? У меня есть прога…

— Не нужно, — отказался Никита. — Дай мне распечатку, и все.

— Сохранить?

— Не знаю… Ну, на всякий случай сохрани, хотя… Нет, мне это вряд ли понадобится.

— Я все-таки сохраню, — решил Даня. — Вот, у меня тут есть специальная папка — «Имидж». Это для снимков. Будет нужно — только скажи. А что, случилось что-то?

— Случилось. — Никита позволил себе улыбнуться. — Я женюсь.

— На Нине? Класс! Поздравляю.

— Говорю пока тебе первому, а ты не трепись, — предупредил Никита. — Она не хочет громкой свадьбы.

— Вот те раз! Да наш пиар-отдел тебя живьем съест! Такой, понимаешь, информационный повод пропадает!

Никите ничего другого не оставалось, как вздохнуть и развести руками. У него сложились напряженные отношения с собственным отделом по связям с общественностью, потому что он категорически не желал «светиться»: не ходил на презентации, не давал интервью, не спонсировал громкие рекламные акции. «Рекламируйте наш продукт, — говорил он пиарщикам, — а не мою физиономию».

— Знаешь, — сказал он Дане, — когда тебя еще не было на свете, была такая советская пьеса «Свадьба на всю Европу». Слова «пиар» тогда еще никто не знал, но сам пиар был, ясное дело. Так вот, в этой пьесе дело дошло до того, что решили сменить невесту.

— Понял, не дурак, — улыбнулся Даня. — Буду нем как рыба. Передай привет Нине.

— Обязательно.

Никита вернулся к себе. В приемной его ждал Рымарев.

— Извините, Геннадий Борисович. Проходите. — Никита придержал для него дверь.

— Чечеткин уезжает лечиться за границу, — объявил Рымарев. — Ваших рук дело?

— И ваших тоже, — улыбнулся Никита. — Думаете, он не вернется?

— Он перевел за границу все свои активы.

«Не все», — подумал Никита, но вслух сказал другое:

— Значит, его можно сбросить со счетов?

— Это значит, что вам нужно искать новую «крышу», Никита Игоревич.

— Идеи есть? — спросил Никита. — Я вам полностью доверяю.

— Подумаю… Да, насчет этой женщины… Телепневой, — добавил Рымарев. — Нужны деньги.

— Сколько?

— Тридцать.

— Всего-навсего? — удивился Никита.

— Ну… сажали за десять, выпустят за тридцать. Так они сказали.

Никита открыл свой личный сейф и отсчитал тридцать тысяч долларов.

— Займитесь этим сами, Геннадий Борисович. И поезжайте прямо сейчас. Бедная женщина больше года сидит в тюрьме ни за что ни про что.

Он запечатал деньги в конверт и протянул его Рымареву.

— Дело оказалось несложным, — заметил Рымарев. — Как только Чечеткин отвалился, некому стало подпирать. За эти тридцать штук мы откупимся от ментов, которым она якобы нанесла телесные повреждения. Получат свои бабки и заберут жалобы. Хотите, я их потом прихвачу за беспредел?

— Да ну их в баню, пусть подавятся. Хорошо бы она поскорее на волю вышла, — повторил Никита на прощанье, провожая начальника службы безопасности до двери.

— Да, а Соломахин арестован, — доложил напоследок Рымарев.

— Вот и отлично.

Затем Никита пригласил к себе финансового директора. Матвей Наумович Фейгин был одним из блестящих молодых экономистов 90-х годов, которых называли «завлабами в розовых штанишках». Работать в компанию «РосИнтел» он ушел из второго правительства Черномырдина. Он был на несколько лет старше Никиты, но после первого знакомства они почти сразу перешли на «ты». Разногласия, а иногда и ожесточенные споры между ними вспыхивали только по поводу финансовой политики компании, а именно — ее расходных статей. Фейгин был крайне осторожен в финансах, Никита иногда в сердцах называл его Гарпагоном, Гобсеком, Шейлоком и просто жадиной. Это не мешало им оставаться друзьями.

— Я хочу купить непрофильный актив, — объявил Никита, покончив с приветствиями.

— Что за актив? — тут же насторожился Фейгин.

— Дом моды Валерия Щеголькова, — отчеканил Никита. — Вот, я собрал кое-какие документы…

Пробежав глазами документы, Фейгин поднял изумленный взгляд на Никиту.

— Прости, а ты уверен, что этот актив продается?

— Абсолютно. Этот Дом моды — «прачечная» Чечеткина. Одна из, — уточнил Никита. — Чечеткин уезжает лечиться за границу, и что-то мне подсказывает, что назад он не вернется. Без него предприятие не выстоит.

— Ну а тебе-то оно зачем? Ты хоть представляешь, о какой сумме идет речь?

Никита кивнул. Ему вдруг пришло в голову, что если Щегольков последует за Чечеткиным, получится, что он, Никита, все-таки помог ему переправить транш за границу. «Ну и черт с ним, пусть подавится», — решил Никита.

— Это не обсуждается, — отрубил он. — Нет, ты можешь торговаться до посинения за каждый цент, и чем меньше ты ему заплатишь, тем будет лучше, но актив ты должен приобрести кровь из носу. Это свадебный подарок моей жене. Да, я женюсь, — ответил Никита на немой вопрос Фейгина. — Только, ради бога, не говори нашим пиарщикам, — добавил он. — Хочу поставить их перед фактом.

— Удивляюсь, как наша пиар-служба до сих пор не разбежалась, — улыбнулся наконец Фейгин. — Ты их держишь на голодном пайке, прямо как в блокаду.

— Клевета, — пожал плечами Никита. — Пусть рекламируют компанию, а не меня.

— Компания — это люди, которые в ней работают, — напомнил Фейгин. — Ладно, давай к делу. Назови «потолок».

— Небо, — ответил Никита. — Меня интересует только результат. Я же говорю: торгуйся, — поспешил он, не давая Фейгину возразить. — Все, что выторгуешь, пойдет в премиальные лично тебе.

— Да я копейки из фондов компании… — возмутился было Фейгин.

— Знаю, знаю, — перебил его Никита. — Ты что, шуток не понимаешь? Послушай, без Чечеткина этот Щегольков — ноль. Ты его «сделаешь», как маленького.

— Надо будет провести аудит, — озабоченно заговорил Фейгин. — Я все-таки не понимаю, зачем тебе такой сомнительный актив. Если это «прачечная»… Может, лучше создать новое предприятие с нуля?

— Нет, я считаю, что лучше купить готовое предприятие, тем более с развитой инфраструктурой. Плату Щеголькову предлагай в зарубежных активах, он сразу клюнет.

Матвей Наумович Фейгин был очень умным человеком. Его взгляд вдруг стал колючим, он пристально всмотрелся в Никиту.

— Я тебя правильно понимаю? — тихо спросил он.

— Да, ты все правильно понял, Матюша, — подтвердил Никита, — но говорить об этом нельзя. Это не наше дело.

Фейгин задумался:

— Как же ему удавалось так долго скрывать? А как же его жена? Дети?

— Повторяю, это не наше собачье дело. Дави на Щеголькова как хочешь, грози прокуратурой, сбивай цену, но Дом моды со всеми потрохами должен перейти к моей жене, Нине Нестеровой. Кстати, Щеголькову об этом лучше не знать. Все, — подытожил Никита, подражая характерному картавому выговору Ленина, каким его изображали в советских фильмах. — P-работайте, то-вар-рищи! А не то всех пер-рестр-реляем к чер-р-ртовой матери!

Рабочий день уже подходил к концу, и Никита решил отложить все текущие дела на завтра. Домой он пошел пешком: это было быстрее, чем на машине. Сердце у него радостно подпрыгнуло, когда за дверью раздался привычный лай. Его все еще не отпускали страхи, что вот он придет, а ее нет.

— Ты что-то рано, — удивилась Нина.

— А я сбежал. Плюнул на все и сбежал. Это ты на меня так благотворно влияешь.

— Разориться не боишься? — спросила она с легкой насмешкой.

— Not a chance… Извини, ни единого шанса, — поспешно перевел Никита. — Иди сюда, мне надо с тобой поговорить. — Он отвел ее к себе в кабинет, где висел нестеровский портрет бабушки с дедом. — Вот, смотри, что я нашел.

Он выложил перед ней фотографии и ксерокопии газетных статей. Нина внимательно прочла заметки. Никита по лицу догадался, что она узнала мать на снимке. Опять ее лицо превратилось в маску боли.

— Ты понимаешь, что это значит? — заторопился Никита. — Помнишь, ты мне рассказывала, как ты думала, что он тебе не отец? Вот смотри: ты родилась двадцать первого апреля семьдесят восьмого, так? А встреча с молодежью состоялась пятнадцатого октября семьдесят седьмого! Понимаешь? Ты не имеешь к Маклакову никакого отношения!

Он до этой самой минуты почему-то не сомневался, что Нина обрадуется. Но она не обрадовалась.

— Господи, и зачем только ты все это затеял? Теперь я вообще не знаю, кто я такая! Мама была детдомовкой, родителей своих не знала, теперь выходит, что и я неизвестно чья дочь!

— Нина, — попытался успокоить ее обескураженный Никита, — это не имеет никакого значения!

Но на Нину нашел очередной приступ упрямства:

— Тебе легко говорить! У тебя дворянские корни. Твоя бабушка была княжной. А я… дворняжка подзаборная.

— Нина, не смей! — возмутился он.

— Может, у меня дурная наследственность? — продолжала она, не слушая его. — Откуда ты знаешь, какие болезни во мне сидят?

Никита покачал головой и крепко обнял ее. Она упрямо вырывалась, но он был сильнее. Нина перестала сопротивляться, чтобы не выглядеть глупо, но он чувствовал, как она внутренне напряжена.

— Ну прости… — начал Никита. — Нет, к черту, не буду я извиняться! У меня наследственность не лучше твоей. Мой дед с материнской стороны покончил с собой. Дядя умер от передоза, и — откуда нам знать? — может, это тоже было самоубийство. Моя мать — абсолютно помешанная, законченная психопатка. Отец — инфантильное существо, вечный недоросль. А я вырос — и ничего, живу. Даже неплохо справляюсь. И ты, между прочим, тоже.

Не размыкая объятий, он заставил ее подняться и подвел к зеркалу. Поцеловал в висок, в щеку, даже в плачущий глаз.

— Посмотри на себя. Посмотри, какая ты красивая…

— Да уж, — сквозь слезы усмехнулась Нина, — скажешь тоже.

— «А мне такие больше нравятся», — процитировал Никита своего любимого Высоцкого. — Ты посмотри, какие у тебя глаза. Таких глаз нет ни у кого на свете. Клеопатра. Может, твой отец был моряком, — принялся он фантазировать. — Одесса же портовый город! Может даже, он был с иностранного судна.

— Граф Грей, — невесело пошутила Нина. — Только он не увез ее на корабле с алыми парусами.

— Вот и хорошо, что не увез! А то родилась бы ты где-нибудь в заморском царстве и мне не досталась бы. Посмотри, какая ладная фигурка, — продолжал Никита. — Какие ноги! Я бы тебе президентским декретом запретил ходить в длинном. И в брюках. Посмотри, какие тоненькие пальчики! Кстати, тебе надо кое-что примерить.

Он отпустил ее, сунул руку в карман и вынул темно-синюю бархатную коробочку.

Кольцо пришлось как раз впору.

— Нравится? — не утерпел Никита.

— Очень, — тихо выдохнула Нина.

— Я, как его увидел, сразу понял, что это твоя вещь. Теперь мы вместе пойдем и выберем венчальное кольцо.

— Ты хочешь венчаться в церкви? — с тревогой спросила Нина.

— Нет, я человек не воцерковленный. Обойдемся гражданской церемонией. Паша обещал сделать все по-тихому, он сделает. Я вообще считаю, что эти справки никому не нужны, но, раз уж так положено, пойдем распишемся. Возникают всякие имущественные отношения… Кстати, у меня есть для тебя еще один подарок: я только что отдал распоряжение купить Дом моды Валерия Щеголькова… Да, самое главное забыл сказать! Чечеткин уезжает! Мне служба безопасности донесла.

Нина долго молчала, привыкая к этой мысли. Отвернулась от него, подошла к окну. Кузя, с тревогой следивший за ней все это время, вопросительно и робко тявкнул.

— А я уж решила, что ты передумал насчет Щеголькова, — сказала она наконец.

— Да ни в жисть! Пацан сказал…

— Думаешь, Щегольков тоже уедет?

— Понятия не имею, — признался Никита. — Но в одиночку ему здесь не выжить.

— А мне? Как ты думаешь, я выживу в одиночку с таким огромным хозяйством?

— Мы уже это обсуждали. Ты же не одна! Я буду тебе помогать. Только не говори мне, что это большие деньги. Я уже наслушался от своего финансиста.

— Ну вот, теперь из-за меня ты ссоришься с сослуживцами…

— А кто тебе сказал, что мы поссорились? Он за меня порадовался.

Нина слушала его, а сама упорно о чем-то думала.

— Мне не нравится название «Дом моды», — призналась она.

— Называй как хочешь. Хоть мастерской, хоть лабораторией… Как тебе: «Лаборатория моды Нины Нестеровой»?

— Претенциозно. Мне больше нравится слово «стиль».

— Пожалуйста, — с готовностью предложил Никита, — «Лаборатория стиля Нины Нестеровой».

— Нет, лучше просто «ателье».

— Это твой бизнес, тебе решать.

— И еще я хочу отказаться от магазинов. Их можно выгодно продать.

— Погоди. Разве тебе не нужен сбыт?

Нина покачала головой:

— От этих монобрендов один убыток. Ну вот представь: заходишь ты в магазин, а там примерно одинаковые костюмы до сорок шестого размера включительно двадцати пяти оттенков серого цвета. Я бы повернулась и ушла. Вот если бы мне предложили один такой костюм среди множества разных, пестрых, может, даже безвкусных, я бы его выбрала. А так… Эксклюзивные магазины часто прогорают. Только открылся бутик «Мила Шон», глядишь, через пару месяцев на его месте уже «Васса» или «Алан Манукян». Я бы оставила один магазин и выставляла бы в нем разные модели, не только свои, но и других производителей. А у Щеголькова их целая сеть! Все остальные я бы продала.

— Повторяю: это твой бизнес. Но я на твоем месте не стал бы продавать. Их можно сдать в аренду, это гораздо выгоднее. Мало ли что, вдруг они потом тебе самой понадобятся! Предупреждаешь арендаторов, чтоб съезжали, и, пожалуйста, у тебя есть точка.

— Вот видишь, — вздохнула Нина, — я с места в карьер начинаю делать глупости.

— Ничего не глупости. Ты же со мной посоветовалась. В общем, не дрейфь, прорвемся!

— Тебе легко говорить, а я… мне столько всего надо успеть!

— Чего, например? — покосился на нее Никита.

— Права водительские получить.

— Без проблем. Выучишь правила, Даня тебя на компьютере поднатаскает, у него есть тренировочная программа. Пойдешь в автошколу и сдашь на права. Всего делов.

— Тебя послушать — все получается так просто! А мне еще надо язык выучить! Хотя бы английский. Или французский.

— Лучше английский, — посоветовал Никита. — На нем весь мир разговаривает. И он самый простой. Я найму тебе преподавателя. Будешь книжки читать. Какую-нибудь простенькую Агату Кристи. Кстати, у нее превосходный английский. — Ему в голову пришла еще одна мысль. — Мы с тобой должны заключить пакт, — начал он.

— О ненападении? — тут же нашлась Нина. — Ну и кто из нас Молотов, а кто Риббентроп?

— Ты меня уморишь. — Никита страшно обрадовался, что она шутит, позабыв о своих страхах. — Твой язычок надо приравнять к холодному оружию и не носить без разрешения.

— Ты же хотел купить мне намордник, — напомнила Нина. — Ладно, что за пакт?

— Об аннексии. Хочу присоединить тебя к себе. Нам кое о чем надо договориться. Я научу тебя летать на самолете.

Нина взглянула на него с ужасом.

— Все будет хорошо, — принялся уверять ее Никита и даже спел из бессмертной Аллы Пугачевой:

Все будет хорошо.

Все будет хорошо.

Все будет хорошо,

Я это знаю…

— Мы не упадем. Я всю дорогу буду держать тебя за руку. Перед полетом подпою немного, чтобы ты не боялась. Но я хочу показать тебе разные страны. Это в Литву можно добраться за ночь на поезде. А в Америку? Плыть неделю пароходом? Пароходов ты тоже боишься.

— А может, можно как-то еще? — спросила Нина, чуть не плача.

— Можно. Через Берингов пролив зимой на собачьей упряжке.

— Это было бы здорово, — вздохнула Нина.

— Просто классно, — согласился Никита. — Потом через всю Аляску, через Канаду, и до Нью-Йорка уже рукой подать.

— Ладно, я поняла, — мрачно кивнула Нина. — Но у меня есть встречное условие: на яхте ты плаваешь без меня. Все, это не обсуждается.

— Идет, — легко согласился Никита. — А ты отпустишь меня на яхте? Не будешь мне запрещать?

«Я это поломаю», — всплыли в памяти у Нины Тамарины слова.

— Нет, не буду, — ответила она решительно. — Плавай, раз тебе нравится. На Мадейре красивые сеньориты?

Никита счастливо рассмеялся:

— Не бери в голову. Для меня ты лучше всех. Помни о президентском декрете.

Он хотел не говорить ей о предстоящем освобождении бабы Вали — боялся сглазить, — но не выдержал и рассказал.

— Как я тебя люблю! — Нина бросилась ему на шею. — А можно мне поехать ее встретить?

— Что за вопрос! Вместе поедем. У нас же аннексия.

Об аресте Соломахина Никита решил умолчать, зная, что она не одобрит. Он встал и подошел к висевшему на стене нестеровскому портрету. Никита никогда не разговаривал с дедом, которого не знал, а вот с бабушкой мысленно разговаривал часто. И в эту минуту он привычно обратился с ней: «Ба, ты видишь, как я счастлив? У меня все получилось! Порадуйся за меня».

Нина тихонько подошла к нему и встала рядом, молча взяла его под руку. Верный Кузя сидел как страж у ее ног и тоже, кажется, смотрел на портрет.

— Знаешь, — заговорила она после долгой паузы, — вот в такие минуты ужасно хочется, чтобы был на небе Бог.

— Почему? — оглянулся на нее Никита.

Ее прекрасные синие глаза лучились непролитыми слезами.

— Потому что, если Бог есть, значит, они нас сейчас видят.

Миронова Наталья

Далеко не все поклонники Норы Робертс и Сандры Браун знают, что многие из романов этих авторов перевела на русский язык Наталья Миронова. Она долгое время сотрудничала с журналом «За рубежом», десять лет проработала в итальянской редакции «Новое время». Ее книги о любви, о природе чувств, о вечных ценностях, которые у всех людей, независимо от того, на каком языке они говорят, одинаковы.

http://www.mironovabooks.ru/

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Буквально: торговля с иностранцами. С 1931 по 1936 год в СССР существовали магазины, где в обмен на золото и драгоценности, а также за валюту можно было приобретать дефицитные товары и продукты. (Здесь и далее примечания автора.)

2

Заболевание, вызванное недоеданием и обусловленное нехваткой в организме витаминов группы В.

3

Во времена СССР отдел по обслуживанию номенклатуры.

4

Джин Крупа (1909–1973) — американский джазовый музыкант, барабанщик-виртуоз.

5

Олвин Тоффлер (р. в 1928 г.) — американский социолог, философ и публицист-футуролог, автор нашумевшей книги «Шок будущего».

6

Жаклин Онассис.

7

Чемпионы мира по плаванию разных лет.

8

Повесть Габриеля Гарсии Маркеса (р. 1928 г.), колумбийского писателя, лауреата Нобелевской премии, автора романа «Сто лет одиночества».

9

«Наседка» на тюремном жаргоне — заключенный-стукач, специально подсаженный в камеру к другому заключенному, чтобы доносить на него.

10

Василий Кириллович Нечитайло (1915–1980) — русский живописец, жанрист и портретист.

11

Героиня повести американского писателя Трумэна Капоте (1924–1984) «Завтрак у Тиффани».

12

Единая государственная автоматизированная информационная система контроля за объемом производства и оборота этилового спирта, алкогольной и спиртсодержащей продукции.

Content

Наталья Миронова
Глаза Клеопатры

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

Примечания