Богданов Андрей Петрович

Патриарх Филарет. Тень за троном

ВСТУПЛЕНИЕ

Личность основателя династии легендарна. Такова историческая традиция. Монархическая власть всегда вызывала у подданных трепет. Даже когда она остаётся в прошлом, к прежним самодержцам принято испытывать романтические чувства. Россия позволила себе редкое исключение: основатель царственной династии известен очень хорошо. Настоящая сословно-представительная монархия возникла у нас в XVII в., после 150 лет почти тиранической власти «забирателей земель» (Ивана III, Василия III и Ивана Грозного), после Великого разорения и жестокой Смуты. Создана она была уникальным для того времени демократическим путём.

На Западе единственным примером выбора правителя более или менее народным представительством было в то время избрание Вильгельма Оранского штатгальтером, т. е. наместником Семи провинций в 1572 г., в самом начале 80-летней войны за независимость Нидерландов от Испанской и Священной Римской империй. «Славная революция» в Англии, которая привела на престол Вильгельма Оранского в 1688 г., была, по сути, военным переворотом. Власть штатгальтера и английского короля была ограничена Генеральными штатами и парламентом. Суть в обоих случаях состояла в оформлении власти нового дворянства и буржуазии. До более представительной демократии западным странам было ещё очень далеко: власть имущие там просто не усвоили себе её выгоды.

Пример торжества всенародного волеизъявления впервые в Европе Нового времени воссиял с востока, из России. В 1613 г. Земский собор выборных представителей всех 50 уездов страны избрал на престол Михаила Фёдоровича Романова (1613–1645). В выборах принимали участие все лично свободные подданные Великой Российской державы, независимо от их богатства, национальности или вероисповедания. (На Западе, замечу в скобках, этот уровень демократичности выборов был достигнут только во второй половине XX в.; с того времени Запад и пытается «учить демократии» весь мир.)

Земский собор не ограничился избранием государя «всей землёй». Он продолжил работать ещё 9 лет, три созыва (1613–1615, 1616–1618 и 1619–1622 гг.)[1]. Именно народные представители решали важнейшие государственные вопросы, первым из которых было строительство и укрепление самодержавия на благо подданных нашей страны. И именно они позже, в 1649 г., дали самодержавной власти мощную законодательную основу — Соборное уложение, — на которой власть династии Романовых покоилась следующие два столетия.

На представлениях о личности первого Романова, Фёдора Никитича, отца царя Михаила, демократичность появления новой царствующей династии сказалась самым положительным образом. Было понятно, что именно он подготовил сына к политическому поприщу и создал условия для того, чтобы кандидатура Михаила была весьма удачной для избрания на престол. В то же время вовсе не отец, пребывавший с 1611 г. в польском плену, проложил своей династии путь к трону. Самодержавие Романовых было создано Земскими соборами. Отец нового царя, вернувшись из плена в 1619 г., стал Всероссийским патриархом под именем Филарет и реальным соправителем своего сына. Он, как полагают многие историки, попытался сломать демократическую основу власти новой династии и потерпел в своей политике поражение.

В результате стройная легенда о родоначальнике просто не смогла сложиться. Человека, основавшего династию Романовых, то излишне превозносили, то остервенело изобличали.

Столкновение панегирических и обличительных оценок Филарета началось ещё при его жизни и длится уже четыре сотни лет. Разобраться в них было нелегко, тем более что речь идет о действительно яркой, незаурядной личности, поставленной в сложнейшие исторические условия.

Устремления и поведение Фёдора Никитича, в монашестве Филарета, в значительной мере определялись не привходящими обстоятельствами, а принадлежностью к высокому роду. Причастные к высшей власти Романовы ощущали себя хозяевами на Русской земле и считались со своим положением лишь относительно нескольких знатнейших фамилий, одна из которых — родственная — царствовала.

За преимущества родовитости приходилось платить. Фёдор Никитич в полной мере испытал опасность близости к трону и тяготы власти. Как в искаженном высокой гравитацией пространстве, близ трона деформировалась обычная мораль. В отличие от многих Фёдор-Филарет, вынужденно подчиняясь этим нравственным искривлениям, неизменно держался с достоинством государственного мужа, а не временщика-властолюбца.

Изучение личности и судьбы боярина Федора Никитича Романова — это и рассказ об определенном тине людей, многие столетия игравших важную роль в жизни страны. Великий государь Святейший Патриарх Московский и всея Руси Филарет Никитич занимает совершенно особое место среди архипастырей Русской православной церкви. Ни до, ни после него патриархи не пользовались таким могуществом в государственных делах. Но дело было отнюдь не в святительском сане или духовном влиянии Филарета. Постриженный в монахи насильно, он был светским владыкой в священном облачении, управляя Россией вместе с женой и сыном — царем Михаилом Фёдоровичем, а в первое время и вместе с Земским собором.

Непредвзятый, беспристрастный взгляд на жизнь и судьбу Фёдора-Филарета весьма затруднён. Эту трудность в полной мере испытали все, кто пытался написать о нём ясно и правдиво. Много и разнообразно русские авторы рассказывали о Филарете уже в XVII в.[2], сохранились о нём и исторические песни того времени[3]. Продолжали писать о нём, хоть и немного, в век Просвещения[4]. В XIX и начале XX в., при формировании русской исторической науки солидные труды были посвящены всей жизни Филарета[5] и отдельным важным страницам его деятельности[6], были изданы главные касающиеся его документы[7]. Большое внимание уделялось могучей фигуре основателя династии Романовых в фундаментальных грудах по истории Русского государства и Церкви[8]. В советское время новые сведения о Филарете приносили в основном работы специальным темам[9]. Только с середины 1980-х гг. стали появляться обстоятельные очерки о самом Филарете Никитиче[10]. Лишь в самом конце столетия вышло моё обобщающее исследование о русских архипастырях, важное место среди которых занял «великий господин святейший патриарх Филарет»[11].

Можно ли сегодня сказать, что в исследованиях о первом Романове сделано достаточно? Что мы хорошо знаем хотя бы основные этапы жизни и трудов Филарета Никитича? Что мы понимаем — и можем объяснить — главные мотивы его поступков? Нет, этого сказать до сих пор нельзя. Историки — не всегда аргументированно — спорят даже об основных политических и церковных событиях последней четверти XVI — первой трети XVII в., когда жил и действовал Филарет. Тем более нелегко проникнуть в мысли и чувства конкретного человека, понять, какую позицию и почему он занимал и отстаивал в те бурные времена. Да и само отношение к Филарету часто зависит от точки зрения. Сам он много страдал — но и многих других заставил страдать. Не всегда, даже чаще всего не со злым умыслом, но фатально вмешивался он в жизни многих выдающихся людей, которые, в свою очередь, вели небезопасную для себя и других борьбу в политике, в церковной книжности, в литературе и поэзии, в умах россиян[12].

В лежащей перед вами книге отражены и несомненные факты, и поиски, и сомнения. То есть вся правда о сегодняшнем состоянии наших знаний очень сложной для понимания эпохи Великого разорения, Смуты и создания силами «всенародства» новой страны — Великой России — на месте преданного «верхами» и павшего под пятой интервентов Московского государства.

Задачу историка я вижу не в том, чтобы навязать читателю свой образ истории того времени и великой личности, какой являлся Филарет Никитич. Напротив, читатель должен судить обо всём сам. Забота учёного и писателя — дать каждому, кто взял в руки эту книгу, ясное представление о том, что мы знаем достоверно, о предположениях, которые могут быть серьёзно аргументированы, и о легендах и мифах, которые следует чётко отделять от исторической правды.

Многие историки действуют по-иному. Задачей они видят создание собственной исторической концепции, которую следует защищать всеми силами, в ущерб объективности и исторической критике. Полная объективность в историческом исследовании недостижима. Часто она даже вредна, ибо нельзя понять ни одного исторического героя без сочувствия и сопереживания ему. Автор, а вслед за ним и читатель становится на место героя, чтобы понять его, а вместе с тем и «примерить» его личность на себя.

Истинная объективность исследования состоит в том, чтобы в работе с источниками и в оценке полученных сведений устраняться от каких-либо пожеланий, заботясь исключительно о достоверности отдельных фактов и полученной картины в целом. Поэзия исторического творчества — не в творении собственных субъективных миров, а в поиске истин реальной человеческой истории. Этим мы с вами сейчас и займёмся.

Глава 1

РОД РОМАНОВЫХ

Фёдор Никитич вошел в историю как человек, возглавлявший древний и славный боярский род Романовых. Однако он был первым по счёту Романовым в этом роду! Как такое получилось? Да очень просто: фамилии в XVI в. далеко не всегда были в ходу. Знатные люди исчисляли предков просто от отца к сыну Боярам, составлявшим опору Московского государства, это было легко. Все службы их предков прослеживались по документам и летописям, чтобы, не дай бог, представители другой знатной семьи не претендовали сесть выше их за столом на пиру или стать главнее на воеводстве. Так что родственников, их заслуги, чины и награды бояре каждого рода помнили, как «Отче наш». И не только своих помнили, но и историю родов основных конкурентов знали очень хорошо. Так что боярским родословным в пределах истории Московского княжества вполне можно верить. А вот в том, что было до появления их предков на московской службе, верить можно лишь изредка…

Род будущего патриарха Филарета восходил к Андрею Ивановичу Кобыле, московскому боярину ещё при великом князе Симеоне Ивановиче Гордом (княжил с 1340 до 1353 г.). Тёмное происхождение Кобылы давало позже свободу для родословных фантазий. Писали, что отец его, Камбила Дивонович Гланда (или Гландал), был жмудским князем и бежал из Пруссии под натиском немецких крестоносцев. Прибалтийские племена пруссов после упорной борьбы с рыцарскими орденами были разбиты и к 1294 г. завоеваны. Коренным пруссам было запрещено владеть землей, язык их истреблялся, а само название Пруссии присвоили себе немцы.

Вполне возможно, что легендарный Камбила, переименованный на русский лад в Кобылу, потерпев поражение на родине, уехал на службу к великому князю Дмитрию Александровичу, сыну Александра Невского (1250–1294). По преданию, Камбила крестился в 1287 г. под именем Иван — ведь пруссы были язычниками, — а сын его при крещении получил имя Андрей.

Гланда стараниями позднейших генеалогов вёл свой род от короля пруссов Вейдевуда, или Войдевода (на русский манер — князя-воеводы). Согласно легенде, появившейся после воцарения Романовых, этот король получил престол в 305 г. от Рождества Христова от брата Прутена, ставшего верховным жрецом при священном дубе. Крепкий Вейдевуд правил 74 года (305–379) в мире и согласии. Заметив приближение старости, рассказывает легенда, он разделил владения между 12 сыновьями и на 114-м году жизни сам сделался верховным жрецом, водворившись в дубовой роще близ Ромнова. Отсюда в гербе потомков его наличествует дуб.

Славянское или родственное ему язычество, однако, было любезно не всем историкам. Поэтому позднейшие генеалоги с легкостью записывали Вейдевуда в аланы и гунны или в норманны-викинги. Также и Камбилу Гланду обзывали немецким рыцарем, который из религиозного рвения возжелал сражаться не с обычными прибалтийскими язычниками, а с татарами и для того уехал на вассальную татарам Русь и принял православие! (Действительно, смешно звучит.)

Следует отметить, что на Вейдевуда могут претендовать и латыши, в исторических песнях которых отражены приключения царя и жреца Видевуста, внука (по материнской линии) бога Перкунаса (Перуна). Первый латышский царь также имел брата Прутена и 12 сыновей, дожил до 116 лет, стал верховным жрецом и вдобавок отличился — сжег сам себя на костре перед священным дубом[13].

Русских генеалогов начала XVIII в. вдохновлял, конечно, не пример латышей, а образ Владимира Красно Солнышко, известного как святой креститель Руси, который тоже оставил, согласно легенде, 12 сыновей. Их вообще радовала мысль сблизить происхождение Андрея Кобылы с историей династии Рюриковичей. Генеологи Рюриковичей сочли легендарного князя Рюрика потомком — аж в 14-м колене — Пруса, первого правителя якобы славянской Пруссии. Совсем уже легендарный Прус был объявлен родственником… римского императора Августа. Таким образом русский великокняжеский дом второй половины XV и XVI вв. ненавязчиво заявил претензию на имперское наследие Первого Рима. Императоры же Второго Рима — Константинополя — завещали свою власть русским князьям, когда Константин Мономах прислал царские регалии великому князю Владимиру Мономаху (короны Константин соседям действительно рассылал, только Мономахов венец не имеет к ним отношения).

В последней четверти XVII в., когда специальная родословная комиссия при Разрядном приказе собирала материалы для общей генеалогии российского дворянства, Шереметевы как прямые потомки Андрея Кобылы сообщили, что их предки выехали на Русь из Пруссии. А другой потомок Кобылы, С. А. Колычёв, став при Петре I первым русским герольдмейстером, развил легенду о Вейдевуде, чтобы и в Пруссии его предки оказались не последними людьми[14].

Надо сказать, что фамилии, родственные царям Романовым, были в генеалогических запросах ещё скромны. Игнатий Корсаков, например, вполне научно для того времени доказал, что его дворянский род происходит от римских консулов Фабиев, прямых потомков Геракла, вследствие чего роду официально было присвоено прозвание Римских-Корсаковых[15]. Скромность Романовых и их дальних родственников объяснялась двояко. Сами Романовы были склонны официально считать себя продолжателями династии Рюриковичей через царицу Анастасию Романовну, жену Ивана Грозного. Яркая родословная легенда Андрея Кобылы этому только мешала бы. Другим же восходящим к Кобыле фамилиям было настолько лестно родство с самодержцами, что особенно удревнять его не было нужды.

Как бы ни была занятна легенда, реальное родство Романовых наблюдается только с Андрея Кобылы. Этот боярин отмечен в летописи как сват великого князя московского Симеона Гордого к тверской княжне Марии Александровне в 1347 г. Он оставил пятерых сыновей, из которых лишь один умер бездетным. Эти сыновья наводнили Россию множеством потомков, именовавшихся обычно по прозваниям отцов и постепенно сформировавших ряд видных фамилий.

Старший сын Андрея Семён, с характерным прозвищем Жеребец, стал родоначальником Синих, Лодыгиных, Коновницыных, Облязевых, Образцовых и Кокоревых.

Второй сын, Александр Андреевич Елка, породил целый выводок Колычевых, Сухово-Кобылиных, Стербеевых, Хлудневых и Неплюевых.

Третий сын, Василий Андреевич Ивантей, помер бездетным, а четвертый — Гавриил Андреевич Гавша — положил начало только одному роду — Бобарыкиным.

Младший сын, Фёдор Андреевич Кошка, был, согласно летописям, верным соратником великого князя Дмитрия Ивановича Донского (1350–1389). Он по русской традиции особенно порадовал родителей и оставил шестерых детей (включая одну дочь). От него пошли роды Кошкиных, Захарьиных, Яковлевых. Лятских (или Ляцких), Юрьевых-Романовых, Беззубцевых. Шереметевых и Епанчиных.

Надобно отметить, что женились многочисленные потомки Андрея Кобылы с большим разбором, часто на княжеских и боярских дочерях. Их дочери тоже пользовались изрядным спросом среди знатных фамилий. В результате за пару столетий они породнились чуть не со всей аристократией. Начало удачным бракам положил именно Фёдор Кошка, выдав дочь Анну за князя Фёдора Михайловича Микулинского — младшего сына великого князя тверского. Внучка Кошки Мария в 1407 г. вышла замуж за Ярослава, сына героя Куликовской битвы Владимира Андреевича Храброго, князя Серпуховско-Боровского. Их дочь Мария стала в 1433 г. женой великого князя московского Василия II (1415–1462). Она родила Ивана III (1440–1505). Таким образом, великие князья и цари московские второй половины XV и XVI вв. были по женской линии в родстве с Кошкиными.

Интересующая нас ветвь рода Андрея Кобылы прослеживается просто. У Ивана, старшего сына Фёдора Андреевича Кошки, было четыре сына. Младший из них, Захарий, дал своему потомству именование Захарьиных. Он ярко отметился в истории на свадьбе великого князя московского Василия И (1433). Именно он опознал золотой пояс Дмитрия Донского на князе Василии Юрьевиче Звенигородском (княжил в 1421 —1448-м). Оба Василия были внуками великого князя Дмитрия, оба имели право на его наследие, включая великокняжеский престол. Мать Василия II Софья Витовтонна по указке Захария Ивановича публично сорвала великокняжеский пояс с конкурента её сына, возобновив долгую и кровавую войну за престол (1425–1453).

Великая княгиня Софья Витовтовна срывает пояс с Василия Косого на свадьбе Василия Тёмного. Художник П.П. Чистяков

Средний сын Захария Ивановича, Юрин Кошкнн-Захарьев (ум. 1504), верно служил своему дальнему родственнику, великому князю московскому Ивану III. Достоверные исторические источники отмечают его участие в походе на Казань в 1485 г. и борьбу с ересью жидовствующих на посту наместника Великого Новгорода (1488).

В 1493 г. Юрий Захарьевич получил высший чин боярина. Во главе московской рати он взял у литовцев Дорогобуж и сильно возгордился (1500). Великий князь литовский Александр двинул против него войско. В свою очередь, великий князь московский Иван прислал на границу рать во главе со знаменитым полководцем Даниилом Васильевичем Щеней из рода Патрикеевых. Герой многих сражений, чей род преобладал тогда в Боярской думе, возглавил Большой полк, а Юрию Захарьевичу был отведён Сторожевой полк. Он счёл, что занять должность ниже Щени зазорно для его рода и заслуг[16]. Несмотря на местнический спор, при приближении войск великого гетмана литовского князя Константина Остожского воеводы объединились. В битве на реке Ведроше под Дорогобужем гетман был разгромлен и взят в плен (1500). В результате почти треть русских земель Великого княжества Литовского перешла под власть Москвы.

Боярин Юрий Захарьевич оставил потомство по прозванию Захарьины-Юрьевы. Сын Юрия, Роман Захарьин-Юрьев (ум. 1543), был всего лишь окольничим и никаких подвигов не совершил. Зато он вошёл в историю как отец царицы Анастасии, первой жены Ивана Грозного, и брата ее Никиты Романовича (ок. 1522–1586). Именно с него род московских бояр стал называться Романовыми.

Единственная любовь Ивана Грозного, Анастасия Романовна Захарьина-Юрьева (1530 или 1532–1560), была выбрана из девушек, собранных по всему государству после того, как 17-летний великий князь венчался на царство (1547). О намерении жениться Иван заявил ещё в конце 1546 г. Тогда же всему дворянству было объявлено о смотре дочерей. Невеста нашлась в старинном московском роде, не участвовавшем в придворной борьбе. Да и как было участвовать, если отец Анастасии давно умер, а воспитывала девушку одна мать, Ульяна Фёдоровна (род её неизвестен). Свадьба состоялась 3 февраля, всего через две недели после царского венчания Ивана IV. Молодую сопровождали её дядя, воевода Иван Михайлович Большой Захарьин-Юрьев, и совсем ещё молодой брат Никита. Иван Михайлович получил на свадьбе чин боярина. Никита Романович на свадьбе «спал у царской постели» и парился с государем в бане, однако был настолько молод, что чин окольничего был ему пожалован только в 1559 г., а боярина — в 1563 г.

Юные сироты, царь Иван и царица Анастасия, полюбили друг друга. Современники и историки единодушны во мнении, что царица надолго смягчила злобный нрав мужа. Официальные летописи назвали добродетелями Анастасии целомудрие, смирение, набожность, чувствительность и благость, соединённые с основательным умом. Помимо раздачи милостыни, пристойной каждой царице, она своими просьбами освобождала опальных и миловала заключённых.

Анастасия Романовна родила трёх сыновей (Дмитрия, Ивана и царя Фёдора) и трёх дочерей (все они умерли в младенчестве). Дмитрию (1552–1553) заболевший после взятия Казани царь хотел оставить трон, но советники государя Сильвестр и А.Ф. Адашев выступили в пользу его двоюродного брата князя Владимира Андреевича Старицкого. Иван Грозный был уверен, что его приближенные ненавидели царицу и её детей. Скоропостижная смерть Анастасии 7 августа 1560 г. тяжело отразилась на душевном состоянии царя, который вскоре дал выход своему страху и ярости в терроре против бояр, духовенства и всего населения страны.

Погребение царицы Анастасии в Вознесенском девичьем монастыре в Кремле. Лицевой летописный свод

Об ударе, который испытал Иван Грозный с кончиной царицы Анастасии, поэтично рассказал знаменитый русский историк Н.М. Карамзин: «Тринадцать лет он наслаждался полным счастием семейственным, основанным на любви к супруге нежной и добродетельной. Анастасия ещё родила сына, Фёодора, и дочь Евдокию; цвела юностию и здравием, но в июле 1560 г. занемогла тяжкою болезнию, умноженною испугом. В сухое время, при сильном ветре, загорелся Арбат; тучи дыма с пылающими головнями неслися к Кремлю. Государь вывез больную Анастасию в село Коломенское; сам тушил огонь, подвергаясь величайшей опасности: стоял против ветра, осыпаемый искрами, и своею неустрашимостию возбудил такое рвение в знатных чиновниках, что дворяне и бояре кидались в пламя, ломали здания, носили воду, лазили по кровлям. Сей пожар несколько раз возобновлялся и стоил битвы: многие люди лишились жизни или остались изувеченными. Царице от страха и беспокойства сделалось хуже. Искусство медиков не имело успеха, и, к отчаянию супруга, Анастасия 7 августа, в пятом часу дня, преставилась… Никогда общая горесть не изображалась умилительнее и сильнее. Не двор один, а вся Москва погребала свою первую, любезнейшую царицу. Когда несли тело в Девичий Вознесенский монастырь, народ не давал пути ни духовенству, ни вельможам, теснясь на улицах ко гробу. Все плакали, и всех неутешнее бедные, нищие, называя Анастасию именем матери. Им хотели раздавать обыкновенную в таких случаях милостыню: они не принимали, чуждаясь всякой отрады в сей день печали. Иоанн шел за гробом: братья, князья Юрий, Владимир Андреевич и юный царь Казанский Александр, вели его под руки. Он стенал и рвался: один митрополит (Макарий. — Авт.), сам обливаясь слезами, дерзал напоминать ему о твердости христианина… Но ещё не знали, что Анастасия унесла с собою в могилу! Здесь конец счастливых дней Иоанна и России: ибо он лишился не только супруги, но и добродетели»[17].

Плащаница, вышитая Анастасией Романовой в 1543 году. Старица, Успенский монастырь

Карамзин и другие серьёзные историки версию об огромной роли тихой и доброй царицы в первые годы Московского царства не выдумали. Её поддерживают, даже ещё более красноречиво, практически все русские и иностранные источники XVI в. Сохранилось много материальных свидетельств, подтверждающих рассказы современников о замечательном искусстве рукоделия, свойственном царице. Великолепное шитьё на церковных покровах, хоругвях, пеленах и завесах, вышедших из мастерской Анастасии Романовны, хранится ныне во многих музеях нашей страны[18].

При жизни сестры-царицы Никита Романович в 1547–1548 гг. сопровождал царя в походе на Казань как рында (почётный стражник). После взятия Казани в 1552 г. именно он, по словам князя Курбского, советовал своему царственному шурину немедленно вернуться в Москву, хотя до завоевания ханства было ещё далеко. В Ливонском походе 1559 г. Никита Романович заслужил чин окольничего, выступая товарищем (помощником) воеводы в Передовом, а затем в Сторожевом полку. В год смерти сестры он был товарищем воеводы уже в самом престижном Большом полку в Ливонии.

Через два года после кончины Анастасии её брату было пожаловано боярство. Он служил воеводой, а с началом опричнины был оставлен царём в Земщине, постепенно разоряемой тираном части Руси. Слава царицы Анастасии, на несколько лет сумевшей утишить кровожадный нрав Ивана Грозного, особо возвысила Романовых в глазах истребляемой царем знати во время опричного террора. После смерти своего брата Даниила Никита Романович стал управляющим дворцом и всеми его владениями — боярином-дворецким с титулом «наместника тверского» (1566). Видимо, в том же году он оказался в Ближней Думе царя. Боярин несколько раз вёл переговоры с поляками, с 1572 г. участвовал воеводой в Ливонской войне, в 1574 г. возглавлял сторожевую службу на татарской границе.

К этому времени Русь была разграблена опричниками почти начисто, Москва в 1571 г. сожжена крымским ханом, князь Воротынский, отстоявший столицу от татар в 1572 г., казнён как изменник. Царь воевал против ненавистной ему Руси, поощряя к этому и всех внешних врагов. Тем не менее Никита Романович не ослабил, а постарался укрепить созданную Воротынским пограничную службу. На этом опаснейшем посту боярин оставался до царствования Фёдора Иоанновича (1584–1598).

Несмотря на Великое разорение страны, практически уже не располагавшей боеспособной армией, линии пограничных укреплений к 1586 г. были сдвинуты им далеко на юг. С южной границы его бросали и в походы на северо-запад. В 1575 г. он взял Пернов (Пярну), в 1577 г. командовал полком Правой руки в походе из Новгорода, в 1578 г. был поставлен во главе Земщины. Никита Романович ничего не мог противопоставить польскому королю Стефану Баторию, которому русская дипломатия помогла занять престол и которого Иван Грозный упорно вынуждал напасть на Русь. Армии, чтобы остановить неприятеля, в стране попросту не было.

В 1581 г. Никита Юрьев с боярами привёз из Москвы в Александрову слободу врачей к смертельно раненному отцом царевичу Ивану Ивановичу. После того как царь проломил сыну голову, прошло уже пять дней; царевича спасти не удалось. В последний год жизни тирана Никита Романович воспротивился желанию англичан получить исключительные права беспошлинной торговли с Московским государством через Белое море, дав разрешение торговать там голландцам, испанцам и французам.

О Никите Романовиче Юрьеве как заступнике перед Грозным поминалось даже в народных песнях. Как он не был изведён подлейшим царским окружением («паразитами и маньяками», по выражению князя Андрея Курбского) — бог весть.

В одной песне поётся, как пьяный Иван Грозный по навету решил казнить своего сына Фёдора на Москве-реке. Приказ Малюте Скуратову был уже отдан, но царица Анастасия Романовна поспешила к своему брату Никите. Тот

Скоро вставал на резвые ноги,

Сапоги надевал на босые ноги,

Шубу надевал рукавом на плечо;

Шапку надевал блином на главу.

Садился на коня не на седланного,

Скоро поскакал за Москву-реку…

Подоспев вовремя, боярин крикнул Малюте Скуратову:

Не за свой ты кус принимаешься!

Этим кусом сам подавишься!

Никита Романович ударил Малюту в грудь так, что тот упал и потерял сознание, а царевича-племянника увёл в свои белокаменные палаты. Затем боярин бестрепетно поехал к царю Ивану, который шёл к обедне в «смирном» платье, оплакивая убийство сына. Он поклонился царю и сказал: «Поздравляю вас с двумя сынами: с первым — Иван Ивановичем, с другим — Фёдором Ивановичем». Царь разгневался было на насмешку, но возрадовался, узнав, что его сын спасён. Иван Грозный хотел вознаградить боярина землями и золотом, городом и крестьянами, даже самой Москвой (в которой Никита действительно правил во главе Земщины). Но боярин просил пожаловать его лишь тремя улицами: Арбатом, Никитской и Мясницкой, даровав им право убежища от царского гнева.

Согласно другой песне, Иван Грозный решил казнить сына за то, что тот сказал: главная «измена» на Руси гнездится в царском дворце. За эту правду царевичу должны были отрубить голову, взоткнув её на острый кол. Гонец царевича успел прискакать к «дедушке, к любимому царскому дядюшке Никите Романовичу». Тот в «одной тоненькой сорочушке без пояса, в одних шелковых чулочках без чоботов» прискакал к месту казни и заменил царевича своим любимым ключником, готова которого и оказалась на колу.

В третьей, более поздней песне царевич Иван прямо указал на изменников — бояр Годуновых. Никита Романович прискакал на неоседланном коне аж из своего села Романовского (Преображенского), спас царевича и увёз его назад в село. Вместо царевича кровожаждущему Малюте был отдан конюх. Увидав окровавленную голову, царь упал в обморок, а потом трое суток не пил и не ел. На похоронах «царевича» Годуновы нашептали Ивану Грозному, что Никита Романович в своём селе весело пирует. Боярина схватили и приволокли к царю. Тот проткнул ему ногу посохом и стал спрашивать, как он мог пировать, когда у государя «кручина несносная». Убедившись, что его сын жив, тиран на радостях спросил:

А чем боярина пожаловать,

А старого Никиту Романовича?

А погреб тебе злата-серебра,

Второе тебе питья равного,

А сверх того грамота тарханная:

Кто церкву покрадет, мужика ли убьёт,

А кто у жива мужа жену уведёт

И уйдёт во село во боярское,

К старому Никите Романовичу, —

И там быть им не в выдаче.

Из песен видно, что народ восхвалял Никиту Романовича Юрьева не просто за спасение царевича — скорее всего, мифическое, — а именно за защиту простых людей. Именно по ним наносила главный удар опричнина, именно они были истреблены в стране более чем на три четверти, так, что Московская Русь осталась без рабочих рук и простых воинов. Противниками доброго боярина выступают потомки татарского мурзы Годуновы. Даже боярин Малюта Скуратов-Бельский, главный палач у злого царя, и тот слушается Никиту Романовича и не убивает царевича, которого Годуновы хотят злобно извести.

Противопоставление русских, Никиты Романовича и даже Малюты, нерусским, с которыми связывали истребление народа царём, было в общественном сознании очень острым. Люди просто не могли поверить, что православный царь способен сам настолько возненавидеть собственный народ. В ещё одной песне о Никите Романовиче пели о свадьбе Ивана Грозного с черкесской княжной Марией Темрюковной. На пиру брат новой царицы Мамстрюк Темрюкович унижает русских, похваляясь, что никто из них не сможет помериться с ним силой. Но Никита Романович призывает борцов, которые одолевают кавказского богатыря и срывают с него всю одежду. Мамстрюк жалуется на них царю, но тот радуется победе соотечественников:

А не то у меня честь в Москве,

Что татары те борются;

То-то честь в Москве,

Что русак тешится!

Разумеется, это были лишь утешительные побасенки. Но выживание при дворе Ивана Грозного было довольно страшным делом, здесь народные песенники совершенно правы. Никита Романович не только выжил, но неуклонно возвышался и по скоропостижной смерти государя в марте 1584 г. вошел в ближнюю Думу своего племянника — царя Фёдора Ивановича — вместе с Мстиславским, Шуйским, Бельским и Годуновым. «Верховная дума» была подобрана Грозным из наиболее влиятельных бояр так, чтобы, ненавидя друг друга, они не покушались на власть его сына. И действительно, раздоры у бояр немедленно воспоследовали.

После смерти тирана именно с Никитой Романовичем Юрьевым народ связывал надежды на прекращение истребления русских. Он был самым авторитетным среди бояр, которым Иван Грозный поручил заботу о своих сыновьях Фёдоре и Дмитрии. Крайне заинтересованный в поддержке со стороны Никиты Романовича, Борис Годунов, брат жены царя Фёдора Ирины, оказывал ему всяческие знаки внимания. Но уже в августе Никита Романович вдруг страшно заболел. Рассказывали, что он взял с Бориса Годунова страшную клятву «соблюдать» его детей. И действительно, избавившись от главного соперника, «вчерашний раб, татарин, зять Малюты, зять палача и сам в душе палач», при царе Фёдоре Иоанновиче имел сыновей Никиты Романовича «в завещательном союзе дружбы» (как пишет князь И.М. Катырев-Ростовский, женившийся в 1608 г. на Татьяне, дочери нашего героя Фёдора Никитича Романова).

Потомки доброго боярина стали называться Романовыми, в то время как отец их именовался в документах Юрьевым. Но сохраниться в то время, когда Борис Годунов добрался до царского престола (1598–1605), их роду удалось лишь чудом. Спасло Романовых то, что Никита Романович был мужем необыкновенно даже по тем временам плодовитым. Он был женат дважды. Первая его жена Варвара Ивановна (ум. 1552) была дочерью Ивана Дмитриевича Ховрина, представителя старого рода казначеев великого княжества Московского. От неё Никите родилось две дочери, Анна и Евфимия, которых он выдал замуж за князей И.Ф. Троекурова и И.В. Сицкого.

Второй раз Никита Романович женился в 1555 г. на представительнице знатнейшего рода, княжне Евдокии Александровне Горбатой-Шуйской (ум. 1581). Дочь выдающегося полководца князя Александра Борисовича Горбатова-Шуйского родила ему семерых сыновей (старшим из которых был наш герой Фёдор, будущий патриарх Филарет) и четыре дочери. Две дочери умерли в младенчестве, а Марфа и Ирина были выданы замуж за представителей аристократии, князя Б.К. Черкасского и окольничего И.И. Годунова, родственника будущего царя Бориса Годунова. Из сыновей молодым умер только Лев (1595). Михаил, Александр, Никифор и Василий были уморены в 1601 и 1602 гг. по приказу своего свойственника, царя Бориса Годунова. Гонения посчастливилось пережить только старшему Фёдору и пятому сыну Никиты Романовича, Ивану Каше (ум. 1640).

Иван был сослан Годуновым на Урал, в Пелымский острог, где его держали прикованным к стене цепями. В отличие от братьев, он выжил, был переведён в Нижний Новгород (1602), а вскоре возвращён в Москву. Лжедмитрий I при своей коронации сделал его боярином (1605). При новом царе Василии Шуйском Иван успешно сражался с ратями Лжедмитрия II. В составе Семибоярщины он присягнул королевичу Владиславу и призвал интервентов в Москву. На Земском соборе 1613 г. отговаривал избирать на престол его племянника Михаила, говоря, что тот «ещё млад и не в полном разуме». При власти Михаила, а затем своего старшего брата Фёдора Никитича (патриарха Филарета) прожил жизнь в благоденствии, но все его сыновья умерли, не оставив потомства. Единственной ветвью Романовых стала царственная, идущая от нашего героя Фёдора Никитича.

Глава 2

ГЛАВА ФАМИЛИИ

Итак, Фёдор был старшим сыном от второго брака его отца, царского тестя Никиты Романовича. Он родился не ранее 1554 г. Благоразумный отец держал сыновей подальше от царского двора, где их легко могли убить или гнусным образом развратить. Двор Ивана Грозного был во всех смыслах страшным, отвратительным местом. Скорее всего, сыновья Никиты Романовича жили в его многочисленных поместьях, умноженных, несмотря на все опасности террора и Великого разорения страны. Недаром в народных песнях говорится, что высшей наградой от царя боярин считал несудимую (тарханную) грамоту на его владения, защищавшую его людей от преследований. Даже у богатейших бояр не хватало рабочих рук, когда страна обезлюдела настолько, что даже под Москвой обрабатывалось лишь 16 % пашни по сравнению с временем перед опричной резнёй. Но богатый и влиятельный боярин мог дать своим крестьянам лучшую защиту от царских псов и голода. Поэтому крестьяне, ещё имевшие в те времена право выхода от помещиков в Юрьев день, переходили от разорённых дворян именно к нему.

В поместьях первый Романов провёл около 30 лет. Он появился при дворе только после смерти тирана и воцарения Фёдора Иоанновича в 1584 г. Фёдор Никитич впервые зафиксирован в «разрядах» (документах, отмечавших службы чинов Государева двора) в 1585 г. как участник приема в царском дворце литовского посла Льва Сапеги.

Двор богобоязненного царя Фёдора Иоанновича, разумеется, сильно отличался нравами от двора Ивана Грозного. Никита Романович должен был позаботиться, чтобы старший после него в роду Фёдор занял достойное место в высшем свете. Для этого он и заключил предсмертный договор с Борисом Годуновым. После смерти отца Фёдор Никитич стал боярином и наместником нижегородским (1586).

Царь Фёдор Иоаннович. Антропологическая реконструкция ММ. Герасимова

Схоронив Никиту Романовича в родовой усыпальнице в Московском Новоспасском монастыре, его наследники Романовы во главе со старшим сыном оказались на 11-м месте в Думе. Выше Фёдора по значению наместничеств (согласно росписи, приведенной ещё Н.М. Карамзиным) были Ф.И. Мстиславский, И.П. Шуйский, Д.И. Годунов, Б.Ф. Годунов, А.И. Шуйский, С.В. Годунов, Г.В. Годунов, Д.И. Шуйский. И.В. Годунов и Н.Р Трубецкой. Годуновы, как видим, стремились прибрать к рукам побольше почётных титулов. «Молодого» при дворе (хотя солидного для тех времён по годам) Фёдора Никитича они постарались представить как «своего». Когда конюший боярин, наместник казанский и астраханский Борис Фёдорович Годунов поделился одним наместничеством с боярином-дворецким и наместником казанским и нижегородским Иваном Васильевичем Годуновым, то последний как бы «уступил» часть своего титула первому Романову.

Но помимо чиновности, при дворе существовали ещё степени знатности. По ним двоюродный брат («братанич») царя Фёдора Иоанновича был выше многих людей, старших его по службе, не говоря уже о юном для боярина возрасте, выделявшем Фёдора Никитича среди маститых старцев. «Знатность» в данном случае означала степень признания при царском дворе.

Так, на приеме имперского посла бургграфа Авраама Дунайского (Абрагама Донау) 22 мая 1597 г. выше всех у царского престола с державою в руке стоял Борис Фёдорович Годунов — реальный правитель при слабом государе-молитвеннике. Чтобы отодвинуть от тропа других бояр, Годунов использовал обычаи, введенный Иваном Грозным, считавшим представителей «царских» родов из самых захудалых ордишек несравнимо выше своих «холопов» из древних русских фамилии. На лавках сбоку от трона изумленные немцы узрели узкоглазеньких «царевичей» Араслан-Алея сына Кайбулы, Маметкула сибирского и Ураз-Магомета киргизского, среди коих затесался князь Фёдор Иванович Мстиславский. Недиво, что немцы долго принимали россиян за азиатов!

Зато далее, на большой лавке перед троном, Фёдор Никитич Романов сидел третьим после Василия и Дмитрия Ивановичей Шуйских. Не все бояре-наместники были в Москве и присутствовали на приеме, но все равно Романов был поставлен выше ряда лиц, превосходивших его честью наместничества: А.И. Шуйского, С.В. и И.В. Годуновых, Н.Р. Трубецкого, не говоря уже о других боярах.

Годунов сдержал обещание умирающему Никите Романову и покровительствовал его детям, особенно памятуя о близости юношей к царю Фёдору Иоанновичу, а также о симпатиях народа и знати к родичам доброй царицы Анастасии Романовны. Благорассудный же боярин Фёдор Никитич мудро не вступался в государственные дела, но заботился о своей популярности в народе.

Великое разорение страны Иваном Грозным ввергло русский народ (крестьян, холопов, ремесленников, попов, мелких купцов и дворян) в такую бездну нищеты, которой смог добиться позже разве что Петр I. В это же время молодой красавец Фёдор Романов сорил деньгами. Его выезд потрясал воображение, его кони, охотничьи собаки и ловчие птицы были едва ли не лучшими на Руси. Он не мог допустить, чтобы на Руси нашёлся лучший наездник или более удачливый охотник. Фёдор Никитич был, разумеется, первейшим щёголем, превосходя всех роскошью одеяний и умением носить их. Если московский портной, примеряя платье, хотел похвалить заказчика, то говорил ему: «Ты теперь совершенно Фёдор Никитич!»

Открытый дом, наполненный друзьями, веселые пиры и ещё более шумные выезды из Москвы на охоту с толпами псарей, сокольничих, конюхов и телохранителей создавали образ молодого повесы, беззаботно пользующегося невиданным богатством. Но Фёдор Никитич не перегибал палку и в Смутные времена оставаясь образцом старинных добродетелей. Пьяный разгул и разврат, свойственный опричнине и московскому двору Ивана Грозного, были ему совершенно чужды. Он женился по любви на бедной, но из древнего рода девице Ксении Ивановне Шестовой и жил с ней душа в душу, произведя на свет пятерых сыновей и дочь.

Плодовитостью Фёдор Никитич пошёл в отца. Только дети его и Ксении Ивановны были слабенькими. Старший, Борис, умер в 1592 г. в один день со вторым сыном, Никитой — видно, зараза какая-то привязалась. Младенец Лев Фёдорович скончался в 1597 г., младенец Иван Фёдорович — в 1599-м. Выжили только первый и четвёртый ребёнок из шести: дочь Татьяна и родившийся в 1596 г. сын Михаил Фёдорович — будущий царь всея Руси. Легко заметить, что если бы не большая супружеская любовь Фёдора и Ксении, история России могла бы пойти совсем другим путём…

Удачной женитьбой Романов, несомненно, привлек к себе симпатии среднего дворянства, не говоря уже о массе порядочных людей, видевших в его счастливой семейной жизни возвращение добрых нравов после опричного лихолетья, когда сексуальная несдержанность, насилие и мужеложество были постоянными спутниками доносов, клеветы и кровавого террора. Счастливая семейная жизнь сама по себе достижение, но создать яркий образ земского боярина, наслаждающегося жизнью по традициям старины, как будто и не было ужасов царствования Грозного, было гораздо сложнее.

Портрет царя Бориса Годунова. XVII в.

Бывшему опричнику Борису Годунову, например, это не удалось, хотя он без памяти любил свою жену (дочь Малюты Скуратова-Бельского) и детей, тратил несметные богатства для привлечения симпатий знати и народа, стал на Москве правителем и, наконец, царём всея Руси. Что бы ни делал хорошего хитроумный Борис, любимцем народа оставался беззаботный Фёдор Романов.

Рискну предположить, что годы царствования Фёдора Ивановича (1584–1598) были счастливейшими в жизни будущего патриарха. Не обремененный обязанностями правления и тайными интригами, не снедаемый честолюбием, как Борис Годунов или его соперник и унылый завистник Василий Шуйский, он жил в своё удовольствие, одновременно закладывая основу ещё большего возвышения рода Романовых.

Именно он был старшим Романовым, управляя всеми делами рода и помогая своим братьям и сёстрам. Младшие братья Фёдора Никитича, Михаил, Александр, Иван и Василий, во всём слушались его советов. Все они были не женаты и по традиции жили на дворе отца на Варварке, где хозяйством управляли старший брат и его супруга.

Двух сестёр Фёдора Никитича удачно выдал замуж ещё его отец. Старшая из них, Евфимия, вышла за князя, боярина и воеводу Ивана Васильевича Сицкого, родила от него сына и дочь. Представители древнего княжеского рода ярославской ветви Рюриковичей, Сицкие служили московским князьям с XV в., но были незаслуженно «затёрты» при дворе. Связь с Романовыми помогло им в продвижении в бояре. Романовым же этот брак дал возможность ещё раз продемонстрировать приверженность к традиционным ценностям.

Браком второй сестры, Марфы, отец Романова показал смирение перед большими переменами, которые произошли в XVI в. при московском дворе. Усилиями Ивана Грозного и Бориса Годунова старое русское боярство было серьёзно разбавлено представителями разных пограничных народностей. В пику русской знати их называли «царевичами» и титуловали князьями, хотя ранее князья исчислялись только от Рюрика и Гедимина. В числе прочих выделялись потомки некоего вождя из Кабарды Темрюка, крестившиеся в Москве и названные князьями Черкасскими. Мария Темрюковна стала одной из жён Ивана Грозного. Её племянник Борис Камбулатович стал боярином. За него-то Никита Романович Юрьев и выдал замуж свою дочь Марфу. Около 1580 г. у них родился сын Иван, двоюродный брат и в будущем верный сподвижник царя Михаила.

Фёдор Никитич, чтобы укрепить союз Романовых с Годуновыми, выдал свою младшую сестру Ирину за стольника Ивана Ивановича Годунова. В будущем это спасло Ирину от опалы, но детей у них не было. Самая младшая сестра, Анастасия, до опалы на Романовых в 1601 г. жила с братьями на дворе Фёдора Никитича. Вначале она была ещё маленькой. Но к концу XVI в. девушке исполнилось не менее 17 лет — возраст по тем временам изрядный, — а она всё ещё не была замужем. За знатнейшего, хотя и не очень видного при дворе, князя Бориса Михайловича Лыкова-Оболенского Фёдор Никитич выдал её только после опалы, при Лжедмитрии I, при котором молодой князь Борис стал кравчим (виночерпием) и за близость к которому был пожалован в 1606 г. в бояре. Супруги были прекрасно приняты при дворе Михаила Романова, но несчастливы в детях. Первая их дочь Ирина умерла в 1607 г., последний сын Иван — в 1624 г. Эта ветвь рода Лыковых-Оболенских прервалась.

Благополучие семьи было непосредственно связано с разумным управлением обширными родовыми вотчинами[19]. Их успешно приумножал отец, прилагая к старым владениям пожалованные и купленные земли. Иван Грозный в своём завещании отметил: «И что я пожаловал Романову жену Юрьевича и её сына Никиту волостями и селами… — и в те вотчины сын мой Иван и сын мой Фёдор не вступаются». Жена Романа Юрьевича Захарьина, мать царицы Анастасии Ульяна Фёдоровна Карпова, дочь окольничего старого московского рода, пользовалась большим уважением при московском дворе.

В Москве Фёдор Никитич управлял огромной усадьбой в Китай-городе, на Варварской улице. Там, среди огородов, садов и хозяйственных построек, тянувшихся от Варварки к Москве-реке, стояло множество палат, в которых жила большая семья. Даже сегодня одно из зданий сохранилось в своей нижней, каменной части (над которой обычно стояли жилые деревянные терема). В нём находится музей «Палаты бояр Романовых».

Под Москвой Романовым принадлежали прекраснейшие сёла Измайлово и Рубцово, при них 8 деревень, три пустоши и около 1 тыс. гектаров пашни. Ещё сёла Чашниково и Филисово, при них 9 деревень, 24 пустоши, много лесов и 1300 га пашни. В Коломенском уезде под Москвой Фёдор Никитич управлял сёлами Ступаново и Лысково-Цепеево с богатыми сенокосами, лесом и 1650 га пашни. В его селе Степанове кроме земель было устроено два пруда «с рыбою, а на пруде же мельница немецкая, а в селе — церковь Благовещения Пречистой Богородицы, каменная, да 2 предела».

Палаты бояр Романовых на Варварке. Неизвестный художник

К востоку от Москвы, в Юрьево-Польском, Владимирском и Муромском уездах, у Романовых были сёла Петровское, Клины, Смердово, Лычево, Кигалеево, Заколпье, Георгиевское. Около Нерехты — село Денисовское. В Галичском, Чухломском и Солигаличском уездах — сёла Анофриево, Шулева, Зосима-Савватий, Никола Мокрый, Степурино и Верховье. К северу от столицы они владели сёлами Хабацкое, Суслово, Лихачево, Федорково, Тургенево и Свистуново. К западу у семьи была вотчина в Вязьме.

Фёдор Никитич рачительно управлял также дворами в Великом Новгороде, где его крепостные занимались промыслами, и землями в Шелонской и Водской пятинах. На юге России Романовы владели обширными землями в Калужском. Епифанском, Ряжеком, Данковском, Лебедянском. Кленком и Каширском уездах. Большими сёлами там были Карамышево, Спасское, Кремлёво, Вослеба, Романово, Мокрое, Чёрное, Студенец, Сырское, Троицкое, Рожественно — каждое с деревнями, покосами, лесом и пашнями.

Забот у одного из крупнейших землевладельцев Европы XVI в. было немало. Одной дворни у него на Варварке было несколько сот мужчин, не считая женщин, которым давала работу его жена, и массы детей, которых хозяин должен был отдавать учиться грамоте и разным ремёслам. Однако Фёдор Никитич, строго следуя традиции, справлялся со всеми делами, опираясь на своих братьев, приказчиков и выборных старост сельских общин.

Он радовал своим присутствием Думу и не отказывался откушать с царем, в особенности за семейным, с немногочисленными друзьями обедом. Реже отмечен Фёдор Никитич на больших торжественных пирах и приемах, где он оказывался ниже кого-то чином, хотя таких соперников оставалось все меньше и меньше.

В перечнях бояр он упоминается в 1588/89 г. (старинный год от Сотворения мира начинался 1 сентября) на десятом месте, а уже в следующем, 1589/90 г., — на шестом. Менее чем через десять лет, к концу царствования Фёдора Иоанновича, Фёдор Никитич Романов имел чин главного дворового воеводы (главнокомандующего силами государева двора) и считался одним из трёх руководителей государевой Ближней Думы.

Боярин не стремился «заслужить» высокое положение подвигами, но старательно держался близ трона. Даже в военный поход он выступил лишь тогда, когда на это подвигся сам богомольный государь. Первый по знатности боярин князь Фёдор Мстиславский командовал в походе на шведов 1590 г. Большим полком, зато Борис Годунов и Фёдор Романов в званиях дворовых воевод были при царе.

Понюхать пороху Романову, как, впрочем, и Мстиславскому, не пришлось: дело решил воевода Передового полка князь Дмитрий Хворостинин, разгромивший войско Ревельского штатгальтера Густава Банера под Нарвой, не дожидаясь царской подмоги. Однако успех — отбитие у шведов сданных им Иваном Грозным крепостей Ям и Копорье, Иван-города и Карельской области — разделялся, как обычно, по чинам, а не по заслугам. Так что по наградам победитель не попал в первый десяток. А Фёдор Романов попал.

Бояре считали своей обязанностью и привилегией получать высшие командные и административные назначения. Но Фёдор Никитич, хоть и стал в 1593 г. наместником псковским, не покидал Москвы, ограничиваясь ближней службой. В этом и следующем годах он возглавлял комиссию из пяти лиц для приёма имперского посла Варкоча. Романов позаботился произвести впечатление на посла императора Рудольфа: все русские члены комиссии являлись на переговоры в роскошных одеяниях из золотой парчи («золотные» наряды были потом излюбленными при дворе Романовых); ненужные в помещении шапки, сделанные на один манер — белая тафта, на ладонь ширины шитая жемчугом и каменьем, — они держали в руках.

С годами быстрое возвышение Романова стало всё сильнее заботить Годунова. Фёдор Никитич продолжал играть роль беззаботного помещика, воспринимающего свое положение как должное, но он был слишком близок к трону, который рано или поздно должен был опустеть. До 1592 г., пока Годунов надеялся на появление у царя Фёдора Ивановича наследника — своего племянника, он заботился лишь о сохранении за собой реального правления страной. Наконец царица Ирина Фёдоровна родила дочь Феодосию — Годунов, не растерявшись, бросился искать ей партию среди европейских государей. Но Феодосия в следующем году скончалась, надежды на продолжение династии стремительно падали, и вопрос о судьбе трона вставал всё острее.

Между тем очевидное властолюбие Годунова вызывало большую неприязнь и подозрения. Поговаривали даже, что Борис Фёдорович сам отравил царевну Феодосию, как в 1591 г. по его приказу зарезали сводного брата царя Фёдора, царевича Димитрия Углицкого[20]. Дальнейшее возвышение Романова могло оказаться для мечты Годунова о престоле роковым.

В 1596 г. Фёдору Никитичу не удалось отвертеться от назначения боевым воеводой — в полк Правой руки. Особых опасностей не было, армия простояла без дела, но стойкое нежелание Романова занимать подобные должности оправдалось незамедлительно. Должности в войске (исключая дворовых воевод, назначавшихся по желанию царя) издавна были яблоком раздора среди знати, «усчитывавшей» все назначения представителей видных родов относительно друг друга. Не приведи Господи было занять место ниже положенного по старшинству рода и тем нанести вечную «поруху» родовой чести, «утянуть» с собой вниз всю фамилию!

Как по заказу дальний родич Романова Пётр Шереметев, поставленный третьим воеводой Большого полка, по хитрым местническим расчетам заявил себя оскорбленным назначением Фёдора Никитича вторым воеводой второго по значению полка Правой руки. Бив челом «в отечестве о счете», Шереметев демонстративно не явился целовать руку царю, наказа (задания) не взял и на службу не поехал. В этот раз Фёдор Никитич победил: царь велел наказать Шереметева позором. Князя заковали в кандалы и на телеге вывезли из Москвы, отправив в таком виде на службу. Победили все: Романов был объявлен более знатным, но и Шереметев показал, что не смирился с этим.

Однако предупреждение Романову было ясным. В том же году трое князей били челом «в отечестве о счёте» на Фёдора Никитича. Один из челобитчиков сидел в тюрьме, чем кончилась затея для других — неизвестно[21]. Главное, что сомнение в превосходстве Романовых среди знатных родов было заявлено громко и отчетливо.

Неудивительно, что тут явились у трона близкие сердцу Годунова «царевичи», оттеснившие слишком высоко поднявшегося Романова (вместе с Мстиславским и Шуйскими) от возвышавшегося по правую руку царя с державой в руках Бориса Годунова, также потомка татарского мурзы.

Своевременность подобных шагов подтверждается тем, что ко дню смерти Фёдора Иоанновича 7 января 1598 г. общественное мнение было резко не в пользу Годунова. Убийство им царевича Дмитрия, несмотря на результаты официального расследования и заявление патриарха Иова с Освященным собором архиереев, воспринималось как очевидность. Подозревали Годунова также в смерти царевны Феодосии, ослеплении служилого «царя» Симеона Бекбулатовича и даже в причастности к смерти самого царя Фёдора! Более того, по Москве ходили слухи, что Фёдор Иоаннович, помирая, хотел оставить престол своему «братаничу» Романову. Фёдор Никитич якобы не взял скипетр из рук умирающего — и его тут же ухватил хищный Годунов.

Сами Романовы много позже, при воцарении Михаила Фёдоровича, признавали, что Фёдор Иоаннович «на всех своих великих государствах… оставил свою царицу Ирину Фёдоровну… а душу свою приказал святейшему Иову патриарху… да брату своему Фёдору Никитичу Романову-Юрьеву, да шурину своему… Борису Фёдоровичу Годунову». Это явствовало из духовного завещания Фёдора Иоанновича, которое никто не оспаривал.

Как видим, высшими лицами в государстве остались только двое — Романов и Годунов, но третейским судьей был патриарх Иов, верный друг и слуга Бориса Фёдоровича. Да и Ирина Фёдоровна, хотя и приняла вскоре постриг, крепко стояла на стороне брата. Чаша весов колебалась, Иову пришлось затратить огромные усилия, чтобы склонить её в пользу Годунова[22].

Боярин Фёдор Никитич Романов. Художник Н.Л. Тютрюмов

В ходе борьбы Годунов, говорят, дал Фёдору Никитичу страшную клятву, что, коли взойдет на престол, будет его «яко братию и царствию помогателя иметь»[23]. Проигрывая закулисную схватку, Романов и вправду мог принять такую клятву, тем более что отступал он достойно. Ни разу Фёдор Никитич открыто не заявил свои претензии на вакантный престол, на котором его охотно приняли бы московский народ и немалая часть знати.

Так же смиренно принял он результаты поражения. Уже засев в кремлёвском дворце, Годунов перед своим венчанием на царство решил представиться великим защитником Русской земли и 2 мая 1598 г. выехал в Серпухов к огромной армии, собранной по ложному слуху о нашествии крымского хана Казы-Гирея.

Годунов желал подкупить служилых людей, почти ежедневно устраивая обеды для многих тысяч ратников, раздавая жалованье и оказывая им «милость великую». Дворянство моментально сообразило, что к чему: пребывая большей частью в «нетях» во время реальной опасности, на увеселение оно явилось в полном составе.

Шансы Романова в этом раунде борьбы за престол упали до нуля, а расстановка воевод по чинам показала, какой видит победивший Годунов структуру знатности при своем дворе. Все первые места отданы были ордынским «царевичам»: Араслан-Алею Кайбуловичу астраханскому, Ураз-Магомету Ондановичу киргизскому, Шихиму шамоханскому, Магомету юргенскому (хивинскому).

Вдобавок Ураз-Магомет был сделан вскоре «царём» касимовским — в напоминание о «царе» Симеоне Бекбулатовиче, поставленном над Русью Иваном Грозным. Хоть и формально, он становился вторым российским государем — первым в случае каких-либо несчастий с Борисом Годуновым и его наследником Фёдором Борисовичем.

Под предводительством «царевичей» поставлены были над полками русские воеводы: Ф.И. Мстиславский (Большой полк), В.И. Шуйский (Правая рука), И.И. Голицын (Левая рука), Д.И. Шуйский (Передовой полк), Т.И. Трубецкой (Сторожевой полк). Фёдор Никитич Романов не только не удостоился первого воеводства ни в одном полку, но был помещен последним в списке бояр (помимо названных выше него оказались А.И. Шуйский, С.В. и И.В. Годуновы).

Большего оскорбления Романовых, казалось, и придумать было нельзя! Но Годунову, мигом забывшему свое обещание Фёдору Никитичу, надо было сразу показать, кто в царстве хозяин. Нарушив торжественно объявленное распоряжение, что служба в «государевом походе» будет «без мест», Борис одобрил местническое челобитье, задевавшее честь Романова[24].

При раздаче чинов после венчания нового царя на царство нельзя было обойти Романовых. Годунов и тут явил свой подлый нрав, дав боярство Александру Никитичу Романову последним в списке, начинавшемся с целого выводка Годуновых и их друзей. Хуже того — брат Фёдора Никитича Михаил получил чин окольничего.

Чтобы понять всю оскорбительность этого «повышения», следует учесть, что знатнейшие роды имели привилегию жаловаться в бояре прямо из стольников, которыми становились при поступлении на службу. Промежуточные чины — думных дворян и окольничих — были введены специально для постепенного приема в Боярскую думу полезных, но менее родовитых людей. Сама мысль, что человек, имеющий право на место в Думе «по роду», получит его «по службе», была непереносимо унизительна для знати.

Поэтому главное, что обращает на себя внимание в этих историях, — безмолвие Фёдора Никитича Романова, не только не возмутившегося публично, как сделал бы всякий родовитый человек, но даже не подавшего вида, что оскорблен. Это и было пощечиной Годунову, в изумлении обнаружившему, что он неспособен оскорбить Романовых. Своим поведением Романов показал, что с высоты его происхождения милость или немилость Годунова не имеют никакого значения.

На Руси такого ещё не бывало. Именно с этого момента Романов в глазах русской знати оказался безусловным претендентом на престол. Каждый дворянин, с младых ногтей знакомый с местническими обычаями, с полной ясностью усвоил смысл поведения Фёдора Никитича.

Но и совать голову в петлю Романов не хотел. Он не сделал ни одного жеста, могущего стать формальным поводом для царского гнева. Год за годом Фёдор Никитич заседал в Боярской думе и безропотно занимал все места, указанные царём. Чем ниже были эти места, тем громче приветствовали его на улицах москвичи, не меньше аристократов оскорблённые тем, что в Московском государстве правят татары.

Скрепя сердце Годунов должен был внешне демонстрировать «светлодушие» и «любительство» к Романовым, хотя над ними, как и над всеми знатнейшими фамилиями, постоянно висел меч. Он опустился на рубеже веков, когда царь Борис взялся расчищать путь к трону для своего сына от всех действительных и мнимых опасностей.

Глава 3

В ЦАРСКОЙ ОПАЛЕ

Описывая состояние русского общества на плавном переходе от Великого разорения к Смуте, историки-материалисты обращали особое внимание на закрепощение крестьян и усугубление рабства холопов; на ужасающий голод, когда озверевшие люди в буквальном смысле слова ели друг друга, матери — детей и дети — родителей; на свирепые эпидемии, косившие остатки населения и превращавшие города в пустыню; на обострение всех социальных противоречий, в том числе между обнищавшими дворянами и богатыми вотчинниками.

Современники больше ужасались другому — повреждению нравственности, распаду общественной и личной морали, торжеству злодеяний над добродетелью. «Страшно было состояние того общества, — констатировал тонко чувствовавший настроения рубежа XVI–XVII веков великий историк С.М. Соловьёв, — члены которого при виде корысти порывали все, самые нежные, самые священные связи!»[25].

Выгода преумножения личного богатства и укрепления общества свободных людей, прославленная в «Домострое» новгородского попа XVI в. Сильвестра, трансформировалась в нищей стране в выгоду обогащения и возвышения за счёт захвата чужих прав и имущества. «Водворилась страшная привычка не уважать жизни, чести, имущества ближнего», — сокрушался С.М. Соловьёв. А как же иначе, если больше половины населения страны было уничтожено при участии или на глазах у чудом выживших, твёрдо усвоивших истину Ивана Грозного: «Кто бьёт — тот лучше, а кого бьют да вяжут — тот хуже»?!

Безудержное взяточничество, корыстолюбие, заставлявшее даже с друзей брать «бессовестный» процент, втрое превышающий заём, «страшное, сверхъестественное повышение цен на товары» (поразившее даже авантюриста-наёмника Конрада Буссова[26]), пристрастие к иноземным обычаям и одеждам, грубое чванство и мужицкая кичливость, презрение к ближнему, обжорство и пьянство, распутство и разврат — «обо всём этом полностью и не расскажешь», отмечал современник.

«Царь и народ играли друг с другом в страшную игру», — писал С.М. Соловьёв. Борис Годунов был поражен страхами и подозревал всех — его самого обвиняли шепотом во всех грехах. Борис награждал доносчиков — и доносительство стало самым обычным, повседневным явлением, лёгким и приятным способом обогащения и возвышения.

При самых страшных зверствах Ивана Грозного находились заступники за невинных жертв — с ними расправлялись тайно, как с митрополитом Филиппом Колычёвым, или казнили сотнями, как участников Земского собора, просивших царя прекратить опричную резню. При Годунове напрасно было умолять о заступничестве царского сообщника патриарха Иова — он отмахивался от этих «досаждений», наслаждаясь тем, как государь его «зело преупокоил».

Не пытался противостоять общественным бедам и Фёдор Никитич Романов. Ни один самый ярый панегирист не осмеливался похвалить его за какие-либо действия в защиту если не справедливости, то хотя бы формальной законности, грубо нарушавшейся при разбирательстве доносов.

Между тем Фёдор Никитич не мог не понимать, что клятвенное обещание Годунова никого не казнить смертью и в особенности не осуждать знатных лиц без согласия Боярской думы не может служить для защиты самих Романовых. Всем известно было, что знатнейших лиц царь Борис не судит. Излюбленным средством расправы над знатью была у Годунова ссылка (которая могла быть замаскирована почётным назначением на дальнее воеводство) и в ней тайное убийство.

Романовы не сказали ни слова против расправ над всеми, в ком Годунов видел соперников. Шпионы царя Бориса не могли найти никаких поводов для обвинения Фёдора Никитича с братьею — но беда приближалась неминучая.

Перемену в Годунове видели все; немногие, как, например, Романовы, хорошо знали, что ухудшение здоровья царя Бориса, заставляющее его судорожно выискивать и сметать все преграды, могущие стать на пути его любимого сына Фёдора к трону, лишь яснее выявило основные черты характера царя-опричника.

Под маской сердечной доброты и милости скрывался жестокий политический игрок, а ещё глубже крылся всё возрастающий, доходящий до безумия страх узурпатора священной царской власти. Уже при восшествии на престол Годунову чудились мятежи, «скопы и заговоры», тайные измены, яды и злые волхвования.

Чем крепче было положение Бориса на троне, чем отдалённее становились реальные угрозы его власти, тем более ужасалась душа царёва без видимой причины. Немало делавший для бедняков и восстановления справедливости, попранной сильными, Годунов со временем стал бояться выслушивать жалобы подданных и принимать челобитные. Неистово жаждавший популярности, Борис начал уклоняться даже от традиционных торжественных церемоний.

Шпионы и доносчики действовали вовсю, пыточных дел мастера старались, как могли. Но поверить в то. что трон защищён от малейшей опасности серьезного заговора, царь Борис, разумеется, не мог. Злохитрый враг мог действовать против него мистически: неблагоприятным влиянием созвездий, дурным глазом, вынутым следом, сожженным волосом или ногтем, сговором с нечистым, каким-нибудь ужасным заклинанием. Преследуя ведовство и поощряя «колдовские процессы», Годунов, естественно, сам старался овладеть этим тайным оружием.

Гадатели, звездочёты, кощунники, ведуны, волхвы и прочий сброд профессиональных мистификаторов наполнили тайное окружение узурпатора.

В деле против Романовых все эти тайные пристрастия царя Бориса объединились. Не получив от шпионов желаемых сведений о боярском заговоре, Годунов убедился, что его противники не иначе как колдуют: ведь не могут же они сидеть сложа руки! Услужливые шпионы поняли мысль хозяина и донесли, что Романовы готовят на царский род злоотравное зелье. Ход был банальный: свой страх перед отравой царь Борис явно демонстрировал, все кушанья его тщательно проверялись; от более тонких способов «изведения» самодержца защищали охраной каждого остриженного с него волоска и ноготка, наблюдением, чтобы никто не вынул след его ноги и т. п.

Романовы были щедры и верны традициям. Служба им гарантировала такую прочность положения, что настоящего изменника этим добрым хозяевам удалось сыскать лишь одного. Им, по словам составителя Нового летописца, оказался служивший казначеем у боярина Александра Никитича Романова прохиндей по имени Второй Бартенев. Он сам явился к главе шпионов, двоюродному брату царя Бориса Семёну Никитичу Годунову с предложением «чего изволите». Семён Никитич с облегчением вздохнул. Он уже утомился впустую пытать людей Романовых, схваченных по различным доносам, и подбивать их оговорить хозяев.

Знаменитый «Новый летописец» — замечательный памятник исторической литературы XVII в. — так рисует механизм расправы Годунова над знатью в контексте занимавшей его составителя темы предательства, высшей степенью которого были «доносы холопов на бояр».

«Искони же враг наш дьявол, — рассказал летописец, — не желая добра роду христианскому, приводя его к последней погибели, вложил в мысль царю Борису — захотелось ему в Московском государстве всё ведать, чтобы ничто от него утаено не было. И помышлял о сём много, как бы то и от кого узнавать.

И положил мысль свою на том, что кроме холопов боярских узнавать не от кого. И повелел тайно научить доносить на боярина князя Фёдора Шестунова человека его Воинка. Тот же Воинко пришёл доносить на государя своего. Царь же тому боярину, на виду у людей, сперва никакого зла не сделал, а того Воинка пожаловал, велел ему объявить о своём государевом жаловании перед Челобитенным приказом на площади, перед всеми людьми, и дал ему поместье, и повелел служить в городовых детях боярских». Дети боярские — младший дворянский чин. То есть царь сделал холопа дворянином, оценив предательство как высокий подвиг. Как и позже, в 1930—1940-х гг., доносы хлынули рекой.

«Люди же боярские со всех дворов, — сообщает «Новый летописец», — видя такое жалование к тому Воинку, начали умышлять на своих господ, и сговаривались человек по пять или шесть, один шёл доносить, а другие были свидетелями и ему потакали. Люди же боярские, которые не хотели душ своих отдать на дно адское и государей своих не хотели видеть в крови, в погибели и разорении, против доносчиков противились и за государей своих стояли, и они же, бедные, мучимы были: пытали их, и огнём жгли, и казнили, а иным языки резали, иных по темницам сажали. Они же крепились и не посягали против государей своих. Государи же их за их терпение воздавали им многую свою любовь».

Разрушать традиционные отношения, когда все доверенные слуги были холопами (обязанными служить господину до его смерти), а хозяин относился к ним как к членам семьи, было очень опасно. Надвигающаяся на страну гражданская война начнётся уже скоро, в 1603 г., именно восстанием боевых холопов, традиционно сопровождавших хозяев на войне. Но использованный Годуновым механизм расправ был безупречен. Награждать доносчиков было мало. Важно было пытать и казнить честных людей, верных традиционным ценностям. Обе эти меры вместе, пряник и кнут, составляли действительно лучший способ начала массовой «охоты на ведьм». Как и Сталин в XX в., Годунов развязал вакханалию репрессий, основанных на доносах, с целью истребить своих конкретных врагов. И, как позже коммунистический вождь, царь не смог эту смуту в умах контролировать.

«А тех же доносчиков, — отметил Новый летописец, — царь Борис жаловал своим великим жалованием, иным давал поместья, а иным жаловал из казны. А более всех жаловал людей Фёдора Никитича Романова и его братьев за то, что они на господ зло умышляли. И от тех наветов в царстве была великая смута, друг на друга люди доносили, и попы, и чернецы, и пономари, и просвирницы. Да не только эти люди, но и жёны на мужей доносили, а дети — на отцов, и от такого ужаса мужья от жён своих таились. И в тех окаянных доносах много крови пролилось неповинной: многие от пыток померли, иных казнили, иных по темницам рассылали, дома разоряли; ни при каком государе таких бед никто не видел»[27].

Расправе над Романовыми и их близкими, ради которой затевались все эти мерзости, в «Новом летописце» посвящена вся следующая, 72-я глава. «Потом же вложил враг (злой умысел) в раба в Александрова человека Никитича во Второго Бартенева, — пишет летописец. — Тот же Второй был у Александра Никитича казначеем и замыслил, как в древности окаянный Яким Кучкович умыслил на государя своего на князя Андрея Боголюбского и пришёл к братии своей со словами: «Идем, убьём государя своего, князя Андрея», — так и свершилось; так же и сей окаянный Второй пришёл тайно к Семёну Годунову и возвестил ему: «Что царь повелит сделать над государями моими, то и сотворю». Семён же был рад и возвестил царю Борису. Царь же Борис повелел сказать ему (Второму) о своем великом жаловании. Семён же, замыслив со Вторым, положил всякое коренье в мешки и повелел ему положить в казну Александра Никитича. Тот же Второй сотворил это, и пришёл доносить на государя своего, и про то коренье возвестил».

Не думаю, что Семён Никитич Годунов, как мелкий жулик, «наклал» всякого ядовитого коренья в мешки и повелел найденному им предателю, Второму Бартеневу, их «положить в казну Александра Никитича» Романова. Скорее они сговорились что-то из бесчисленных запасов боярской кладовой преподнести как «зелье» — что было нетрудно в период безумного увлечения русской знати экзотическими специями и особыми заморскими ингредиентами для поварни. Строго говоря, в любом «розыскном деле» главным был инициативный документ — донос, он же «извет». Получив его, можно было формально начать дело, послать окольничего Михаила Салтыкова к боярину Александру Никитичу Романову с обыском, а там уже вольно интерпретировать любую находку.

Русская юриспруденция в применении к политике всегда, во все времена нагло нарушала уголовное законодательство, традиционные нормы следствия и судопроизводства. К какому-нибудь обыскному делу о мордобое на меже могли привлекаться сотни свидетелей. Дело о таинственной смерти царевича Дмитрия в Угличе включило только десятки показаний, хотя каре подвергся чуть не весь город. В деле Романовых следствие ещё менее утруждало себя крючкотворством.

В ночь на 26 октября 1600 г. банда царских прихвостней внезапно атаковала двор Фёдора Никитича и его родни на Варварке. Несмотря на неожиданность нападения, верные боярские слуги храбро бились с нападающими. Но силы были неравны — новоявленные опричники, перебив множество слуг, захватили двор. Дальше всё шло согласно злоковарному плану Годуновых. «Вынули» при обыске коренья, поставили у мешков «в свидетели» доносчика, переловили всех Романовых, начиная с Фёдора Никитича, и бросили в темницу. Обвинение было тут же объявлено Боярской думе, патриарху Иову и Освященному собору русских архиереев. О нём не сообщили арестованным, которые пришли на судилище, «не боясь ничего, потому что не ведали за собой никакой вины и неправды», тем более что действом руководил сам патриарх Иов.

Члены Боярской думы поспешили проявить лояльность к государю и, брызжа слюной, набросились на «изменников»: «Бояре же многие на них как звери пыхали и кричали. Они же (Романовы) им не могли ничего отвечать от такого многонародного шума». Дело было ясное: лизоблюды ведали, чего хочет царь Борис; не только Романовых, но их родичей и друзей бросили в заточение.

Но Годунов не спешил — он очень боялся и потому жаждал всё же узнать про ужасный «заговор». Самих бояр пытать было нельзя (это позволял себе только Иван Грозный). Фёдора Никитича с братьями и племянника их князя Ивана Борисовича Черкасского лишь «приводили к пытке» и пугали приспособлениями палачей. Но на глазах у них мучили слуг: мужчин и женщин. Слуги, особенно дававшие пожизненную присягу холопы, почитались старой знатью как члены семьи. Хозяева в ответ на верность полностью отвечали за их благополучие. Так что палачи царя Бориса знали, что делали…

Восемь месяцев спустя, в конце июня 1601 г., состоялся приговор по розыскному делу: все Романовы и их родичи с семьями объявлялись виновными в измене государю и приговаривались к содержанию в ссылке под строгой охраной. Вынесение приговора Борис Годунов предоставил Боярской думе — и не ошибся.

Тонкое знание человеческой натуры позволило Годунову убить трех зайцев сразу. Его обещание не накладывать опалу на знатных без согласия Боярской думы было соблюдено. Целая группа лиц, способных теоретически воспрепятствовать продолжению династии Годуновых, ликвидирована. Остальные бояре убедились, что только благорасположение царя мешает их собственным «друзьям» по Думе отправить каждого из них в ссылку.

Как всякое политическое оружие, устрашение имело две стороны. Осознав хрупкость своего благополучия, аристократы вынуждены были более рьяно служить Борису. Но при первом признаке ослабления власти поспешили бы избежать нависшего над их головами меча. Это и случилось — перебрав с запугиванием, Годунов внёс свою лепту в моментальный развал власти после его смерти и обеспечил жалостную погибель своим горячо любимым жене и сыну. А дочери Ксении, для которой он не мог найти достаточно видного жениха среди иноземных принцев, уготовил роль наложницы Лжедмитрия.

Ксения Годунова. Художник С.И. Грибков

Не удалось Борису уйти и от суда истории. Никто ни тогда, ни впоследствии даже не подумал, что расправа над Романовыми была не его затеей. «Сиё дело, — констатировал талантливейший историк Н.М. Карамзин, — есть одно из гнуснейших Борисова ожесточения и бесстыдства». Современники мигом заметили, что, хотя «злоотравные» коренья были найдены у Александра Никитича, тяжелее всех пострадал Фёдор Никитич с семьей: он с супругой Ксенией был не только сослан, но и пострижен в монахи.

Романовы, измученные заточением во время долгого следствия, едва живыми разъезжались под охраной в места их ссылок, не зная, что сталось с их семьями и родней. Фёдора Никитича приставы доставили на Север, в Антониев Сийский монастырь, и там насильно постригли в монахи под именем Филарета.

По наказу (письменной инструкции) Годунова главу рода Романовых велено было держать «во всяком покое» и смотреть, чтобы ему ни в чем нужды не было. Взамен конфискованных и розданных в награду царским любимцам имений Филарету выдали из монастырской казны скуфью, рясу, шубу, сапоги и прочие обиходные вещи.

Понимая желание Филарета скинуть с себя монашеское облачение, Годунов специально подталкивал его на путь душевного спасения, не только позволяя, но и рекомендуя молиться в храме и петь на клиросе, — только бы с ним никто из монастырских и прихожих людей не разговаривал.

Пристав Воейков и стражники должны были строго следить, «чтоб к изменнику старцу (монаху. — Авт.) Филарету к келье никто не подходил, ничего с ним не говорил и письма бы никакого ни от кого не приносил, чтоб с ним никто не ссылался — и о том держать к нему береженье», а обо всех словах и делах опального неукоснительно доносить царю.

Как и задумал царь Борис, Филарет Никитич тяжко томился неизвестностью о своей семье. Монах большей частью молчал, а если заговаривал — только о жене и детушках:

— Малые мои детки! Маленькие бедные остались — кому их кормить и поить?! Так ли им будет теперь, как при мне было?

— А жена моя бедная! Жива ли на удачу? Чай, замчали её туда, куда и слух никакой не зайдет!

— Мне уж что надобно? Беда на меня жена да дети: как их вспомянешь — точно рогатиной в сердце толкнет! Много они мне мешают: дай Господи слышать, чтоб их ранее Бог прибрал, я бы тому обрадовался…

— И жена, чай, тому рада, чтоб им Бог дал смерть, а мне бы уже не мешали, я бы стал промышлять одною своею душою![28]

Супругу Филарета Ксению Ивановну «замчали», постригши в монахини, в заонежский Толвуйский погост, где она жила под именем Марфы много лет в суровом заточении, также первое время мучаясь неизвестностью о судьбе мужа и детей.

В опалу попали двое детей Фёдора Никитича и Ксении Ивановны (остальные уже умерли). Сыну Михаилу на пути в ссылку исполнилось пять лет, дочь Татьяна была, видно, уже девицей (она скончалась 11 июля 1611 г., побывав замужем за князем Иваном Михайловичем Катыревым-Ростовским). Детей сослали на Белоозеро, оторвав от отца и матери, но все же с родственниками: с тёткой Марфой Никитичной и мужем ее князем Борисом-Хорошаем Камбулатовичем Черкасским (сыном кабардинского князя Камбулата Идаровича). Несмотря на симпатичное Годунову происхождение, князь, как свойственник Романовых, был лишен боярства и имущества, повергнут в нищету и сослан, хотя и вместе с семьёй.

Но всё-таки Белоозеро, худо-бедно, было городом, и тюремный двор ссыльных, находившийся внутри укреплений, не был совсем уж уединённым. На нём жили ещё две тетки юного Михаила Фёдоровича, будущего царя: Ульяна Семёновна, урожденная Погожева, супруга Александра Никитича Романова, и совсем засидевшаяся в девушках Анастасия Никитична. После опалы она вышла замуж за боярина князя Бориса Михайловича Лыкова-Оболенского и скончалась в 1655 г.

Князь Борис Михайлович тоже пострадал от доносов, хотя и не угодил в тюрьму, а был отослан на воеводство в Белгород. Позже, уже женившись на Анастасии Никитичне, он жаловался царю Василию Шуйскому, что «князь Дмитрий Пожарский доводил на меня ему, царю Борису, многие затейные доводы, будто бы я, сходясь с Голицыными да с князем Татевым, про него, царя Бориса, рассуждаю и умышляю всякое зло. А мать князя Дмитрия, княгиня Марья, в то же время доводила царице Марье на мою мать, будто моя мать, съезжаясь с женою князя Василия Фёдоровича Скопина-Шуйского, рассуждает про неё, царицу Марью, и про царевну Аксинью злыми словами. И за тс затейные доводы царь Борис и царица Марья на мою мать и на меня положили опалу и стали держать гнев без сыску»[29].

Как видим, даже высшая знать доносила. Правда, князя Дмитрия Михайловича Пожарского, будущего освободителя Москвы, здесь трудно упрекнуть. Он не мог в 22 года противостоять властолюбию матери, верховой боярыни царевны Ксении Годуновой, которая мечтала стать первой дамой двора, заняв место верховой боярыни царицы Марин Григорьевны Годуновой — вместо княгини Марии Лыковой-Оболенской (в монашестве Евфимии). Пожарская добилась своего, а будущий зять Романова невинно пострадал.

Особая «опальная тюрьма» находилась в центре Белоозера, на площади, в отличие от обычных тюрем «разбойных и татиных» (для грабителей и воров), которых в маленьком городе было две. Место заточения Романовых было окружено главными зданиями города: храмами, приказной избой, дворами богачей. Это был, собственно говоря, двор: дом с теремом, хозяйственными постройками, огородом и садом. Вот только за высокую глухую ограду опальных не выпускали.

Женского ухода за Михаилом было в избытке. Помимо названных жён и девиц с ним нянчилась, несомненно, Ирина Борисовна (дочь Бориса и Анны Черкасских)[30], а также дочери Александра Никитича и Ульяны Романовых. Единственный взрослый мужчина в этой компании, князь Черкасский, в том же 1601 г. скончался, как все и ожидали: Борис Годунов почти всегда тайно убивал опальных. Маленький Михаил остался главой ссыльного семейства.

Мальчик, вопреки страхам и ожиданиям отца, потерявшего от болезней уже несколько сыновей, рос на удивление крепким. Единственными последствиями пребывания в сплошь женском обществе стала для будущего царя некоторая романтичность характера и склонность покоряться пожеланиям дам. Впрочем, преклонение перед своей супругой было свойственно и его отцу, исполнявшему волю жены до самой её кончины.

К тому же городское заточение Михаила продолжалось недолго. В конце 1602 г. Михаилу была возвращена отцовская вотчина — село Клин в Юрьевском уезде. Княжич со всеми женщинами переехал туда. Мальчика, как и положено, воспитывал дядька из верных холопов. Михаил беззаботно скакал на копях, охотился, рос вполне здоровым юношей, крепким умственно и физически. Даже став царём, он в дни уныния, чтобы развеять тоску, будет ездить на охоту, предпочитая ходить с рогатиной (большим копьём) на медведя.

О других родичах Филарет Никитич заботился в своей ссылке гораздо меньше: «Братья уже все, Бог дал, на своих ногах!» Наверное, сострадание жене и детям, не позволившее старшему Романову «промыслить одною своею душою» п заставлявшее думать о будущем, уберегло его от злой судьбы многих родственников.

Как среди птиц, посаженных в клетку, выживает сидящая смирно, а мечущиеся и бьющиеся о прутья погибают — так не пережили опалы многие из ссыльных Романовых. Александр Никитич скончался в тоске и печали вскоре после прибытия в Усолье-Луду близ Студеного (Белого) моря. Заточения в тесной землянке холодной зимой было достаточно для умерщвления самого сильного узника. Однако народ русский не удовлетворился таким объяснением. Все говорили, что Александра удушил по приказу Годунова его охранник-пристав Леонтий Лодыженский.

Такое же обвинение возвели на Романа Тушина, пристава Михаила Никитича Романова в Перми Великой, в селе Ныроба, что лежало в семи верстах от Чердыни, на самой границе с инородцами. Михаила привезли туда зимой и, не удовлетворившись обычной охраной, решили поместить подальше от села в землянке, вырытой в мерзлой земле. Крестьяне вспоминали, как Михаил Никитич, привезенный к землянке в санях, показал свою силу: схватил сани и бросил их на десять шагов. Не полагаясь на шестерых сторожей, пристав Тушин наложил на узника тяжкие оковы: плечные в 39 фунтов, ручные в 19, ножные в 19, а замок в 10 фунтов. Русский фунт — около 454 гр., т. е. оковы Михаила Никитича весили больше 30 кг.

В землянке была лишь малая печурка и отверстие для света. Чтобы ослабить узника, ему даже в лютые холода давали только хлеб и воду. Ныробцы, говорят, научили своих детей подкармливать Михаила квасом, маслом и прочими жидкостями: их носили в дудочках и выливали в отдушину землянки, собираясь к ней вроде бы поиграть. Но это было замечено стражей и сурово пресечено. Шестеро ныробцев были скованы и отосланы в Москву как злодеи. Вернулись через много лет лишь двое, другие умерли от пыток. Крестьяне были уверены, что сторожа, скучая охраной узника, уморили его, а другие говорили — удавили.

То же говорили и про Василия Никитича, сосланного в Яренск, однако документы рассказывают о его судьбе по-иному. Годунов, отлично понимавший неизбежность обвинений в свой адрес в случае смерти узника, строго приказал «везти Василия дорогой бережно, чтоб он с дороги не ушёл и лиха никакого над собою не сделал». При Василии Никитиче был даже оставлен слуга. Конечно, следить за изоляцией узника приказывалось во все глаза: «чтобы к нему на дороге и на станах никто не приходил, и не разговаривал ни о чем, и грамотами не ссылался». Всех подозрительных Годунов велел хватать, допрашивать, пытать и отсылать в Москву.

Двор узника в Яренске (ныне город в Архангельской области) следовало выбрать подальше от жилья, а если такого нет — поставить новый с крепким забором, но не тесный: две избы, сени, клеть и погреб. Предписано было кормить опального изрядно — хлебом, калачами, мясом, рыбой, квасом; на это отпускалась очень крупная по тем временам сумма: сто рублей в год.

Узник был беспокойный: ещё но дороге, на Волге, выкрал ключ от своих кандалов и утопил в реке, чтоб его нельзя было вновь заковать. Пристав подобрал другой ключ и заковал Василия Никитича пуще прежнего, но оказалось, что делать это ему было не велено. Пристав получил от Бориса Годунова выговор, хоть и оправдывался, донося, что Василий Никитич «хотел у меня убежать».

Как и следовало ожидать, томимый собственным гневом и утеснением пристава узник заболел. Обеспокоенный Годунов велел перевезти его в Пелым, где был уже заточен Иван Никитич Романов, разбитый параличом (у пего отнялась рука и плохо слушалась нога). Пелымский пристав сообщал царю, что «взял твоего государева изменника Василия Романова больного, чуть живого, на цепи, ноги у него опухли. Я для болезни его цепь с него снял. Сидел у него брат его Иван да человек их Сенька; и я ходил к нему и попа пускал. Умер он 15 февраля (1602 г.), и я похоронил его, дал по нём трем попам, да дьячку, да пономарю двадцать рублей».

Ясно, что в народе стали говорить: «Василия Никитича удавили, а Ивана Никитича морили голодом». Это была не ошибка молвы, а всего лишь неточность. Читая указы царя Бориса между строк, приставы держали двух больных братьев прикованными к стене цепями в разных углах избы, всячески ускоряя их смерть. Так что и вправду, как говорили, Ивана только «Бог спас, душу его укрепив».

Иван Никитич был раскован по царскому указу от 15 января 1602 г., а указом от 28 мая отправлен на службу в Нижний Новгород вместе с князем Иваном Борисовичем Черкасским (сыном князя Бориса и Марфы Никитичны Романовой), выпущенным из заточения в Малмыже на Вятке. На этот раз Годунов строго предупредил приставов: «едучи дорогою и живучи в Нижнем Новгороде к князю Ивану (Черкасскому) и к Ивану Романову бережение держать большое, чтоб им нужды ни в чём никакой отнюдь не было и жили б они и ходили свободны». Указами от 17 сентября и 14 октября 1602 г. оба были возвращены в Москву. Освобожден был и муж умершей в Сумском остроге Евфимии Никитичны Романовой князь Иван Васильевич Сицкий.

Милосердие царя Бориса было вынужденным: его уже но всем углам величали убийцей, припоминая длинный ряд подозрительных смертей на его пути к трону и во время царствования. Печальная судьба ссыльных Романовых укрепила эти обвинения.

Общее мнение прекрасно передаёт Новый летописец, где глава «О Фёдоре Никитиче с братьями» начинается так: «Царь же Борис, помышляя себе, что извёл царский корень, повелев убить царевича Дмитрия, а потом и государь царь Фёдор Иванович преставился, желая царских последних родственников извести: братьев царя Фёдора Ивановича Фёдора Никитича с братьями, а родство их ближнее — царица Анастасия да Никита Романович от единых отца и матери; от царицы Анастасии Романовны — царь Фёдор Иванович, а от Никиты Романовича — Фёдор Никитич с братьями. Царь же Борис не мог их видеть, желая оставшийся царский корень извести, и многих подучал людей их на своих господ донести; и по тем доносам хватал у них людей многих, которые за них стояли, и пытал их разными пытками; они же на государей своих ничего не говорили, терпели за своих государей в правде, не ведая за государями своими ничего».

Согласно популярной в России XVII в. летописи, все деяния Бориса Годунова с самого начала сводились к стремлению скорее уморить Фёдора Никитича и его родню до смерти. Летописец включил сюда и родственников бабушки Фёдора Никитича, Карповых, об опале на которых в документах о ссылке Романовых, которые мы использовали выше, ничего нет. Логика летописца такова. Едва схватив, «Фёдора Никитича с братьями отдали приставам и повелели их заковать; родственников же их, князя Фёдора Шестунова и молодых Сицких и Карповых, отдали приставам же. За князем Иваном Васильевичем Сиц-ким послали в Астрахань и повелели его привезти в Москву с княгиней и сыном, заковав. Людей же их (Романовых), которые за них стояли, схватили. Фёдора же Никитича с братьями и с племянником с князем Иваном Борисовичем Черкасским не единожды приводили к пытке. Людей же их, рабов и рабынь, пытали различными пытками и подучали, чтобы они на своих государей говорили. Они же отнюдь не помышляли ничего злого и помирали многие на пытках, и на государей своих не клеветали».

«Царь же Борис, — продолжает Новый летописец свой рассказ, — видя их неповинную кровь, держал их в Москве за приставами много времени. И, замыслив привести их к кончине, с Москвы разослал по городам и монастырям. Фёдора же Никитича послал с Ратманом Дуровым в Сийский монастырь и велел там постричь. Он же, государь, неволей был пострижен, но волей и с радостью великой и чистым сердцем ангельский образ воспринял и жил в монастыре в посте и в молитве.

Александра Никитича с Леонтием Лодыженским (царь Борис) сослал к Студёному морю к Усолью, называемому Луда: там его заточили в темницу; и по повелению (царя) Леонтий там его удушил, а погребен был на Луде.

Михаила же Никитича Романова с Романом Тушиным (царь) сослал в Пермь Великую и повелел ему сделать тюрьму от города в семи поприщах; и там удавили, и погребен он там в пустынном месте, а над гробом его выросли два дерева, называемые кедры: одно дерево — в головах, а другое — в ногах.

Ивана же Никитича (царь) сослал в сибирский город Пелым с Смирным Маматовым; да к тому же Смирному послал Василия Никитича с сотником стрелецким с Иваном Некрасовым. Там же Василия Никитича удавили, а Ивана Никитича морили голодом. Бог же, видя его правду, душу его укрепил.

Зятя же их князя Бориса Камбулатовича с княгиней и с детьми, детей Фёдора Никитича — Михаила Фёдоровича с сестрою — и тётку их Анастасию Никитичну и семью Александра Никитича (царь) послал на Белоозеро и посадил их в тюрьму, а сына князя Бориса Камбулатовича князя Ивана сослал в тюрьму в Яренск.

Князя Ивана (Васильевича Сицкого) царь послал с Тимохой Грязным в Кожеозерский монастырь, а княгиню — в пустынь и повелел их там постричь, да удавили их обоих в том же месте.

Фёдорову же жену Никитича Оксинью Ивановну послал в Заонежские погосты, и посадили её в тюрьму и морили голодом. Бог же, видя её правду и неповинное её терпение, душу в ней укрепил.

Родичей же их, Репниных, и Сицких, и Карповых, (царь) разослал по городам и темницам; вотчины их и поместья все велел раздать в раздачу, а имущество их и дворы повелел распродать, а деньги взял себе.

Вскоре после их разорения (царь) повелел Ивана Никитича, и князя Ивана Борисовича, и сестру Фёдора Никитича, и детей, и сноху его перевести в их вотчины, в Юрьевский уезд, в село Клины, а велел быть у них приставам Давыду Жеребцову да Василию Хлопову, и тут они были до смерти царя Бориса. А Сицких из тюрьмы выпустил и велел им быть в Понизовых городах (Поволжских, ниже по течению от Нижнего Новгорода) воеводами.

А князя Бориса Камбулатовича на Белоозере в темнице не стало. А сына князя Ивана Сицкого, князя Василия, повелел (царь) привести к Москве; и его по дороге, в телеге, уморили. Те же окаянные люди-доносчики все пропали: друг друга изрезали, а иные по дорогам побиты были; все без покаяния померли за свое окаянство и неправедные дела и за неповинную кровь»[31].

Кровожадные стремления Годунова летописец, вероятно, несколько преувеличил, но народное мнение о царской расправе над достойными людьми выразил вполне. Романовы и их родичи помирали в заточении столь быстро, что никакого оправдания придумать было нельзя. Поэтому Годунов, по своему обыкновению ссылать и прощать, кого не успел нанести, распорядился не утеснять маленького Михаила Фёдоровича с его родственницами в Клипу.

«Чтобы дворовой никакой нужды не было, — писал царь Борис приставу, — корму им давать вдоволь, покоить всем, чего ни спросят. А не так бы делал, как прежде писал, что яиц с молоком даёшь не помногу; это ты делал своим воровством и хитростью; по нашему указу велено тебе давать нм еды и питья во всем вдоволь, чего пн захотят!»

Подлость нрава, однако, не позволила Годунову утешить сообщением о послаблении детям оставшихся в заточении Фёдора Никитича и Ксении Ивановны (против желания называвшихся Филаретом и Марфой). В то же время опальный боярин прикладывал все усилия, чтобы выглядеть в глазах царя Бориса смирившимся, отрезанным от мира узником.

Всё, что он мог себе позволить, — это простую хитрость. Пристав Воейков извещал Годунова, что «твой государев изменник старец Филарет Романов мне говорил: «Не годится со мною в келье жить малому (юному слуге); чтобы государь меня, богомольца своего, пожаловал, велел у меня в келье старцу жить, а бельцу с чернецом в одной келье жить непригоже».

«Это Филарет говорил для того, — пояснял пристав, — чтоб от него из кельи малого не взяли, а он малого очень любит, хочет душу свою за него выронить». Кроме того, «малый», по словам пристава, отказывается доносить.

Довольный, что сумел разгадать хитрость Филарета, Годунов велел удалить «малого» из кельи опального и указал «с ним в келье старцу жить, в котором бы воровства никакого не чаять». (Напомню, что воровством называли тогда государственное преступление.) На этом царь успокоился и даже разрешил пускать в монастырь богомольцев, только «смотреть накрепко, чтобы к старцу Филарету к келье никто не подходил, с ним не говорил, и письма не подносил, и с ним не сослался».

Охрана успокоилась, чего и добивался Филарет. Удовольствовавшись малым разоблачением, шпионы Годунова не докопались до тайных связей опального старца с женой и братом Иваном, с информаторами, сообщавшими ему все важнейшие политические новости.

Среди «доброхотов», подвергавших себя страшной опасности, доставляя вести Романовым, были крестьяне, монахи и священники. О некоторых из них мы знаем по жалованным грамотам, выданным благодарными Романовыми уже в царствование Михаила Фёдоровича.

Награждены были помогавшие Михаилу Никитичу ныробские крестьяне. Пожалованы были и жители Обонежской пятины, которые, «памятуя Бога, свою душу и житие православного крестьянства, многие непоколебимым умом и твёрдостью разума служили, и прямили, и доброхотствовали во всем Марфе Ивановне… и про здоровье Филарета Никитича проведывали и обвешали (сообщали), и в таких великих скорбях во всём помогали».

Конечно, вести запаздывали. Ивану Никитичу, например, Филарет писал в Пелым 8 августа 1602 г., не зная, что он переведен оттуда в Нижний Новгород (через Уфу) ещё весной. Но запаздывали сведения, посланные с курьерами (или, по-военному, «проходцами», «вестовщиками» и «лазутчиками»). То, что попадало в народную молву, разносилось мгновенно: недаром говорят, что слухи — единственное, что распространяется в нашей Вселенной быстрее света. Не зная о перемещении Ивана, Филарет уже скорбел о смерти остальных братьев: «Ушами моими слышал, колико враг нанес братьям беды: томлением, и гладом, и нуждою смерть прияли в изгнании как злодеи».

Конспирация требовала, чтобы Филарет не раскрывал наличия особых каналов связи с женой и детьми. Поэтому в письме брату, которое могло быть перехвачено, он просит сообщить новости, «как в мире терпят беду жена и чада». Несколько лет спустя, когда трон Годунова уже шатался, Филарет предал это письмо гласности.

Как известно, гласность на Руси испокон веков имеет две формы: официальную, или легальную, которой никто никогда нс верит, и якобы тайную, передаваемую по секрету из уст в ус та, но доступную всем, даже шпионам, искони наслаждавшимся ею на досуге. Так и письмо Филарета Ивану Никитичу в списках ходило по рукам, доставляя читателям и переписчикам особое удовольствие причастностью к тайне.

Оставаясь в любимом пародом образе, Филарет завоевывает ещё большие симпатии как униженный и оскорбленный, к коим от века прилепилась русская душа. Он вспоминает, как ходил в золоте, — ныне же облачен «во вретища и власяные рубы худыя»; как пил дорогое вино — а теперь слезами размачивает сухой хлеб.

Некогда боярин «с князьями о пользе народной помышлял» — а в заточении и «конечном порабощении» от игумена и монастырской братии должен «отсекать свою волю в помыслах». Жена и дети его страдают безвестно, братья злодейски уморены «в изгнании». На себя узник «видит всегда скорбь немалую от лжесловия, и клеветников, и наветников, ложные писания па меня подающих, не только от мирских, но и от духовных отцов, постнически живущих, а злобою всегда промышляющих».

Но главный его враг — Годунов. Якобы смиренный, Филарет повторяет: «Борис много мне зла сотворил — да судит его Бог!» Я же, утверждает узник, не завидую светлости сана и нс желаю величества его: «Не похищаю мне не дарованного престола и не добиваюсь власти неправедным пролитием крови, понеже сие есть как сон и тень!» Романов прямо не называет царя Бориса узурпатором и убийцей, но это обвинение откровенно звучит между строк.

В «сон и тень» быстро превращалась неправедная власть Годунова. Всё было у него хорошо до опалы на Романовых, а после неё всё полетело в тартарары. Что бы ни делал царь Борис после этого преступления, все оборачивалось к крушению его царства. Красивая мистическая версия, не правда ли? Даже странно, что её до сих пор не использовали возвышенные до полной оторванности от реалий историки. На самом деле Годунова подвело усиление им самим смуты в умах подданных.

Чтобы его власть, всё более поощряющая доносы и как следствие нарастающе репрессивная, сломалась, достаточно было экономического потрясения.

1601–1603 гг. были неурожайными. В стране разразился страшный голод. В одной Москве за два года и четыре месяца было погребено 127 тыс. человек. Тем не менее народ стремился в столицу и крупные города, где царь Борис пытался удержать цены на хлеб, раздавал из казны зерно и деньги, развернул крупное строительство, чтобы дать работу беднякам. Но на деле царь не имел сил помочь народу. Свив гнездо в Кремле, Годунов не очень-то властвовал вне его стен. Он не смог заставить землевладельцев поделиться запасами хлеба. Чиновники, обязанные раздавать деньги и хлеб, воровали и спекулировали. Помещики порабощали голодающих за гроши, покупали их жён и дочерей, будто не видя, как нарастает в народе гнев. Другие господа, желая сберечь запасы, выбрасывали холопов за ворота на голодную смерть, не давая им даже отпускных грамот, с которыми можно было искать нового хозяина.

Годунов временно восстановил для мелких служилых людей вывоз крестьян в Юрьев день. Народ воспринял объявление государевых указов как свободу от господ. Землевладельцы же схватились между собой в борьбе за крепостных. На подавление восстаний в 1601 г. войска посылались к Туле, на следующие годы — уже в города вокруг Москвы. Царю пришлось объявить указ об отпуске на волю бездомных холопов — войско холопов и казаков под предводительством атамана Хлопка шло к столице. В жестокой сече под Москвой в сентябре 1603 г. нал царский воевода, но восставших удалось одолеть. На радостях знать заставила Годунова отменить указы о крестьянском выходе и холопской воле. Господа отказывались понимать, что большинство повстанцев бежало на южные окраины не для того, чтобы сложить оружие. Гражданская война в России уже началась, а правительство тешило себя мыслью, будто сохраняет власть над подданными.

В 1604 г. всеобщее недовольство было налицо. Не хватало только знамени, за которым все желающие перемен могли пойти против царя Бориса. Таким знаменем стал появившийся на юго-западном рубеже самозванец, как говорила о нём официальная пропаганда, беглый монах Григорий Отрепьев, выдавший себя в Польше за царевича Дмитрия Ивановича, чудом спасшегося от годуновских убийц. Легенда самозванца была шита белыми нитками, но люди хотели верить, что самовластию Годунова противостоит законный наследник престола, который все переменит к лучшему.

Выступившие на стороне самозванца стрельцы, пушкари и горожане с южных рубежей, холопы и крепостные, казаки и мелкие дворяне, знать и духовенства представляли лучшую жизнь по-разному. Польские магнаты и шляхта, король Сигизмунд III и католическая церковь — все видели в самозванце средство для достижения своих собственных целей. Фигура Лжедмитрия была не важна — события показали, что гражданская война может вестись под знаменами других самозванцев и даже обойтись одним именем, без самого человека. Просто получив возможность выбора между самодержцем и «законным» претендентом на престол, россияне и соседи смогли выразить свое отношение к Московскому крепостническому государству.

Дмитрий Самозванец. Художник Н.В. Неврев

Лжедмитрий имел лишь тысячу поляков. Зато с ним шли две тысячи казаков, а встречные города распахивали ворота, истребляя чиновников Годунова. Дело решило поражение, нанесенное самозванцу войсками Годунова в январе 1605 г. под Добрыничами. Испугавшись гибели надежд на противостояние московскому правительству, враз признали Дмитрия все те, кто ещё колебался.

В свете этих бурных событий Филарет не забыл в послании брату уязвить и самозванца Лжедмитрия I, полки которого шли по Руси, восторженно приветствуемые народом. Бороться с этим было невозможно, но несколько умерить восторги толпы — полезно для будущего. Посему Филарет приписал к посланию жалобу на крамолу и кровопролитие в стране от русских, скверно»! литвы, богоненавистных поляков и проклятых лютеран.

Когда распространялось это письмо, стороживший Филарета пристав пребывал в глубоком изумлении перед полной переменой в поведении узника. В ночь на 3 февраля 1605 г. смиренный богомольный старец как с цепи сорвался: жившего с ним в одной келье монаха Иринарха (ведомого шпиона) лаял, с посохом к нему прискакивал, из кельи выгнал вон и впредь приближаться к себе запретил. В церковь ходить Филарет и думать забыл, не то что на клиросе петь! Даже в Великий пост не исповедовался, в храме не бывал, игумена и братию всю запугал. Что не по нём — сейчас за палку! Выбранит, хорошо, если не побьёт, и приговаривает: «Увидите, каков я впредь буду!»

Бедные старцы, добросовестно шпионившие за Филаретом, бежали искать защиты у пристава Воейкова. Но ни он, ни сам игумен Иона ничего не могли сделать. Властный Филарет мигом подавлял всякую мысль о сопротивлении его воле. Даже сторожа перестали докладывать приставу о посещавших узника людях. При желании, констатировал Воейков, Филарет может просто уйти из монастыря.

Дрожащей рукой пристав кропал отчет царю об этих невероятных событиях. Прочтя его, Годунов 22 марта 1605 г. написал грамоту, но уже не вконец деморализованному приставу Воейкову, а самому игумену Ионе, требуя укрепить ограду монастыря и законопатить двери между кельями. Сам царь ничего не мог поделать с тем, что «живёт старец Филарет не по монастырскому чину, всегда смеётся неведомо чему и говорит про мирское житье, про птиц ловчих и про собак, как он в мире жил, и к старцам жесток». Для этого у него просто не было исполнителей. Вся страна ждала, когда же наконец узурпатора сметут с трона. Сколько-нибудь верных людей, которым можно было бы приказать убить Филарета, не было под рукой — все они были брошены на борьбу против Лжедмитрия. И почти все не подтвердили свою верность царю Борису…

Даже смиренный игумен Иона больше на слушал царского пристава. Филарет, действительно, при желании мог из монастыря просто уйти. В грамоте игумену царь возмущался, что «около-де монастыря ограды у вас нет, и меж келий от всякой кельи и с монастыря к озеру и с дровяников двери, и крепости никоторые около монастыря нет, а ограду монастырскую велели вы свезти на гумно». Игумен даже запретил сторожу у монастырских ворот извещать пристава о людях, приходящих в монастырь и лично к Филарету.

Не в силах злодействовать, Годунов прикинулся добряком. Игумену он приказал поселить Филарета у себя в келье, уговаривать посещать церковные службы и во всём ему потакать, «от дурного его унимать» разговорами, «а бесчестья ему никоторого не делать». Царь уговаривал игумена жить в мире и с его приставом Воейковым. «А будет ограда около монастыря худа, и ты б ограду велел поделать, без ограды монастырю быть непригоже, и меж келий двери заделать; а которые люди учнут к тебе приходить, и ты бы им велел приходить в переднюю келью, а старец бы в ту пору был в комнате или в чулане; а незнаемых бы людей к себе не пущал, и нигде б старец Филарет с прихожими людьми ни с кем не сходился; а о всем бы о бережении старца Филарета… советовал с Богданом Воейковым, чтобы старец Филарет в смуту не пришел, и из монастыря б не убежал, и жил бы во всем смирно, по монастырскому чину. А Богдану бы Воейкову велел очистить келью подле себя».

«А о чем к тебе в сей нашей грамоте писано, — закончил Борис Годунов, — и то бы у тебя было тайно. А учинится какая смута в старце, и не учнёт жить по монастырскому чину, или из монастыря уйдет, или какое лихо над собою учинит, и то сделается твоим небереженьем и оплошкою. Да что старец Филарет, будучи у тебя, учнёт о чем разговаривать какие неприличные разговоры, и ты б о том отписывал к нам, а отписки велел отдавать в Посольском приказе дьяку нашему Офонасью Власьеву».

Как видим, царь переменил если не нрав свой, то тон обращения с подданными. В грамоте не содержалось ни приказа, ни угрозы расправы за его невыполнение. Время приказов Годунова прошло.

Может показаться, что Филарет повел себя крайне неосторожно, выдав раньше времени неукротимый нрав. Борис ещё царствовал и, хотя дни его были сочтены, вполне мог дать приказ истребить Романовых. Именно поэтому действия Филарета были единственно верными, это был смертельный риск, ведущий к спасению.

Кто, как не Филарет, знал, что Годунов убивает в иррациональном страхе, когда противник его не дает никаких оснований себя опасаться?! Надо было дать Борису повод для политической игры, исследования тайных корней и нитей, показаться, наконец, сильным, чтобы царь трижды подумал, прежде чем шепнуть приказ своим душегубам.

Филарет знал, что отвлечёт внимание Годунова на себя и заставит царя колебаться. Так и произошло. Было похоже, что через сотни вёрст узник парализовал волю царя. Грамота Бориса никак не могла укрепить дух игумена Ионы. С одной стороны, ему повелевалось держать Романова во всяком послушании, чтобы жил по монастырскому чину, а не бесчинствовал. Игумен должен был водить Филарета в церковь, убеждать причащаться и «от дурна его унимать». Жить узнику предстояло в келье игумена под присмотром старца Леонида, причем при появлении у Ионы посетителей Филарета требовалось уводить в заднюю комнату или в чулан.

С другой стороны, Годунов не дозволял наносить узнику никакого бесчестья. Его следовало «держать во всем бережении, и, коли он не захочет с кем жить такого старца к нему не приставлять. Единственное, что мог Иона, — это «разговаривать» (уговаривать) Филарета вести себя как следует да «советоваться» с приставом, чтоб «старец в смуту не пришел и из монастыря не убежал». Если же старец Филарет, живя у игумена, станет еще что-нибудь неприличное говорить, о том надо отписать государю, гласила грамота. Прочтя ее, неглупый Иона тотчас стал верно служить своему узнику Филарету.

Тот ни в чём не знал отказа и мог впредь без всякого зазрения толковать исключительно про мирское житье, про ловчих птиц и собак, предаваться воспоминаниям о своей прошлой вольготной жизни. Конечно, Филарет это делал и без спроса, как только сбросил маску, но услужливость смирившейся братии была ему приятна. Позже, будучи патриархом, он попомнил добро и выхлопотал Антониево-Сийскому монастырю беспошлинную продажу соли (доходнейшее дело!).

Бедный испуганный Воейков в доносе описал возмутительнейшую особенность поведения воспрянувшего духом узника: Филарет-де «всегда смеется неведомо чему!» Смех на Руси не приветствовался, смех без причины — в особенности. Серьезному человеку вести себя так было совершенно недостойно, зазорно и грешно, а Филарет был одним из серьезнейших людей своей эпохи.

Но злая ирония истории била наповал. Романов мог смеяться сутками. Ай да Годунов! Свалил, растоптал величайшие боярские роды Романовых, Шуйских, Мстиславских, Бельских и иже с ними, старался, воевал, строил, кормил нищих тысячами, укреплял свое царство всеми средствами — и на тебе! Явился никому не ведомый молодец, назвался сыном Ивана Грозного от седьмой жены (седьмой, когда закон с трудом признает даже третий брак) — и Рассея-мать падает пред ним на колени, позабыв все зверства и благодеяния царя Бориса!

А патриарх Иов, благословивший расправу над Романовыми, вещает Отечеству, что-де сей великий человек жил в холопах у Романовых во дворе да проворовался и от казни утёк в монахи. Тут сам патриарх Иов его возвысил, а царский двор Годунова его приветил! Мало того — потом и польские магнаты, и избранный ими король, сам, коли не полагалось, папа римский, все иноверцы и православные почтили романовского холопа так, как никогда не почитали его господ!

То, что мир сошел с ума, было совершенно ясно. Но Филарета заставлял особенно надрывно хохотать тот факт, что бесподобная по смехотворности, но весьма вероятная победа холопа несла освобождение из опалы и возвышение фамилии ближайших родичей вымершей, добитой Годуновым царской династии и лично ему, Фёдору Никитичу Романову

Глава 4

ЦАРЬ ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ

Борис Годунов не от хорошей жизни мягко отнёсся к своеволию и саркастическому смеху заточённого в Антониево-Сийском монастыре Филарета Никитича Романова. Ему в 1605 г. было не до опального старца. Соперник узурпатора, Лжедмнтрий I, шёл по Святой Руси, принимая присягу восторженно встречавших его городов и весей. «Встает наше красное солнышко, ворочается к нам Дмитрий Иванович!» — кричал народ, счастливый чудесным спасением доброго (но слухам) и законного (как верили) царя.

Ни победы, ни поражения Дмитриева войска ничего не меняли. Даже бунт большей части польской шляхты, ушедшей от самозванца в Речь Посполитую, никак не сказался на его триумфальных успехах. Русские люди по обе стороны границы с нетерпением ждали избавителя от всех бедствий. Крестьяне и холопы, работные люди и зажиточные горожане, казаки и дворяне равно чаяли прихода спасителя от нищеты и неправды. Посадские люди и стрельцы вязали немногих верных Борису Годунову воевод и присылали их в стан царя Дмитрия Ивановича. Священники служили торжественные молебны в освобожденных его именем городах и крепостях.

Напрасно патриарх Иов громил самозванца архиерейским словом, изобличая в нем агента Речи Посполитой и римского папы, вторгшегося с чужеземной армией для сокрушения православной веры и царства. Напрасно царь Борис омрачил свои последние дни кровожадными приказами: для истребления сторонников Дмитрия вырезать целые волости, «не токмо мужей, но и жен и беззлобливых младенцев, сосущих млеко». Призванные Борисом на Русь татары убивали даже скот, жгли всё, что могло гореть, зверски пытали мирных жителей. Но волна восстания против кровопийственной власти неодолимо катилась из южных уездов к центру Руси, Борисовы войска разбегались — кто к Дмитрию, кто по домам.

Патриарх Иов, воспрянувший от многолетнего сна, крепко держал церковную иерархию на стороне Бориса. «Мы судили и повелели, — писал царь московский, — чтобы все патриаршие, митрополичьи, архиепископские, епископские и монастырские слуги, сколько их ни есть годных, немедленно собравшись, с оружием и запасами, шли в Калугу (где собиралась новая рать против самозванца. — Авт.); останутся только старики да больные». Но белое духовенство шло вместе с восставшей паствой. Вскоре и епархиальным архиереям пришлось решать, оставаться им или нет с возмутившимся духовным стадом.

Именно Дмитрий Иванович выступал зимой и весной 1605 г. как законный государь, Борис же Годунов свирепствовал по свойству сознающего свою слабость тирана. Один казнил — другой миловал всех своих противников, один захлебывался в обличениях самозванца — другой не удосуживался объяснять беззаконность власти Бориса. Именно Борис послал в Путивль монахов со злоотравным зельем, чтобы тайно извести Дмитрия Ивановича, — и сам скончался злой смертью, как говорили, от яда, собственной рукой приготовленного!

Вслед за служилыми людьми южных уездов на сторону Дмитрия Ивановича перешла вся армия во главе с воеводами, в том числе знаменитый своим упорным сопротивлением самозванцу Петр Фёдорович Басманов. Теперь полками Дмитрия Ивановича командовали представители лучших родов государства, бояре и князья Василий и Иван Васильевичи Голицыны, Борис Михайлович Лыков, Иван Семёнович Куракин, Лука Осипович Щербатов, Фёдор Иванович Шереметев, Фёдор Андреевич Звенигородский, Борис Петрович Татев, Михаил Глебович Салтыков, Юрий Петрович Ушатый, Петр Амашукович Черкасский. В свите претендента собирались знатнейшие люди Руси.

Уверенный в победе, Дмитрий Иванович распустил войска на отдых и неспешно отправился в Тулу, где его ждала весть, что вся Москва восстала против Годуновых, что его неприятели заточены. Остававшееся в столице боярство во главе с первейшими членами Думы князьями Иваном Михайловичем Воротынским и Никитой Романовичем Трубецким выехало в ставку законного государя, сопровождаемое окольничими, стольниками, стряпчими и всяких чинов людьми, гостями и толпами народа[32].

Только высшее духовенство, удерживаемое патриархом Иовом, медлило с признанием самодержавной власти «наследника» Ивана Грозного. Не было среди приветствующих царя Дмитрия Ивановича и боярина Василия Ивановича Шуйского — одного из главных претендентов на наследство Годуновых, крайне раздосадованного успехами соперника. Отнюдь не по принуждению царя Бориса Шуйский с Лобного места торжественно свидетельствовал перед народом, что царевича Дмитрия Ивановича «не стало» еще в 1591 г. и что подлинный царевич был им, боярином, погребён в Угличе. Однако теперь, выйдя к восставшим москвичам по просьбе патриарха Иова, Шуйский неожиданно предал архипастыря и переменил свою версию, без стеснения объявив, что царевич Дмитрий Иванович спасся от убийц, а вместо него он, боярин, похоронил поповского сына!

После того как на сторону Дмитрия перешла вся армия и воеводы, уже принесшие присягу Фёдору Годунову перед приезжавшим в армию митрополитом Новгородским Исидором, перешли все московские бояре, присягавшие Фёдору перед патриархом Иовом, отправился в лагерь законного самодержца и свободный от присяги Годуновым архиепископ Рязанский и Муромский грек Игнатий. Он был первым иерархом, приветствовавшим Дмитрия Ивановича, выказывавшего подчёркнутую набожность и приверженность православной Церкви.

Встреча произошла в Туле, куда Дмитрий Иванович торжественно вступил 5 июня 1605 г. вслед за окруженным толпой священнослужителей образом Знамения Божией Матери. Курская Коренная икона Богородицы-Путеводительницы (Одигитрии) высоко чтилась на Руси с конца XIII в. и славилась многими чудотворениями. Новый царь поклонялся ей с особым рвением небезосновательно. Икона была взята им в Курской Коренной пустыни под крепостью Рыльском, в которой Дмитрий Иванович укрылся после разгрома при Добрыничах, едва ускакав на раненом коне с поля сражения, где оставил 11,5 тыс. убитых, 15 знамён и 30 пушек. Произошедшие затем события показались действительно чудесными.

Потеряв армию, Дмитрий искал спасения лишь в бегстве. Но небольшой гарнизон Рыльска и местные жители под командой князя Григория Борисовича Рощи-Долгорукова поклялись стоять «за прирожденного государя». После двухнедельных боев они заставили огромную армию Годунова со срамом отступить от стен! Дмитрий хотел бежать в Польшу, молясь перед чудотворным образом лишь о спасении своей жизни, но был остановлен народом в Путивле. Слёзные мольбы сторонников заставили его задержаться в городе. Здесь Дмитрий принял титул царя и остался до 17 мая 1605 г., наблюдая за поразительными успехами своего дела, отсюда он уже без всякого сопротивления пошел к Москве.

Неудивительно, что Курская Коренная чудотворная икона Знамения Божией Матери, перед которой Дмитрий Иванович каждодневно молился в Путивле, предваряла его шествие к Москве и стала особо чтимой святыней нового царствования. Но государю недоставало благословения высшего духовенства, о присылке которого он специально писал в Москву. Бояр, приехавших в Тулу вместо архиереев, раздосадованный Дмитрий Иванович встретил грубо. Только появление архиепископа Игнатия пролило бальзам на его душу. Вскоре его признали уже 11 из 12 русских архиереев, кроме патриарха Иова, защищавшего право Годуновых на власть и после кончины его друга Бориса.

Это уже ничему не мешало. Никто не заступился за первосвященника, когда боярин П.Ф. Басманов повторял в Успенском соборе церемонию низложения Иваном Грозным митрополита Филиппа. Свержение Иова было обставлено так, будто «Московский патриарх признаёт светлейшего Дмитрия наследственным государем и молит о прощении себе, но москвитяне так на него распалились, что упрямому старцу ничего, кроме смерти, не оставалось»[33]. Только но милости Дмитрия Иов был спасен от разъярённой толпы и отправлен в Старицкий Успенский монастырь: так обставили дело сторонники самозванца, прекрасно понимавшие опасность открытого конфликта с церковной иерархией.

В июне 1605 г. ничто не предвещало трагического оборота событий. Царь медленно двигался к Москве, окруженный бесчисленными толпами народа всех чинов и сословий, приветствовавших его как освободителя. Бояре и архиереи спешили протиснуться в свиту государя и поднести дары: золото, серебро, драгоценные каменья и жемчуга, материи и меха, яства и питье. Каждодневно на стоянках разбивался доставленный из столицы шатровый город с четырьмя воротами в башнях из дорогих тканей, с богато убранными комнатами, украшенными золотым шитьем. За великую честь почитали встречающие попасть в число пятисот гостей, ежедневно угощавшихся с государем в столовом шатре, оказаться в пути поближе к великолепному царскому выезду, также прибывшему из Москвы.

20 июня, в прекрасную погоду, состоялся тщательно спланированный въезд Дмитрия Ивановича в столицу. Знатнейшие бояре московские облачили «законного» наследника престола в царские одеяния из парчи, бархата и шёлка, шитые драгоценными камнями и жемчугом, и объявили, что столица ждёт своего государя. Последние из подданных, не присягнувших Дмитрию, — немецкие наёмники, обратившие его в бегство при Добрыничах и не сдавшиеся под Кромами, — били ему челом о прощении, обещая служить так же верно, как Борису Годунову и его сыну. Государь приветливо похвалил немцев за стойкость и верность присяге, даже пошутил насчет опасности, которой подвергался в бою с ними. Немцы дружно возблагодарили Бога, спасшего жизнь Дмитрия Ивановича, а люди всех сословий, и в том числе духовенство, облегченно вздохнули, видя доброту и незлопамятность отпрыска Ивана Грозного.

Ликующий народ в праздничных одеждах запрудил все площади и улицы огромного города, по которым намечалось шествие. Крыши домов, колокольни и даже церковные купола были облеплены любопытными. Блистающие яркими кафтанами и начищенным оружием войска с трудом продвигались по улицам. За исключением немногих полков и эскадронов, составлявших свиту государя, воинам было приказано по вступлении в город расходиться на отдых, чтобы не теснить своей массой граждан.

«Здравствуй, отец наш, государь Дмитрий Иванович, царь и великий князь всея Руси! — кричал народ. — Даруй Боже тебе многия лета! Да осенит тя Господь на всех путях твоих чудною милостию! Ты воистину солнышко красное, воссиявшее на Руси!». Завидев среди нарядных войск сверкающих драгоценностями бояр, которые в полном составе окружали ехавшего на наилучшем царском коне Дмитрия Ивановича, толпы валились на колени, славя государя.

«Здравствуйте, дети мои, встаньте и молитесь за меня Богу!» — приговаривал Дмитрий Иванович, не в силах сдержать слезы умиления среди всеобщего восторга. Не скоро шествие достигло Красной площади, где его ожидало празднично одетое духовенство. Сойдя с коня, Дмитрий Иванович приложился к чудотворным иконам. Столичное духовенство во главе с Освященным собором истово пело молебен; польский оркестр наяривал в трубы и барабаны; народ кричал: «Храни Господь нашего царя!»; грянув во все колокола, удалые звонари заглушили все прочие звуки.

Отстояв литургию в Успенском соборе и приняв поздравления высшего духовенства, царь посетил могилы «предков» в Архангельском храме и воссел на «прародительский» престол в Грановитой палате. Он отказался от коронации до тех пор, пока не дождется возвращения из ссылки «своей матери и родных» и пока не устроится, в соответствии с каноническими правилами, избрание московского первосвященника. Но царица Мария (в иночестве Марфа) Фёдоровна была далеко и ехала в столицу в сопровождении знатной свиты медленно, поставление патриарха готовилось с расстановкой, а заняться царскими делами Дмитрию Ивановичу пришлось вскоре.

Бдительный боярин Басманов обнаружил среди ликующих москвичей пару странных субъектов, портивших людям удовольствие повторением на ушко устаревших обвинений против Дмитрия Ивановича: что тот-де самозванец, агент поляков и враг православию. Взятые в застенок, шептуны признались, что действуют по заданию Василия Ивановича Шуйского — неисправимого интригана, неспособного смириться с «возвращением династии Рюриковичей» и оставить надежду на занятие трона Шуйскими. 23 июня Василий Шуйский с двумя братьями был схвачен по указу государя, лично разбиравшегося в деле.

Шуйский рисковал собой, но уже добился первого успеха. Аресты вызвали волну слухов, отравивших радость первых дней нового царствования и сеявших сомнения в душах подданных. Говорили, что раскрыт страшный заговор бояр и купцов, хотевших поджечь Москву (или только подворье поляков) и убить государя. Действительно, власти схватили многих, но заговора не обнаружили. Хотя люди в массе не верили наветам на Дмитрия Ивановича, государь решил публично оправдаться и изобличить шептунов на Земском соборе, перед всем миром. Это был смелый шаг, для которого требовалась уверенность в лояльности высшего духовенства, от митрополитов до игуменов крупнейших монастырей, ведь именно духовные лица по традиции занимали высшие места на Земских соборах. Бояре и другие чиновники государева двора уже доказали Дмитрию Ивановичу свою верность. Выборные земские люди — дворяне, купцы, представители чёрных слобод — связывали с новым государем надежды на лучшую участь и поддержали бы того, кого сами возвели на престол.

На другой день после вступления в Кремль Дмитрий Иванович убедился, что высшее духовенство покорно его воле. Митрополиты, архиепископы, епископы, архимандриты и игумены собрались 21 июня 1605 г. в Успенском соборе, чтобы по всей форме разделаться с патриархом Иовом, грубое устранение которого могло вызвать нежелательные толки. Сначала (как писал участник этого действа Арсений Елассонский[34]) собравшиеся приговорили: «Пусть будет снова патриархом святейший патриарх господин Иов». Затем Освященный собор, почти все участники которого были многим обязаны старому патриарху, постановил отставить Иова, но не по воле светской власти — Боже упаси! — а под предлогом того, что тот стар, немощен и слеп. В тот же день архиереи по воле царя Дмитрия законно и единогласно избрали патриархом Игнатия. 30 июня он был торжественно поставлен Патриархом Московским и всея Руси. Ни один архиерей не посмел высказаться против или предложить другую кандидатуру, никто не осмелился даже уклониться от участия в церемонии.

Историки были убеждены, что среди архиереев был и Филарет Романов, якобы поставленный по воле Лжедмитрия I на Ростовскую митрополию. Мы с вами убедимся, что всё было не так. Но должны погрузиться в атмосферу того времени, чтобы уникальность позиции Филарета Никитича стала полностью ясна.

Между тем Дмитрий Иванович созвал Земский собор, чтобы ответить на распространяемые против него слухи и уверить в своём в законном праве на престол. Он избавился от всех, кто непреклонно именовал его самозванцем, попросту их казнив. Для спора на Земском соборе был оставлен один Василий Иванович Шуйский, на гибкую совесть которого можно было положиться. В прениях с Шуйским царь смог блеснуть красноречием и, по наблюдениям иностранцев, говорил с таким искусством и умом, что лживость клеветнических слухов стала всем до изумления очевидна! Собор под председательством патриарха Игнатия единодушно признал Шуйского виновным в оскорблении «законного наследника московского престола» и приговорил к смертной казни.

Помилование Самозванцем князя Василия Шуйского перед казнью. Художник А. Земцов

Спектакль был разыгран на славу вплоть до последней сцены. 30 июня, после многодневного суда, изобличенный клеветник был выведен на Лобное место, где уже похаживал палач и поблескивал воткнутый в плаху острый топор. Василий Шуйский простился с народом и уже положил голову на плаху, когда из Кремля подоспел гонец с объявлением прошения. Распоряжавшийся казнью боярин Петр Фёдорович Басманов к тому времени устал, придумывая всяческие оттяжки кровавого финала. Он облегченно вздохнул, не ведая, что спасает своего убийцу.

Многие отговаривали государя от излишней мягкости: в конце концов, Шуйский сделал своё дело на Соборе, и было разумно его вправду казнить. Однако Дмитрий упёрся на том, что помилование Шуйского произведёт лучшее впечатление. Он повелел отправить Василия с братьями в ссылку. В народ был пущен слух, что причиной помилования была сердечная доброта государя и просьба «его матери Марфы». Царица тогда была ещё далеко от столицы. Но отсутствие Марфы Фёдоровны не мешало Дмитрию Ивановичу ссылаться на неё и выражать подчеркнутое почтение к «воле матери».

17 июля, спустя месяц после утверждения в Москве, государь с патриархом и придворными выехал встречать царицу в село Тайнинское. О событии было широко объявлено, и несметные толпы народа собрались вокруг. Обняв друг друга, Дмитрий и Марфа обливались слезами, и вся толпа рыдала от избытка чувств. Четверть часа они что-то говорили друг другу, затем государь посадил мать в роскошную карету и сам пошёл рядом пешком, с непокрытой головой. Свита шествовала в отдалении, давая собравшимся лицезреть образец сыновнего почтения. Сгущались сумерки, и вступление в столицу было отложено на следующий день.

Народное ликование 18 июля было не менее мощным, чем при вступлении в Москву самого Дмитрия. Армия звонарей неистовствовала. Народ восторженно вопил и падал наземь перед процессией. Представители всех чинов и сотен несли дары. Нищие были обеспечены щедрой милостыней. Патриарх Игнатий с архиереями отслужил по случаю «воссоединения царской семьи» торжественную литургию в Успенском соборе.

Царица Марфа Фёдоровна разместилась в кремлевском Вознесенском девичьем монастыре, где для неё были возведены новые роскошные покои, и содержалась, как сам Дмитрий Иванович, получая всё лучшее от дворцовых ведомств. «Почтительный сын» каждодневно навещал её, проводя в беседах часа по два и выказывая столько ласки и почтения, что закоренелые скептики вынуждены были признать его родным сыном Марфы Фёдоровны. Только получив благословение царицы, Дмитрий Иванович согласился назначить день своего венчания царским венцом.

30 июля 1605 г. патриарх Игнатий в присутствии Освященного собора, Боярской думы, дворян, представителей городов и сословий по традиционному обряду венчал на царство счастливо спасшегося от происков врагов «государя Рюрикова корпя». После службы в Успенском соборе церемония продолжалась в Архангельском храме. Дмитрий Иванович облобызан надгробия предков — великих князей — и вновь принял на главу шапку Мономаха от архиепископа Арсения Елассонского (настоятели Архангельского собора).

Начало нового царствования ознаменовалось щедрой раздачей чинов и наград. Особо милостив государь был к «своим родственникам Нагим», много лег страдавшим в тюрьмах и ссылке. Старший из них получил чин конюшего боярина — первого в Думе, трос других стали боярами. Чипы и имущество были возвращены оставшимся в живых после репрессий Годунова представителям видных родов: Черкасских, Романовых, Головиных и прочих. Удаленный Борисом от дел думный дьяк Василий Яковлевич Щелкалов вместе с Афанасием Ивановичем Власьевым были удостоены невиданной для дьяков чести — пожалованы в окольничие (второй чип в Думе после бояр).

Патриарх Игнатий с митрополитами, архиепископами и епископами был приглашен постоянно участвовать в заседаниях Думы. Это давало архиереям возможность оказывать влияние не только на принятие важнейших государственных решений, но и на текущее управление страной. Ни один из архиереев не отказался от этой чести, включая авторитетнейшего старца, митрополита Казанского Гермогена, будущего несгибаемого патриарха — победителя Смуты.

Для архиереев и знати, казалось, наступили благословенные времена. Дмитрий Иванович сам приглашал влиять на него, каждый будний день старательно обсуждая текущие дела в Думе и внимательно выслушивая выступающих. Самодержец старался пресечь волокиту и взяточничество в приказах, обуздать беззаконие воевод (вплоть до Сибири), по средам и субботам самолично принимал жалобы подданных. Царь бывал резок, но нс расправлялся с несогласными, а спорил с ними; к духовенству же был весьма почтителен.

Это было так непривычно, что в Москве множились слухи, будто на престоле сидит самозванец. Их распространение связывали с мягкосердечием государя к Василию Шуйскому, который вместе с братьями был прощён, не достигнув места ссылки, и получил назад чины, имущество, место при дворе. Роковое решение о прощении клеветника государь принял из принципиальных соображений. «Есть два способа удерживать царство, — говорил государь, — один — быть мучителем, другой — не жалеть добра и всех жаловать… Гораздо лучше жаловать, чем мучительствовать!»[35] И действительно, Дмитрий Иванович был щедр: велел выплатить все деньги, взятые государями взаймы со времён Ивана Грозного, удвоил жалованье служилым людям, подтвердил старые и дал новые льготные грамоты духовенству, раздал дворянам немало государственных и дворцовых земель.

С воцарением Дмитрия Ивановича прекратилось страшнейшее бедствие — гражданская война, шедшая в стране уже более двух лет. Даже с сохранявшимися островками неповиновения государь предпочитал решать дело миром. Наиболее острые требования участников народных волнений были удовлетворены. Первыми поддержавшие царя южные уезды были освобождены от платежа налогов. Там был запрещён сыск крестьян, сбежавших во время голода. Понимая, что нищие дворяне неизбежно будут разорять крестьян, царь резко увеличил владения дворян в Центральной России и вдвое повысил им денежное жалованье. Царь отменил кабальные записи на холопов с указанием нескольких пожизненных владельцев (отца, братьев, сыновей и т. н.). Это означало свободу примерно для четверти всех холопов. Дмитрий готовился, к удовольствию крестьян и хороших землевладельцев, восстановить выход крестьян в Юрьев день. Простые, «чёрные», т. е. платящие налоги, люди получили меньше всего. Но именно они продолжали верить в «доброго царя» и терпеливо ждали милостей от Дмитрия, тогда как церковные и светские собственники, спасенные государем от опасностей гражданской войны, относились к мягкому и милосердному самодержцу всё более пренебрежительно и неприязненно.

Царю не могли простить симпатий к иноземцам, ревниво отмечая каждый знак внимания, каждое пожалование подданным Речи Посполитой. Однако, вступив в Москву, он показал, что не намерен опираться на наёмников, сопровождавших его из Речи Посполитой, и отдал себя в руки россиян. Он сохранил привилегии стрельцов, несших охрану на стенах Кремля и улицах столицы. Он принял на свою службу западноевропейских наёмников, доверив им, вслед за Борисом Годуновым, функцию дворцовой стражи. Заносчивая шляхта и склонные к буйству литовские жолнёры (солдаты), не раз показавшие Дмитрию свою ненадежность, были скопом помещены на дворе, где обычно останавливались иностранные посольства, и жили в тесноте.

Недовольными оказались и многие польско-литовские магнаты, надеявшиеся обогатиться русскими деньгами, землями, расширить свое влияние в России и Речи Посполитой. Претендент на престол расплачивался за помощь векселями на огромные суммы, отнюдь не соответствовавшие вкладу заимодавцев в дело возвращения Дмитрия на «отеческий престол». Казённый приказ, рассматривавший предъявленные расписки Дмитрия Ивановича, в большинстве случаев отказывался оплачивать несуразные «долги». Даже такой влиятельный магнат, как Адам Вишневецкий, конюший претендента, получил в Казенном приказе отказ, что не улучшило отношения к московскому царю в Речи Посполитой.

Разговоры о том, что Дмитрий Иванович-де служит интересам нанявшего его чужого государства, были просто нелепы. На самом деле польский король и многие его приближенные пытались воспрепятствовать выступлению самозванца на Русь. В январе 1605 г его покинул даже главнокомандующий Юрий Мнишек. А вскоре сейм высказался за сохранение мира с Борисом Годуновым. Рассмотрев полученные тайным путем материалы сейма, архиереи и думные чины в Москве убедились в беспочвенности слухов о якобы поддержавшей Дмитрия Ивановича польской интриге[36].

Высказанные на сейме мнения показали: нельзя поднять Речь Посполитую на войну с Россией без экстраординарных событий. Понимая это, Дмитрий Иванович не замедлил показать, что не намерен считаться с обещаниями, которые вынужден был давать, будучи просителем в Польше. В отношении государственных границ самодержец был бескомпромиссен: ни пяди земли не могло быть отдано иноземцам! Боярам и иерархам пришлось несколько урезонить государя относительно сумм, которыми тот склонен был откупиться от старых обещаний, однако все согласились, что частью казны лучше пожертвовать во избежание конфликта с Речью Посполитой. Брак с Мариной Мнишек, хотя и пришёлся не по нраву русским фамилиям, имевшим дочерей на выданье, избавлял знать от опасности усиления одного из аристократических семейств. Кроме того, он сулил лучезарные перспективы в старой игре на шляхетских разногласиях, позволял надеяться если не на выбор московского государя королем польским, то на прочный союз с Великим княжеством Литовским.

Речи Посполитой не только было отказано в обещанных территориальных уступках. На переговорах с её послами царь захотел утвердить признание на международной арене наивысшего, имперского, статуса Российского государства. Не получила вожделенных завоеваний на востоке и католическая церковь. Правительство Дмитрия Ивановича нашло лучший выход из опасного конфликта соседних славянских держав и противоборствующих церквей. Царь предложил с помощью римского папы соединить силы христианских государств против агрессии мусульман в Европе.

Присяга Лжедмитрия польскому королю Сигизмунду III на введение в России католицизма. Художник Н.В. Неврев

Для России и Речи Посполитой (в которую входили земли Польши, Литвы, Белоруссии и Украины) турецкий султан и его вассал крымский хан были страшными врагами. Уже столетие турки вели наступление в Европе, доходя до Вены. Рознь христианских государств не давала его остановить. Ежегодно тысячи православных и католиков, захваченных татарами, продавались на рынках Османской империи. Вместе разгромить врагов и освободить Константинополь — это была святая цель. Она действительно могла объединить всех славян и христиан.

Польский король Сигнзмунд III был лишён возможности настаивать на территориальных притязаниях к России. Ведь значительная часть польско-литовских магнатов и шляхты была на стороне Дмитрия Ивановича. Особенно когда царь объявил, что хочет закрепить союз с соседями браком с дочерью сандомирского воеводы Мариной Мнишек. Даже у неутомимых в интригах иезуитов были связаны руки, пока папа Павел V надеялся на союз с Россией в борьбе с наступлением мусульман, угрожавших уже Италии.

Дмитрий Иванович полагал, что между католиками и православными нет такой разницы, которая бы запрещала их соединение в борьбе с мусульманской агрессией. Но малейшее проявление его религиозной терпимости порождало недоверие православных. Мгновенно возникали злонамеренные слухи, будоражившие народ. Когда при вступлении государя в столицу на Красной площади играл польский оркестр, говорили, что иноверцы намеренно заглушают молитву православных. Стоило шляхтичам, ио старинному их обыкновению, зайти в церковь в шапках и при оружии, фанатики завопили об осквернении храмов: даже перья на головных уборах иноземцев превратились шептунами в орудие дьявола.

Поистине не было спасения от проницательности ревнителей древнего благочестия! Речь при коронации Дмитрия Ивановича от имени литовцев говорил опытный ритор: мигом было усмотрено, что в православном храме выступает иезуит. Желавшему править милостиво государю пришлось казнить наиболее ретивых крикунов, и у плахи восклицавших: «Приняли вы вместо Христа Антихриста!» Правда, благонамеренные подданные, в массе своей любившие созданного ими самими государя, прерывали такие речи руганью и вопили: «Поделом тебе смерть!»

Вняв голосу рассудка и убеждениям патриарха, царь демонстрировал приверженность к православной обрядности. Духовным отцом его стал архимандрит Владимирского Рождественского монастыря Исайя Лукошков. Известный публицист протопоп Кремлевского Благовещенского собора Терентий, бывший духовник царей Бориса и Фёдора Годуновых, публично приветствовал коронацию Дмитрия Ивановича. Даже когда крутой нравом Терентий разгневал самодержца и на место

Благовещенского протопопа был поставлен другой, опальный публицист не сомневался в законности происхождения и православии Дмитрия. В широко известном послании государю Терентий благодарил Бога, «иже тебя во утробе матери освятил, и сохранил тебя своею невидимою силою от всех врагов твоих, и на престоле царском устроил, славою и честию венчав боговенчанную главу твою». «Радуемся убо и веселимся мы, недостойнии, — вещал Терентий от имени ревнителей благочестия, — видя тебя, светлого храборника, благочестивого царя, благородного государя, Богом возлюбленного… всеа Русии самодержца крепкого хранителя и поборника святой православной веры христианской… рачителя и красителя Христовой Церкви, иже во всей поднебесной светлее солнца сияет»[37].

Возможно, Терентий преувеличивал восторги ревнителей благочестия относительно забот Дмитрия Ивановича о православии, надеясь восстановить своё влияние при дворе, но к поведению государя придраться было действительно трудно. Чтобы опорочить его, ревнивым властолюбцам приходилось поднимать скандал из-за куска мяса на царском столе во время поста или жаловаться, что он ездит на богомолье верхом, а не в смирной повозке. Повод для инсинуаций давала только затея с женитьбой Дмитрия Ивановича на католичке Марине Мнишек.

Невозможно понять трагическое завершение царства Дмитрия Ивановича, не представив состояние эйфории, в котором пребывал тогда московский двор, от государя до последнего жильца. Пугавшая «верхи» гражданская ненависть, казалось, сошла на нет. Столица принаряжалась. Ради торжеств и военных приготовлений царь не жалел денег и щедро раздавал служилым людям драгоценные ткани на парадное платье. Выезды государя приветствовали толпы богато одетых москвичей, вкушавших прелести мира и свободы предпринимательства. Праздничный дух мотовства проник в ряды почтенных горожан. Вечерами они подсчитывали свои растущие доходы и понимали, что имеют средства соперничать в роскоши с задававшим тон дворянством. Москва отстраивалась и расширялась. За волной экономического успеха следовало ожидать демографический взрыв, который при тогдашней малонаселенности вызывав только радость.

24 апреля торжественное собрание при дворе принимало воеводу Юрия Мнишека, опередившего поезд невесты, чтобы участвовать в приготовлениях к свадьбе. Въезд в Москву и венчание на царство Марины Мнишек были задуманы как триумф единения соседних славянских народов, как торжественное начало совместных великих свершений. Россияне и литовцы старались блеснуть всеми своими достоинствами.

Патриарх считал необходимым, чтобы народ убедился в твёрдом соблюдении царской невестой православных обычаев. Всю Москву облетела весть, что по его воле иноземная царская невеста должна пожить сначала в Вознесенском девичьем монастыре. Там под руководством царицы-инокини Марфы Фёдоровны она должна приобщиться к традициям своей новой родины. Тогда, говорили простонародью люди царя и патриарха, она будет достойна венчаться царским венцом.

Детали предстоящего бракосочетания должны были строго соответствовать православным обычаям. Зная, сколь быстро разносятся злонамеренные слухи, патриарх позаботился, чтобы всё время до свадьбы невеста строжайшим образом соблюдала православные каноны в поведении, еде, одежде и праздниках. Католические священники и переодетые иезуиты, известные своей пронырливостью, за порог монастыря не допускались, несмотря на просьбы Марины и её родни.

3 мая в Золотой палате Кремлевского дворца в присутствии высшего духовенства, государя и вельмож состоялся приём в честь союза соседних христианских стран. Это торжество вызвало большие опасения сторонников короля Сигизмунда и иезуитов. Слишком недавно (1569) соединилось Великое княжество Литовское с королевством Польским. Слишком большим утеснениям подверглось православное большинство

Литвы от католиков, не обретя надлежащей защиты от татар и турок, чтобы королевские послы и иезуиты не увидели в этой речи мнения множества литвинов, которые с восторгом соединились бы с россиянами под знаменем православного самодержца, выступившего против агарян. Нет, не случайно Сигизмунд III и королевский совет не дали послам воли вести переговоры об антибасурманском союзе!

Приезжим из Речи Посполитой было объявлено, что россияне с удовольствием видят друзей в своих бывших врагах. Что обычаи в России переменились и на смену тиранству, более всего отталкивавшему свободолюбивых рыцарей, пришла законность и любовь к свободе. Щедрый, мужественный, изобретательный в военных играх, Дмитрий Иванович быстро завоевывал симпатии среди гостей накануне того дня, когда панна Марина будет увенчана императорским венцом. К этому событию радостно готовились все — русские и иноземцы, ожидая самых счастливых последствий брачного союза для объединения соседних славянских государств.

Лишь несколько заговорщиков в царском дворце во главе с Василием Ивановичем Шуйским да доверенных лиц короля Сигизмунда и генерала иезуитов вынашивали злокозненные планы, которым суждено было породить реки крови русского, украинского, белорусского, литовского и польского народов, подвести под мусульманский меч и оставить в османском рабстве многие земли христиан. Римский папа Павел V, глава католиков, и патриарх Московский и всея Руси Игнатий оказались бессильны предотвратить грядущие страшные битвы христиан Восточной Европы друг с другом.

8 мая 1606 г. подданные России и Речи Посполитой торжественно праздновали в Москве брак Дмитрия с Мариной и венчание новой государыни на царство, осуществленное по православному обряду патриархом Игнатием. Особенно ликовала молодёжь, мечтавшая о подвигах в предстоящей великой войне с «врагами креста Христова». Никто не знал, что готовый ради власти на любое предательство Василий Шуйский ещё зимой 1605/06 гг. тайно сговорился с королем Сигизмундом III, иезуитами и даже авантюристами-протестантами свергнуть Дмитрия Ивановича и призвать на московский престол королевича Владислава Сигизмундовича.

Гордо выступая как первое лицо на свадьбе государя, Василий Шуйский уже собрал людей для цареубийства. Маленький тщедушный старикашка со слезящимися глазками и поганой бороденкой сумел тайно привлечь к своему заговору нескольких бояр и воевод. Даже те, кто думал, что хорошо знает его, не подозревали, что старик одержим бешеными страстями. Жадность, похоть и невероятное властолюбие руководили интриганом, готовым предать и продать всех для достижения своей цели.

В ночь на 17 мая 1606 г. царь Дмитрий Иванович был убит заговорщиками. Их, со всеми слугами, было едва 200 человек — капля в море. Но в Москве была организована резня. «Караул, православные! — кричали люди Шуйского горожанам, заранее настроенным против иноземцев и иноверцев. — Поляки убивают государя! Бей ляхов!» Кровью многих сотен приехавших на свадьбу гостей и членов их семей заговорщики отвлекли народ от совершавшегося в Кремле злодеяния. Но Василий Шуйский желал большего — утопить цареубийство в волне рьяно разжигаемой ненависти к иноземцам и иноверцам.

На улицах столицы разыгрывались ужасающие сцены душегубства и насилия. Московский народ превратился в дикого зверя, алчущего крови. Невероятно было видеть, что почтенные горожане и выпущенные из тюрем воры убивали друг друга из-за добычи, торговые люди грабили иноземных купцов, с которыми недавно заключали сделки, насиловали их жён и дочерей. Народ бежал по улицам с польскими одеялами, перинами и подушками, платьем, содранным с мертвецов, всевозможной домашней утварью, словно спасая добро от пожара.

Дома иноземцев были заранее помечены. Находились люди, направлявшие к ним воинские отряды и народные толпы. «Руби! Грабь!» — кричали зачинщики. В числе самых жестоких карателей узнавали переодетых священников и монахов, вопивших: «Губите ненавистников нашей веры!» Заговорщики усиленно насаждали ненависть к иноверцам и старались связать московский народ кровью.

Расчёт утопить цареубийство во взрыве ненависти к внешнему врагу полностью оправдался. Через несколько часов зверств и грабежей те, кто поднялся но тревоге для спасения законного государя, уже славословили защитников отечества и православия, уничтоживших самозванца и его друзей-нанёжников.

Спасать большинство гостей, захваченных врасплох, было поздно. Лишь немногих с риском для жизни успели укрыть соседи-москвичи. Издеваясь над безоружными, подлая толпа орала: «Наш московский народ могуч! Весь мир пас не одолеет! Не счесть у нас людей! Все должны перед нами склониться!» Убийцы и грабители славили единственно праведную православную веру и называли себя защитниками Церкви.

Для каждого человека, любящего Отечество, страшно было видеть сброд, в который Василий Шуйский превратил жителей Москвы. Спеша па помощь тем, кто сумел организовать сопротивление, честные бояре и воеводы стали свидетелями, как отчаявшиеся поляки использовали скотскую природу «спасителей Отечества» для мести за себя и своих близких, специально выбрасывая в окна добро и расстреливая бросающихся на грабёж.

Нескольким боярам удалось защитить королевских послов и некоторых знатных поляков, успевших навалить вокруг себя горы трупов и навсегда усвоивших, что с русскими можно разговаривать только силон оружия. Лютые мучения безоружных и дикие издевательства над теми, кто сдался толпе, не дожидаясь спасения в лице нескольких порядочных воевод, со своими отрядами бросавшихся на помощь избиваемым, доказали полякам и литовцам правоту героев, бившихся с москалями до последней капли крови и проявивших (по иностранным и русским, заметьте, источникам) высочайшее мужество.

Тем временем Василий Шуйский организовал сбор награбленного в свою пользу, обобрал спасённых, а затем объявил всех подданных Речи Посполитой пленниками. Провозглашая себя спасителем веры и царства, Шуйский якобы «волей народа», а на самом деле против воли страны и немалой части москвичей, вскарабкался на трон. Крича о защите Церкви, царь Василий сверг патриарха Игнатия и не спешил поставить нового, не нашёл даже времени помолиться…

Все понимали, что новый царь может договориться с королем, но оскорблённая шляхта и магнаты, потерявшие в России близких и друзей, будут беспощадно мстить. Ещё страшнее был гнев русского народа, содрогнувшегося от омерзения перед совершившимся в столице предательством. Убив Дмитрия Ивановича как самозванца, новый царь не смог убить веру во всенародно признанного и народом посаженного на престол государя. Напрасно кричали по городам и весям глашатаи, объявляя убитого царя орудием поляков и католиков, колдуном, призванным разорить Церковь и царство. Новый самозванец ещё не появился, а по стране уже катилась волна восстаний под знаменем «царя Дмитрия Ивановича». Гражданская война вспыхнула с новой силой. Самые страшные её страницы были впереди.

Где же находился и в чём принимал участие виднейший московский аристократ Филарет Никитич Романов, опала которого сама собой кончилась со смертью царя Бориса и его сына? Если верить историкам — везде. Полагают, что он был возведён в сан митрополита Ростовского в последние месяцы царствования Бориса Годунова или уже первым Лжедмитрием. На своей кафедре в Ростове он не появился. Следовательно, полагает большинство историков, как и многие другие архиереи, он оставался в Москве и принимал участие во всех важнейших событиях краткого царствования Лжедмитрия I и переворота Василия Шуйского как виднейший член Освященного собора. Третий по значимости в православной иерархии после патриарха Игнатия и митрополита Новгородского Исидора, превосходящий значением кафедры даже авторитетнейшего митрополита Казанского Гермогена.

Игнатий, Исидор и Гермоген действительно играли важные роли во многих событиях царствования Дмитрия Ивановича. И это отмечено в источниках. А такая видная фигура, как Филарет Никитич, не присутствует… нигде! Его имени в документах и повествовательных источниках не упоминается, а ростовскую кафедру занимает совсем другой человек… Мало кого из историков это смущает. Раз Филарет должен быть в центре событий, он и помещается в него. С дальнейшими рассуждениями о его нравственных переживаниях при самозванце и при захвате власти узурпатором…

А что, если ложно и предположение о поставлении Филарета на митрополию его врагом Годуновым, и мнение, что его удостоил этой чести самозванец (по основной версии, беглый холоп Романова)?!

— Полноте, не мог же такой видный человек просидеть всё время в монастыре, где его никто не держал! — скажете вы.

Почему же не мог? Именно представление Филарета Никитича Романова о своём достоинстве могло воспретить ему принять высокий сан митрополита от злобного и коварного царя Бориса. И тем более от беглого холопа, если, конечно, самозванец действительно был Гришкой Отрепьевым и служил некогда у боярина в холопах. Первый Романов был не из тех людей, которые стараются возвыситься любой ценой. Тем более что своего насильного пострижения в монахи он (вполне канонически) не признавал. А сан митрополита не был столь уж высоким сравнительно с положением боярина, главы клана Романовых при дворе, которое Филарет вполне мог восстановить.

Глава 5

БОЯРСКИЙ ПЕРЕВОРОТ

Для биографии Филарета, в миру Фёдора Никитича Романова, характерно пёстрое переплетение легенд, принятых на веру мистификаций, переходящих из исследования в исследование ошибок и реальных фактов — и всё это вместе равным образом служит основанием для домыслов историков, иногда остроумных и элегантных, чаще — примитивных и идеологизированных. Рассуждения о мотивах его действий в начале Смутного времени особенно показательны, так как здесь буйная фантазия историков опирается на их же вымыслы.

Смута в России начала XVII в. — многосторонняя гражданская война, осложненная под конец иноземной интервенцией[38], и сама-то до сих пор не осмыслена как следует, а о биографии легендарного Филарета, отца будущего царя и основателя новой династии, в этот период и говорить нечего… Однако мы с вами, уважаемый читатель, не устрашимся и смело ринемся к реальным (кстати, весьма немногочисленным) фактам, отделяя по пути зёрна от плевел.

Как я уже упоминал, издавна из одного исторического труда в другой переходит рассказ, что Борис Годунов успел-таки перед кончиной возвести Филарета в степень иеромонаха и даже архимандрита. А.П. Смирнов, автор наиболее подробной биографии Филарета, описывает в этой связи целиком выдуманный хитроумный план Годунова «закрепить в монашестве» возможного претендента на престол. В.Г. Вовина уже в наши дни сомневается в необходимости такого плана, не обращая внимания на то, что Смирнов всего лишь многословно пересказывал мысль Н.М. Карамзина[39].

Никто не дал себе груда задуматься, почему столь тонкий исследователь, как Н.И. Костомаров, «выпадает» из общего хора, вовсе не упоминая иеромонашество и архимандритство Филарета. Он работал по источникам, где ничего подобного не отмечено, — это признавал ещё Смирнов и подчеркнул недавно Я. Г. Солодкин[40].

Строго говоря, мы не знаем в точности ни единого факта жизни Филарета Никитича в последние месяцы власти Годуновых и весь год царствования первого Лжедмитрия, то есть в период с весны 1605 по лето 1606 г. Это никоим образом не мешает историкам (за исключением редких учёных уровня Костомарова) развлекать читателей выдуманными переживаниями Филарета при дворе Лжедмитрия и наукообразными рассуждениями, «что тут он как будто изменил самому себе и, уж во всяком случае, пребывал в каком-то неестественном для себя состоянии»[41].

Приписывать историческому персонажу своё новейшее отношение к давно ушедшим событиям и лицам учёным необходимо, чтобы скрыть нерешённость главной задачи исследования: выявления всей цепочки причин и следствий, всей системы отношений, объясняющих поведение исторических деятелей.

Между тем и в отсутствии достоверных фактов есть своя прелесть, и нерешенные загадки — одна из обаятельных сторон подлинной истории. Важно только определиться, что тобой движет: искреннее любопытство или желание любой ценой оставить отпечаток, — увы, не непосредственно на скрижалях истории, но на страницах типографского текста (понимание этой разницы и делает историков столь раздражительными).

Поставление Филарета Никитича в митрополиты Ростовские и Ярославские (третью церковную степень после патриарха Московского и митрополита Новгородского) современники и ближайшие потомки относили ко времени после смерти царя Бориса (Троицкий келарь Авраамий Палицын, князь Семён Иванович Шаховской и др.). То есть, по предположению историков, к началу царствования Лжедмитрия, хотя речь могла идти и о более позднем времени, поскольку некоторые современники пишут о поставлении Филарета на митрополию при Василии Шуйском. Версии эти непротиворечивы: «после Бориса» вполне может означать «при царе Василии».

Василий Иванович Шуйский. Парсуна

Попытки установить время поставления по лицу, посвятившему Филарета в сан, также упираются в разноречие источников. По «Хронографу Русскому», уговаривал Романова Освященный собор русских архиереев, что можно рассматривать как намёк на время межпатриаршества. Первое из них, при Лжедмитрии, было кратким: после низвержения патриарха Иова (фактически в начале июня 1605 г., формально 21 июня) и до поставления Игнатия (избран 21-го, хиротонисан 24 июня). Второе межпатриаршество, при Василии Шуйском, длилось дольше: от низвержения Игнатия 18 мая до поставления Гермогена 3 июля 1606 г. Однако «умолять» Филарета Освященный собор мог и при патриархе, если это вообще не чисто риторическая фигура.

Сообщение о посвящении Филарета митрополитом Новгородским Исидором на первый взгляд ведёт нас к первому межпатриаршеству, тогда как указание на патриарха Гермогена, очевидно, ложно — тот был поставлен на патриаршество уже после того, как митрополит Филарет официально действовал при царе Василии Шуйском. Однако о каком всё-таки межпатриаршестве речь: между Иовом и Игнатием или между Игнатием и Гермогеном?

О поставлении Филарета на митрополию патриархом Игнатием ни один источник не говорит, что не мешает все последние столетия делать это историкам, включая даже Н.И. Костомарова. Перешагнуть через источник заставляли представления о деятельности на престоле Лжедмитрия I, милостивого ко всем, попавшим в опалу при Годунове, и в особенности к своим «родственникам»[42].

Действительно, свою «мать» — царицу-инокиню Марфу (в девичестве Марию Фёдоровну Нагую, вдову Ивана Грозного) — «царь Дмитрий Иванович» торжественно принял в Москве перед своей коронацией, состоявшейся 30 июля 1605 г. Его «брат» Иван Никитич Романов Каша еще до 1 сентября стал боярином. Вскоре (до 1 сентября 1606 г.) боярином стал и князь Борис Михайлович Лыков-Оболенский, муж Анастасии Никитичны Романовой[43], хотя поженились они, видимо, позже.

Последних, однако, не возвращали из ссылки при Лжедмитрии. Романов Каша ещё Борисом Годуновым был переведён из Пелыма в Нижний Новгород, а затем в Москву. Воевода Лыков-Оболенский ссылку не отбывал и перешёл на сторону Лжедмитрия со своими ратниками. Поэтическим вымыслом Н.М. Карамзина является и сообщение о переезде жены Филарета, инокини Марфы, и его сына Михаила в Ростовскую епархию при Лжедмитрии. Сам Филарет не приезжал при Лжедмитрии в Ростовскую епархию, и родственники его, жившие с юным Михаилом Фёдоровичем в селе Клин Юрьево-Польского уезда (Марфа Никитична с детьми, Анастасия Никитична, Татьяна Фёдоровна и др.), по признанию историков, были всего лишь освобождены Лжедмитрием I из-под надзора.

«Возвращение» Филарета ко двору позволяло историкам заполнить вакансию митрополита Ростовского и Ярославского, заседавшего, согласно документам Лжедмитрия I, в царском «совете духовных и светских персон», участвовавшего в приёме иноземных послов и в царском венчании Марины Мнишек[44]. Историки исходили из того, что Филарет занял место удалившегося на покой в Троице-Сергиев монастырь митрополита Кирилла Завидова 30 июня 1605 г. Однако и эта дата не подтверждена источниками. Она сама появилась, скорее всего, в результате привязки поставления Филарета к царскому венчанию Лжедмнтрия.

Как видим, Филарет был поставлен историками на Ростовскую митрополию исходя из представлений о «родственных» мотивах Лжедмитрия I, что позволило затем живописать душевные переживания Фёдора Никитича, оказавшегося якобы перед сложными моральными проблемами. Легко заметить, что вымышленные проблемы были бы более сложны, а поведение Филарета — значительно оригинальнее, если бы он отказался сотрудничать с Лжедмитрисм I. Или если бы самозванец попросту «забыл» своего бывшего хозяина в ссылке — ведь, но версии патриарха Иова, он был Гришкой Отрепьевым, беглым холопом Романова[45]. Но историки, как справедливо заметил профессиональный историк и писатель Анатоль Франс, «переписывают друг друга… Оригинально мыслящий историк вызывает всеобщее недоверие, презрение и отвращение».

Сделать ошибку, присоединившись к общему мнению (поправляя его, для порядка, в мелочах), очень легко, приятно и прибыльно. Хорошим способом избежать заблуждения было бы наглядное представление об обстановке описываемого события, тем более что документы о Смуте частенько это позволяют. Вот, например, свадебный пир Лжедмитрия и Марины Мнишек. По совершенно достоверной разрядной записи, за столами чинно сидит вся родовитая знать, предоставляя будущим историкам заботиться о «морально-этической оценке такого сотрудничества с самозванцем».

«В отцово место» — первый по знатности князь Фёдор Иванович Мстиславский. Тысяцким на свадьбе — Василий Иванович Шуйский, уже продумавший свой план цареубийства и захвата престола. Между тем честнейший князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, заслуженный герой русской истории[46], с мечом наголо охраняет новобрачных, а выдающийся впоследствии боец с интервентами князь Дмитрий Михайлович Пожарский пирует за столом… у поляков![47]

Все тут, кроме Романовых: нет ни пожалованного Лжедмитрием в бояре Ивана Каши, ни женщин (другие дамы перечислены), ни, разумеется, Филарета (хотя бы под титлом митрополита Ростовского). Двоюродные, «стрыйные» братья и сёстры жениха, в отличие от прочей «родни», полностью отсутствуют.

Это обстоятельство делает не столь уж неожиданными приведённые недавно Я.Г. Солодкиным данные, что «в начале 1606 г., т. е. уже при Лжедмитрии I, Филарет был троицким соборным старцем, вторым лицом в монастыре после архимандрита Иоасафа»[48]. Учёный, правда, не захотел вызвать «всеобщее недоверие, презрение и отвращение» и поспешил (уже без всяких оснований) оговориться, будто «вскоре по распоряжению самозванца Филарета посвятили в сан митрополита».

Когда же? Свадебный пир состоялся 8 мая 1606 г., а в ночь на 17 мая «царь Дмитрий Иванович» был зверски убит. После чего Филарет, столь долго не оставлявший своего имени в документах, незамедлительно оказывается на политической авансцене. Даже в двух лицах, если следовать логике учёных, отождествляющих его с митрополитом Ростовским и Ярославским.

Один митрополит Ростовский, согласно в высшей мере официальному документу — чину (сценарию), играл видную роль на скоропалительно подготовленном царском венчании Василия Шуйского 1 июня 1606 г. в Москве, проводившемся Новгородским митрополитом Исидором. Другой митрополит Ростовский 28 мая сообщал в Москву из Углича, что под его руководством комиссия в составе архиепископа Астраханского Феодосия (прославленного своими обличениями царствовавшего Лжедмитрия), архимандритов и бояр «обрела» мощи царевича Дмитрия Ивановича, оказавшиеся вполне чудотворными; этот митрополит и доставил мощи в Москву к 3 июня, о чем сообщают царская грамота от 6 июня и другие солидные источники^1.

Согласно прямым указаниям источников, в Углич ездил Филарет Никитич Романов. В Москве, следовательно, оставался Кирилл Завидов. Или (что менее вероятно) Ростовский митрополит лишь на бумаге присутствовал на церемонии коронации очередного узурпатора. Василий Шуйский ради своей выгоды никогда особо не считался с законом и порядком (не говоря уже о правде). Согласившегося поехать в Углич Филарета — ближайшего (не считая Нагих) родственника царевича Дмитрия — хитроумный властолюбец мог наречь каким угодно саном и спокойно очистить для него соответствующее место в случае успешного возвращения в Москву.

В конце XIX в. выдающийся историк Смуты С.Ф. Платонов полагал, что после переворота Шуйский обещал Филарету Никитичу патриаршество, но затем изменил свое решение[49] [50]. Другие учёные не обращали внимания на приведенные Платоновым факты лишь постольку, поскольку традиционно (и совершенно безосновательно) считали, будто Гермоген был избран на патриарший престол почти сразу после убийства Лжедмитрия и свержения Игнатия, а не месяц спустя после перенесения в Москву мощей Димитрия[51].

Так что Филарет Никитич мог ехать в Углич не только за доказательством ложности всеобщего мнения о «чудесном спасении» царевича (которое плодило самозванцев) и укреплением, таким образом, трона Василия Шуйского, но (что более похоже на главу рода Романовых) за патриаршим клобуком для себя — гарантией защиты и дальнейшего возвышения своей семьи. Это предположительный, но вполне реальный мотив действий исторического лица, соответствующий всем нашим знаниям о его поведении и побуждениях. Однако, как только Филарет выполнил свою миссию, на патриарший престол по воле Шуйского был поставлен не он.

Мотивы Василия Ивановича Шуйского, захватившего власть в результате убийства признанного Церковью, знатью и народом царя, тоже легко понять. Ему нужно было венчаться на престол как можно скорее и тише, в отсутствие чрезвычайно популярного в Москве ближайшего родича угасшей, по версии Шуйского, царской фамилии. Человека, который имел полное право против воцарения Шуйского возразить. И который имел большие шансы быть услышанным всеми: Освященным собором, Боярской думой, дворянами и народом.

Именно тихое и скоропалительное воцарение «боярского царя», оформленное затем для объявления стране как его «избрание», вызвало взрыв народного гнева и новый, гораздо более страшный виток гражданской войны. Нового самозванца не было ещё целый год, а народ России уже восстал против «избрания государя одной Москвой», справедливо полагая, что бояре выдвинули из своей среды на престол того, кто просто с каждым из них договорился. Это было правдой: Василий Иванович Шуйский действительно сумел сговориться со знатнейшими фамилиями Москвы, давая всем вместе и каждому в отдельности привлекательные обещания. Бояре на них попросту «купились», а новоиспечённый царь, заняв престол, вовсе не собирался всё обещанное выполнять.

Главными для Василия Шуйского были соображения безопасности его престола, начиная с беспрепятственности его занятия. Филарет не был первым по значимости ни среди бояр, ни тем более между духовных лиц. Но его авторитет мог быть опасен при воцарении Василия Шуйского. А в качестве патриарха — официально второго лица после царя в государстве — этот видный политик был бы опасен вдвойне. Шуйский и здесь показал незаурядный талант интригана. Он нейтрализовал Филарета важным поручением и блестящей перспективой, просто сбросив его с политической доски.

Это предположения, хотя и обоснованные. Факт, что мощи царевича Димитрия были доставлены Филаретом в Москву 3 июня, через два дня после коронации царя Василия Ивановича 1 июня 1606 г. Сопровождавший их Филарет не мог присутствовать на коронации, а значит, не смог бы выступить против венчания на царство очередного узурпатора, даже если бы этого захотел. Шуйский пошёл на страшное нарушение чина венчания, возложив на себя корону в отсутствие первосвященника[52]. Главным духовным лицом на церемонии был новгородский митрополит Исидор.

Такого не позволил себе даже Лжедмитрий I. Он венчался на царство, чинно поставив нового патриарха Игнатия вместо свергнутого Иова и дождавшись встречи с «матерью», царицей Марией Нагой. Филарет явно рассчитывал, что Василий Шуйский будет действовать по тому же сценарию. Для «царя Дмитрия Ивановича» торжественная встреча с матерью означала окончательное признание его царевичем, чудом спасшимся от убийц, подосланных Борисом Годуновым. Для Шуйского, убившего всенародно признанного царя, торжественная встреча мощей царевича Димитрия означала, что убиенный царь действительно был самозванцем, а династия со смертью Фёдора Иоанновича прервалась. Значит, престол может быть занят «выборным» царём.

Однако «выборность» царя, блестяще разыгранная ещё Борисом Годуновым, подразумевала обязательное участие высшего духовного авторитета — патриарха Московского и всея Руси. Именно для этого Годунов учредил Московскую патриархию в 1589 г. — задолго до своего «избрания на престол» в 1598 г. Борис Фёдорович пошёл на крупное унижение достоинства Московской патриархии (которая могла стать первой в православном мире, а стала пятой), чтобы русским патриархом стал именно его верный друг Иов. Неудивительно, что Филарет надеялся на союз с Василием Ивановичем, полагая, что без несомых им в столицу мощей и без его избрания в патриархи тот не сможет законно стать царём.

Как раз законность волновала Шуйского крайне мало. Исследовав все дошедшие до нас следственные и судебные дела, которые вёл Василий Иванович, я обнаружил, что он всегда, неизменно отступал от законов и традиций[53]. Этого традиционалисту Филарету было не понять. Ему и в голову не могло прийти, что можно под благонамеренными предлогами захватить царский престол, основывая всё действо на бесстыдной лжи. Ведь такая власть была бы незаконной. Её просто никто бы не поддержал!

Увы, Филарет отстал от Нового времени, в которое незаметно для него вступила страна. Наступивший XVII в., век Научной революции, был переполнен инновациями. Одной из них была информационная война, основанная на Большой лжи (изобретение которой напрасно приписывают Адольфу Гитлеру). Обманув всех: народ, Филарета и других бояр, короля Сигизмунда и иезуитов, — Василий Шуйский стал заваливать страну и её соседей ложью настолько наглой, что её масштаб превосходил возможности людского восприятия. Невозможно было думать, что такую ложь можно изобрести.

С первых дней царствования Шуйский развернул мощную пропаганду своей власти как единственного спасения России от злого самозванца и еретика Гришки Отрепьева. Грамота за грамотой летали по стране, не подкреплённые авторитетом патриарха. Вырытые из заброшенной могилы в Угличе мощи несчастного царевича Димитрия, которого сам же Шуйский несколько лет назад объявил перед Освященным собором самоубийцей, были торжественно доставлены Филаретом в Москву и выставлены в Архангельском соборе как чудотворные, «невинно убиенный» Димитрий причислен к лику святых — всё без патриарха!

Происходящее было настолько необъяснимо и невероятно, что автор «Нового летописца» описал возведение Казанского митрополита Гермогена на патриарший престол перед рассказом о перенесении мощей Димитрия, которые Шуйский якобы встречал под Москвой уже вместе с патриархом. Но мощи были встречены 3 июня, через два дня после коронации Василия. Грамота о явлении и чудесах от мощей стала рассылаться по стране 6 июня. А Гермоген, согласно подлинному чину его поставления на престол[54], стал патриархом только через месяц, 3 июля.

По общему мнению историков, задержка была вызвана тем, что Шуйский хотел видеть на патриаршем престоле исключительно Гермогена (и потому пошёл на столь опасные для него нарушения?), а тому требовалось много времени, чтобы прибыть из Казани. Но, во-первых, нет убедительных сведений, что Казанский митрополит находился именно в своей епархии.

Во-вторых, кому же тогда принадлежит речь на царском венчании Василия 1 июня, ещё в 1848 г. изданная А. Галаховым как речь Гермогена?[55]

Исследователи, не говоря уже об эпигонах, предпочли обойти вниманием эту речь. Признание произнесения её Гермогеном означало бы, что ему не пришлось совершать долгий путь из Казани в столицу, но он по каким-то причинам уклонился и от участия в московском кровопролитии, и от открытия мощей то ли убитого, то ли самоубившегося сына Ивана Грозного, то ли безвестного мальчика, чья смерть прикрывала чудесное спасение истинного царевича.

То, что колебания Шуйского были, по крайней мере отчасти, связаны с позицией Гермогена, подтверждается тем фактом, что митрополит был избран на патриарший престол «не в очередь», мимо старейшего святителя митрополита Новгородского Исидора, игравшего главные роли и при царском венчании Василия, и при доставлении на патриарший престол самого Гермогена. Обойдён был и Ростовский митрополит Филарет — третий по старшинству после патриарха, второй по значению митрополии, первый по знатности рода. И — уже оказавший Василию Шуйскому важнейшую политическую услугу с мощами царевича Дмитрия.

Но какова могла быть позиция Казанского митрополита? Можно догадываться, что никогда не упускавший случая принять участие в канонизации святых Гермоген не случайно никоим образом не коснулся дела Димитрия, фактически осужденного Освященным собором в 1591 г. с подачи самого Шуйского как невольный (по болезни) самоубийца. Конечно, дело о бедном царевиче было состряпано грязно, но не подтасовавшему документы Василию Шуйскому было его пересматривать! Далее, кем бы он ни был, «царь Дмитрий Иванович» был законно венчан на престол, и Гермоген всего несколько недель назад спорил с ним, как с царем, — а теперь царь был убит. Четыре государя за один год[56], из них двое убитых — это показалось бы слишком не только щепетильному Гермогену!

Можно понять, что бесчестному Шуйскому нужен был для «утишения» государства незапятнанный и энергичный архипастырь, а положение Церкви было столь плачевно, что выбирать было почти не из кого. Но почему царь Василий думал, что после его венчания Гермоген станет для него более приемлемым, чем Филарет Никитич, с готовностью принявший сап Ростовского митрополита и отправившийся за мощами царевича Дмитрия в Углич? Почему Шуйский оставил свои сомнения и решился на патриаршее поставление столь самостоятельной и непреклонной личности?

Это как раз очевидно. Даже критичный Костомаров, ошибочно утверждавший, что Гермоген был удобен Шуйскому постольку, поскольку «отличался в противоположность прежнему патриарху фанатическою ненавистью ко всему иноверному», признавал, что «для Гермогена существовало одно — святость религиозной формы»[57]. Он мог уклониться от участия в открытии мощей и прославлении сомнительного святого — но канонизированного Димитрия признал безоговорочно. Василий Иванович был более чем сомнительным кандидатом на престол — однако миропомазанный царь был для Гермогена «воистину свят и праведен». Только став царём, Шуйский мог быть абсолютно убежден, что, какие бы разногласия ни разделяли их отныне с Гермогеном, тот буквально положит душу свою для защиты его престола.

Что же касается «фанатической ненависти ко всему иноверному», то это оборотная сторона образа патриарха Гермогена в ура-патриотической историографии, видевшей в Смуте одни происки иноземцев и не желавшей признавать тот факт, что иностранная интервенция была лишь следствием внутренней, гражданской войны.

Последние минуты Дмитрия Самозванца. Художник К.Б. Вениг

По каким же причинам Шуйскому никак не подходил на патриаршем престоле опытный царедворец Филарет. Его можно было обмануть, поманив патриаршим престолом и заставив помочь Василию Ивановичу в подготовке воцарения. Но Филарет Никитич не стал бы не то что всеми силами защищать, а просто терпеть на престоле» узурпатора, ради сохранения власти приносящего в жертву всю страну, только потому, что тот миропомазан. Филарета боялся гораздо более умный, мирно занявший престол Борис Годунов. Шуйский, значительно более мелкая личность, боялся Филарета ещё сильнее.

Мы не знаем, что происходило в царском дворце весь июнь — целый месяц между коронацией царя Василия, прибытием в Москву Филарета — и поставлением в патриархи Гермогена. Очевидно только, что положение Филарета Никитича было проигрышным. Его уважали, ему сочувствовали, но веса среди архиереев он ещё не имел. Патриархом он мог стать только по ясно выраженной воле царя. Возражать против очевидно выигрышной кандидатуры старого, мудрого, учёного, заслуженного и волевого митрополита Гермогена Филарет не мог.

Не мог он и в отместку за обман выступить против Василия Ивановича. Дело не только в том, что Шуйский был уже венчан на царство. Что его в любом случае вынужден был, по собственным убеждениям, поддержать глубоко уважаемый Филаретом Гермоген. А в том, что хитроумный Василий Иванович поставил московскую знать между своим троном и угрозой народной войны.

Умелое противопоставление знати и народа было разыграно Василием Шуйским блестяще. Ещё 19 мая 1606 г., на третий день после убийства царя Дмитрия Ивановича, когда православная Москва замерла в ужасе от своих преступлений: цареубийства, истребления поляков и литвы, грабежей и насилий, — сторонники Шуйского устроили в 6 утра собрание на Красной площади, а сам он предложил боярам и архиереям выйти из Кремля и договориться с народом. Народ только что показал себя как лютый зверь. Большая часть московской знати ещё не знала, что зверства были спровоцированы агентами Шуйского.

Напугать знать было необходимо. Сразу посте цареубийства, рассказывает «Новый летописец», «начали бояре думать, как бы известить всю землю, чтобы приехали из городов к Москве всякие (выборные) люди, и как бы по совету выбрать на Московское государство государя, чтобы всем людям (угоден) был»[58]. Представительный Земский собор был слишком непредсказуем в своих симпатиях, чтобы устраивать Василия Шуйского. Эту затею с нелепой для него законностью и народным представительством боярин должен был пресечь.

Председателем на Земском соборе должен был по чину стать патриарх. И он на Руси был. Грек Игнатий, несомненно, повиновался бы воле знати и выборных представителей народа. Однако в этот же день к моменту выхода бояр на площадь — когда только успели — патриарха низложили архиереи, крайне недовольные незаслуженным, на их взгляд, возвышением иноземца, которого они сами же выбрали по воле самозванца. Игнатия обвинили в измене Борису Годунову и угодничестве перед Лжедмитрием, которым он якобы снискал патриарший престол. Думали объявить, что Игнатия «без священных рукоположений возвёл на престол рострига»[59], что он вообще не патриарх, но большинство сумело понять, что духовенству не следует ставить себя в столь глупое положение. Сочли достаточным обвинить Игнатия в преступлении, совершенном накануне свержения Лжедмитрия. Было заявлено, что сей латинствующий еретик, не крестив по православному обряду мерзостную папёжницу Маринку, миропомазал её, допустил к таинству причащения и таинству брака. О том, что архиереи и архимандриты сами в полном составе участвовали в этой церемонии, забыть было легче, чем объявить, что они рукоположили и одиннадцать месяцев подчинялись якобы «беззаконному» архипастырю!

Итак, Игнатия заточили в Чудовом монастыре в стенах Кремля. Тем же утром 19 мая боярская Дума и духовенство вышли на Красную площадь и предложили волнующейся толпе избрать патриарха, чтобы с благословения Церкви послать по Руси за выборными всей земли и под председательством архипастыря чинно и мирно определить, кому передать бразды правления Московским государством. Но затея спасти гражданский мир потерпела крах у запятнанных кровью насильников.

Чтобы понять, сколь легко Шуйский через своих агентов мог управлять толпой, достаточно представить себе, кто заполнял Красную площадь тем утром. Здесь, на главном торгу столицы, по словам С.М. Соловьёва, толпились «купцы, разносчики, ремесленники»[60]. Здесь были и степенные покупатели, и праздные гуляки, и откровенные бандиты, сбывавшие награбленное у литвы и поляков во время недавней резни. Общинная, мирская организация, позволявшая горожанам разумно вершить общие дела, тут отсутствовала. Большинство людей попросту не знали друг друга.

В ответ на предложение духовенства и бояр кто-то в толпе заорал: «Царь нужнее патриарха!» «Не хотим никаких советов, где Москва, там и все государство! Шуйского в цари!» — поддержали крикуна затесавшиеся в толпу агенты Василия Ивановича. «Этому провозглашению толпы, только что ознаменовавшей свою силу истреблением Лжедмитрия, — по словам Соловьева, — никто не осмелился противодействовать». Действительно, мало кто знал, что Лжедмитрия не растерзала толпа, а убили во дворце знатные заговорщики. Трусливые бояре дрогнули, смелых попросту оттолкнули, и толпа повлекла Василия Шуйского в Успенский собор, куда благоразумно направились и митрополит Новгородский Исидор с архиереями, тотчас благословившие цареубийцу на царство.

Это было сделано «не только без совета со всей землёй, но и на Москве не ведали о том многие люди», горестно констатировал «Новый летописец». Шуйский, пытаясь оправдать захват власти обещаниями, только навредил себе. «И нарекли его царём, и пошли с ним в град в соборную церковь Пречистой Богородицы, — продолжает «Новый летописец». — Он же начал говорить в соборной церкви, чего испокон веков в Московском государстве не бывало: целую-де крест всей земле на том, что мне никакого зла ни против кого не сделать без Собора: отец виноват, и против сына ничего не сделать; а будет сын виноват, а отец того не ведает, и отцу никакого зла не сотворить. А которые-де были при царе Борисе обиды, и то никому не мстить».

Инокиня Марфа (Нагая) и князь Шуйский подтверждают кончину царевича Дмитрия. Гравюра XIX в.

Обещания вроде были хорошие, но неуместные. «Бояре же и всякие люди говорили ему, чтобы он в том креста не целовал, потому что в Московском государстве такого не повелось. Он же никого не послушал и поцеловал крест на том на всём. По тому же и бояре, и всякие люди целовали ему крест, а со всей землёй и с городами о том не пересылались. По всем же городам привели к крестному целованию». Незаконность воцарения прямо-таки витала в воздухе.

С первого дня беззаконный режим мог держаться только на постоянно нагнетаемом страхе перед вездесущими врагами. Бояре и духовенство боялись толпы. Московская толпа боялась царских репрессий за убийства и грабежи, а ещё больше — гнева остальной России. Вся страна должна была забыть Лжедмитрия, боясь Божьего гнева и гражданской войны.

Уже на следующий день, в грамоте от 20 мая, объявлявшей о его восшествии на престол, Василий Шуйский заявил, что богоотступник, еретик, монах-расстрига, вор Гришка Отрепьев «омраченьем бесовским прельстил многих людей, а иных устрашал смертным убийством… и церкви Божьей осквернил, и хотел истинную христианскую веру попрать и учинить люторскую и латинскую веру». Дальше говорилось об изменнической переписке Лжедмитрия «с Польшею и Литвою о разоренье Московского государства», а с Римом об утверждении в России католицизма. Шуйский, вкладывая в ум Лжедмитрня свои собственные интриги за рубежом, сообщал ещё, что тот с иноземцами приготовился истребить всех «бояр, и думных людей, и больших дворян», чтобы раздать родственникам своей жены русские города и оставшуюся царскую казну а всех православных «приводить в люторскую и латинскую веру».

В грамоте от 21 мая, разосланной по стране именем царицы Марфы Фёдоровны, сообщалось, ч то подлинный Дмитрий был злодейски убит в Угличе по приказу Бориса Годунова, а признать расстригу сыном её заставили посланцы Лжедмитрия. Подразумевалось, что народ не помнит, что от подозрении в убийстве царевича Дмитрия «очистил» Годунова сам Василий Шуйский, а во главе посланцев Лжедмитрия к Марфе стоял его близкий родственник Михаил Васильевич Шуйский-Скопин![61]

На другой день после коронации, 2 июня, по России полетела грамота о злодейских замыслах дьявола «и лихих людей, которые всегда Московскому государству хотят разоренья и кроворазлитья». «Бесовский умысел» родился, конечно же, «по совету с польским королём» для учинения в России «смуты и разоренья», осквернения церквей и убийств. Якобы цитируя документы из архива Лжедмитрия, Шуйский доказывал, что Московскому царству грозило расчленение. Новгород и Псков отдавались навечно Мнишекам, в них утверждалось католичество. Якобы Юрий Мнишек на допросе «признался», что Смоленск и Северская земля должны были отойти польскому королю вместе с царской казной, а вся Русь подлежала окатоличиванию. Словом, злодей «встал против Бога и хотел вконец государство христианское разорить и стадо Христовых овец в конечную погибель привести».

Спасителем всей Руси Василий Шуйский без ложной скромности назвал себя, воцарившегося якобы «благословением патриарха» (хотя в грамоте от 20 мая, перечисляя архиереев, патриарха он вообще не упоминал). Видимо, узурпатор уже решил, кто займёт этот пост, обещанный из тактических соображений Филарету Никитичу, приехавшему в Москву с останками царевича Димитрия только на следующий день, 3 июня. Решил царь и канонизировать «невинно убиенного» царевича Дмитрия: его останки ещё путешествовали из Углича в Москву, а Шуйский своей волей произвел царевича в святые и праведные мученики.

Виновной в признании расстриги законным наследником престола оказалась… царица Марфа, которую мы, пишет Шуйский, поскольку она действовала по принуждению, «во всем простили» и «умолили» Освященный собор просить у Бога милости, дабы Господь «от такого великого греха… душу её освободил». Грамоту сопровождал ловко состряпанный обзор переписки Лжедмитрия с римским папой и его легатом, раскрывающий зловещий заговор самозванца, папы и иезуитов по истреблению православия и обращению России в католицизм, — прекрасно состряпанная дезинформация![62]

В августе 1606 г. по городам была отправлена ещё одна грамота, в которой бедная царица Марфа слёзно винилась перед всеми, начиная с Шуйского, что «терпела вору расстриге, явному злому еретику и чернокнижнику, не обличила его долго; а многая кровь от того богоотступника лилась и разоренье крестьянской вере хотело учиниться». Эта грамота, так же как и грамоты от нового патриарха Гермогена с Освященным собором «и ото всей земли Московского государства», т. е. от несобиравшегося Земского собора, адресовалась в Елец — один из городов, где уже шло то страшное, что грозило всей России, и было вновь разожжено Шуйским: гражданская война.

«А ныне аз слышу, — писала якобы царица, — по греху крестьянскому, многую злую смуту по замыслу врагов наших, литовских людей. А говорите-де, что тот вор был прямой царевич, сын мой, а ныне будто жив. И вы как так шатаетесь? Чему верите врагам нашим, литовским людям, или изменникам нашим, лихим людям, которые желают крестьянской крови для своих злопагубных корыстей?»[63].

Пугая россиян коварными и безжалостными врагами, Шуйский хитроумно создавал состояние внешней войны. После резни в Москве не только оставшиеся в живых знатные шляхтичи, но и королевские послы были задержаны. Царь не смог удержаться от вымогательства денег у Мнишека и его товарищей (предварительно ограбленных), но объявил, что иноземцы взяты как политические заложники.

Народу разъясняли, что война неизбежна, она даже началась и слава Богу, что многие знаменитые воины врага уже в плену. Это ослабляет врага, шляхтичи пригодятся на переговорах о мире и размене пленных. Судя по тому, что поляков и литовцев сочли опасным держать в Москве и разослали в поволжские города, война ожидалась более страшная, чем нашествие Стефана Батория в XVI в.

Предлагая народу патриотически бряцать оружием, восхваляя своё величие и готовясь к смертоубийственной войне, Шуйский начал мирные переговоры с королем. Он не мог обойтись без интриги и для прикрытия обратился к послам Сигизмунда в Москве. Обманутые послы, надеявшиеся в результате спланированного ими с Шуйским свержения Лжедмитрия обрести на троне союзника, столкнувшись с резнёй поляков и литвы, были достаточно взвинчены.

Александр Гонсевский с товарищами решительно подчеркнул, что не жалеют о смерти Дмитрия, хотя о законности происхождения его «люди московские перед целым светом дали ясное свидетельство». Вы сами «всем окрестным государствам дали несомненное известие, что это действительно ваш государь. Теперь вы забыли недавно данное удостоверение и присягу и сами против себя говорите, обвиняя его королевское величество и нашу Речь Посполитую. Вина эта останется на вас самих!

Мы также приведены в великое удивление, — продолжали послы, — и поражены великою скорбью, что перебито, замучено очень большое число почтенных людей его королевского величества, которые не поднимали никакого спора об этом человеке, не ездили с ним, не охраняли его и не имели даже известия об его убийстве, потому что они спокойно пребывали на своих квартирах. Пролито много крови, расхищено много имущества, и вы же нас обвиняете, что мы разрушили мир с вами!».

Гонсевский с товарищами попал в точку, утверждая, что история с Лжедмитрием — внутреннее дело россиян. Отсюда следовала неприятная Шуйскому мысль, что и начатое им кровопролитие будет внутренней, гражданской войной. Более того, несмотря на собственную ярость, послы ясно выразили нежелание короля воевать: «Это пролитие крови наших братьев, произведенное вами, вы можете приписать толпе, и мы надеемся, что вы накажете виновных». Единственное требование послов состояло в том, чтобы их самих «и других людей его королевского величества, какие остались в живых, вместе с их имуществом» отпустили на родину.

Только угрожающее завершение речи Гонсевского позволило Шуйскому сделать вид, будто он с патриотическим пылом жаждет войны с иноземцами и иноверцами, виновными в российских бедствиях. «Если же вы, — заявили послы боярам, — вопреки обычаям всех христианских и басурманских государств, задержите нас, то этим вы оскорбите его королевское величество и нашу Речь Посполитую, Польское королевство и Великое княжество Литовское. Тогда уже трудно вам будет складывать вину на чернь. Тогда и это пролитие неповинной крови наших братьев падёт на вашего новоизбранного государя. Тогда ничего хорошего не может быть между нами и вамп. И если какое зло выйдет у нас с вами, то Бог видит, что оно произойдёт не от нас!»[64].

Шуйский, продолжая удерживать заложников, поместил послов на Посольском дворе под охрану, выдавая нм весьма скудные корма. А сам уже 13 нюня отправил к Сигизмунду посланником Григория Константиновича Волконского (получившего в роду за чрезмерное хитроумие прозвище Кривой) с дьяком Андреем Ивановым. Формально они должны были требовать удовлетворения за кровопролитие и расхищение царской казны королевским ставленником Лжедмитрием. Но существу же известили Сигизмунда, что Шуйский нс собирается нарушать мир с Польшей.

Для вида царь и король грозили друг другу несбыточными обещаниями: один якобы собирался послать в Ливонию королевича Густава Вазу с войском, другой торговал не зависящей от него помощью самозванцам в России. Но за спинами подданных монархи прекрасно понимали друг друга. Шуйский хотел лишь повода называть повстанцев агентами короля, а Сигизмунд был доволен, что активнейшие шляхтичи уходят мстить на Русь, ослабляя внутреннее сопротивление королевской власти. Забыв про свое старое посольство, томившееся в Москве под охраной, терпевшее голод и издевательства натравливаемой царём черни, Сигизмунд в октябре 1607 г. прислал к царю новых послов, а в июле 1608 г. заключил с Шуйским четырехлетнее перемирие. Василию Ивановичу пленные более не требовались, и он отпустил их вместе со старыми послами. К этому времени гражданская война была уже в полном разгаре.

Россия была потрясена большой ложью Шуйского, но не обманута ею. И ответила Москве тотальным неверием. Народ просто отказался признать, что «добрый царь Дмитрий Иванович» убит. Через неделю после смерти самозванца в самой Москве на заборах и на воротах боярских дворов были неведомыми доброхотами прибиты «подмётные грамоты» от чудом спасшегося царя Дмитрия Ивановича. Он извещал народ, что «ушёл от убийства и сам Бог его от изменников спас». Подчиниться обманом захватившему власть «боярскому царю», принять на веру его грамоты означало отказаться от своей воли.

Об этом явственно писали сами повстанцы. Это понимал даже французский наёмник Бориса Годунова, служивший Лжедмитрию, но не оставшийся в охране Шуйского капитан Жак Маржерет. «Если, как они говорят, — недоумевал капитан, — он был самозванцем и истина открылась им лишь незадолго до убийства, почему он не был взят под стражу? Или почему его не вывели на площадь, пока он был жив, чтобы перед собравшимся там народом уличить его как самозванца, не прибегая к убийству и не ввергая страну в столь серьезную распрю?… И вся страна должна была без всякого другого доказательства поверить словам четырех или пяти человек, которые были главными заговорщиками! Далее, почему Василий Шуйский и его сообщники взяли на себя труд измыслить столько лжи, чтобы сделать его ненавистным для народа?!»[65].

Однако смысл начавшейся сразу после переворота агитации за тень царя Дмитрия был гораздо глубже оскорбления убийством всенародно признанного царя. Его внятно раскрыл историк Н.И. Костомаров: «Начали возмущать боярских людей против владельцев, крестьян — против помещиков, подчинённых — против начальствующих, безродных против родовитых, мелких — против больших, бедных — против богатых. Всё делалось именем Димитрия. В городах заволновались посадские люди, в уездах — крестьяне; поднялись стрельцы и казаки. У дворян и детей боярских зашевелилась зависть к высшим сословиям — стольникам, окольничим, боярам; у мелких торговцев и промышленников — к богатым гостям. Пошла проповедь вольницы словом и делом. Воевод и дьяков вязали, холопы разоряли дома господ, делили между собой их имущество, убивали мужчин, женщин насиловали, девиц растлевали».

У Филарета Никитича, как и у других московских бояр и архиереев, не было иного выбора, кроме защиты престола царя Василия. Всё воспитание ставило Романова на защиту государственного порядка, воплощенного в самодержавном царстве. Даже если порядка в нём не было и в помине. Россия поднималась против боярского царя и порядка, город за городом, уезд за уездом. А при царском дворе шло жестокое сведение счётов, ссылки и конфискация имущества лиц, неугодных Василию Шуйскому. Дворянство южных уездов было лишено льгот, данных Лжедмитрием. Казакам не платили жалованья. Взятых в Москве поляков и литовцев, кроме послов, не отпустили домой, а оставили в плену.

Москва на деле объявила войну своей стране и соседям. К восстанию казаков и бедноты в южных уездах примкнули дворянские полки. Князь Григорий Шаховской, сосланный Шуйским на воеводство в Путивль, первым поддержал вождя восстания под знаменем царя Димитрия. Обманутый царём Василием Ивановичем, Филарет не смог, однако, встать на сторону обманутого народа, восставшего под знаменем неистребимого «царя Димитрия», особенно когда главную силу восстания составила армия голытьбы под предводительством Ивана Исаевича Болотникова. Но и в Москве Романов не остался.

Глава 6

МИТРОПОЛИТ РОСТОВСКИЙ

В ноябре 1606 г., когда войска восставших двигались на столицу, Филарет Никитич был уже на своей кафедре в Ростове. О важнейшей его заботе, как обеспечить безопасность жены, сына и дочери, мы знаем крайне мало. Неизвестно даже, где они находились. Одни считают, что в Ипатьевском монастыре близ Костромы, в епархии Филарета, другие — что в Москве (что было бы на руку Василию Шуйскому). Ясно только, что опасность грозила отовсюду, кругом свирепствовали смерть и разорение, заговоры и интриги, но семья Филарета была неведомым образом спасена.

Второй заботой была судьба государства. В этом Филарет был вполне единодушен с патриархом Гермогеном, рассылавшим по стране богомольные грамоты о прекращении гражданской войны и даровании войскам царя Василия Шуйского победы над восстанием под предводительством Ивана Исаевича Болотникова. Боевой холоп, призванный сражаться на войне вместе с хозяином, он попал в голодные годы к казакам. Воевал с турками, был взят в плен и прикован к веслу на галере. Бежал и прошёл пол-Европы. Опытный воин шёл к доброму царю Дмитрию Ивановичу. Но на Руси услыхал о его смерти — и отказался в неё верить.

Болотников даже у врагов вызывал восхищение своим даром полководца и душевным благородством. Людей поражал контраст между рыцарством народного вождя и подлой натурой царя Василия — человека лицемерного, трусливого в опасности и жестокого к слабым. Болотников сплотил разрозненные отряды крестьян, холопов, казаков, задавленных налогами горожан и обнищавших дворян. Он разгромил царские войска под Кромами и Ельцом и двинулся на Москву.

Болотников является с повинной перед Василием Шуйским. Гравюра XIX в.

23 сентября 1606 г. войско царских братьев Дмитрия и Ивана Шуйских встретилось с повстанцами под Калугой, у впадения реки Угры в Оку. Талантливый воевода Шуйский-Скопин был в армии третьим помощником при своих бездарных сородичах. Воеводы были разбиты, а их воины разбежались. Царь объявил о своей победе и послал войску награды. Но в Москву тянулись «толпы раненых, избитых, изуродованных» ратников. Жители и воины Калуги присягнули знамени Дмитрия Ивановича и не пустили в город царских воевод.

Отряды Болотникова «повсюду с отвагою побивали в сражениях царское воинство, так что и половины не уцелело», писал очевидец. В официальной разрядной книге появилась запись: «Воеводы пошли к Москве, в Калуге не сели потому, что все города Украинные и Береговые (крепости Окского рубежа) отложились, и в людях стала смута».

Громя царские полки, народная армия продолжала наступление. Её с восторгом приветствовали местные жители.

Духовенство было в смятении. Многие приходские священники благословляли паству на освобождение Москвы от боярского царя. Многие сами шли в ополчение. Многие архиереи колебались, видя города и уезды поднимающимися на борьбу против Шуйского вместе с законными воеводами.

Новый патриарх Гермоген, человек твёрдой веры, послал митрополита Крутицкого Пафнутия усовестить мятежников в южных городах. Но митрополита там не приняли. Местное духовенство поддержало Истому Пашкова, поднявшего дворянское ополчение в Туле, Веневе и Кашире. Поддержало оно Григория Сумбулова и Прокопия Ляпунова, которые двинулись к Болотникову с рязанскими дворянами. Из епархиальных архиереев один архиепископ Феоктист уговорил жителей Твери (далеко к северу от Москвы!) стоять за крестное целование царю Василию. С помощью духовенства, приказных людей и собственных дворян он отбил отряд болотниковцев от города.

В Москве народ волновался. Царь трепетал, знать готовилась бежать, войско было в расстройстве. 14 октября 1606 г. Гермоген призвал москвичей в Успенский собор. Патриарх был красноречив. Ещё будучи митрополитом Казанским, он прославился как церковный писатель и проповедник. Святейший собрал в храме тех, кому было что терять, кто мог сделать многое для обороны столицы. И яркими красками обрисовал «видение» Москвы, сданной «кровоядцам и немилостивым разбойникам».

Знать и служилые люди в главном храме Руси содрогнулись от ужаса. Гермоген объявил всенародный шестидневный пост с молитвой о законном царе и прекращении «междоусобной брани». Но по Москве уже ходили листовки с призывом к бунту. Гермоген вновь выступил с проповедью. Он сказал, что цель восстания состоит не в восстановлении на троне царя Димитрия, а в низвержении всех устоев. Сатанинское отродье Лжедмитрий убит, говорил святейший. Выступающие от его имени «отступили от Бога и от православной веры и повинуются Сатане». Они несут Руси «конечную беду, и срам, и погибель». Чего хотят восставшие, спрашивал Гермоген. Они призывают холопов убивать господ и отбирать их жён, поместья и вотчины. Они предлагают голытьбе убивать и грабить купцов. Они обещают победителям чины бояр, воевод и дьяков. Те, кто был внизу, хотят уничтожить господ, поделить их имущество и власть.

Проповедь Гермогена укрепила решимость воевод и воинов отстоять Москву. Грамота патриарха, разосланная в города, «не по одному дню» читалась во всех храмах, где священники не перешли на сторону повстанцев. Царские войска, местные воеводы и служилые люди поняли, что война идёт не на шутку. Под удар было поставлено общество, в котором они занимали не последнее место. Силы порядка медленно собирались, а восставшие продолжали наступать.

Болотников взял Серпухов и разгромил войско князя Кольцова-Мосальского на реке Лопасне, отбросив его за Пахру. Но на этом рубеже восставших встретил князь Скопин-Шуйский со спешно собранными резервами. В жестоком бою он удержал занятый рубеж. Как только противник отступил, Скопин-Шуйский перебросил войска на Коломенскую дорогу, по которой шла на Москву дворянская рать «царя Дмитрия». Князь соединился с армией князей Мстиславского и Дмитрия Шуйского в Домодедовской волости. Под Троицким селом царская армия вступила в бой с опытными пограничными воинами Истомы Пашкова и отважными рязанскими дворянами Прокопия Ляпунова. Потеряв часть людей убитыми и множество — сдавшимися в плен, Скопин-Шуйский с товарищами отошёл к Москве.

Недели шла борьба за столицу. Повстанцы не попытались войти в Москву в обход «осадных полков», стоявших со стороны их лагеря в Коломенском. Бои велись ещё только за Яузой, и также были скоротечны. О Симонов монастырь, защищаемый небольшим отрядом стрельцов, наступавшие разбились, «как волны морские о камень, и прочь отошли». Действуя так. обе стороны не могли одержать решительной победы. Противники собирали подкрепления. Их летучие отряды схватывались за города и уезды. Все ждали случая, который повернёт события в их сторону. Случай выпал Василию Шуйскому: восставшие раскололись прежде, чем паника разъела царское воинство.

Удивительно, что Болотников так долго смог командовать войском, составленным из людей с противоположными интересами. Его главную силу составляли вольные казаки, воины-земледельцы. Они жили в основном на степных границах Руси. Казаки получали из Москвы помощь зерном, оружием и порохом, но не признавали московской власти. Среди этих опытных ратников было много беглых холопов и крестьян, встречались и бывшие дворяне. Казаки считали себя отдельным сословием. К Москве они пришли мстить и грабить.

По дороге к столице к войску примкнуло множество крестьян. Большинство из них настрадалось от помещиков. Они ненавидели власть, лишившую их права ухода от хозяев в Юрьев день. Как и казаки, крестьяне шли на Москву, чтобы посадить на трон «доброго царя». Но больше всего они хотели убивать бояр и дворян, жечь их усадьбы, грабить их добро, насиловать их жён и дочерей. Дворянам, пусть и бедным, с ними было не по пути.

В середине ноября 1606 г. полки рязанских дворян под командой Прокофия Ляпунова и Григория Сумбулова перешли на сторону Василия Шуйского. Дворянство начало понимать, как далеки его интересы от намерений холопов и крестьян, взявшихся за истребление господ. Только полк Истомы Пашкова остался под знаменем царя Дмитрия. Царь Василий хотел купить на знатный чин самого предводителя повстанцев. Но получил от Болотникова ответ: «Я дал душу свою Димитрию и сдержу клятву, буду на Москве не изменником, а победителем!»

Патриарх Гермоген в новой проповеди призвал добрых людей постоять за «воистину святого и праведного» царя Василия Ивановича. Святейший убеждал, что повстанцы, эти разбойники и воры, беглые холопы и вероотступные казаки, опасны лишь своим «скопом». Города, которые им покорились, говорил патриарх, были «того же часу пограблены, и жены и девы осквернены, и всякое зло над ними совершилось». Они разоряют церкви, бесчестят иконы, «бесстыдно блудом срамят» жен и дев, жгут дома и убивают горожан. Эти-то пакостники покушаются на Москву, призывая голытьбу, холопов и всяких злодеев «на убиение и грабёж»! Разосланные но стране грамоты Гермогена сыграли свою роль. Москва устояла, силы уравновесились, затем чаша весов качнулась в пользу Шуйского.

Воздействие таких грамот на паству зависело от позиции местных архиереев, которые должны были при их получении служить торжественные молебны и объявлять волю патриарха в соборных церквах, затем переписывать грамоты н рассылать по соборам своей епархии, откуда размноженные списки расходились по всем церквам, достигая каждого села Российского государства.

Так было в мирное и спокойное время. Но «шатость» гражданской войны подорвала эту стройную систему пропаганды. Достаточно было архиерею или протопопу, по убеждению или из страха, положить грамоту под сукно, как епархия или город с уездом оказывались вне досягаемости для слова московского архипастыря. Случайно или нет, но воззвания Гермогена дошли до нас только в списках, рассылавшихся по Ростовской епархии митрополитом Филаретом.

Грамоты Гермогена, полученные в Ростове 29 и 30 ноября 1606 г., были немедленно размножены (пока Филарет приступал к молебнам «не по один день»). Известно о переписке их, уже с распоряжением Филарета, в Устюжском Успенском соборе его епархии, а 30 декабря Устюжские списки были получены в Сольвычегодске. Неудивительно, что в условиях «шатости» и царь Василий Шуйский адресовал воззвание не ростовским воеводам, обязанным распространять объявительные грамоты государя вниз по административным уровням, а тому же Филарету (8 декабря 1606 г.)[66].

Ростовский митрополит распространил грамоты патриарха Гермогена вовремя. Болотников, убедившись в неспособности его войска взять Москву прямым ударом, решил «замкнуть блокаду» столицы. Вождь переправил большую часть войска через Москву-реку и двинул в обход города с востока. У села Карачарово, у Рогожской слободы и на берегах Яузы развернулись жестокие бои с царскими полками, переброшенными сюда коротким путём через Москву.

Обе стороны понесли большие потери. Отряду восставших удалось форсировать Яузу. Истома Пашков занял Красное село, угрожая дороге на Ростов, Ярославль и Вологду — главному пути снабжения столицы во время осады, пути в епархию Филарета. В Москве и без того были «голод, тревога и великие раздоры». Народ волновался, требуя от царя не тянуть и решить дело в одном сражении.

27 ноября Василий Шуйский выступил против Болотникова из Замоскворечья. Однако царь трусил и медлил. Болотников успел собрать рассеянные по округе отряды. С ратью в 20 тыс. воинов вождь встретил атаку тяжелой дворянской конницы. Гремя кольчугами и зерцалами, сверкая шлемами, дворянские полки, на девять десятых состоявшие из боевых холопов, смели восставших с поля. Мерно наступавшие полки московских стрельцов прикрывали атакующих частыми залпами из пищалей. Крестьяне бежали врассыпную. Привычные к военным невзгодам казаки отступали отрядами. Восставших можно было разгромить, бросив конницу в преследование. Но Василий Шуйский побоялся отпускать полки, сосредоточенные вокруг его особы. Болотников смог собрать свою рассыпавшуюся армию и отвёл её к селу Коломенскому.

Пока превратности гражданской войны служили царю. Устрашённый вестями о сражении, Истома Пашков в Красном селе испугался, приняв небольшой отряд двинских стрельцов за непобедимое воинство. Он последовал примеру Ляпунова и перешёл с полком на сторону царя. Это предательство нанесло удар по боевому духу восставших. А на помощь Шуйскому подошли полки опытных в боях смоленских и ржевских дворян. Получив под команду отдельное воинство, Скопин-Шуйский выдвинулся в Данилов монастырь, стоявший на полпути от Москвы к Коломенскому. Отсюда князь пошёл в решительное наступление. По дороге к нему присоединились смоленские ратники, выступившие из Новодевичьего монастыря.

Болотников не стал дожидаться нападения в Коломенском. Получив вести о выступлении князя, вождь бросился ему навстречу. Противники встретились у деревни Котлы, ровно на середине пути, разделявшем войска ночью. Ещё немного, и Болотников успел бы разгромить части войска Михаила Васильевича поодиночке. Встретив соединенные царские полки, крестьяне и холопы бились отчаянно, но были вновь смяты тяжёлой конницей.

Дворянская конница упорно преследовала врага. Повстанцы понесли крупные потери. Множество их попало в плен. Войско Болотникова было деморализовано. Но холоп-полководец сумел отвести часть сил в Коломенское. Скопин-Шуйский окружил село, однако предусмотрительно не бросил войска на штурм. Укрепления повстанцев могли вызвать заминку у наступающих, способную обернуться паникой и разгромом. Скопин-Шуйский потребовал прислать из Москвы артиллерию. Болотников её прибытие предусмотрел. Его люди, работая день и ночь, прикрыли деревянные надолбы земляными валами и построили укрытия от навесного огня. По словам очевидца, зажигательные ядра и разрывные бомбы «разбить острога не могли, потому что в земле учинён крепко». Повстанцы «от верхового бою огненного укрывались под землей, ядра же огненные удушали кожами сырыми воловьими». Скопин-Шуйский применил техническую новинку — сочетание зажигательного ядра с разрывной бомбой. Защитники Коломенского «гасить их не смогли, самих же стало зло убивать, и острог их огненными ядрами зажгли». Этого было достаточно, чтобы восставшие в панике бежали из села под сабли дворянской конницы.

Несмотря на разгром, Болотников увел в Калугу 10 тыс. воинов с огнестрельным оружием. Другая часть восставших укрылась в Туле. Они смогли оторваться от преследования по тому, что их товарищи продолжали держаться в деревне Заборье, занятой в самом начале московской осады. Царские воеводы не рискнули оставить этот отряд в своем тылу. Под Заборьем армия Василия Шуйского остановилась. Когда усилиями Скопина-Шуйского Заборье было взято, началась резня.

Напуганные крестьянской армией дворяне зверствовали. Они вырезали население целых сёл, не щадя людей, искавших спасения в храмах. Каратели творили то, в чём патриарх Гермоген обличал повстанцев, называя их «ворами и хищниками», сатанинскими учениками. Но — не отлучая от Церкви. Святитель не мог отлучать людей, верных присяге царю Дмитрию, которую нарушили те, кто служил царю Василию. К тому же зверствами новый царь превзошёл кровожадную толпу повстанцев. Около 20 тыс. захваченных в плен участников восстания по приказу Василия Шуйского подлежали истреблению. Такого ужаса Русь не помнила со времён Ивана Грозного. Пленников стали сажать на кол, но это оказалось хлопотно. Каждую ночь несчастных сотнями выводили на берег Яузы, ставили в ряд, глушили дубинами и спускали под лед. Так расправлялись даже с повстанцами, взятыми в плен по договору. Для царя они были не военнопленными, а злодеями-бунтовщиками, не заблудшими братьями во Христе, как считал патриарх Гермоген, а зверями дикими.

Патриарх Гермоген. Из «Титулярника». 1672 г.

Гермоген и Василий Шуйский старались: один — усовестить, другой — устрашить восставших. Но часть страны отказывалась подчиниться боярскому царю. Огромная армия Ивана Ивановича Шуйского безуспешно осаждала Калугу. Отразив приступ, Болотников ежедневными вылазками уничтожал осаждавших, почти не неся потерь. Поставленные во главе армии ближние родичи царя не могли сравниться в разуме с вождём восстания. Деревянный город под его руководством стал неприступной крепостью. Принявшие повстанцев калужане имели хороший запас продовольствия, а снабжение царской армии было затруднено. Потери от вылазок росли. Пассивная осада вела к поражению. В мае 1607 г. на помощь Калуге пришел самозваный «царевич Петр» (терский казак Илья Муромец). Карательная армия была разгромлена. Царские полки бежали, бросая оружие и припасы.

Патриарх Гермоген как будто предвидел такое развитие событий. Ещё со 2 февраля 1607 г. святейший с Освященным собором готовился к невиданному мероприятию — разрешению русского народа от клятвопреступлений перед прежними государями: царём Борисом и его семьей (царевичем Фёдором, царицей Марией и царевной Ксенией), на верность которой присягали дважды (при воцарении Бориса и после его смерти), а также от нынешних клятвопреступлений и ложных клятв самозванцам. Это позволяло освободиться от прошлого (царевна Ксения была ещё жива и томилась в монастыре, куда ее заключил Лжедмитрий) и получить возможность канонично отлучать от Церкви будущих нарушителей присяги Шуйскому. Главную роль в церемонии должен был сыграть низвергнутый патриарх Иов, которого Гермоген в письме, посланном с Крутицким митрополитом Пафнутием, коленопреклоненно молил «учинить подвиг» и прибыть в Москву «для его государева и земского великого дела».

20 февраля москвичи, собранные к Успенскому собору двумя «памятями» Гермогена, по заранее составленному, обсужденному архиереями и утвержденному царем сценарию стали от имени «всенародного множества» молить Иова «всего мира о прегрешении». Старый и новый патриархи простили россиянам старые и новые клятвопреступления и призвали никогда больше не нарушать крестного целования[67]. Гермоген получил возможность отлучать новых клятвопреступников. Но не торопился это делать, пока царские войска одерживали победы (на Вырке и у Серебряных Прудов) и была надежда обойтись без крайней душегубительной меры. Лишь когда восставшие сами перешли в наступление и разгромили полки Шуйского под Тулой, Дедиловом и на Пчельне, сняли осаду Калуги и приняли в своп ряды перебежчиков из «христолюбивого воинства», патриарх решился предать проклятию Болотникова и главных его соумышленников, оставляя остальным повстанцам церковный путь спасения.

Гермоген считал отлучение мерой последней крайности, но положение и было отчаянным. Царские войска бежали в ужасе, говорили о 14 тысячах убитых, о гибели воевод, об измене 15 тысяч ратников, о том, что, если восставшие пойдут к Москве, столица сдастся без сопротивления. Шуйский дрожал, патриарх призывал всех подняться на врагов веры, велел монастырям открыть кладовые и высылать в армию всех людей, способных носить оружие, «даже чтобы самые иноки готовились сражаться за веру, когда потребует необходимость»[68]. Бояре взбунтовались и потребовали, чтобы царь Василий сам повел войско или уходил в монастырь, чтобы они могли выбрать государя, способного защитить их имущество и семьи.

Под давлением бояр и патриарха Шуйский избрал меньшее зло и согласился возглавить армию, собиравшуюся в поход под Тулу, где сосредоточились главные силы болотниковцев. По слухам, царь поклялся не возвращаться в Москву без победы или умереть на ноле брани. Но Гермоген не был уверен даже, что о выступлении Шуйского в поход следует объявлять, что тот не побежит от одних предвкушений опасности. Царь выступил 21 мая, патриарх разослал по стране грамоты о молитвах за успех государева и земского великого дела только в первых числах июня[69].

Василий Шуйский делал ставку на дворянство. Государство брало на себя розыск всех подневольных людей, бежавших за 15 лет от дворян, пришедших на службу в Москву. Им жаловались земли и деньги, в том числе изъятые у монастырей. Неявившихся к царю ждали жестокие кары на земле и посмертные муки, щедро обещанные патриархом Гермогеном. Через две недели после разгрома под Калугой царь двинул на крестьян и холопов 100-тысячное ополчение дворян с их боевыми холопами, стрельцов и разнообразных «даточных людей». Болотников с 38-тысячным войском попытался обойти царскую армию, чтобы захватить Москву. В сражении на реке Восме близ Каширы восставшие были остановлены геми дворянскими полками, которые прежде были их союзниками.

Однако положение государства было ещё очень опасным. Даже во второй грамоте, повелевая молебствовать в честь победы царских войск на реке Восме, патриарх Гермогеи рисовал ситуацию в мрачных красках. «Грех ради наших и всего православного христианства, — писал он, — от восстающих на церкви Божии и на христианскую нашу истинную веру врагов и крестопреступников межусобная брань не прекращается. Бояр, дворян, детей боярских и всяких служилых людей беспрестанно побивают и отцев, матерей, жён и детей их всяким злым поруганием бесчестят. И православных христиан кровь… как вода проливается. И смертное посечение православным христианам многое содевается, и вотчины и поместья разоряются, и земля от воров чинится пуста»[70].

Речь опять идёт о патриарших грамотах, сохранившихся только благодаря Филарету. В 1607 г. митрополит служил молебны и рассылал по епархии богомольные грамоты Гермогена, полученные 6 и 11 июня, в дни напряжённых боев царской армии с повстанцами. Но мы вправе предположить, что митрополит Ростовский поддерживал все известные нам пропагандистские акции патриарха, начиная с церковного проклятия вождей народного восстания. Крайние церковные меры, в том числе истощение архиерейской и монастырской казны в помощь правительственным войскам, помогли переломить ситуацию.

Болотников и «царевич Пётр» были осаждены в Туле. Через два месяца царские войска запрудили реку и затопили город. Повстанцы лишились продовольствия и пороха. Их сторонники в городах и селах не могли объединить силы. Дворяне «воевали» русские земли хуже внешнего неприятеля. Болотникову и «царевичу Петру» было предложено сдаться, чтобы спасти жизнь и свободу соратников. Поверив клятвам царя, благородные вожди отдали себя в руки карателей и были вероломно убиты. Самопожертвование вождей восстания оказалось напрасным: в октябре 1607 г. реки вновь были переполнены трупами утопленных повстанцев. Возмущению россиян, включая патриарха, не было предела. Даже живший всю Смуту в Москве грек, архиепископ Арсений Елассонский, описывает всеобщее негодование подлой клятвопреступностью царя[71].

После разгрома и предательского убийства Болотникова Филарет, как и Гермоген, надолго замолчал. Между тем сбылась старая истина, что клятвопреступлением не совершить доброго дела. На место самозваного «царевича Петра» явился добрый десяток разнообразных «царевичей». Восставшие города и крепости утвердились в решимости сражаться до конца. Множество недовольных устремилось к Лжедмитрию II, который в июле того же 1607 г. провозгласил себя царем в Стародубе-Северском. А Василий Шуйский распустил армию и преспокойно вернулся в Москву, как будто гражданская война была окончена!

Пока царь тешился с молодой женой, война охватывала всё новые и новые области России. Веспой 1608 г. Москва наполнилась ратниками, разбегавшимися, как говорили, от бесчисленных войск Лжедмнтрия II. Армия бездарного полководца Дмитрия Шуйского была разбита. Царские воеводы предавали или бежали от неприятеля. К Лжедмитрию, пришедшему с польско-литовской шлихтой, собирались все недовольные. Его войска с боями пробивались к Москве, 1 июня 1608 г. они утвердились близ самой столицы, в Тушине.

Скорбя за страну, патриарх Гермоген обратился к Шуйскому с трогательной речью, умоляя его, возложив надежду на Бога, призвав в помощь Богородицу и московских угодников, немедля самому повести армию на врага[72]. Царь предпочёл отсиживаться в Кремле, держа большую армию для защиты своей особы, пока храбрые воеводы по всей стране бились с врагом без подкрепления, а орды разнообразных хищников терзали беззащитную Россию.

В довершение бедствий Шуйский решил обратиться за помощью к шведам, суля им Карелию, деньги, права на Ливонию и вечный союз против Польши. Тем самым с трудом заключенное перемирие с польским королем, злейшим врагом короля шведского, было расторгнуто. Шведы вошли в Россию с севера, выделив, правда, отряд в помощь Скопину-Шуйскому, отвоевывавшему у сторонников Лжедмитрия недавно занятые ими северные города. Поляки готовили войска к вторжению с запада.

Польский король Сигизмунд III и Речь Посполитая взяли назад обещание отозвать всех своих подданных из лагеря Лжедмитрия II и не дозволять Марине Мнишек называться московской государыней. Тушино переполнялось поляками и литовцами, смешивавшимися с русским дворянством и боярством, казаками и разнообразными «гулящими людьми». «Царица Марина Юрьевна» признала «мужа» в новом самозванце и готовилась родить ему сына. Московская знать, имевшая в тушинском лагере родню, ездила туда на пиры, пока верные царю воины сражались, а страна обливалась кровью.

Ратники не понимали, за что им надо проливать кровь. Им говорили, что в Тушине сидит самозваный царь, не имеющий законных прав на престол. Но и в Москве сидел царь, захвативший престол, предательски убив всеми признанного царя Дмитрия Ивановича. Говорили, что тот был Лжедмитрием, посланным на Русь польским королём и иезуитами. Но царь Дмитрий Иванович в Тушине утверждал, что он и есть добрый царь, которого в 1605 г. приняли всей Москвой. Тот, на чьей свадьбе с Мариной Мнишек вся столица гуляла пол года спустя. Вот и Марина, говорили, приехала к нему в Тушино и признала своим мужем! А из Москвы приехали служить многие бояре, окольничие, стольники и чиновники приказов, в том числе Посольского приказа — министерства иностранных дел того времени.

«И впрямь, видно, он царь настоящий, когда к нему чиновные люди едут!» — говорили в Москве. Москвичи давно открыли бы ворота Лжедмитрию, если бы не боялись, что он и литовские люди будут им мстить за кровавую свадьбу 1606 г. За что воинам было класть свои жизни, если даже их командиры не знали, кто истинный царь? В Москве были бояре — и в Тушине были бояре знатнейших фамилий. Часто члены одной семьи сидели и там, и там: ведь как знать, кто победит? Воины должны были умирать в боях, а бояре из Москвы ездили в гости к друзьям и родичам в Тушино.

Взять Тушинский лагерь с таким настроением войск было невозможно. Да и лагерь Лжедмитрия II был построен с умом. Он располагался на Волоколамской дороге, на высоком холме между реками Москва и Сходня. С трёх сторон он был окружен обрывами, с запада — земляным валом с частоколом и башнями. Штурм Тушина требовал от войск самоотверженности, которой у них не было. А у армии самозванца недоставало духа для штурма Москвы. В ней служило много шляхтичей и казаков, пылавших местью. Встречались среди них католики, но большинство было православных, с земель Украины, Белоруссии и Литвы. Ими командовали литовский князь гетман Роман Рожинский, воеводы Александр Лисовский и Ян Сапега, атаман запорожских казаков Иван Заруцкий. Русскими войсками в Тушине командовали московские воеводы. В их числе знаменитый полководец князь Семён Григорьевич Звенигородский, князья Дмитрий Мамстрюкович Черкасский и Дмитрий Тимофеевич Трубецкой.

Лжедмитрий II прочно окопался в Тушине, принимая посланцев от переходивших на его сторону городов. Их число выросло до 22. Непокорных разоряли его отряды, ударной силой которых была шляхетская и казачья конница. Вскоре почти весь народ и немалая часть знати на Руси отказались от власти московского государя. Он сидел в столице, подобно «орлу без перьев, без клюва и когтей». Не осталось у него «ни сокровищ многих, ни друзей храбрых». Его уменьшающееся войско отступило за стены Москвы и село в осаду, «не имея надежды ниоткуда». Василий Шуйский неустанно обвинял врагов в том, что они продают страну иностранцам. А сам отправил своего родича Скопина-Шуйского наместником в Великий Новгород для переговоров со шведами, давно мечтавшими поживиться на русской Смуте. Царь готов был платить иноземцам деньгами и землями, лишь бы спасти свою власть.

10 августа 1608 г. Скопин-Шуйский выехал из Москвы в Великий Новгород. Осенью и зимой он активно вёл переговоры со шведами, обещая им море серебра и русские земли за помощь в гражданской войне против Лжедмитрия II. Ведь тушинские отряды действовали уже по всей стране, вокруг Новгорода, в Поволжье и на Русском Севере, обходя до поры только Ростов, где крепко держал власть митрополит Филарет. Почти неизбежное несчастье с Романовым случилось в октябре 1608 г.

Приключившаяся с Ростовским митрополитом в это время история изображалась современниками и потомками в столь возвышенно-житийных тонах, что невольно вызывает сомнение, в особенности относительно мотивов поведения Филарета. Критичность всегда оправданна, но она должна применяться не только к хвалебным и официозным, но и к «обличительным» версиям событий. Поэтому не будем увлекаться и посмотрим прежде, что произошло.

Основные войска Лжедмитрия II и Василия Шуйского противостояли друг другу под Москвой, но судьба страны решалась осенью 1608 г. борьбой за «города» Северо-Восточной Руси, население которых колебалось. Суздальцы так и не смогли объединиться для обороны и сдали город отряду Лисовского; Владимир и Переяславль также присягнули Лжедмитрию II, ростовчане ещё крепились, слушая проповеди митрополита, но пребывали в сомнении.

Осенью 1608 г. катастрофа произошла. 27 ноября устюжане сообщили сольвычегодцам, что «грех ради наших сделалось под Ростовом: пришел литовские люди в Ростов и их (ростовчан) плошством, что жили просто, совету де и обереганья на было, и литовские де люди Ростов весь выжгли и людей посекли, и с митрополита Филарета сан сняли и поругалися ему, посадя на возок с жёнкою, да в полки свезли»[73].

То, что паства Филарета, по этому известию, оказалась неспособна к обороне Ростова, можно отнести к недостаточному усердию митрополита, а не в большей степени к нерасторопности местного воеводы Третьяка Сеитова. Между тем последний действовал довольно решительно, в отличие от других воевод, без видимого сопротивления сдававших города сторонникам Лжедмитрия II.

Узрев в окрестных городах неприятеля, Сеитов по государеву указу выступил в поход на Юрьев Польский, прося Филарета Никитича собрать подмогу — «даточных людей» — по человеку с двора подчиненных митрополиту монастырей и сёл, а также с «детей боярских» (младших по чину дворян, служивших Филарету). Затея эта была обречена не только потому, что в условиях Смуты собрать «даточных» было чрезвычайно трудно. События развивались гораздо быстрее, чем при всем желании могли действовать воевода и митрополит.

Сеитов просил Филарета прислать собранных ополченцев с оружием в Переяславль или Юрьев Польский, предполагая, впрочем, что «даточным» придется искать его где-нибудь ещё[74]. Но Переяславль уже перешел на сторону Лжедмитрия II. Вооруженные жители его выступили вместе с казаками воеводы Лжедмитрия II Петра Павловича Сапеги на Ростов. Встречный бой разгорелся через два дня после просьбы Сеитова к Филарету, 11 октября недалеко от Ростова.

Для умонастроений того времени характерно, что ростовчане отнюдь не бросились на помощь своему воеводе или на защиту городских стен. При первом известии об опасности они стали собираться бежать в Ярославль, умоляя Филарета последовать с ними. Вскоре к этим просьбам присоединился и разбитый в поле воевода Третьяк Сеитов, говоривший митрополиту о столь плачевном состоянии укреплений, что можно было считать, будто «в Ростове града нет».

Жители Ростова, как отмечали и напавшие на них переяславцы, и скорбевшие о падении главного города епархии устюжане, были беспечны. А заставить их выйти на общественные работы, как показывают многочисленные примеры по другим городам в Смуту, означало почти наверняка подвигнуть ростовчан перейти в противный лагерь (всенародное ополчение поднялось только тогда, когда горожане убедились, что «тяготы» им во время войны творит любая власть).

Так что и воевода, и жители, не позаботившиеся о крепости города, вели себя логично, предпочитая удариться в бега, пока захватчики будут увлечены грабежом. Филарет же повел себя героически, то есть крайне неблагоразумно с точки зрения здравого смысла. Собственно, Ростовский митрополит поступил как положено, как должно, но даже в панегирическом описании «Нового летописца» выступление Филарета на фоне реальных условий выглядит нелепо.

Ростовчане, по словам «летописца», «пришли всем городом к митрополиту Филарету и начали его молить, чтобы им отойти в Ярославль. Он же, государь великий, адамант (алмаз. — Авт.) крепкий и столп непоколебимый, на то приводил и утверждал людей Божиих, чтоб стояли за веру истинную христианскую и за государево крестное целование, чтоб стать против тех злодеев. И многими их словами утверждал, глаголя: «Если мы и побиты будем от них — и мы от Бога венцы восприимем мученические!» Слышав же воевода и все люди, что им не повелевает города покинуть, молили его, чтобы он с ними пошёл в Ярославль. Он же им всем сказал: «Если придётся — многие муки претерплю, а дома Пречистой Богородицы и Ростовских чудотворцев не покину!» Услышав же они от него такие слова, многие побежали в Ярославль».

Нимало не смутившись результатом своей проповеди, Филарет направился в собор, облекся, как подобает, в ризы и причастился, утешая решивших укрыться с ним в храме. Тем временем воевода Третьяк Сеитов с немногими оставшимися с ним людьми три часа защищал город, но был разбит вторично. Не успевшие бежать в Ярославль ростовцы пробирались в собор, надеясь в нём спастись. Врата храма захлопнулись перед врагом, первый приступ был отбит, но защитники собора начали изнемогать.

Тогда Филарет, возмущенный тем, что храм штурмуют свои же православные, «подошёл к дверям церковным и начал переяславцам говорить от Священного Писания, чтоб помнили свою православную веру, от литовских людей отстали и к государю (В.И. Шуйскому. — Авт.) обратились. Они же, переяславцы, как волки свирепые, возопили великим гласом, и начали к церкви приступать, и выбили двери церковные, и стали людей сечь, и убили множество народа. Митрополита же взяли с (архиерейского) места, и святительские ризы на нём ободрали, и одели в худую одежду, и отдали его за караул. Раку же чудотворца Леонтия златую сияли и рассекли на доли, казну же церковную всю, и митрополичью, и городскую, разграбили и церкви Божии разорили… Митрополита же Филарета отослали к Вору (Лжедмитрию II. — А. Б.) в Тушино»[75].

Лжедмитрий II. Гравюра XVII в.

Поведение Филарета настолько не укладывается в новейшие представления о прозорливом политике, что заставляет говорить о его душевном смятении и даже «раздвоении». «Очевидно, — написала недавно В.Г. Вовина, — именно в результате этой проповеди (Филарета) многие не успели бежать из города и были убиты»[76]. Однако ото лишь кажущаяся очевидность, вызванная непониманием нравственной невозможности для личности, подобной Филарету, вслед за большинством вострепетать перед опасностью и склониться перед неправедной сплои.

История русская, и времён Смуты в частности, знает немало примеров, когда воодушевление горожан или даже части их спасало города от многократно превосходящего неприятеля. Грабительские же шайки, наподобие напавшей на Ростов, имели обычай ретироваться при малейшем признаке упорного сопротивления. 11 октября 1608 г. ростовчане оказались лишь более деморализованными, чем переяславцы и казаки Сапеги. Мы вряд ли можем судить, сколько не хватило Филарету убедительности, чтобы переломить ход событий.

Но даже если поражение было очевидно, родовая честь и архипастырский долг велели Фёдору Никитичу вести себя подобно другим порядочным людям в такой ситуации. В том же 1608 г. Суздальский архиепископ Галактион уговаривал жителей защищаться против Лжедмитрия, пока восставший народ не вышиб его из города. Коломенский епископ Иосиф и Тверской архиепископ Феоктист ободряли защитников своих городов и подверглись жестоким истязаниям при взятии их войсками Лжедмитрия II. Братия Кирилло-Белозерского и Троице-Сергиева монастырей прославилась мужеством при защите своих обителей от многократно превосходящего неприятеля.

На фоне всеобщей «шатости» и массовой измены воевод, переходивших с одной стороны на другую по обстоятельствам, выделялись примеры поведения по моральной (или идеальной, литературной, как кому нравится) норме. Наиболее близкий к случаю Филарета пример дает поведение воеводы князя Михаила Константиновича Хромого Орла Волконского при захвате Боровска войсками Лжедмитрия II.

Видя невозможность удержать город, князь укрепился в Пафнутиевом Боровском монастыре. Когда два его товарища-воеводы изменили и открыли ворота врагу, он собрал людей в собор и один рубился в церковных дверях, отвергая предложения сдаться. «Умру у гроба Пафнутия чудотворца», — заявил Волконский. Князь погиб вместе с защищаемыми им гражданами, сохранив свою честь. Именно такие люди, даже оставаясь в одиночестве, творили историю. Не случайно герб Боровска — червленое сердце в лавровом венке на серебряном поле — запечатлел подвиг Хромого Орла.

К счастью, гибли не все. Князь Дмитрий Михайлович Пожарский, когда жители города Зарайска решили сдаться Лжедмитрию И, заперся с немногими людьми в крепости, подвигшись, по благословению Никольского попа Дмитрия, умереть за православную веру. Пример воеводы заставил горожан передумать. Придя в единомыслие, Зарайск отбился от неприятеля. Рану в голову Пожарский получил позже, сражаясь с сонмами интервентов в оккупированной Москве, имея под командой только своих холопов и работных людей с соседнего Пушкарского двора. Князь не думал о соотношении сил. Он просто выполнял свой долг. И именно он со временем возглавил Всенародное ополчение.

Очевидно, что поведение Филарета при разорении Ростова не давало повода для сомнений относительно его нравственной позиции. Замешательство среди современников и потомков вызвал тот факт, что пленённый и с позором привезенный в Тушинский лагерь Ростовский митрополит стал там ни более, ни менее, как патриархом!

Глава 7

НАРЕЧЕННЫЙ» ПАТРИАРХ

Служение Филарета Никитича при Лжедмитрии II представлялось многим столь морально сомнительным (если не преступным), что русские современники предпочитали вообще опустить этот эпизод при описании событий Смуты. Только благодарный Филарету Авраамий Палицын в своем «Сказании» отважился рассказать о жизни Никитича в Тушине с целью представить его пленённым мучеником.

«Ростовский митрополит Филарет, — по словам Палицына, — был разумен в делах и словах, и твёрд в вере христианской, и знаменит во всяком добросмысльстве. Сего митрополита Филарета отняв силой, как от материнской груди, от Божией церкви (собора в Ростове. — Авт.), вели дорогой босого, только в одной свитке, и, ругаясь, облекли в одежды языческие, и покрыли голову татарской шапкою».

В лагере самозванца враги задумали для привлечения народа на свою сторону «притягнуть» к себе Филарета. Для этого «называют его патриархом, и облачают его в священные ризы, и златым посохом чествуют, и на службу ему рабов, как и прочим святителям, даруют. Но Филарет, — уверяет Палицын, — будучи разумен, не преклонился ни направо, ни налево, пребывая твёрдо в правой вере. Они же стерегли его крепкими стражами, не позволяя дерзнуть ни словом, ни жестом.

Так же, — продолжает Авраамий, — и Тверского архиепископа Феоктиста обесчестили и после многих мук во время побега к царствующему граду (Москве) на дороге смерти предали… Так же и Суздальский архиепископ (Галактион. — Авт.) во изгнании скончался. Епископа же Коломенского Иосифа, к пушке привязав, неоднократно под стены городов водили и этим устрашали многих. И мало кто от священного чина тех бедствий избежал, память же от тех ран многим и до смерти осталась».

Причтя Филарета к мученикам, изобразив его первым из страдальцев, Палицын противопоставляет этих правых виноватым: «Многие тогда из священного чина, мня вечным творимое зло, на места изгнанных взятками и клеветой восходили. Некоторые же, не стерпев бедствий, и к врагам причастны были»[77]. Следует лишь заметить, что если бы в те годы было очевидно, кто именно враг для страны, то никакой гражданской войны не случилось бы… Даже сегодня, зная реальный ход истории, можно сказать только, что врагами Руси были оба претендента на власть — и Василий Шуйский в Москве, и Лжедмитрий II в Тушине.

Обеление Филарета построено ловко — тут Авраамий не уступает современнейшим историкам. Но мы должны констатировать, что именно Ростовский митрополит стал в Тушине наиглавнейшим среди священнослужителей, «к врагам причастных».

Именно он возглавил православное духовенство в русских землях, временно подчинявшихся самозванцу, в то время как патриарх Гермоген управлял Церковью на территориях, контролируемых администрацией В.И. Шуйского. Сам чин «наречённого», то есть назначенного государем на ещё занятую кафедру (или не посвящённого в сан) патриарха, по справедливому замечанию митрополита Московского и Коломенского Макария (М.П. Булгакова), происходил из обычаев литовских, чуждых Русской православной церкви[78].

«Наречённый» патриарх и митрополит Ростовский Филарет, как он сам себя называет в единственном сохранившемся послании этого времени, отдавал распоряжения и посылал грамоты «за нашею печатью» духовенству нс только своей старой епархии, но везде, где подчинялись «царю Дмитрию Ивановичу»[79]. На всех покорных Тушинскому вору землях он, по сведениям А.П. Смирнова, ставил в духовные чины. Действия «наречённого» патриарха, как можно предположить, простирались даже на сбор даней с духовенства в пользу самозванца[80]. При этом православные Ростовской и Ярославской митрополии, не подчинявшиеся Лжедмитрию II, не признавали над собой и власти Филарета.

Наивно полагать, что Филаретом Никитичем можно было манипулировать, как марионеткой, когда подавляющее большинство сторонников Лжедмитрия были православными. Романов мог отказаться от предложенной ему роли и пострадать, подобно Феоктисту, Иосифу и множеству безвестных священнослужителей, не признавших власти Лжедмитрия II. Однако он пользовался, по крайней мере, видимыми почестями и властью, жил в роскоши и обменивался любезностями с Лжедмитрием: по словам Конрада Буссова, даже подарил ему «свой посох, в котором был восточный рубин ценою в бочку золота»[81].

Проще всего объяснить поведение Филарета хитроумным политическим расчетом, подобным тому, что двигал представителями многих знатных родов, служивших частью Шуйскому, частью Лжедмитрию, чтобы сохранить влияние своих фамилий при победе любой стороны. Принеся в жертву жителей Ростова, митрополит приобрёл ореол мученика, а служа в Тушине, мог рассчитывать на патриарший престол: такова примерно логика многих исследователей.

В картину легко добавить и более мрачные тона, припомнив заявление поляков в 1615 г., что Филарет-де сам хотел выбраться из Ростова в Тушино от тиранства Василия Шуйского (правда, с намерением не столько служить самозванцу, сколько добиваться избрания на московский престол Владислава)[82]. Действительно, отъезд Филарета в Ростов вскоре после воцарения Василия Ивановича весьма напоминает почётную ссылку, применявшуюся Шуйским к опасным людям при царском дворе.

Так высланы были из столицы на воеводства князья Г.П. Шаховской (в Иутивль) и В.М. Рубец-Мосальский (в Корелу), М.Г Салтыков (в Иван-город), А.И. Власьев (в Уфу), Б.Я. Бельский (в Казань) и др. Обращает па себя внимание, ч то незадолго до захвата Филарета в Ростове его зять Иван Иванович Годунов (муж княжны Ирины Никитичны Романовой), получив указ отправляться из Владимира в Нижний Новгород, не подчинился Шуйскому и привел владимирцев к присяге Лжедмитрию И, хотя первоначально горожане собирались отбиваться от отрядов самозванца[83].

Поверив полякам, что Филарет, вслед за своим зя тем и многими другими обиженными Шуйским представителями знати, хотел вырваться из-под власти царя Василия, мы должны были бы, по логике вещей, обвинить митрополита Ростовского в отвратительном злодеянии: принесении жизней и имущества паствы в жертву собственным политическим амбициям. Такая обвинительная спекуляция строится легко. Ростовчане, как и владимирцы, не желали покоряться самозванцу. К тому же ростовский воевода Третьяк Сентов, в отличие от И.И. Годунова, твёрдо стоял за Шуйского. Убеждать паству изменить царю Василию было опасно, тогда как тайные действия приносили дополнительный приз: ореол мученика, позволяющий при необходимости с честью вернуться в Москву, в лагерь сторонников Шуйского.

Скороустремительное нападение сторонников Лжедмитрня на Ростов уже объяснялось в литературе желанием тушинцев заиметь в своем лагере столь значительную персону, как Филарет, и противопоставить своего «патриарха» верному Шуйскому Гермогену. Остаётся приписать самому Филарету намерение попасть в «плен», чтобы объяснить злоковарными планами Романова удержание им ростовчан от бегства в Ярославль и очернить его память обвинением в пролитии невинной крови и коварной измене.

Картина эта нам интересна с точки зрения демонстрации возможностей логических построений в истории, стройных по форме, но ошибочных по существу. Такие схемы обычно отличаются от прозы подлинной истории тем, что не учитывают отдельные факты, которые и становятся камнем преткновения. Если схема строится на основе предполагаемого мотива героя (в данном случае Филарета), то, как правило, мотивы других действующих лиц не анализируются. А зачем, к примеру, сторонникам Лжедмитрия нужно было шумное и кровавое пленение Филарета в храме, если они заранее планировали «освятить» свои деяния его авторитетом?!

«Претыкаются» красивые схемы и на хронологических несоответствиях. По источнику — сообщению поляков в 1615 г. — Филарет направился в Тушино с целью добиваться избрания на престол Владислава. Но кандидатура польского королевича всплыла только через год после пленения Ростовского митрополита. Очевидно, сами поляки осмысливали мотивы Филарета в ретроспекции, исходя из его последующих действий.

Чтобы дать собственную оценку мотивов исторического героя с претензией на оригинальность и модную «обличительность», историкам необходимо свято соблюдать главное правило. Ни в коем случае нельзя учитывать оценку, данную герою и его деяниям современным им нравственным авторитетом! Эта оценка, чрезвычайно важная для участников исторических событий, страшно мешает историкам, любящим исключительно себя, выступать в роли Высшего судии.

В биографии Филарета авторитетнейшим источником являются две грамоты патриарха Гермогена от февраля 1609 г., в которых архипастырь полностью оправдывает поведение Романова. Более того, ставит его в пример. Грамоты были написаны в обстоятельствах чрезвычайных. Государство рушилось, духовенство бесстыдно служило самозванцу, дворянство воевало за него, горожане снабжали деньгами, селяне — припасами. В довершение бедствий взбунтовались московские воины во главе с Григорием Сумбуловым, князем Романом Гагариным и Тимофеем Грязным. На Масленице в субботу 17 февраля 1609 г. толпа уставших от братоубийственной войны дворян ворвалась во дворец, требуя от бояр «переменить царя Василия». «Бояре им отказали и побежали из Кремля по своим дворам». Тогда дворяне нашли в Успенском соборе патриарха Гермогена и вывели его на Лобное место, крича, что царь «убивает и топит братьев наших дворян, и детей боярских, и жён и детей их втайне, и таких побитых с две тысячи!»

— Как это могло бы от нас утаиться? — удивился патриарх. — Когда и кого именно погубили таким образом?

— И теперь повели многих наших братьев топить, потому мы и восстали! — кричали Дворяне.

— Кого именно повели топить? — спросил Гермоген.

— Послали мы их ворочать — ужо сами их увидите!

— Князя Шуйского, — начали тем временем бунтовщики читать свою загодя написанную грамоту, — одной Москвой выбрали на царство, а иные города того не ведают. И князь Василий Шуйский нам на царстве нелюб, из-за него кровь льётся и земля не умирится. Надо нам выбрать на его место иного царя!

— Дотоле, — ответствовал патриарх, озвучивая официальную позицию, — Москве ни Новгород, ни Казань, ни Астрахань, ни Псков и ни которые города не указывали, а указывала Москва всем городам. А государь царь и великий князь Василий Иванович избран и поставлен Богом, и всем духовенством, московскими боярами и вами, дворянами, и всякими всех чинов всеми православными христианами. Да и из всех городов на его царском избрании и поставлении были в те поры люди многие. И крест ему государю целовала вся земля…

— А вы, — продолжал Гермоген, — забыв крестное целование, немногими людьми восстали на царя, хотите его без вины с царства свести. А мир того не хочет, да и не ведает. И мы с вами в тот совет не пристанем же! И то вы восстаете на Бога, и противитесь всему народу христианскому, и хотите веру христианскую обесчестить, и царству и людям хотите сделать трудность великую!.. И тот ваш совет — вражда на Бога и царству погибель…

— А что вы говорите, — распалялся патриарх, — что из-за государя кровь льётся и земля не умирится — и то делается волей Божией. Своими живоносными устами рёк Господь: «Восстанет язык на язык и царство на царство, и будут глады, и пагубы, и трусы», — всё то в наше время исполнил Бог… Ныне язык нашествие, и междоусобные брани, и кровопролитие Божией волей совершается, а не царя нашего хотением!»

Словом, Гермоген стоял за царя, «как крепкий адамант» (алмаз)[84], пока его не отпустили в свои палаты. Мятежники послали за боярами — никто не приехал. Они «пошли шумом на царя Василия» — но тот успел собрать верные войска и приготовиться к отпору. Трем сотням дворян, как старым, так и молодым, пришлось бежать. Они укрылись в Тушине[85].

Уязвленный в самое сердце, Гермоген послал им вслед грамоту, буквально написанную кровью своего сердца. Обращаясь ко всем чинам Российского государства, ко всем «прежде бывшим господам и братьям», от духовенства и бояр до казаков и крестьян, патриарх сетовал о погибели «бывших православных христиан всякого чина, и возраста, и сана». В волнении он поминал даже «иноязычных» поляков, которым «поработились» ушедшие к самозванцу, отступив от боговенчанного самодержца, то есть от света — к тьме, от Бога — к Сатане, от правды — ко лжи, от Церкви — неведомо куда. Это упоминание вырвалось в сердцах. Патриарх обычно не связывал гражданскую войну с происками иноверцев.

«Недостает мне слов, — описывает свои муки патриарх, — болит душа, болит сердце, вся внутренность терзается, и все органы мои содрогаются! Плача говорю и с рыданием вопию: Помилуйте, помилуйте, братья и дети единородные, свои души, и своих родителей ушедших и живых, отцов своих и матерей, жён своих, детей, родных и друзей — восстаньте, и образумьтесь, и возвратитесь! Видите ведь Отечество своё чуждыми расхищаемо и разоряемо, и святые иконы и церкви обруганы, и невинных кровь проливаемую, что вопиет к Богу, как (кровь) праведного Авеля, прося отмщения. Вспомните, па кого поднимаете оружие, не на Бога ли, сотворившего нас, не на жребий ли Пречистой Богородицы и великих чудотворцев, не па своих ли единокровных братьев? Не своё ли Отечество разоряете, которому иноплеменных многие орды дивились, — ныне же вами поругаемо и попираемо?!»

Гермогеи заклинал дворян отстать от этой затеи и снасти свои души, пока не поздно, обещал принять кающихся и всем Освященным собором просить за них царя Василия. В расстройстве чувств, живописуя великое милосердие государя, который не тронул якобы других участников мятежа и семьи бежавших в Тушино, Гермоген проговорился, что «если малое наказание и было кому за такие вины — и то ничтожно». Зато обещал оставить исправившимся поместья «чужие», пожалованные нм за переход к врагу Лжедмитрием II![86]

Вторая грамота, написанная вскоре после первой, как бы исправляет излишнюю горячность. Иноземцы не упоминаются — речь идёт исключительно о православных, восставших на царя, «которого избрал и возлюбил Господь», забывших сказанное в священных текстах: «Существом телесным равен людям царь, властью же достойного его величества приличен Всевышнему».

«Думали они, — писал Гермоген, — что на царя восстали, а то забыли, что царь Божьим изволением, а не собой принял царство. И не вспомнили Писание, что всякая власть от Бога даётся. И то забыли, что им, государем, Бог врага своего, а пашет губителя и иноческого чина иоругатсля (Лжедмитрия I. — Авт.) истребил, и веру нашу христианскую им, государем, вновь утвердил, и всех нас, православных христиан, от погибели к жизни привёл. И если бы попустил им Бог сделать по их злому желанию — конечно бы вскоре в попрании была христианская вера и православные христиане Московского царства были в разорении, как и прочие грады!»

Бог разрушил гибельный замысел мятежников, утверждал Гермоген. Но его не оставляло чувство, что мрачное пророчество ещё осуществится. Потому так настойчиво пытался он повернуть события вспять, заставить людей, отпавших, по его мнению, от православия и гибнущих душами, возвратиться под власть царя и в лоно Церкви. Патриарх отнюдь не отлучал и не проклинал — он звал назад: «Мы же с любовью и радостью примем вас и не будем порицать, понеже без греха Бог един».

На тех, кто оказался в Тушинском лагере поневоле, как митрополит Ростовский и Ярославский Филарет (будущий патриарх), упреки Гермогена вообще не распространялись, хотя Филарет и выполнял при Лжедмитрии обязанности «наречённого» патриарха. Однако не только невинные, вроде Филарета, но и все виновные вольны были получить полное прощение. К этому автор стремился всеми силами, переходя от церковных аргументов к вполне земным. Зная, какое значение придают служилые люди случаям «бесчестья» (понижавшим род в местнических спорах), Гермоген сообщает, что о бесславном мятеже он записал в патриаршем летописце: «Как бы вам не положить вечного порока и проклятья на себя и на детей ваших», вообще не лишиться дворянства и не оказаться со своими потомками в рабстве! Напоминая о воинской чести, патриарх пишет, что «отцы ваши не только к Московскому государству врагов нс допускали, но сами в морские воды, в дальние расстояния и незнаемые страны как орлы острозрящие и быстролетящие будто на крыльях парили и все под руку покоряли московскому государю царю!»

Горестно укоряя добровольно перешедших на сторону Лжедмитрия — и таким образом отпавших от Бога и Церкви, — архипастырь противопоставил им других обитателей Тушинского лагеря.

«А которые взяты в плен, как и Филарет митрополит и прочие, — писал Гермоген, — не своею волею, но нуждою, и на христианский закон не стоят, и крови православных братии своих не проливают — на таковых мы не порицаем, но и молим о них Бога елика сила, чтоб Господь от них и от нас отвратил праведный свой гнев и полезная бы подал нм и нам но вел пней его милости».

После пленения Филарета в Ростове прошло почти три месяца. Можно было бы полагать, что Гермоген всё ещё находился под впечатлением самоотверженной попытки Ростовского митрополита удержать город на стороне Шуйского и под влиянием сострадания от «поругания» владыки врагами на пути в Тушино. Сколь легко было бы поддаться представлению о пребывании Филарета в тушинском плену, не будь собственной грамоты «наречённого» патриарха, подписанной ещё ноябрем 1608 г., почти сразу после пленения!

Действия «наречённого» патриарха скрыть было невозможно. Он и понадобился Лжедмитрию II прежде всего для богослужения, во время коего самозванец поминался и здравствовался как законный «царь Дмитрий Иоаннович». Москва и Тушино были тесно связаны, вести распространялись мгновенно. Первая же служба Филарета в лагере Лжедмитрия II не могла не повредить власти Василия Шуйского, которую Гермоген истово оборонял.

Но грамоты патриарха Московского были нацелены не на обличение самозванца и служащих ему, а на сохранение единства в своих рядах, тающих за счет перебежчиков. Поэтому в качестве примера пленённого мученика разумнее всего было представить Филарета, а не претерпевавших истинное мучение архиереев (Иосифа, Феоктиста), таким образом, снижая впечатление народа от вольной или невольной сделки митрополита Ростовского с «царем Дмитрием».

Итак, красноречивые высказывания Гермогена о «пленниках», недалеких от смерти в «нуждах и бедах», о праведных «мучениках Господних», «не отступивших от Бога» во главе с Филаретом, вовсе не обязательно рисуют нам истинное положение «нареченного» патриарха в Тушине. Но, несомненно, никакие политические соображения не заставили бы Гермогена превозносить митрополита Ростовского, если бы крутой нравом патриарх заподозрил Филарета в нарушении пастырского долга.

При невозможности среди буйных сторонников Лжедмитрия (и в особенности участвовавших в ростовском деле казаков и переяславцев) сохранить тайну, можно быть уверенным, что ни малейших сомнений в поведении Филарета при пленении не существовало. Гермоген абсолютно доверял Романову и в дальнейшем. Исходя из этого, следует искать признанное обоими архиереями оправдание для принятия Ростовским митрополитом сана «наречённого» патриарха.

Полагаю, оно было найдено ещё автором «Нового летописца», живописавшего сцену в Ростовском соборе, когда «святитель, готовясь, как агнец к закланию, сподобился пречистых и животворящих Тайн, и похотел всему миру спасения, и похотел ответ дать Богу праведный по пророческим словам: Се аз и дети, яже ми дал есть Бог!» То есть вот он, пастырь, не оставляющий своё стадо в опасности!

Приведённый в лагерь самозванца как пленник, Филарет обрёл там великое множество православных, гибнущих душами без пастырского наставления. И счёл своим долгом продолжить архиерейское служение. Политически его согласие с Лжедмитрием было изменой клятве царю Василию Шуйскому. С точки зрения церковной, в коей высшим авторитетом, очевидно, следует считать патриарха Гермогена, пленный пастырь праведно действовал среди пленных и заблудших, но не отлученных от Русской православной церкви детей своих.

Рассуждая о политике, историки далеко не всегда обращали внимание на содержание церковных распоряжений «наречённого» патриарха. Между тем они не менее драматичны, чем самые буйные политические фантазии. Православный литовский воевода Пётр Павлович (Ян) Сапега, к которому русские нередко обращались в те годы за помощью в делах духовных, писал Филарету, что в монастыре на Киржаче, в Переяславском уезде, воинские люди разорили храм, осквернили престол и похитили церковные сосуды, так что служба невозможна и православные помирают без причастия.

Филарет немедленно послал грамоту протопопу Ростовского собора с братией, чтобы по присылке от Сапеги священника или дьякона для разоренного храма был выдан антиминс — матерчатый плат, необходимый для совершения литургии. Отписал «нареченный» патриарх и в Юрьев-Польский, повелев тамошнему протопопу озаботиться освящением храма на Киржаче. А Сапега за заботу о церкви получил от Филарета благословение.

Между тем именно Сапега осаждал Троице-Сергиев монастырь; именно его отряды были опаснее всего для Василия Шуйского, и именно с ним предстояло сражаться новой русской армии, которую спешно формировал на севере князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. 28 февраля 1609 г., через три месяца после появления Филарета в Тушинском лагере, князем был подписан договор о военной помощи со Швецией, давшей солдат за ежемесячное 100-тыс. жалованье серебром и уступку Корелы. Князь делал всё, что мог, чтобы выплатить солдатам деньги. Выступая из Новгорода в мае, он имел более 15 тыс. разноплемённых наёмников под командой 27-летнего Якова Понтуса Делагарди и несколько тысяч ополченцев. Впрочем, вскоре после победы над тушинцами под Тверью Делагарди оставил воеводу.

В стихии гражданской войны Михаил Васильевич Скопин-Шуйский хотел опереться на постоянное, хорошо обученное и исправно получающее жалованье войско. Он вовремя усвоил, что участники гражданской войны малопригодны для полевых сражений. Дух армии, способной на открытых местах лишь к скоротечным стычкам и легкообращаемой в бегство, следовало поддерживать чувством относительной безопасности, которое давали укрепления. Даже небольшие сооружения или умело использованные естественные препятствия, о которые мог разбиться первый порыв наступающего противника, давали крупные преимущества умелому полководцу.

Это и произошло 18 августа 1609 г. в сражении с тушинцами гетмана Сапеги под Калягиным, у Троицкого Макарьева монастыря. Конница Скопина-Шуйского была сбита с поля и «потоптана», но укрылась в лагере. Крылатые гусары с поля атаковали лагерь Шуйского. Непобедимые всадники на полном скаку налетели на рогатки, сбились в кучу и были расстреляны с вала. Всё поле было усыпано яркими гусарскими значками и поломанными орлиными крыльями. Тщетно шляхта, тушинские дворяне и казаки пытались выманить Скопина-Шуйского из лагеря притворными отступлениями.

Сапега отозвал свои войска, задумав более хитроумное нападение. Во втором часу ночи 19 августа его пешие ратники начали скрытно переправляться через болотистую речку Жбану. Скопин-Шуйский дождался, пока они накопятся на топком лугу, и ударил конницей. Потеряв много убитых и затоптанных в грязь, неприятель бежал за реку к своему неукрепленному лагерю в селе Пирогово. Окрыленные успехом ратники Михаила Васильевича ворвались в него на плечах бегущих. В беспорядочном ночном бою воины Скопина перебили множество тушинцев. В тесных улочках села польско-литовская конница не могла разогнаться. Сапега вывел конницу на луга перед селом и вновь пошёл в атаку, но подоспевшие наёмники Зомме и отборный личный полк Михайла Васильевича отбросили неприятеля. Он бежал к Рябову монастырю. Только там гетман смог остановить и собрать остатки войск.

Кровавая битва длилась 7 часов. Несмотря на большие потери, Сапега отступил к Троице в полном порядке. Боевой дух его ратников, надо признать, был выше, чем у «христолюбивого воинства», идущего освобождать Москву с помощью наёмников.

Но слух о победе князя у Калязина монастыря облетел всю страну. Противники Лжедмитрня II ликовали. Говорили о разгроме неприятеля, хотя военное положение изменилось мало. Только в сентябре воеводы Головин и Валуев с наёмниками Зомме внезапным ночным штурмом взяли Переяславль — первый город на пути к Москве. Скопин-Шуйский медлил, не решаясь выступить без Делагарди. Генерал всеми силами спешил на помощь, но смог привести под Калинин всего 2 тыс. солдат.

6 октября 1(509 г. Михаил Васильевич вошёл в Переяславль. Через три дня Головин, Валуев и полковник Иоганн Мир выбили воинов Сапеги из Александровой слободы. Путь па столицу был открыт. Воевода послал в голодающий город обозы с запасами. Но сам почти три месяца простоял в Александровой слободе, где к его подходу был возведен укреплённый лагерь. Политические обстоятельства требовали спешить. Польский король собрал армию и вторгся в Россию. Но молодой воевода не поддался порыву ринуться к близкой уже Москве. Он сберегал армию, способную, несмотря на все ободрения воевод и духовенства, сражаться с противником лишь опираясь на укрепления.

Раздосадованный Сапега объединился с тушинским гетманом Романом Ружннским. Тот привёл ему на подмогу несколько хоругвей гусар. 28 октября 1609 г. они атаковали Скопина под Александровой слободой. Вновь преимущества боевого духа и выучки были на стороне благословленного Филаретом гетмана. Конница князя была молниеносно опрокинута гусарами, сбита с поля и «потоптана», но укрылась за пехотой, защищённой надолбами. Дальше произошло то, что спланировал московский воевода.

Сапега и Ружинский не смогли командовать своевольной шляхтой. Паны на лихих конях раз за разом бросались на рогатки и надолбы. Ратники князя истребляли их огнём из-за укрытий. Его конники преследовали и рубили неприятеля, отбитого от укреплений огнём. Когда новые отряды тушницев бросались в бой, русские конники отступали за надолбы. «И был бой жестокий и сеча злая у государевых людей с поляками, и бились долго».

Нападавшие, как и ожидал князь, сломались: «ужаснулись и устрашились, затрепетали и пали, и побежали, и словно дым исчезли. И с того времени охватил все польские и литовские полки страх и ужас», — писал современник. Сторонники Лжедмитрия частью ушли с Сапегой под осаждённую Троицу, частью бежали с Рожинским в Тушино, частью рассыпались по стране. Не осилив главный лагерь Скопина-Шуйского, они терпели такие же неудачи в боях с отрядами Михаила Васильевича, неизменно окапывавшимися в занятых ими пунктах.

«Скопин очень теснил наших построением укреплений, — признал гетман Станислав Жолкевский, — отрезал им привоз съестных припасов, в особенности тем, кто стоял с Сапегой под Троицей. Прикрываемый укреплениями, Скопин отражал их, избегая сражения, и стеснял их этими укреплениями. В поле наши были им страшны, за этими же укреплениями, с которыми наши не знали что делать, москвитяне были совершенно безопасны, делая беспрестанно из них вылазки, не давали нашим никуда выходить». Другой поляк с грустью писал, что полевые укрепления войск Скопина были наступательным средством — опорными пунктами наподобие тех, что принц Оранский блестяще применил в Нидерландах.

Нестойкость армии не мешала Скопину побеждать врага страхом. При известии о наступлении главных сил князя Сапега в январе 1610 г. вынужден был отступить от Троице-Сергиева монастыря, который безуспешно осаждал уже 16 месяцев. К нему в Дмитров и к Лжедмитрию в Тушино бежали все, кто перекрывал дороги на Москву. Это означало, что «Москва от осады очистилась, изо всех городов к Москве всякие люди поехали с хлебом и со всяким харчем»1. С другой стороны столицы — в Тушине — оставались немногочисленные шляхтичи и не [87] слишком довольные засильем панов русские дворяне. Помочь храброму Сапеге тушинцы уже не могли. Филарет старался спасти их души, но никак на войну не ободрял.

Гражданская война напоминала костёр, с которого сбито пламя, хотя угли ещё горячи. Оставались многочисленные районы, не признающие власть московского царя. Массы люден в России готовы были сражаться за лучшую долю с оружием в руках — за самозванца, за местную выборную власть, за казачью вольницу… Далеко не столь популярен был лозунг защиты веры и Отечества, порядком затасканный Василием Шуйским в войне с согражданами. Однако пока Филарет исполнял роль «наречённого патриарха» в Тушине, не кто иной, как польский король, сделал всё, чтобы этот святой лозунг обновить.

Россияне столь усердно разоряли свою страну и убивали друг друга, что король Сигизмунд III не счёл более возможным оставаться в стороне. В России, писал ом московскому патриарху и духовенству, а также, в особой грамоте, всему благородному сословию, «от давнего часу многая смута, замешанье и разлитие крови христианской деется. Мы, сжалившись, пришли сюда сами лично не для того, чтобы ещё больше смута и христианское кровопролитие в государстве расширились, но чтобы с помощью всесильного Бога… то великое государство успокоить, смуту и упадок от него отдалить, разлитие крови христианской унять, а людям христианским покой и тишину учинить»[87].

«Жалость» польского короля питалась надеждой принять Россию «под нашу королевскую руку» или, по меньшей мере, урвать от страны приличный кусок. Посему «миротворческая миссия» началась в конце 1609 г. с осады Смоленска, жители которого упорно не желали обрести мир и покой в чужеземном подданстве. Встретив упорное сопротивление, Сигизмунд не [88] уныл, уповая найти на просторах России немало желающих довольно продать свою страну. 12 ноября королевское посольство выехало из стана под Смоленском, формально на переговоры с московским правительством, а реально — со всеми, кто мог способствовать планам Сигизмунда.

Базой для действий посольства был избран Тушинский лагерь, где было довольно поляков и литовцев, чтобы обеспечить минимальную безопасность представителей короля. Последовавшие события дают ясное представление о положении Филарета Никитича как «наречённого» патриарха. С одной стороны, он не был пленником и входил в число главных политических фигур в Тушине. С другой стороны, подобно Лжедмитрию II и первейшим тушинским вождям, он был лишен возможности реализовать собственные планы и мог только определённым образом вести себя в обстановке, порожденной безумной игрой различных политических и социальных сил.

На начавшихся переговорах Лжедмитрий II вообще оказался вне игры. Он попытался с несколькими сотнями сторонников бежать, но был возвращен поляками и пребывал с этих пор под строгим надзором. Сигизмунд адресовал свои предложения прежде всего патриарху и затем боярам. Поскольку на соглашение его послов с Гермогеном рассчитывать не приходилось, главным действующим лицом с русской стороны участники переговоров признали «нареченного» патриарха Филарета.

В результате появился поразительный документ, о существовании которого историки предпочитают обыкновенно не вспоминать: «Ответ святейшего Филарета, патриарха Московского и всея Руси, и Московского господарства бояр, и думных людей, и дворян, и приказных, и всяких служилых и неслужилых розных станов людей» послам короля Сигизмунда (с. 52–54). Авторы «Ответа» признавали благом намерения короля и изъявляли согласие видеть его царём всея Руси: «На преславном Московском господарстве и на всех великих господарствах Российского царствия его королевское величество и его потомство милостивым господарем видети хотим!»

«Ответ» принимался отнюдь не келейно и вовсе не по доброй воле Филарета. На шумное «коло» (круг, по казацкому обычаю) пришли Филарет Никитич с духовенством, боярин Лжедмитрия донской атаман Иван Мартынович Заруцкий со своим буйным воинством, родич Романова по жене боярин и воевода Михаил Глебович Салтыков с московской знатью, дворянством и приказными людьми, касимовский хан со своими служилыми татарами и другие представители российской части Тушинского лагеря.

Понятно, что провести своё мнение какому-то одному лицу или группировке было затруднительно — властвовала толпа. Но в «Ответе» отразились интересные оговорки. Филарет с духовенством сумели ограничиться заявлением чрезвычайно неопределенным: «Слыша его королевского величества о святой нашей православной вере раденье, и о хрестиянском высвобоженье подвиг, и крови крестиянское унятье, Бога молим и челом бьём». О чем?! «Нареченный» патриарх умолчал.

Зато после заверения служилых людей в их желании быть верноподданными династии Ваза кому-то удалось ввести оговорку, превращающую «Ответ» в пустую бумажку: «Только того вскоре нам, духовного и светского стану людям, которые здесь в таборех, без совету его милости пана гетмана и всего рыцерства посполитого и без совету Московского господарства, и из городов всего Освящённого собору, и бояр, и думных, и всяких розных станов людей — постановите и утвердите немочно!»

Другими словами, Сигизмунда отослали к всероссийскому Земскому собору, без созыва коего почти все политические деятели того времени пытались обойтись и который, будучи все же собранным, избрал на престол юного Михаила Федоровича Романова. Требовался также совет «гетмана» — командующего польско-литовским войском в Тушине князя Романа Кирилловича Рожинского. По тот сам попал в сложнейшее положение.

Отправленные Рожинским, Зборовским и другими военачальниками к осаждённому Смоленску послы тщетно требовали от короля не «вступаться» в борьбу за московский престол и не лишать, таким образом, награды волонтёров, уже много сделавших для своего ставленника «царя Димитрия». Послов Сигизмунда гетман Рожинский пробовал даже не допустить в Тушинский лагерь. Но весть, что король готов платить наличными, взволновала рядовых авантюристов. К тому же и гетман Сапега выступил за то, чтобы сговориться с королём.

Рожинский, казалось, утратил влияние на события. Но русские и польские противники покорения Сигизмунду во главе с «нареченным патриархом» Филаретом сумели в этом всеобщем «замещении» объединиться. 29 декабря 1609 г. они приняли ещё один беспримерный документ: «Присягу» самим себе (с. 54–55). Лжедмитрий II, оказавшись в собственном лагере в роли заложника, бежал из Тушина в навозных санях. Оставшись без знамени, служилые люди всех чинов, «поговори» с Филаретом и Рожинским, постановили считать беглеца самозванцем и более никаким «царям Димитриям» больше не служить.

Одновременно они положили держаться друг за друга «и против Шуйского с братьею и его советников, и против всякого неприятеля стояти, и биться до смерти, и друг друг не подати» (т. е. не предать). Договорились вообще из московских бояр «на Московское господарство господарем никого не хотети». Этот пункт вряд ли пришёлся по нраву Филарету, но заявить о желании видеть на престоле своего сына в той опаснейшей обстановке было бы безумием. Вполне вероятно, что никаких планов на трон для сына у «нареченного патриарха» в это время вообще не было.

«Присяга», видимо, была временным компромиссом со сторонниками польской кандидатуры на престол. Лишь позже, в январе 1610 г., в Тушине появилась идея, надолго укоренившаяся в умах россиян: призвать на царство сына Сигизмунда III, юного королевича Владислава, которому лишь следующим летом исполнится 15 лет. 31 января посольство осиротевших тушинцев во главе с боярином М.Г. Салтыковым явилось в королевский лагерь под Смоленском с детально разработанными условиями призвания на московский престол Владислава (с. 58–69).

Участники русского посольства говорили от лица «Филарета патриарха», затем бояр и прочих чинов, «от патриарха и от всей земли». Историки, как правило, видят руку Филарета в многочисленных условиях охранения православия. По вера имела огромное значение не только для него. Даже прожженный политический делец Салтыков, по словам очевидцев, плакал, убеждая короля в необходимости свято хранить в России «греческую веру». С другой стороны, чисто политические статьи отнюдь не выходили из сферы интересов Филарета Никитича.

Тушинские послы указали полякам, что Смута не есть дело только русское: в ией участвуют «короны Польской и Великого княжества Литовского многие люди. По этой общей вине многая невинная кровь христианская бесчисленно и подобно рекам пролилася». Смысл призвания Владислава был сформулирован чётко. Речь шла не об объединении стран под одной короной и тем более не о восточных завоеваниях Речи Посполитой. Добиваясь мира и любви с соседями, говорили послы, мы хотим «коруне Польской и Великому княжеству Литовскому, также царству и великому господарству Московскому расширения и прибавления».

Исходя из этого замысла, Салтыков со товарищи настаивали на соблюдении составленных в Тушине при непосредственном участии Филарета условиях. Первым из них было венчание Владислава на царство в греческой вере «по древнему чину» в Москве, православным патриархом. Помимо общих деклараций о защите православной веры и Церкви, её иерархии, святынь и имуществ (пункты 2–4) послы требовали от короля заранее условиться, что католические и лютеранские «учители» на Руси не появятся, что православным по-прежнему будет запрещено менять веру, что римский костёл будет построен по крайней нужде в Москве один, да и тот за городом, «а жидом в Московское господарство с торгом и ни с какими делы приезжать не велеть».

В пунктах 5–7 гарантировалось сохранение и прибавление прав и имуществ московских служилых людей. В пунктах 8 и 11 — сохранение русского суда (с запрещением казнить и ссылать «без совету бояр и думных людей», а также преследовать родственников опальных). В пункте 14 — сохранение старых налогов. Соседям следовало договориться о совместной обороне государств, в особенности от татар (п. 9—10), взаимном размене пленных (п. 12), свободной торговле (п. 15), о запрете «выхода» крестьян от хозяев и борьбе со стремлением холопов к «воле» (п. 16–17), в связи с чем требовалось подумать, не искоренить ли вообще казаков (п. 18).

Словом, Российское государство по проекту договора приобретаю иноземного (шведско-польского) государя, не имеющего права изменять «старины» и способного привезти с собою немногих «польских и литовских панов», которые не могли захватить «на Москве и по городам воеводств, и старосте, и иных урядов» (п. 13). Проблема, однако, заключалась в том, что все эти договоренности следовало утвердить с польским королем Сигизмундом, который становился гарантом их выполнения!

В тушинских условиях было отмечено, что дополнительные вопросы будут решены, когда король будет «под Москвою или на Москве», по совету с патриархом, Освященным собором, боярами и дворянами. Поэтому Сигизмунд в своем «Отказе» (ответе) 14 февраля 1610 г. согласился буквально на всё, заметив только на пункт 1-й (о коронации Владислава патриархом), что ответит окончательно, «когда Господь Бог волю и время по успокоении доскональном того государства пошлёт» (с. 69–73). Ловушка была очевидна. Сигизмунд оставлял за собой право, поразмыслив, взять власть на Руси сам. Заметив её, Салтыков с товарищами добились от Сигизмунда более ясного «респонса». что-де «царём и великим князем сына нашего Владислава учинити хочем» (с. 73–75).

Договор был составлен безупречно во всём, за исключением реальных гарантий сто выполнения, когда Сигизмунд «успокоит» Москву. По и здесь Филарет, которому первому был адресован королевский «регионе», и его товарищи уповали не на одно лишь провидение. Предсказуемое желание Сигизмунда захватить российский трон для себя, а не для сына, чтобы затем восстановить утраченные права на шведскую корону и основать сильнейшую в Европе династию, должно было вызвать мощное сопротивление не только в Москве и Стокгольме, но и в Кракове.

Сразу после переговоров с тушинскими послами Сигизмунд отправил польским сенаторам послание, пытаясь доказать, что не стремится всеми силами к московскому престолу пн для себя, ни даже для сына. «Хотя при таком сильном желании этих людей (Салтыкова с товарищами. — Авт.) мы, по совету находящихся здесь панов, и не рассудили вдруг опровергнуть их надежды на сына нашего, дабы не упустить случая привлечь к себе и москвитян, держащих сторону Шуйского, и дать делам нашим выгоднейший оборот, — писал король, — однако, имея в виду, что поход предпринят не для собственной пользы нашей и потомства нашего, а для общей выгоды Республики, мы без согласия всех чинов её не хотим постановить с ними ничего положительного».

Король был вынужден оправдываться, поскольку застрял под непокорным Смоленском, остро нуждаясь в пополнении войск и деньгах на жалованье, ратникам. Чтобы получить у сенаторов просимое, он должен был обещать расширение границ Речи Посполитой и уповать на завоевания в России[89]. А такие желания вполне могли в скором будущем резко усилить сопротивление россиян и в итоге похоронить мечты о московской короне.

Если король Сигизмунд чувствовал себя неуверенно, то в Тушине ко времени возвращения послов из-под Смоленска царил уже полный разброд и шатание. Рожинский, в нарушение присяги от 29 декабря 1609 г., интриговал с целью вернуть объявившегося под Калугой Лжедмитрия II. Судя по тому, что среди казнённых при раскрытии этого заговора гетмана был зять Филарета И. И. Годунов, в деле участвовала и часть русской знати. «Царица» Марина Мнишек бежала якобы к мужу, но оказалась в лагере Сапеги, отступившего к Смоленску, открыв Тушино для удара армии Скопина-Шуйского.

Отступление Сапеги из Дмитрова 27 февраля 1610 г. было вынужденным. Ещё в начале месяца Дмитров был обложен летучими отрядами Скопина, использовавшими для быстрого передвижения лыжи. Тесня неприятеля острожками, уничтожая фуражиров и часто налетая на крепость «с огненным боем», ратники Михаила Васильевича прочно сковали инициативу Сапеги. Сам князь стал с войском на дороге из Троицы к Дмитрову. Он энергично использовал все не занятые в блокаде Сапеги силы для походов на неприятеля. Лисовский с казаками был заперт в Суздале. Пан Млоцкий отбивался от налетов двухтысячной рати лыжников под Брянском. Разъезды пугали врагов в Тушине, где шли споры, «поддаваться» ли на волю польского короля.

Тем временем и Василий Шуйский ослабел настолько, что крестьянин Сальков с ватагой «лихих людей» сумел перехватить Коломенскую дорогу и одного за другим разбить двух царских воевод. Слабые тушинцы изменой взяли Красное село и сожгли часть московского Скородума — наспех сооружённых укреплений вокруг столицы. Вновь оголодавшие москвичи волновались. Но замысел Михаила Васильевича был верен. Дождавшись момента, его воины ворвались в лагерь казаков Сапеги под Дмитровым и заставили гетмана дать бой, в котором неприятель понёс большие потери.

Скопин-Шуйский тут же отвёл назад основные силы, оставив вокруг Дмитрова только блокаду. Он подталкивал Сапегу к решению уйти из города, который не хотел и не мог штурмовать. По размышлении Сапега понял, что проиграл, и увёл свои войска к королю. Вслед за ним отряды самозванца покинули и район Верхней Волги. В Тушинском лагере, где одни выступали за Владислава, другие — за самозванца, третьи — даже за переговоры с царём Василием Ивановичем, Рожинский мог лишь умолять короля поспешить с подмогой и ускорить поход польских войск к Москве.

Примечательно, что Филарет Никитич, первым приветствовавший избавление от самозванца и усердствовавший в переговорах о призвании Владислава, не приложил никаких видимых усилий к реализации договора, заключенного тушинскими послами под Смоленском. Однако даром эти переговоры для России не прошли. Уже с 17 января по август 1610 г. отдельные служилые люди, воеводы, волости и города принимали присягу Владиславу Сигизмундовичу на выработанных Филаретом с товарищами условиях (с. 76–90).

Тем временем Филарету Никитичу нужно было позаботиться о спасении собственной жизни. Лагерь под Тушиным распадался: целые отряды уходили куда глаза глядят, позабыв клятву «стоять всем за один», и даже с боем прорывались к «царю Дмитрию Ивановичу», засевшему в Калуге. 5 марта 1610 г. Рожинский понял, что его попытки удержать людей в Тушине стали слишком опасны. Он объявил тушинцам волю идти на все четыре стороны. В начавшейся сумятице сделал попытку уйти к Москве архиепископ Феоктист, по был убит на дороге. Филарет не последовал его примеру.

Последние сторонники Лжедмитрия подожгли лагерь в Тушине со всеми его дворцами, православными, католическими и лютеранскими храмами. Жарко горел деревянный дворец, где самозванец обитал с Мариной Мнишек, горели хоромы тушинских бояр и палата, в которой заседала Дума. Пылали здания центральных ведомств-приказов, откуда дьяки и подьячие пытались управлять Русью. Сгорели и палаты Ростовского митрополита Филарета. Не по своей воле попав в Тушино, он честно пытался спасти души воинов Лжедмитрия, действуя как «нареченный патриарх». Теперь маски были сброшены. Филарета заковали в цепи как пленника.

Когда воины Рожинского подожгли Тушинский лагерь, то, по рассказу «Нового летописца», «Филарета Никитича, Ростовского митрополита, взяли в плен, повезли с собой с великою крепостию (под строгой охраной. — Авт.), и, отступив, стали в Иосифовом монастыре. Князь же Михайло Васильевич (Скопин-Шуйский), то услыхав, что литовские люди от Москвы отошли прочь, и послал за ними Григория Валуева с ратными людьми. Григорий же пришёл к Иосифову монастырю, и литовские люди из Иосифова отступили. Он же настиг их на дороге, и литовских людей побил, и Филарета Никитича отполонил (из плена освободил. — Авт.), а сам пошел к Москве»[90].

В сопровождении храбрых ратников Валуева Филарет после 17-месячного пребывания в лагере Лжедмитрия прибыл в столицу. Москва ликовала по случаю славных побед новой армии, сформированной тяжкими трудами Скопина-Шуйского. Вместе с союзниками-шведами армия готовилась к походу на Сигизмунда под Смоленск. Близились, как казалось современникам, совершенное одоление Смуты и изгнание иноземцев.

12 марта победоносная армия Скопина-Шуйского вступила в столицу. Народ на коленях благодарил молодого воеводу «за очищение Московского государства». В апреле под стенами Москвы состоялось учение полков, готовившихся к решительному походу на поляков. Все, и в том числе патриарх Гермоген, «хвалили мудрый и добрый разум, и благодеяния, и храбрость» Скопина-Шуйского. Мудрый и добродетельный князь отказался претендовать на высшую власть в государстве. Ещё на пути к Москве он с гневом порвал послание Прокофия Ляпунова против царя Василия, который «сел на Московское государство силою, а ныне его ради кровь проливается многая, потому что он человек глуп, и нечестив, пьяница, и блудник, и всячествованием неистов, и царствования недостоин». Но даже публичным отказом от короны полководец не спас от завистливых и бездарных родственников ни себя, ни армию.

23 апреля 1610 г. юный князь упал на пиру, приняв чашу с мёдом из рук Екатерины Григорьевны, жены князя Дмитрия Ивановича Шуйского признанного наследника бездетного царя Василия. Боярыня Екатерина, дочь Малюты Скуратова, по всеобщему мнению современников, подсыпала полководцу «зелья лютого». Вся Москва была охвачена тогда глубоким горем. Люди предчувствовали катастрофу — и она не замедлила случиться. Уже 24 июня 1610 г. князь Дмитрий Шуйский, возглавивший после смерти Скопина армию, бездарно потерял с таким трудом собранные и обученные его родичем полки в гибельной сече с поляками при Клушине.

Значительная часть спасшихся при разгроме наёмных воинов перешла на сторону Речи Посполитой. Шведы отступили на север и начали войну с Россией. Гетман Станислав Жолкевский совершил стремительный прорыв к Москве, принимая под свою руку крепости именем польского королевича Владислава Прокофий Ляпунов поднял восстание в Рязани. Коломна и Кашира поддались Лжедмитрию II, вновь подошедшему с воинством к Москве.

Едва упокоившись в столице, где царь принял его радушно и повелел «по прежнему житию пребывати без опасения»[91], митрополит Ростовский вместе со всей страной оказался на пороге новых бедствий и испытаний. Со смертью Скопина-Шуйского и гибелью армии царство Василия было обречено. Объединившиеся было вокруг трона политические деятели, владыки и воеводы вновь должны были искать выход для себя и своей страны порознь, кто как умеет.

Глава 8

ВЕЛИКИЙ ПОСОЛ

Вторжение на Русь короля Сигизмунда вызвало патриотический подъем против интервентов. Но царь Василий не был популярен даже в Москве, куда вынужденно возвращалась знать из сожжённого Тушина. В столице раздавались голоса, что хорошо бы отдать престол польскому королевичу Владиславу, чтобы примирить сторонников Москвы и бывших тушинцев, а польского короля сделать союзником. Среди родовитой знати эта мысль ещё соперничала с лозунгом защиты престола, на котором сидел никем не любимый Шуйский. Но московское дворянское войско, жестоко разочарованное в своих надеждах на победу после подлого убийства Скопина-Шуйского и уничтожения его армии при Клушине, уже не хотело служить боярскому царю.

17 июля 1610 г. князь Федор Волконский, Захар Ляпунов «и с ними иные мелкие дворяне» совершили то, о чём давно мечтало большинство россиян и за что многие уже успели поплатиться головами: они свергли Василия Шуйского с престола. Вооруженные дворяне ворвались во дворец и закричали царю: «Долго ли за тебя будет литься кровь христианская? Земля опустела, ничего доброго не делается в твое правление! Сжалься над гибелью нашей, положи посох царский, а мы уже о себе как-нибудь промыслим!» Шуйский проявил твёрдость, но толпа ринулась на Красную площадь, а затем за Москву-реку, к Серпуховским воротам, ухватив с собой патриарха Гермогена. В ответ на вопли о необходимости «ссадить» царя Василия с престола святейший укреплял народ в верности царю и заклинал не сводить его с царства. Немногие стоявшие за царя бояре «тут же уклонились» на сторону заговорщиков.

Приговорили «бить челом царю Василию Ивановичу, чтоб он, государь, оставил царство для того, что кровь многая льется, а в народе говорят, что он, царь, несчастлив, и многие города его на царство не хотят!» Патриарх стойко стоял за Василия, но представительная и хорошо вооружённая депутация москвичей уже отправилась к государю и свела его с престола на прежний боярский двор.

Некоторые бывшие тушннцы, обещавшие в случае низложения Василия отказаться от Лжедмитрня и избрать единого государя всей землёй, заявили москвичам насмешливо: «Вы не помните государева крестного целования, потому что государя своего с царства ссадили, а мы за своего помереть рады». Это дало патриарху Гермогену возможность вновь потребовать, чтобы Шуйскому вернули престол. Но речи святейшего не были услышаны. 19 июля злой старик Василий Иванович был насильно пострижен в монахи и заперт в Чудовом монастыре, а братья его взяты под стражу. Гермоген не признал законность этого действа, продолжая считать Шуйского царём, а монахом объявил князя Тюфякина, произносившего за государя обеты. Эта позиция святейшего говорит нам о том, что и насильно постриженный Филарет мог бы снять монашеское одеяние. Но только до того момента, как был добровольно хиротонисан в митрополиты… Комбинация Шуйского удалась — Фёдор Никитич уже не смог вернуться в мир.

Однако теперь и царство Василия было кончено бесповоротно. А патриарху с Освященным собором пришлось подумать о новой кандидатуре на русский престол. Наилучшим выходом было бы избрание государя «всею землёю». Гермоген и Освященный собор, где первую роль после патриарха играл верный ему митрополит Филарет, поддержали эту мысль. Наконец-то россияне могли не выбирать себе власть среди банд политических авантюристов, нагло грабивших страну, а степенно и рассудительно определить государя «всею землёю», собрав в Москву представителей городов и сословий, положив благоразумным советом конец гражданской войне.

Служившие всем «государям» подряд бояре, перепуганные гневом уставших напрасно проливать кровь дворян, вняли внушениям сурового патриарха Гермогена. Они разослали по стране окружную грамоту с ясным призывом: чтобы все россияне «были в соединении и стояли бы за православную христианскую веру все заодно», защищая право страны самой выбирать себе государя, не покоряясь ни захватчикам-иноверцам, ни ворам-самозванцам[92].

В грамоте от 20 июля ситуация была описана чётко: «Видя междоусобие между православными христианами, польские и литовские люди пришли в землю Московского государства и многую кровь пролили, церкви и монастыри разорили, святыне поругались и хотят православную веру в латинство превратить. Польский король стоит под Смоленском, гетман Жолкевский — в Можайске, а вор — в Коломенском. Литовские люди, по ссылке с Жолкевским, хотят государством Московским завладеть, православную веру разорить, а свою латинскую ввести». Рассказав о сведении с трона Василия Шуйского, москвичи призвали россиян «стоять с нами вместе заодно и быть в соединенье, чтобы наша православная христианская вера не разорилась и матери бы наши, жены и дети в латинской вере не были».

Наивные россияне ликовали, надеясь теперь объединиться против иностранной интервенции и спасти свою страну. Доволен был настоявший на созыве Земского собора патриарх Гермоген: удовлетворён и поддерживавший его митрополит Филарет. А бояре уже рассылали по городам и весям другую грамоту, присягу самим себе: дескать, государя-то надо выбрать всей землёй — вот бояре это и устроят. Само собой, бояре во главе с князем Фёдором Ивановичем Мстиславским объявляли, будто приняли власть исключительно по просьбе народа: о том-де «все люди били челом». Кстати сказать, не упомню, чтобы в русской истории самый бесстыжий и злодейский захват власти совершался когда-либо не «по воле» народа и «для блага» его.

«Все люди, — говорилось в грамоте о присяге боярам, били челом князю Мстиславскому с товарищами, чтобы пожаловали, приняли Московское государство, пока нам Бог даст государя». Присягавшие клялись «слушать бояр и суд их любить, что они кому за службу и за вину приговорят; за Московское государство и за них, бояр, стоять и с изменниками биться до смерти; вора, кто называется царевичем Димитрием, не хотеть; друг на друга зла не мыслить и не делать. А выбрать государя на Московское государство боярам и всяким людям всею землёю. Боярам всех праведным судом судить, а государя выбрать с нами, со всякими людьми, всею землёю, сославшись с городами. Бывшему государю Василью Ивановичу отказать, на государеве дворе ему не быть и вперед на государстве не сидеть; нам над государем Васильсм Ивановичем и над государыней и над его братьями убийства не учинить и никакого дурна, а князю Дмитрию и князю Ивану Шуйским с боярами в приговоре не сидеть»[93]. В отличие от ситуации после кончины царя Фёдора Иоанновича, властителями Москвы прямо назывались бояре, а не патриарх с Освященным собором и «царским синклитом».

Официально уделив от власти царя и его родственников, патриарха и всё высшее духовенство, выписав самим себе право распоряжаться судьбой престола до созыва Земского собора, бояре в количестве семи душ озаботились тем, чтобы реализовать это право наиболее удобным и выгодным для себя способом. Выборы государя всей землёй, хлопотные и опасные, когда Москве, с одной стороны, грозил Лжедмитрий, а с другой — польский гетман Жолковский, удобством и выгодой для Семибоярщины не отличались. У Лжедмитрия были свои, возвысившиеся при нём и заслужившие его милость бояре. Значит, московским боярам выгоднее было продать власть свежему претенденту Владиславу Сигизмундовичу и использовать польские войска против русских «воров» (а не наоборот).

Опираться на русские силы, стоявшие за всенародные выборы государя, было бы полным безумием: на какую благодарность можно рассчитывать боярам от избранника всей земли? Другое дело — признательность иноземного претендента на престол! Особенно если пригласить его волей одних изменников-бояр, абсолютно нелегитимно. Поэтому князю Волконскому с его товарищами-патриотами вскоре пришлось бежать из Москвы. На защиту столицы от самозванца были призваны поляки.

Справедливости ради следует сказать, что выбор кандидатуры королевича Владислава диктовался многими обстоятельствами. В их числе не последним был тот факт, что к 20-м числам июля 1610 г. немало русских воевод и городов уже присягнуло королевичу на условиях, в выработке которых зимой принимал деятельное участие Филарет Никитич. Глава старого тушинского посольства к королю боярин М.Г. Салтыков занимал видное место в русском войске, пришедшем к столице с польскими полками гетмана Жолкевского. Выдвинувшийся в Тушине боярин теперь одним из первых вступил в бой против Лжедмитрия под Москвой, в союзе с Семибоярщиной.

Склоняясь к призванию Владислава, боярское правительство сначала не объявляло об этом прямо. «В верхах» шла внутренняя борьба, основанная на искушении отдельных лиц прорваться к престолу самолично. Считается, что наибольшие шансы на поддержку знати имел князь Фёдор Иванович Мстиславский. Старейший (с 1577 г.) боярин, старший представитель княжеского рода Гедиминовичей издавна занимал самое высокое место в Боярской думе (как его отец). Он был первым лицом и в Семибоярщине: просто Боярская дума в Москве состояла в то время из семи бояр.

Историки, обсуждая причины отказа Мстиславского выдвигать свою кандидатуру на царский престол, обычно неправильно адресовали вопрос: «Почему?» Почему Фёдор Иванович не захотел использовать своё первенствующее положение в 1610 г., не столь уж важно. Главное: почему он стал первым боярином при царе Фёдоре Иоанновиче, когда Борис Годунов ловкой интригой обвинил в заговоре с Шуйскими и сослал, а затем уморил в Кириллове монастыре его отца? Почему он не претендовал на престол после смерти Фёдора Иоанновича в 1598 г., без сопротивления уступив первенство Годунову? Почему он возглавлял Думу при крайне подозрительном царе Борисе? Отчего не пытался стать царём после убийства Лжедмитрия I в 1606 г. и остался первым боярином при боявшемся даже своей тени Василии Шуйском? Ответ очевиден.

Ни один из рвавшихся к престолу и захвативших его интриганов не видел в Мстиславском соперника. Старый придворный понимал всю опасность излишнего честолюбия. Он был вполне доволен своим положением. Он искренне и определённо не желал это положение менять — и все это отлично знали. Даже самые прожжённые интриганы при дворе этому верили. Согласно легенде, Мстиславский грозился уйти в монахи, по не принимать приглашения на московский престол. Само предложение его кандидатуры, повторившееся ещё в 1612–1613 гг., было данью традиции: отказ князя был учтён в каждом сценарии.

Филарет Никитич Романов, имевший на престол ещё больше родовых прав как ближайший родич угасшей царской династии Рюриковичей уже был в монахах. Приняв от Василия Шуйского сан Ростовского митрополита, он сам признал каноничность своего пострижения. Он не старался жить как монах, сохраняя в быту привычки богатейшего боярина; он даже, как увидим в дальнейшем, не отказался от жизни с любимой женой. Но на престол претендовать уже не мог. Зато Филарет Никитич мог уповать на выдвижение своего сына Михаила. Ко дню свержения Василия Шуйского тому исполнилось 14 лет (напомню, что Михаил родился 12 июля 1596 г.). Малолетство Михаила Фёдоровича не являлось препятствием для его избрания на престол. Оно было даже положительным фактором, Так как позволяло семи боярам рассчитывать на регентство при юном царе.

Другим возможным претендентом на московский трон был князь Василий Васильевич Голицын, «самый видный по способностям и деятельности боярин» (как отметил С.М. Соловьёв). Голицыны, как и Мстиславские, были потомками Гедимина, основателя династии литовско-русских князей. С XV в. они были в родстве с династией московских великих князей, но первых мест в Боярской думе не занимали. Сам Василий Васильевич стал боярином только после ссылки Романовых в 1602 г., правда совсем молодым — на 20-м году жизни. Энергичный боярин сумел вовремя изменить царю Фёдору Годунову и организовал для Лжедмитрия I его убийство в Москве. Вместе с Василием Шуйским он устроил убийство Лжедмитрия I в 1606 г., а в 1610 г. стоял за спинами дворян, свергнувших Василия Шуйского. Имея немного старинных прав, он добился большого влияния в Думе и надеялся достичь престола хитроумием.

Кажется, именно Голицына имел в виду Фёдор Иванович Мстиславский, когда говорил, что сам не желает занять престол, но не хочет видеть царём и кого-либо из своих братьев-бояр, что надо избрать государя царского рода. Конечно, знать приложила бы все усилия, чтобы не пропустить на трон кого-либо из своей среды, но тихо, неявно. На Земском соборе Романов с кандидатурой сына и Голицын лично могли рассчитывать на успех. Легко догадаться, что Филарет и князь Василий в трогательном единомыслии поддерживали патриарха Гермогена, требовавшего избрания всей землёй русского православного царя! Но даже «твёрдостоятельный» патриарх эту идею не смог защитить. Нетрудно заметить, что в разосланной по стране присяге временному боярскому правительству во главе с Ф.И. Мстиславским была клятва не служить Лжедмитрию и свергнутому Василию Шуйскому, но не упоминался ещё один претендент на престол — королевич Владислав Сигизмундович[94]. Очевидно, это было не случайно. Измена — а как ещё оценить передачу трона сыну воюющего против России короля — не была импровизацией.

Напрасно патриарх побуждал набрать на царство россиянина — либо князя Василия Голицына, либо юного Михаила Романова. Гермогена заботила в первую очередь защита православной веры. Но большинство бояр волновал более важный для них вопрос сохранения собственной власти. Она висела на волоске.

Грамота о Земском соборе была датирована 20 июля, а уже 24-го войска Лжедмитрия начали сражение за Москву. В тот же день гетман Жолкевский, которого боярин Ф.И. Мстиславский сначала звал на помощь, а потом под давлением Гермогена предостерегал от движения к столице, стоял по другую сторону города, на Хорошевских лугах. Патриарх продолжал убеждать бояр избрать царя русского православного — но русские полки Салтыкова из войска Жолкевского уже помогали отбивать самозванца от Москвы, а в ставке гетмана вовсю шли переговоры о передаче престола Владиславу. Московские и тушинские бояре одновременно копошились в стане Жолкевского, силясь выторговать себе привилегии.

Между тем ратные люди толпами уходили из Москвы к гетману Жолкевскому, присягнувшие королевичу воины участвовали в обороне столицы, а знать судила так, как несколько месяцев назад судил сам Филарет: «Лучше служить королевичу, чем быть побитыми от своих холопов и в вечном рабстве у них мучаться!» Пламенные проповеди патриарха вызывали насмешки, а рассказы сторонников Владислава москвичи слушали со вниманием.

Филарет оставил осторожность и сам вышел к народу на Лобное место. «Нс прельщайтесь королевским прелестным листом, — проповедовал Ростовский митрополит, — мне самому подлинно ведомо королевское злое умышление: хочет Московским государством с сыном к Польше и Литве завладеть и нашу непорочную веру разорить, а свою латинскую утвердить»[95]. Но этот «прелестный лист», присланный Жолкевским и Салтыковым в Москву 31 июля, был тем самым договором с Сигизмун-дом, что заключило под Смоленском тушинское посольство по благословению Филарета! Ирония истории…

Задержать движение поляков к Москве и не допустить сговора с ними Семибоярщины архиереям удалось лишь на несколько дней. Вскоре бояре «пришли к патриарху Гермогену и возвестили ему, что избрали на Московское государство королевича Владислава». Они сделали это самовольством, без совета со святейшим и «не сославшись с городами». Но патриарх смирился и выдвинул только одно требование: «Если (Владислав) крестится и будет в православной христианской вере — и я вас благословляю. Если же не крестится — то нарушение будет всему Московскому государству и православной христианской вере, да не будет на вас наше благословение!»

Приводящий эти слова автор «Нового летописца» подчеркивает, что, только получив условное одобрение Гермогена, бояре начали «съезжаться» с Жолкевским и «говорить о королевиче Владиславе». Принципиальное согласие поляков отпустить принца на Московское царство вскоре было получено. О крещении королевича должно было договориться особое русское посольство. «Патриарх же Гермоген укреплял их, чтоб отнюдь без крещенья на царство его не сажали». Пока суд да дело, русские и поляки «о том укрепились и записи на том написали, что дать им королевича на Московское царство, а литве в Москву не входить: стоять гетману Жолкевскому с литовскими людьми в Новом Девиче монастыре, а иным полковникам стоять в Можайске. И на том укрепились и крест целовали им всей Москвой. Гетман же пришёл и стал в Новом Девиче монастыре».

17 августа 1610 г. патриарх Гермоген с Освященным собором (в коем видное место занимал Ростовский митрополит), бояре и московские чины утвердили договор с гетманом о призвании на престол Владислава на основаниях, выработанных ранее Филаретом. Вскоре столица и вся страна целовали крест новому царю — кроме городов и уездов Лжедмитриевых, а также непокорных никому или пребывающих в раздумье, куда податься. Весьма благоразумно не целовал крест Владиславу и Михаил Федорович Романов, отговорившись в своём именин «малолетством».

Первые результаты договоренности были благодетельными. Войска Мстиславского и Жолковского совместно отогнали воинство Лжедмитрия от Москвы, причём значительная часть его сторонников присягнула Владиславу. Честность гетмана была столь несомненна, что русские ночью пропустили его полки через Москву, откуда уже вывели в поле своп войска, и поляки прошли по улицам беззащитной столицы, не сходя с коней. Не хитрили, выигрывая время, и Гермоген с боярами: уже 27 августа в поле иод Новодевичьим монастырем гетман поклялся соблюдать договор именем Владислава, а К) тысяч москвичей присягнули новому государю. 28 числа целование креста царю Владиславу продолжилось в Успенском соборе в присутствии самого патриарха и всего Освященного собора.

Краткий миг, когда Филарет мог достичь высшей власти для своего сына, миновал. За смелость немедленно предложено было расплатиться. 28 августа в присутствии патриарха Гермогена Ростовский митрополит вместе с Освященным собором и всей знатью поклялся в верности польско-шведскому королевичу. В главном храме России собирались для принесения единой присяги многолетние враги. Сюда пришли люди из разоренного лагеря «тушинцев» и из воинства гетмана Жолкевского, в том числе такие знаменитые деятели, как Михаил Салтыков и князь Василий Масальский.

Патриарх должен был благословлять всех примирившихся, но Салтыкова с товарищами он остановил: «Буде пришли вы в соборную церковь правдой, а не лестью и если в вашем умысле нет нарушения православной христианской веры, то будь на вас благословение от всего вселенского собора и мое грешное благословение. А коли вы пришли с лестью и нарушение будет в вашем умысле православной христианской истинной веры, то не будет на вас милости Божией и Пречистой Богородицы и будьте прокляты от всего вселенского собора!» Боярин Салтыков со слезами обещал патриарху, что на престол будет возведен истинный православный государь. Гермоген знал, что Салтыков истово отстаивал интересы православия, ещё ведя переговоры с Сигизмундом от имени «тушинцев» по благословению Филарета. Есть сведения, что боярин заплакал, когда говорил с королем о греческой вере. Без гарантий для православия готовы были погибнуть, но не сдаться Жолкевскому и гарнизоны многих крепостей.

В договоре, заключенном с Жолкевским по благословению патриарха и Освященного собора, православие было ограждено крепко-накрепко. Владислав должен был венчаться на Московское царство от патриарха и православного духовенства по древнему чину. Было необходимо, чтобы он обещал православные церкви «во всем Российском царствии чтить и украшать во всём по прежнему обычаю и от разорения всякого оберегать». Он должен был почитать святые иконы и мощи, не строить храмов иных вер, православную веру никоим образом не нарушать и православных ни в какую веру не отводить. Королевич должен был поклясться евреев в страну не пропускать, духовенство «чтить и беречь во всем», «в духовные во всякие святительские дела не вступаться, церковные и монастырские имущества защищать», а даяния Церкви не уменьшать, но преумножать!

Лишь после этих многословных статей следовали гарантии сохранения на Руси всех прежних светских чинов, которые должны были Владиславом милостиво и щедро жаловаться деньгами и землями, тогда как иноземцам новый царь ни чинов, ни земель давать не мог. Важнейшие решения нового царя — о законах, поместьях и вотчинах, казённых окладах и смертных приговорах — были ограничены советом с Боярской думой. Территория страны, налоги и торговые правила, крепостное право сохранялись в неизменности.

Королю доставалась лишь контрибуция, между тем как его люди должны были помочь «очистить» Российское государство от иноземцев и отечественных «воров», но при этом в Москву не вступать. Последняя статья, вставленная патриархом Гермогеном в этот выигрышный для Москвы договор, гласила, что к Сигизмунду и Владиславу будет отправлено особое посольство, чтобы королевичу «пожаловать, креститься в нашу православную христианскую веру»[96].

Гермоген справедливо полагал, что именно выполнение этого пункта было способно придать прочность всему договору. По проекту, предложенному первоначально Жолкевским, легко было заметить, что все обещания поляков даются сначала от короля, а потом уже от имени его сына Владислава, а решение спорных вопросов откладывается до поры, когда король Сигиз-мунд сам «будет под Москвою и на Москве», иными словами, когда Россия будет у его ног.

Вычистив из договора оговорки об участии короля. Гермоген и члены Освященного собора позаботились, чтобы претендентом на русский престол остался исключительно королевич Владислав. Если всё, что обещалось от имени Владислава, мог обещать и король, то уж креститься по православному Сигизмунд, этот ярый враг православия и насадитель унии, точно не мог! Одной своей статьей русские архиереи снимали возможность доброго ли, худого ли объединения двух государств под короной династии Ваза: католик Сигизмунд не мог появиться в Москве, а православный Владислав — вернуться в католическое государство отца.

Условию Освященного собора трудно было сопротивляться, поскольку не русские архиереи его выдумали. Судя по переписке московского гарнизона с Жолкевским (еще до свержения Шуйского), воинов «многих разных городов всяких людей» не устраивало отсутствие в польских предложениях двух пунктов: «не написано, чтобы… Владиславу Сигизмундовичу окреститься в нашу христианскую веру и. крестившись, сесть на Московском государстве», и нет гарантий от «утеснения» русских приближенными королевича[97].

Однако мало было вставить в договор условие о крещении Владислава. Надо было добиться его выполнения на переговорах под Смоленском, куда из Москвы отправлялось представительное посольство. Учитывая «шатость» русской знати в предшествующие годы, патриарх подозревал, что послы с лёгкостью променяют религиозные и политические требования на личные выгоды. Так, глава посольства князь Василий Голицын заявил Гермогену при боярах, что «о крещении (Владислава) они будут бить челом, но если бы даже король и не исполнил их просьбы, то волен Бог да государь, мы ему уже крест целовали и будем ему прямить». Об этом заявлении стало известно Жолкевскому, сообщившему королю, что переговоры, видимо, будут совсем нетрудными!

Но на своеволие послов в Москве издавна была придумана узда: подробный наказ, где оговаривались все вопросы переговоров и пределы уступок. Такой наказ от имени патриарха и Освященного собора, бояр и всех чинов Российского государства был послам дан. В первой же статье наказ требовал, чтобы Владислав крестился ещё под Смоленском, во второй — чтобы королевич порвал отношения с римским папой, в третьей — чтобы россияне, пожелавшие оставить православие, казнились смертью. Кроме того, Владислав должен был прийти в Москву с малой свитой, писаться старым русским царским титулом, жениться на русской православной девице и т. д.

«Спорить о вере» послам было вообще запрещено: только крестившись, королевич мог стать царём. По остальным пунктам уступки были невелики. Так, креститься Владислав мог «где производит, не доходя Москвы», в свиту взять до 500 человек, жениться не обязательно на русской, но по совету с патриархом и боярами. Допускались новые переговоры о титуле, об открытии в Москве католического храма (хотя патриарх указал, что «в том будет многим людям сумнение, и скорбь великая, и печаль»), но о территориальных и иных существенных уступках было «и помыслить нельзя!»[98]

О том, что на русский престол может вступить только Владислав и лишь после принятия православия, Гермоген ласково, но непреклонно написал и Сигизмунду, и Владиславу[99]. От духовенства в послы был избран самый надёжный архиерей — митрополит Ростовский и Ярославский Филарет, пользовавшийся личной симпатией и полным довернем Гермогена. Когда патриарх в последний раз наставил и благословил посольство, «митрополит Филарет дал ему обет умереть за православную за христианскую веру». И действительно, в посольстве и в польском лагере Филарету пришлось столкнуться с многими кознями и предательством, нс раз рисковать жизнью, а затем изрядно пострадать в многолетнем плену.

В исторической литературе принято считать, что Филарета буквально выпихнули в это посольство из Москвы. Однако это не совсем так. На переговоры с поляками Филарета звал долг, не исполнить которого он не мог. Только на его твёрдость в вере и любви к Отечеству и отчасти на хитроумие князя Василия Васильевича Голицына мог положиться патриарх Гермоген, крайне озабоченный серьёзной угрозой православию и независимости страны. Не вина патриарха, что русское посольство было попросту отдано московскими боярами королю «в заклад». Сам гетман Жолкевский проследил, чтобы опаснейший для польских планов (каковы бы они ни были) человек был лишён возможности активно действовать в столице. Разумеется, желание нейтрализовать Филарета было облечено в приличную форму Никто-де из духовенства, утверждал гетман, не приличен для столь важного дела по достоинствам личным и родовитости, как митрополит Ростовский[100].

Значение Филарета подчеркивалось тем, что в наказе посольству от патриарха и бояр имя его стояло на первом месте. Вторым главой посольства был, как нетрудно догадаться, князь В.В. Голицын. Оба виднейших участника борьбы за московский престол были нейтрализованы. Полагаю, что жесткие требования к королевичу и его отцу, направленные на защиту православной веры и российского суверенитета (на которых настаивал патриарх Гермоген), были одобрены боярами не без злорадных предчувствий о судьбе обоих великих и полномочных послов.

Наивно считать, что Семибоярщина имела целью продать Отечество иноземцам. Просто бояре в большинстве своем готовы были поступиться весьма многим для устройства личных дел. Цена, которую должна была заплатить за это Россия, зависела прежде всего от запросов польской стороны. Но не только от них. «Твердый адамант» Филарет и гибкий дипломат В.В. Голицын оказались камнем преткновения на торной, казалось бы, дороге сговора бояр с королем Сигизмундом. Торить её, как обычно, когда речь идёт о государственной измене, начали в Москве, как только Великое посольство направилось к Смоленску.

Опасаясь сторонников укрепившегося в Калуге Лжедмитрия, бояре захотели ввести в город войска Жолкевского. Патриарх немедленно выступил перед боярами и «всеми людьми и начал им говорить с умилением и с великим запрещением, чтоб не пустить литву в город». Попытка открыть ворота была сделана, но бдительный монах ударил в набат, и народ зашумел так, что Жолкевский сам вступать в Москву расхотел, напомнив своим воинам о судьбе гостей Лжедмитрия I. Следующие дни прошли в препирательствах Жолкевского с его полковниками, а бояр — с патриархом. И гетман, опасавшийся конфликта с горожанами, и Гермоген не хотели введения иноземных полков в Москву. Поляки, особенно служившие раньше в Тушинском лагере, и многие бояре, включая Н.И. Романова, уверяли, что без сильного гарнизона «Москва изменит», пугали друг друга восстанием «черни». 11атриарх требовал от бояр выслушать его и даже угрожал, что явится во дворец «со всем народом», но, как и гетман, поддался на резонные аргументы.

Жолкевский выразил готовность следовать договору с боярами, выступив против Лжедмитрия хоть завтра, если московские полки будут подняты в поход. Гермогена, вместе с Жолкевским опасавшегося столкновений москвичей с поляками, убедил строгий устав, написанный гетманом для предотвращения буйств. Народ удалось успокоить, и в ночь на 21 сентября польско-литовское войско тихо заняло укрепления Москвы. Даже стрельцы, составлявшие обычно ядро всякого сильного возмущения, были польщены обходительностью и щедростью Жолкевского, вскоре завоевавшего даже личное расположение патриарха Гермогена.

С. Жолкевский. Неизвестный художник

Столкновения поляков и литвы с москвичами решительно пресекались. Жолкевский и Гермоген мило беседовали, только гетмана скребла одна неприятная мысль: как он будет выглядеть, когда откроется, что король Сигизмунд решил присвоить Московию себе? Об этом король давно известил и Жолкевского, и его помощника Гонсевского. Оба решили сами не нарушать договор, а гетман простёр свою порядочность до того, что предпочёл своевременно отбыть из Москвы, провожаемый с большой лаской. Но оккупационные войска, занявшие Москву для своего короля, остались. Пока Филарет стоял за православие и независимость Руси в посольстве, бояре попросту сдали столицу неприятелю…

Многочисленное московское посольство (со слугами и провожатыми оно насчитывало около 900 человек) прибыло под Смоленск 7 октября 1610 г., 13-го послы были торжественно приняты королем, а 15-го приступили к переговорам с «панами-радцами» (членами королевского совета). Разговоры эти шли впустую: почти сразу стало ясно, что гарантировать крещение сына в православие и отступить от осаждаемого Смоленска Сигизмунд не собирается…

Послы не знали о тайном решении поляков, принятом ещё до начала переговоров, не отпускать Владислава в Москву, тянуть время и добиваться капитуляции Смоленска, а по большому счету — занятия московского престола Сигизмундом. К тому и шло. Поляки и их верные слуги уже хозяйничали в Кремле. Иноземцам была выдана царская казна. 18 тыс. московских стрельцов были высланы в разные города. Народ позволил уничтожить запиравшие московские улицы решётки и спокойно выслушал запрещение россиянам носить оружие. Власть в Кремле захватили сторонники Сигизмунда: боярин М.Г. Салтыков и казначей (из купцов-кожевников) Фёдор Андронов. Гетман Жолкевский, видя нарушение заключённого им договора, окончательно умыл руки и 30 октября прибыл в королевский лагерь под Смоленском, захватив с собой бывшего царя Василия Шуйского с братьями.

Филарет вознегодовал: договор запрещал гетману вывозить из России кого-либо, даже Шуйского с родней. «Ты на том крест целовал, и то сделалось от вас мимо договора, — говорил митрополит Жолкевскому. — Надобно в том бояться Бога!» Филарет видел, что, пока он проводит время в бесплодных богословских дискуссиях с Сапегой, страна разоряется гражданской войной и интервенцией, лишь слегка завуалированной присягой Владиславу.

В ноябре панам надоело носить маски. Они открыто потребовали от послов сдачи Смоленска. Послы логично указали, что они должны добиваться противоположного, — чтобы король вывел из России свои войска. «Вы пришли не с указом, — закричали поляки, — а к указу! Чего хочет король, то и делайте!» Посольство подвергалось притеснениям, но стояло на своём. Филарет был болен, однако твёрдо поддержал позицию Голицына. На совещании в ставке митрополита многие высказывали опасение, как бы не навлечь на себя гнев патриарха, бояр и народа, коли поляки возьмут город силой. «Никакими мерами, — заявил на это Филарет, — нельзя учинить того, чтобы впустить в Смоленск войско Сигизмунда. Если же король возьмёт взятьем город — пусть будет на то воля Божия, а нам собою (но своей воле. — Авт.) и своею слабостью не отдавать города!»

Не желая всё же доводить дело до крайности, митрополит просил у поляков больше времени на выяснение мнения Москвы. Сиё было позволено, тем более что в русской столице правил польский комендант Гонсевский с подручными короля Сигизмунда. Но 21 ноября 1610 г. королевские войска осадили Смоленск, а посольский лагерь окружили караулом. В Москве боярин Салтыков и казначей Андронов обнаглели настолько, что вечером 30 ноября пришли к патриарху с требованием, чтобы он «их и всех православных крестьян благословил крест целовать» Сигизмунду.

Гермоген прогнал наглецов, но наутро о том же просил глава боярского правительства князь Ф.И. Мстиславский. «И патриарх им отказал, что он их и всех православных крестьян королю креста целовать не благословляет. И у них о том с патриархом и брань была, и патриарха хотели за то зарезать. И посылал патриарх по сотням к гостям (богатейшим купцам. — Авт.) и торговым людям, чтобы они (шли) к нему в соборную церковь. И гости, и торговые и всякие люди, придя в соборную церковь, отказали, что им королю креста не целовать. А литовские люди к соборной церкви в те поры приезжали ж на конях и во всей сбруе. И они литовским людям отказали ж, что им королю креста не целовать». Так писали о московских событиях казанцы вятичам в начале января 1611 г., объясняя, почему решили не служить Владиславу. Вскоре Вятка присоединилась к Казани, отписав о том в Пермь[101].

Даже в пылу спора речь в Москве шла не о прямой присяге королю — здесь казанцы преувеличили, — но только о предложении русским послам во главе с Филаретом на переговорах положиться во всём на королевскую волю, а защитникам Смоленска — сдать город Сигизмунду. Когда в начале декабря бояре принесли Гермогену проект таких грамот, патриарх наотрез отказался их подписывать, требуя крещения королевича и вывода иноземных войск из Москвы. «А будет такие грамоты писать, — заявил Гермоген, — что всем вам положиться на королевскую волю и послам о том королю бить челом и класться на его волю — и то ведомое стало дело, что нам целовать крест самому королю, а не королевичу. И я таких грамот не только что мою руку приложить — и вам не благословляю писать, но проклинаю, кто такие грамоты учнёт писать!»

Так рассказывает «Новый летописец». Так же восприняли боярские грамоты и в посольстве под Смоленском, к которому они пришли без подписи Гермогена. «Ваши государские верные подданные» (как писали бояре Сигизмунду) напрасно требовали от послов и защитников Смоленска сдаться на королевскую милость, «оставя всякой недоброй совет и упорство».

Смоляне попросту обещали пристрелить того, кто осмелится привозить подобные грамоты. А послы объяснили, что на Руси издавна важнейшие дела не решались без высшего духовенства, место же патриархов — «с государями рядом, так у нас честны патриархи, а до них были митрополиты. Теперь мы стали безгосударны — и патриарх у нас человек начальный, без патриарха теперь о таком великом деле советовать непригоже. Как мы на Москве были, то без патриархова ведома никакого дела бояре не делывали, обо всём с ним советовались, и отпускал нас патриарх вместе с боярами… Потому нам теперь без патриарховых грамот по одним боярским нельзя делать, — объясняли послы, вспомнив вдруг о призывах Гермогена обратиться ко «всей земле». — Надобно теперь делать по общему совету всех людей. Не одним боярам — всем государь надобен, и дело нынешнее — общее всех людей, такого дела у нас на Москве не бывало!» Митрополит Филарет усугубил картину, объявив, что кого патриарх «свяжет словом — того не только царь, сам Бог не разрешит!»[102]

С этого времени послы фактически превратились в узников. Только сопротивление, которое встречали королевские войска, заставляло панов время от времени возобновлять переговоры. Большая часть участников посольства, согласившихся (кто взаправду, кто хитростью) способствовать планам Сигизмунда, была отпущена в Москву. С Филаретом и Голицыным обсуждался один вопрос — о сдаче Смоленска. Томясь от бездействии, энергичный В.В. Голицын в январе 1611 г. предложил компромиссный план, рассчитанный на то, что в польском стане далеко не все одобряли королевские завоевания. Коли Сигизмунд, говорил князь Василий Васильевич, согласится отказаться от целования креста на его имя, — пусть смоляне впустят в город польский гарнизон. Человек, скажем, сто.

— Хорошо, — сказал Филарет, — по во избежание осложнений пусть поляков будет не более тридцати! — В конце концов митрополит согласился на сотню, поскольку все остальные участники посольства одобрили план Голицына. Отказался от присяги на своё имя и король. Но, когда 27 января зашла речь о численности польского гарнизона, паны потребовали впустить тысячу или, по меньшей мере, восемьсот человек.

Призадумавшись, Филарет согласился на 50–60 человек. Паны закричали, что он бесчестит королевское имя. Послы поклялись, что более 100 человек не впустят, — да и то делают на свою ответственность, в угоду Сигизмунду. В таких рассуждениях, перемежаемых перебранками, шли недели.

Несколько раз послам объявляли, что они должны поехать якобы за королевичем Владиславом в Вильно. Филарет отвечал твёрдо, что поедет только неволей, что, коли посольство королю нс по праву, пусть отпустит сто в Москву, а от бояр к нему пришлют новое. Так продолжалось, пока в королевский стан не пришла страшная весть о разорении и сожжении Москвы. Это случилось в марте 1611 г. по сговору интервентов и бояр, пытавшихся огнём остановить восставших москвичей и народные ополчения, идущие со всей Руси спасать столицу.

Ещё до пожара Москвы её правители, по свидетельству князя Ивана Хворостина, ополчились на патриарха. Они «возъярились на архиерея» и велели разгонять идущих к нему за благословением. «Он же, пастырь наш, как затворён был от входящих к нему, и страха ради многие отреклись к его благословению ходить». Но Гермоген не прекращал проповеди в полупустом Успенском соборе, посреди испоганенного предателями и интервентами Кремля, утверждая все то же: если Владислав «не будет единогласен веры нашей — несть нам царь; но верен — да будет нам владыка и царь!»[103]

Плача, Филарет говорил Сапеге, что не знает, считать ли им себя за послов? Коли патриарх Гермоген под стражей — его посланцам говорить с панами не о чем. Теперь Смоленск точно не пойдёт ни на какие уступки! Напрасно требовали паны, чтобы послы остановили устремившиеся к столице со всех концов Руси ополчения. Единственный путь к миру, отвечал митрополит Ростовский, — это тотчас утвердить первоначальный договор о призвании королевича Владислава и вывести королевскую армию из страны.

Поляки и литовцы понимали, что ничего не добьются от Филарета, если их требования не благословит патриарх Гермоген. Но святейший был непоколебим. По рассказу «Нового летописца», поляки и «московские изменники», видя собирающиеся на них ополчения, стали требовать от Гермогена послать грамоту вождю рязанских дворян Ляпунову, «чтоб он к Москве не сбирался». Патриарх отказался, но заявил, что, если королевич крестится, благословляет россиян ему служить, если же нет и литва из Москвы не выйдет — «и я их благословляю и разрешаю, кто крест целовал королевичу, идти под Московское государство и помереть всем за православную христианскую веру».

Услыхав такое, Салтыков заорал и кинулся на патриарха с ножом. Но Гермоген «против ножа его не устрашился и рече ему великим гласом, осеняя крестным знамением: «Сие крестное знамение против твоего окаянного ножа. Да будь ты проклят в сём веке и будущем!» Даже в столь крайней ситуации Гермоген возлагал надежды на благоразумие правителей, ибо тут же «сказал тихим голосом боярину князю Фёдору Ивановичу Мстиславскому: «Твоё есть начало, тебе за то добро пострадать за православную христианскую веру; если прельстишься на такую дьявольскую прелесть — и Бог преселит корень твой от земли живых». Так с Мстиславским и случилось — он изменил России, и его род угас.

Когда Первое ополчение набрало силу и засевшие в Кремле бояре всерьез испугались, они вновь пришли к патриарху. И Михайло Салтыков начал ему говорить: «Что-де ты писал к ним, чтоб они шли под Москву, а ныне ты ж к ним напиши, чтоб они воротились вспять!» Патриарх ответил: «Я-де к ним не писывал, а ныне к ним стану писать! Если ты, изменник Михайло Салтыков, с литовскими людьми из Москвы выйдешь вон — и я им не велю ходить к Москве. А будет вам сидеть в Москве — и я их всех благословляю помереть за православную веру, что уж вижу поругание православной вере, и разорение святым Божьим церквам, и слышать латынского пения не могу!» Пение, поясняет летописец, доносилось из обращенной в походный костел палаты на старом дворе Бориса Годунова.

Изменники-бояре, услыхав речь Гермогена, «позорили и лаяли его, и приставили к нему приставов, и не велели к нему никого пускать». Только раз, на Вербное воскресенье, патриарха «взяли из-за пристава и повелели ему действовати», т. е. вести праздничную церемонию. Но москвичи были уверены, что готовится какая-то каверза, и Гермоген остался один: «не пошёл никто за вербою». Вскоре в городе начались бои.

В ходе ожесточённых уличных сражений (где был ранен князь Д.М. Пожарский) столица кроме Кремля и Китай-города была сожжена. Подоспевшее Первое ополчение осадило поляков. Те, в свою очередь, ещё крепче заперли Гермогена в Чудовом монастыре и попытались вновь возвести на патриаршество Игнатия. Однако о Гермогене не забыли. Александр Гонсевский и Михаил Салтыков продолжали упорно требовать, «чтоб он послал к боярам и ко всем ратным людям, чтоб они от Москвы пошли прочь». «Пришли они к Москве по твоему письму, — твердили неприятели, — а если ты не станешь писать, и мы тебя велим уморить злой смертию!». «Что-де вы мне уграживаете? — отвечал Гермоген. — Единого я Бога боюся. Буде вы пойдёте все литовские люди из Московского государства — и я их благословляю отойти прочь. А буде вам стоять в Московском государстве — и я их благословляю всех против вас стоять и помереть за православную христианскую веру!»

Маски были сброшены окончательно. Война против интервентов шла в открытую. Король после семимесячных бесплодных переговоров решил арестовать московских послов. 12 апреля 1611 г. их одних, без вещей и слуг, отправили водным путём в Польшу. За всё время пребывания под Смоленском Филарет почти не получал вестей о семье (сохранилось только одно послание к нему от брата, Ивана Никитича)1. В годы пленения за узником следили ещё строже.

Первоначально митрополита Филарета и князя Голицына привезли через Минск и Вильно под Львов, в имение гетмана Жолкевского Каменку. В январе 1612 г. послов ненадолго возили в Варшаву, а оттуда отправили в мрачную крепость бывшего Тевтонского ордена — замок Мальборк. Содержали Филарета, по свидетельству поляков, богато. Но он вновь был в заточении, растянувшемся на многие годы.

Митрополита стерегли тем крепче, что на Руси популярность его год от года росла, особенно после избрания на царство Михаила Фёдоровича. Поляки и сами способствовали созданию вокруг Филарета ореола борца за Святорусскую землю. Историк А.П. Смирнов хорошо показал, как с 1611 по 1618 г. польские посольства в Москве увеличивали «вины» митрополита как тайного вдохновителя стойкости обороны Смоленска, срыва призвания на московский престол королевича и восстания россиян против интервентов[104] [105]. Действительно, грамоты из-под осаждённого Смоленска, которые в 1611 г. всколыхнули всю страну призывом к борьбе с интервенцией, написаны от имени анонимных смолян. В них нет намёка на авторство Филарета. Но поляки довольно верно оценили его роль в героической защите Смоленска, которая стала примером для всей страны.

Царь Михаил Фёдорович и супруга Филарета «великая старица» Марфа Ивановна настолько беспокоились о судьбе отца и мужа, что в марте 1613 г. долго отказывались от избрания Михаила на престол. Согласие было получено, только когда бояре поклялись обменять Филарета на «многих литовских великих людей». Соответствующая грамота от Земского собора вскоре была послана королю Сигизмунду. Русские справедливо выговаривали королю, что хватать в плен великих и полномочных послов не только в христианских, но и в мусульманских странах не повелось. Однако дела это не меняло.

В Москве не знали даже, живы ли Филарет и другие пленники, где и как их содержат? Гонец Д.Г. Оладьин, посланный в Речь Посполитую в 1613 г., должен был проведать, «где ныне Ростовской и Ярославской митрополит Филарет и бояре князь Василий Васильевич Голицын и Михайло Борисович Шеин (возглавлявший защиту Смоленска. — Авт.). и дворяне… и хотят ли их вскоре отдать на обмен?». Согласно наказу Оладьину, несогласие короля на обмен означало бы явное желание продолжать с Россией войну. Разменивать предполагалось не только главных лиц (Филарета и начальника интервентов в Москве полковника Николая Струся), но всех «дворян, детей боярских, и торговых, и жилецких. и всяких людей, и их жён, и детей, и матерей, и братью, и сестер, сыскав всех» угнанных на обе стороны во время войны»[106].

Оладьин снабжен был предварительными списками русского полона в Речи Посполитой и жалостливыми посланиями пленных поляков, Струся с товарищами, умолявших короля, магнатов и панов, «чтоб послов за нас выдали». В дело пущено было посредничество австрийского имперского посла и вообще всех иноземцев, желавших мира двум соседним христианским государствам. Все было впустую.

Разведка Посольского приказа, судя по сохранившимся документам, не переставала «проведывать» о жизни Филарета в плену; поляки не прекращали писать о своём обмене; посольства хлопотали о мире; годы шли. В конце 1614 — начале 1615 г. посланнику Ф.Г. Желябужскому удалось увидеться с Филаретом и передать ему — через польские руки — грамоты от сына-царя и других родичей, от духовных и светских чинов.

Михаил Фёдорович сообщал «изрядносиятельному святителю» о своем немалом «прилежании» по вызволению его из плена, дабы вскоре услышать «твоих благонаученных устен учения, и наказание, и благословение». «Скорбим и сетуем все единодушно о вашей скорби и тесноте, — писали духовные и светские чины государева синклита всем пленным во главе с Филаретом, — что… страждете за нашу истинную православную хрестьянскую веру, и за святые Божьи церкви, и за нас всех, и за православное хрестьянство всего великого Российского государства в минувшем уж деле».

При встрече Желябужский узнал от Филарета, что посланный к нему ранее сретенский игумен Ефрем с «присылкой» благополучно добрался до узника и остался при нём. Но в остальном заточение митрополита было столь крепко, что даже о судьбе В.В. Голицына (также жившего в Мальборке) он не знал. А ведь Филарета для встречи с русским посланником привезли из крепости в Варшаву, где всегда были не в меру длинные языки!

О характере Филарета Никитича говорит недовольство, с коим он встретил весть об избрании сына на царство: «И вы есте в том передо мною неправы; коли уж похотели обирать на Московское государство государя, мощно было и опричь моего сына; а вы то ныне учинили без моего ведома!» Успокоился суровый отец только тогда, когда Желябужский с товарищами убедили его, что сын упорно не хотел садиться на престол без отцова благословения.

«То вы подлинно говорите, — заметил, примиряясь со случившимся, Филарет, — что сын мой учинился у вас государем не своим хотением — изволением Божьим да вашею неволею». Но не следует думать, что пленник говорил так из опасения перед присутствующими при разговоре тюремщиками. Признав воцарение Михаила, Филарет даже шуток полякам не спускал. «Весной пойдём в поход на Москву, — шутил один из панов, — и Владислав-де королевич учинит вашего митрополита патриархом, а сына его — боярином». «Яз-де в патриархи не хочу!» — оборвал его митрополит.

Писать сыну он желал теперь исключительно с царским титулом и отнюдь не то, что требовали поляки. «Посылал де король многожды, — рассказывали московским посланникам, — чтоб митрополит писал грамоты к сыну своему». «Какие ж грамоты велел король писать великому господину преосвященному митрополиту Филарету Никитичу?» — любопытствовали посланники. «Сами догадывайтесь, — отвечали поляки, — как королю годно, так и велит писать. Да и канцлер-де Лев Сапега посылал трижды к митрополиту… чтоб однолично таковы ж грамоты писал, каковы годны королю. И митрополит-де… королю отказал, что отнюдь таких грамот не писывать!»

«Митрополит ваш упрям, — говорили другие информаторы, — короля не послушал и грамот не писал. Как… сведал, что сын его учинился на Московском государстве государем… и стал упрям и сердит, и к себе не пустил, и грамот не пишет!».

Короля Филарет переупрямил. Уже близ границы посланников догнали гонцы: «Митрополит-де ваш того упрощал у короля нашего, чтоб писать к сыну своему, а к вашему государю. И король-де ему поволил писать… И вы те грамоты возьмите».

Упрям, надо отмстить, был не только Филарет, но и другие пленники. Голицына вообще не допустили беседовать с русскими посланниками. Герой Смоленской обороны М.Б. Шеин передал, «что у Литвы с Польшею промеж себя рознь великая, а с турским миру нет». Воевать против них самая «пора пришла»! Находясь в очереди на размен одним из первых, Шеин велел сказать «к государю и к бояром, чтоб одноконечио полонениками порознь не розменятись!»

Переговоры об общем размене пленных вели в 1615 г. Ф. Сомов на границе и А. Нечаев в Речи Посполитой. Мир и возвращение Филарета на родину казались близкими, хотя запросы польской стороны были немалые. «Учнут, — сообщал ии((юрматор. — просить Северских городов, а последнее слово — чтоб Смоленск им укрепить за собою. На том и перемирье будет, а потом и розмена будет всеми вязнями на обе стороны; а Филарет митрополит будет и первой человек в розмене».

В том же 1615 г. при приёме польско-литовского посольства в Москве обговаривались уже сроки и формы размена на границе. Приезд нового посланника М. Каличевского, однако, внёс в переговоры тревожную ноту. Филарет и Голицын с товарищами, сообщал Каличевский, «суть здравы, а живут по указу милосердому и ласковому великого государя своего царя и великого князя Владислава Жигимонтовича всея Руси какого царьского величества подданные».

«И мы тому дивимся, — отвечали в Москве, — что вы, паны-рада коруны Польские и Великого княжества Литовского, духовные и светские… от таких непригожих дел, за что кровь хрестьянская литися не перестанет, не отстанете: называете государя своего сына, королевича Владислава, государем царем… а послов, которые посланы к государю вашему и к сыну его за крестным целованном — сына его подданными!»

До обмена прошли ещё годы переговоров и войн. Владислав безуспешно, хотя с великим кровопролитием, ходил в 1618 г. на Москву. Наконец, размен пленных состоялся. Он был намечен на 1 марта 1619 г. под Вязьмой, но вновь задержался на три месяца: в последний момент поляки хотели урвать за Филарета ещё часть русских земель.

Рассчитывать, что Михаил Фёдорович пойдёт на эту уступку, они имели все основания. Любовь сына к отцу была хорошо известна. Что это была не просто внешняя демонстрация, свидетельствуют наказы русским дипломатам о тайных речах от Михаила и Марфы Ивановны к отцу и мужу, коли посланцам удастся увидеться с пленником наедине.

Между тем, по крайней мере с 1615 г., Филарета именовали «митрополитом всея России» и алтари святили именем «митрополита Филарета Московского и всея России». Пустующий патриарший престол ясно свидетельствовал, что высшая власть в Русской православной церкви уготована государеву отцу. Да и сам Михаил Фёдорович в речах к боярам и в объявительных грамотах по стране неоднократно поминал своего «отца и богомольца» в таких выражениях, что роль Филарета как будущего соправителя была очевидна.

Сейчас трудно сказать, какие уступки при заключении Деулинского перемирия 1618 г. были вызваны военно-политической слабостью России, а какие — родственными чувствами царя к плененному отцу, имя которого поминалось по всей Руси в ектениях и молитвах вместе с именами государя и его матери[107]. Сам Филарет не отдал бы ничего. Узнав о последних требованиях польской стороны, он заявил, что лучше вернётся в великое утеснение, нежели пожертвует за свою свободу хоть пядью русской земли.

Размен состоялся 1 июня 1619 г. Филарета передали за полковника Струся, захваченного при взятии Москвы Всенародным ополчением в 1612 г. Митрополит сострадал несчастливому вояке и ещё в 1615 г. обещал «Струсовой панье», приходившей просить за мужа: «Отпишу-де я к сыну своему… чтоб жаловал мужа твоего и свыше прежнего: а потом бы де судил Бог мне видеть сына своего, а тебе б дожидаться мужа твоего!»

Долгожданный Филарет вступил в пределы России триумфатором. В сопровождении огромной толпы возвращающееся из польского плена и не меньшей свиты следоват он от города к городу, принимая приветствия и раздавая благословения.

Зрадовалося царство Московское

И вся земля Святорусская, —

пелось в сложенной тут же и незамедлительно записанной англичанином Ричардом Джемсом народной песне (опубликованной Ф.И. Буслаевым).

Гонцы сновали по Можайской дороге между праздничным поездом Филарета и царским дворцом. Сын не мог нарадоваться избавлению отца от почти девятилетнего пленения, но не мог и нарушить царский чин, бросившись навстречу отцу. Торжественные встречи от царского имени устраивали специально посланные лица.

Первая была в Можайске под началом Рязанского архиепископа Иосифа, боярина Д.М. Пожарского и окольничего Г.К. Волконского. Вторая — в Саввино-Сторожевском монастыре близ Звенигорода, под руководством Вологодского архиепископа Макария, боярина В.П. Морозова и думного дворянина Г.Г. Пушкина. Третья встреча была устроена Крутицким митрополитом Ионой (исполнявшим обязанности по управлению Церковью в отсутствие патриарха), боярином Д.Т. Трубецким и окольничим Ф.Л. Бутурлиным в селе Хоро-шове, уже близ Москвы.

За пять вёрст от столицы Филарета «встречали все бояре» (по словам «Нового летописца»), а главное — сам государь «с дворянами и со всем народом Московского государства». Михаил кланялся отцу в ноги, отец кланялся сыну-государю; «многие бо слезы быша тогда от радости у государя царя и у всего народу». Плакал ли Филарет, — летописец не упоминает.

За Каменным городом в Москве митрополита Ростовского и Ярославского встречали с крестами все церковные власти Первопрестольной. В память этого события был заложен храм пророка Елисея (между Никитской и Тверской улицами), установлено ежегодное празднество «большое», объявлена амнистия всем узникам, пребывающим в тюрьмах и ссылке.

Филарет прошествовал в Успенский, затем в Благовещенский собор для поклонения святыням. Но на Патриаршем дворе стать отказался, к великому огорчению устроителен праздника. Посетив сына в царских палатах, митрополит ушёл на подворье Троице-Сергиева монастыря.

Сломать сценарий официального торжества, однако, не может на Руси никто, даже такой человек, как Филарет Никитич. Пока он проявлял свой норов, «власти, и бояре, и всем пародом Московского государства» били челом царю Михаилу Фёдоровичу «со слезами, чтоб он, государь, упросил у отца своего, государя Филарета Никитича, чтоб вступился в православную християнскую веру и был бы на престоле патриаршеском Московском и всея Русин».

«И государю царю и великому князю Михаилу Федоровичу их челобитье годно было. И пошёл со властьми и со всеми бояры ко отцу своему Филарету Никитичу, и молиша его». Митрополит долго «отпирашеся», ссылаясь на свою старость, на перенесенные скорби и «озлобления», на желание наконец пожить в тишине. Просители умоляли усиленно; Филарет стоял еще твёрже.

Ему сообщили, что более в России нет человека, «достойна быти таковому делу, и мужа во учениях божественных… зело изящна, и в чистоте жития и благих нрав известна. Наипаче же, — подходили просители к сути дела, — и сего ради, яко но плоти той отец царев, и сего ради да будет царствию помогатель и строитель, и сирым заступник, и обидимым предстатель».

Сопротивление Филарета только придавало соли этой церемонии. В конце концов власти напомнили ему о гневе Божьем за сопротивление воле всей земли, Освященного собора и явному Господнему соизволению. Никитич сдался и изволил стать патриархом. 21 июня царское семейство обсудило между собой подробности поставления, а 22—24-го числа оно весьма торжественно совершилось.

Для придания особого блеска церемонии использовали Иерусалимского патриарха Феофана, заехавшего в Москву, по остроумному замечанию летописца, по пути от Гроба Господня в Константинополь. Помимо прочего, Феофан вместе с русским духовенством дал Филарету ставленную грамоту, как бы заново утверждающую патриарший престол в России и право русских первосвятнтелей «поставляться своими митрополитами».

История этой грамоты показывает ещё одну черточку в характере Никитича. Когда в страшный пожар, уничтоживший значительную часть московских архивов, подлинник грамоты сгорел — а было это аж в 1626 г., - Филарет не поленился специально отписать Феофану, чтобы получить от него новую грамоту. Кроме того, он созвал собор русских архиереев, дабы они написали и скрепили печатями свою грамоту вместо сгоревшей.

Никаких, ни наималейших сомнений в законности поставления Филарета патриархом не имелось. Власть семьи Романовых к тому времени была незыблема. Оправданий Никитичу нс требовалось. Но в хозяйстве ничего пропадать не должно было! Одна ставленая грамота — мелочь. Ведь в то же время была проведена огромная работа по восстановлению всех архивов центральных ведомств, для чего на местах были собраны многие тысячи документов. Историки до сих пор благодарны за это Филарету Никитичу.

Глава 9

«ВЕЛИКИЙ ГОСУДАРЬ»

Описывая патриаршество Филарета Никитича, историки пребывают в большом затруднении. Документальных и повествовательных материалов — масса. Живописных сцен и драматических конфликтов — предостаточно. Но подавляющая часть указов отдавалась в России именем царя. Воля патриарха в них лишь иногда упоминалась, хотя, несомненно, присутствовала. Как вообще отделить деятельность патриарха от правления его сына, царя Михаила Фёдоровича? Ведь ограничить круг интересов Филарета церковными делами совершенно невозможно. А рассказ о его государственной деятельности сам собой превращается в развёрнутую монографию о бурной политической истории России 1619–1632 гг.

Ситуация и впрямь сложилась своеобразная. «Великий государь святейший патриарх» по прибытии в Москву из польского плена незамедлительно начал править не только именем «великого государя царя», но и своим собственным. Характерно местническое дело между боярами, в коем сам Михаил Фёдорович изволил заметить, что «он, государь, и отец его государев, великий государь святейший патриарх — их царское величество нераздельно, тут мест нет»![108]

«Нераздельность» отца и сына на троне не только не скрывалась — она всячески демонстрировалась. Как и царь, патриарх имел своих стольников (составлявших его светский двор)[109], свои центральные ведомства — приказы. Он принимал и отпускал иноземных послов (если не делал это вместе с сыном, сидя по его правую руку). Он полновластно правил патриаршими землями (как государь — дворцовыми владениями). Сверх того, многие царские дела решались Филаретом по-своему, и разделить волю отца с желаниями его сыном весьма трудно.

Из обширной переписки Михаила и Филарета (только отец написал 178 писем!) известно, что патриарх мог по своему усмотрению отменять прямые указы царя. По сохранившимся документам дворцового ведомства, патриарх дал 40 пиров, на которых присутствовал государь, чего раньше никогда не бывало, и удостоил своим посещением добрую сотню царских обедов[110]. Встречать Филарета из частных поездок на богомолье бояре выезжали за много вёрст от Москвы, причём он сам писал сыну, какой именно должна быть встреча. И, главное, при всём уважении к царскому сану Михаила Фёдоровича именно Филарет Никитич ощущал себя главой правящей семьи. Переписка с сыном выявляет это с полной несомненностью[111].

На этом рассказ о деяниях государственных можно было бы завершить, отослав читателя к солидному историкополитическому труду (например, 9-му тому «Истории России» С.М. Соловьёва). Но одно существенное уточнение требуется: правящих персон было не двое, а трое! Третьей по счету, но не по значению в царственной семье была жена Филарета и мать Михаила «великая старица» Марфа Ивановна.

Поправка эта тем более необходима, что в российской историографии сложилось весьма ошибочное представление о роли женщин в общественной жизни допетровского времени. Сказки об их «теремном заточении» и чуть не восточном деспотизме мужчин столь же распространены, сколь и неверны. Это со всей очевидностью показал выдающийся историк русского быта И.Е. Забелин. Он ещё в 1860-х гг. доказал фактами истории, что легенды о «заточении» жён и дев на Руси не подтверждаются ничем, кроме одного примера из жизни царя Алексея Михайловича, внука Филарета[112]. Как раз случай странных отношений Тишайшего царя с его первой женой, смиренной затворницей Марией Ильиничной Милославской, был радикальным отступлением от норм значительной семейной свободы русских жён и девиц, известной нам ещё по «Домострою» XVI в. Впрочем, и сам Алексей Михайлович продержался в своей вере в силу «теремного заточения» только до второго брака, когда молодая царица Наталия Кирилловна Нарышкина легко распахнула двери терема, начала открыто выезжать в город, завела во дворце театр и стала устраивать в нём балы.

Общее правило состояло в том, что наличие отца и мужа ограждало деву и жену от необходимости заниматься публичными делами. В доме дочь, в отличие от сыновей, нельзя было бить и держать взаперти. А жена была полной хозяйкой, госпожой своего двора. Огромное влияние имели знатные дамы и в царском дворце, где госпожой выступала сама царица, а «старые» (больше по знатности, чем по возрасту) боярыни заменяли на женской половине ближних бояр царя, руководивших половиной мужской. Но это были всё-таки внутренние дела дома и двора. Публичными вопросами женщины вынуждены были заниматься лишь при отсутствии ответственного мужчины.

Ещё в Древней Руси «матёрая вдова» до совершеннолетия сыновей имела публичные права мужчины. Матери сохраняли своё влияние и на взрослых сыновей — достаточно вспомнить боярыню Марфу Лошинскую, в замужестве посадницу Борецкую, фактически правившую Новгородской республикой даже при взрослом сыне-посаднике. На вид Великим Новгородом управляли мужчины, а реально — Марфа с её подругами-вдовами, боярыней Анастасией и посадницей Евфимией… Влияние жены и власть матери всегда были сильны на Руси. Но выходили за пределы дома лишь в важнейших для семьи случаях. И тогда мужчинам лучше было не пытаться им противостоять.

Пример Марфы Ивановны, юридически разведенной с супругом обоюдным иночеством и лишенной прав «матерой вдовы» совершеннолетием сына-государя, достаточно красноречив. Её мужчины могли править страной по своему усмотрению до тех пор, пока «великая старица» не изъявляла собственной воли.

Так, она поддержала милых её сердцу сородичей Салтыковых, воспротивившихся в 1616 г. женитьбе царя Михаила Фёдоровича на дивной красавице Марье Хлоповой. Попытки «обнести», т. е. оклеветать невесту перед влюбленным государем, оказались тщетны. Даже Земский собор не смог повлиять на Михаила. Только под давлением матери царю пришлось oтказать невесте и отослать Марью в Нижний Новгород. Михаил был безутешен, однако ждал поддержки от отца.

Инокиня Марфа (Ксения Ивановна, княжна Сицкая), супруга боярина Федора Никитича Романова, мать царя Михаила Федоровича. Художник И. Штенглин

Возвращение из плена Филарета и воссоединение семьи породили у мужчин Романовых иллюзии. Но трогательные письма «свету очей моих, государю и супругу» вовсе не означали смягчения нрава Марфы Ивановны. Великая царица радовалась, что болеет одновременно с Филаретом (у того обострилась подагра). Патриарх в письме к сыну благодарил Господа за то, что Бог «нас обоих (с женой. — Авт.) посетил болезнью; а вам бы, великому государю, об наших старческих болезнях не кручиниться: то наше старческое веселье, что болезни с радостью терпеть». Однако когда тронутый глубокой скорбью сына отец пожелал возвратить ему невесту, Марфа Ивановна жестко отказала даже любимому, исстрадавшемуся в плену мужу!

Целых восемь лет Михаил Фёдорович наотрез отказывался жениться на любой другой девушке кроме Марьи! Под вопрос стало само продолжение династии Романовых. Рассудительный Филарет послал в Нижний Новгород представительную комиссию, убедившуюся, что Марья Хлопова вполне здорова, что её оклеветали Салтыковы. За помеху «государевой радости» тем мало было отсечь головы, но родичей «великой старицы» царь и патриарх осмелились подвергнуть лишь ссылке в имения. Да и то через пару лет простили и отправили на воеводства, одного в Самару, другого — в Чебоксары.

Итак, отец вмешался, правда была восстановлена, клеветники наказаны. Счастливый Михаил ждал встречи с невестой. «Нет! — сказала, по сообщению современника, царская мать. — Не быть ей в царстве перед сыном, если Хлопова будет у царя царицею». Говорят, Филарет тогда сильно укорял сына за его покорность матери. Может, и так, но сам-то патриарх разве мало имел власти? Однако же голоса своего в семье он так и не возвысил. И перед супругой смирился. Хлоповым было объявлено об официальном отказе Михаила от невесты…

Все это не было бы столь знаменательно, когда бы властность Филарета не вошла в пословицу. Он не терпел ничьего влияния на сына, кроме себя и Марфы Ивановны. Он удалял от двора и ссылал даже таких виднейших государственных деятелей, родовитых аристократов, как бояре князья А.В. Лобанов-Ростовский, В.Т. Долгоруков и Д.Т. Трубецкой — герой освобождения Москвы в 1612 г., приближая людей, лично преданных своей особе.

Патриаршество Филарета историк Смирнов метко и многозначно окрестил временем «патриархального абсолютизма». Не то чтобы патриарх принципиально отказывался от сложившихся к его возвращению форм правления, в частности Земских соборов, собиравшихся с воцарения Михаила непрерывно, подряд три трёхгодичных созыва (1613–1615, 1616–1618 и 1619–1622 гг.)[113]. Они его даже заинтересовали. Разумеется, не в качестве высшего государственного органа, способного хоть как-то граничить его с сыном и женой власть. Но всё-таки сразу после торжеств по случаю своего поставления в сан, новый патриарх, «поразсмотрясь о всём в нашем государстве… не отсрочивая», собрал земских представителей для разговора «о земском устроении». «Говорили… — сообщает официальная грамота, — о многих статьях, чтоб в нашем государстве многие статьи поправить к покою и к строенью нашим людям»[114].

В отличие от предшествующих Земских соборов, собор 1619 г. ставил вопрос не о сиюминутных мерах выхода из очередного кризиса, а об «устроении» дел в государстве надолго и всерьёз. В едва оправившейся от Смуты стране налоги были нелегки. Даже правительство признавало, что от налогов «Московского государства всяким людям скорбь конечная». Но, главное, они ещё и собирались несправедливо: чиновники писали «по дружбе за иными легко, а за иными по недружбе тяжело». Филарет Никитич знал о тяжком экономическом положении и коррупции. Он открыто оба обстоятельства признал и советовался с подданными, как это исправить.

Прежде всего на соборе было решено заново переписать земли для более справедливой и Всеохватной раскладки налогов. Филарет обещал, что переписчики будут работать «вправду, без посулов». С этой же целью намечался вселенский «сыск» налогоплательщиков, скрывшихся от фиска в других городах, для водворения оных на прежние места жительства — с предоставлением льгот в податях, «смотря по разоренью». Изымались также люди, «заложившиеся» в работу и службу церковным и светским землевладельцам, т. е. архиереям и монастырям, боярам и дворянам. Только очень сильный правитель, с чётким представлением о справедливости и нуждах государства, мог поддержать налогоплательщиков против людей своего класса, своих знакомых, друзей и родственников, даже против самого себя.

Филарет пошёл навстречу выборным представителям «земли», приказав вдобавок по их предложению расписать денежные и хлебные доходы и расходы по городам. Тогда, как и сейчас, большая часть средств уходила в Москву, и справедливость их дальнейшего распределения, мягко говоря, вызывала вопросы. Этого пункта не было в составленной «верхами» повестке собора. Однако патриарх смелость и инициативу подданных высоко оценил. Немедля было решено собрать в Москву по 5 делегатов от каждого уезда (1 — из духовных, 2 — из дворян или свободных черносошных крестьян, 2 — из горожан), «которые бы умели рассказать обиды, и насильства, и разорение». Именно с такими смелыми людьми Филарет хотел решать, «чем Московскому государству полниться, и ратных людей пожаловать, и устроить бы Московское государство, чтобы пришло всё в достоинство»[115].

Властная рука Филарета чувствуется и в последнем решении собора: о сыске «про сильных людей во всяких обидах»[116]. Речь шла о неизбывном российском бедствии — неукротимом самовластии чиновников, в особенности придворного ранга: бояр, окольничих, думных дворян и думных дьяков, стольников, стряпчих и дворян московских. Именно они по традиции занимали все руководящие посты в стране: военные, административные и судебные. Родственные между собой, они были гораздо сильнее позднейшей номенклатуры. То, что они были, по замечанию современника-голландца, «чрезвычайно корыстолюбивы», сказано ещё мягко. То, что население жаловалось «на бояр и всяких чинов людей в насилии и в обидах», — проза отечественной жизни. То, что с явлением Филарета были повсеместно «переменены штаты и сменены служащие», — добрая старая традиция. А вот активизация работы центрального ведомства-приказа, «что на сильников челом бьют», — признак очень серьезного отношения патриарха к идеям абсолютной монархии. Тезис о равном и правом суде для всех подданных — один из краеугольных камней абсолютизма как у нас, так и в других странах.

Легальную возможность жаловаться на «сильных людей» давал Челобитный приказ, принимавший жалобы, адресованные царю, на всех чиновных людей. Основанный, как полагают, при Иване Грозном, он активно работал при Михаиле Романове с его избрания на престол в 1613 г. Приказ возглавляли дьяки: чиновники хоть и важные, но вряд ли способные отстаивать правду обездоленных против знати. С возвращением из плена Филарета в 1619 г. во главе приказа стал прославленный боевой воевода Фёдор Леонтьевич Бутурлин, а в 1622 г. — ещё более «твердостоятельный» воевода князь Фёдор Иванович Волконский[117]. Люди знатные, чьи роды издревле хранили фамильную честь, но не занимавшие высокого положения при дворе, выдвинувшиеся в окольничие не личными связями, а военными подвигами, действительно помогли Филарету Никитичу в борьбе против несправедливостей его сородичей-аристо кратов.

В «Новом летописце» — популярнейшем в XVII в. сочинении, написанном под влиянием Филарета Никитича, — без всякой иронии говорится, что патриарх «не только слово Божие исправлял, но и земским всем правил, от насилья многих отнял: пи от кого ж в Московском государстве сильников не было, опричь (т. е. кроме) их, государей», патриарха с его сыном-царём[118]. Никакого сарказма в этом заявлении летописца не было. Идеалом для подданных служило именно такое всесилие самодержца, которое могло обеспечить всем людям без изъятия равный суд и правду, невзирая на наличие в государстве многих знатных, богатых и влиятельных людей.

А как же, спросите вы, закон? Государственная идеология того времени в России, Англии и во Франции, где складывались абсолютные монархии (в Англии, как известно, неудачно), ставила самодержца над законом именно потому, что юриспруденция обычно работала в пользу «сильных людей». Монарх выступал именно гарантом правды, способным отстоять её для любого подданного, невзирая на влияние знати, богачей, связанных с ними чиновников и даже сам закон.

Филарет Никитич верно понял, что дать обиженным возможность искать управу на «сильников» путём легального обращения к верховной власти, — лучший способ избегать новых социальных взрывов, с одной стороны, укреплять личную власть Романовых — с другой. Но дело было не только в предотвращении отдельных конфликтов, даже таких крупных, как городское восстание против злою воеводы. Филарет внедрял в умы идею, что власть царя есть опора правды среди всех несправедливостей государства и общества.

Именно вера люден в возможность найти правду «на самом верху» скрепляла державу сильнее, чем экономические выгоды и военные силы. Именно она надёжнее любой охраны защищала власть новой династии от покушений аристократии и постепенно усиливавшейся олигархии. Подозрения, что «сильные люди» хотят покуситься на царя, защитника и гаранта правды для всех, было после Филарета достаточно, чтобы народ и войска в клочья рвали подозрительных бояр, воевод и чиновников. Их богатство и власть в стране прямо зависели от веры народа в то, что у «доброго государя» на них можно найти управу.

Другим державным шагом патриарха было утверждение новой державной идеологии. Тут Филарет не стеснялся позаимствовать слова из знаменитой молитвы Бориса Годунова, не шутя заставлявшего публику «на трапезах и вечерях» поднимать за него заздравную чашу с предлинным тостом. Текст тоста к указу прилагался. Ослушники наказывались. Нелепость годуновской затеи не помешала Филарету узреть в молитве полезные элементы. И запомнить. В самом деле: царь Борис превозносился как богоизбранный государь «всея Вселенныя, Великия России самодержец, единый подсолнечный христианский царь, многих государств государь и обладатель».

Испивающие (то есть за малыми исключениями весь российский народ) обязаны были истово желать роду Годуновых, «чтобы все великие государи христианские и басурманские приносили честь его царскому величеству по его царскому чину и достоянию, чтоб его царская рука высилась и имя его славилось от моря и до моря и от рек до концов Вселенной надо всеми недругами сто, к чести и повышению его царского величества имени, а к преславным его царствам к прибавлению и расширению, к вечной славе и похвале.

Чтоб все под небесным светом, — велеречиво гласила молитва, — великие государи христианские и басурманские его царского величества послушны были с рабским послужением по его царской воле и повелению, и от посечеиия бы меча его, от храброго подвига, все страны басурманские его царского величия имени трепетали с боязнью, и с великим страхом, и сетованием…

Святая бы непорочная христианская вера сияла на Вселенной превыше всех, как под небом пресветлос солнце, так же честь и слава его царского величества высилась превыше всех великих государств на веки веков»[119].

По самомнению Годунов натурально метил в императоры — как тогда говорили, цесари. Но стал-то цесарем Лжедмитрий! Памятуя об этом, Филарет Никитич при публичном поставлении своем в патриархи молился за сына с использованием молитвы царя Бориса, но без годуновского нетерпения, с большим достоинством: «Да тобою, пресветлым государем, благочестивое ваше царство паки воспрославнт и распространит Бог от моря и до моря и от рек до концов Вселенной, и расточенное во благочестивое твое царство возвратит и соберёт воедино, и на первообразное и радостное возведет, чтобы быть на Вселенной царю и самодержцу христианскому, и воссиять, яко солнце посреди звезд!»[120]

Россияне отнеслись к этому пожеланию с должным вниманием. Молитва Филарета вошла при внуке его Алексее Михайловиче в чин высшей государственной церемонии — венчания на царство (1645), а при правнуке Фёдоре Алексеевиче, когда «расточённое» наследие Древней Руси было уже возвращено с умножением, легла в основу мощной концепции Российского православного самодержавного царства, на более высоком идейном уровне сменившей теорию Москва — Новый Рим (1676)[121].

Филарета, заложившего немаловажный камень в фундамент державной концепции, в его настоящем устраивала старая родовая теория Нового Рима. Согласно оной, русские самодержцы по прямой линии наследовали римским и константинопольским владыкам. Но ведь династия московских великих князей и царей рода Рюрика на царе Фёдоре Иоанновиче прервалась!

Воистину какие пустяки! Патриарх молился о сыне «на престоле прародителей твоих: прадеда вашего… Иоанна Васильевича (Грозного), и деда вашего… Феодора Ивановича… и прочих прежде бывших царей российских». Вот так, без всяких годуновских метаний и вскриков, Филарет установил династическое единство власти Рюриковичей и Романовых.

Годунов лгал хитроумно — и ему никто не верил. Филарет утверждал очевидную неправду с уверенностью в полном послушании подданных — возражений не было. Интерес патриарха к сословному представительству весьма быстро угас — и Земский собор для решения внутренних дел государства, намеченный на конец 1619 г., отменили за ненадобностью.

«Великий государь» Филарет счёл, что сам знает, «чем Московскому государству полниться» и как устроить его, чтобы «пришло всё в достоинство». Только желая вовлечь едва оправлявшуюся от разорения страну в новую войну с Речью Посполитой, Филарет созвал земских представителей в 1621 и 1622 гг. И показал, во что российские власти испокон веков ставили представительные учреждения.

Участники Собора единодушно выступили за войну. Момент. но объяснению царя и патриарха, был самый удачный: Турция, Крым и Швеция призывали к совместным военным действиям против Речи Поснолитой. Пора было пересмотреть унизительные условия Деулинского перемирия и вернуть отнятые польским мечом русские земли. Война требовала больших расходов и жертв. Тем не менее выборные люди поддержали её единодушно. Духовенство готово было молиться о победе и жертвовать на неё деньги. Дворяне клялись «против польского и литовского короля… биться, не щадя голов своих». Купцы обещали «в помощь их государево казне… давать деньги»[122].

Филарет выслушал все эти верноподданнические речи благосклонно. Но, подумав, решил не воевать. Соборов он более десяти лет не созывал вовсе[123]. Все, конечно, смолчали.

Разговорить даже столь речистую публику, как купечество, стало сложно. Казалось бы, недавно купцы поддержали Всенародное ополчение, посадившее Михаила Фёдоровича на царство. А в 1620-х гг. представители правительства с превеликим трудом заставляли гостей (сословную группу богатейших купчин) говорить «прямо, не сомневаясь ни о чём и государевы опалы» не боясь.

Речь шла о торговых интересах, и правительство действительно прислушалось к мнению гостей — по замечательно читать, как купцы опасались «говорить… спроста»! Следует поверить летописцу, отметившему без иронии, что с возвращением Филарета «началась быть во всех людей великая тишина»…

В 1627 г. общее челобитье гостей и торговых людей «всех государевых городов» (центров недавнего ополчения, кстати сказать) против засилья на внутреннем рынке чужеземцев было попросту отвергнуто без объяснений[124]. Тогда, как и сейчас, власти полагали уместным разбавить поредевшее население собственной страны чужеземцами. Народ вновь замолчал — блага социального мира превосходили желание отыскать «правду» путём конфликта с высшей властью.

Справедливости ради надо сказать, что наиболее влиятельный из русских патриархов правил хотя и деспотично, но рассудительно и по-хозяйски благоразумно. Огромная патриаршая епархия, судя по жалованной грамоте царя Михаила Фёдоровича 1625 г., охватывала более 40 городов с пригородами и уездами — от Москвы до Крайнего Севера и Сибири. Филарет пользовался в ней невиданной ни до, ни после него архипастырской властью в ущерб правам светского приказа Большого дворца и привилегиям духовенства, исстари имевшего несудимые и тарханные грамоты, освобождавшие их владения от суда московских духовных и светских чиновников и от некоторых повинностей, подчиняя их непосредственно царю[125].

Это был оригинальный, но вполне логичный ход светских властей, издавна прибиравших к рукам судебные права архиереев. На словах ещё с Ивана Грозного цари признавали противность несудимых грамот священным правилам. На деле продолжали выдавать документы, освобождающие монастыри, церковные причты, вотчины и поместья от подсудности епархиальным архиереям по всем гражданским делам, а иногда и от взноса церковных пошлин.

Дела по искам третьих лиц (исключая иски обладателей несудимых грамот друг на друга) передавались наряду с уголовными в Монастырский стол приказа Большого дворца (из которого вырос впоследствии проклятый Никоном Монастырский приказ). Получение Филаретом в своей епархии полного права на духовный и гражданский суд над духовенством, его слугами и крестьянами, включая всякие сторонние иски на них и сбор пошлин, шло вразрез с обычной практикой.

Однако права множества держателей несудимых и тарханных грамот — вкупе с правами приказа Большого дворца — передавались не просто архиерею, а царскому отцу, склонному отождествлять интересы Церкви, государства и государя. Управлялась патриаршая епархия при Филарете светскими лицами в патриарших приказах: Дворцовом, Казенном, Судном и даже Разрядном (ведавшем служилыми людьми и делами военными). Они дублировали в церковных владениях царские приказы-ведомства.

Известно, однако, что на Руси никакая власть никакими силами не может изменить укоренившихся традиций. Хотя раз за разом пытается. Так, по жалобам Вологодского и Новгородского архиереев царь Михаил Фёдорович пожаловал и их правом «ведать и судить во всяких духовных делах», собирать в епархиях церковные дани, невзирая на несудимые грамоты храмов и монастырей.

Казалось бы, тенденция правительства ясна. Но не спешите с выводами. Царь тут же давал монастырям и церквам этих епархий новые несудимые грамоты. Более того, тарханные грамоты выдавались в епархии самого «великого государя» Филарета Никитича, не встречая с его стороны возражении.

Зачем па Руси пишутся законы — знают все. Это способ повышения умственного потенциала нации. Соборное уложение 1580 г. напрочь запретило завещать, продавать или закладывать вотчины монастырям. Указ 1622 г. закреплял за монастырями вотчины, купленные или завещанные им после запрета.

Вскоре Филарет устроил пересмотр и повое утверждение всех жалованных духовенству и монастырям грамот, включая выданные уже в патриаршество его самого, «великого государя».

Семейные чувства не помешали Филарету Никитичу санкционировать создание «Сказания» о появлении патриаршества в России и о поставлении на престол его лично. Патриарх представлен там как представитель Бога на земле. Царь должен почитать его не только «но родству», но прежде всего «по превосходящему святительству», — гласит «Сказание»[126], не случайно приписывавшееся многими исследователями патриарху Никону.

Филарет был, как никто, близок к такому высшему положению на Руси. Тем не менее его важнейшие решения, например об учреждении архиепископии Сибирской и Тобольской, принимались «изволением» царя и лишь затем — «советом и благоволением» патриарха с Освященным собором русских архиереев (1620 г.). Ибо в России духовная власть хотя и была изначально независимой — в своей сфере — от власти светской, но утверждение и расширение православия было — также изначально — делом великих князей и царей. Никого это нс удивляло и возражений не вызывало. Особенно у духовенства, которое цари обязаны были материально поддерживать.

Щедроты светской власти немало способствовали направлению в Сибирь первого архиепископа Киприана. Характерно, что именно к царю обращался он с просьбами о жаловании денег и земель новоучреждаемым монастырям и церквам, за управой на воевод и служилых людей (1621–1622 гг.; эго положение сохранялось и впоследствии).

Патриарх же взял на себя моральную поддержку христианизации Сибири. Он первым делом устроил жестокую выволочку Киприану за «небрежение» исправлением погрязших в «скверных похотях» пастырей и пасомых (в 1622 г.). Описание вольных нравов сибирских христиан в разносной грамоте Киприану^1 любопытно, но деятельный архиепископ был обижен незаслуженно. Осознав это, Филарет сделал Киприана своим ближайшим помощником.

По царской и патриаршей грамоте тот был вызван в Москву и произведен в сан митрополита Крутицкого (Сарского и Полонского), по традиции управлявшего делами патриарха. А в Сибирь поехал новый архиепископ Макарий с «Памятью» об управлении окраинной епархией и в особенности об обращении иноверцев в православие^2.

Успехи в этой области были несомненны. «Новый летописец» восторженно сравнивает Филарета с древним крестителем Леонтием Ростовским чудотворцем. Секрет «чуда» был прост: пожалования и запреты. По новому указу некрещёные не имели права держать холопов, принявших православие, — после крещения те автоматически получали свободу. Это была сильная мера, но впоследствии царь Фёдор Алексеевич изрядно подкрепил ее, распространив на всех крестьян и на само владение поместьями.

Патриарх держал у себя на дворе и всячески ублаготворял желающих креститься иноверцев, в том числе спасавшихся от [127] [128] «опалы» светских властен («опричь измены»); то же он рекомендовал епархиальным архиереям. Священники-миссионеры шли по благословению архиереев с казаками-землепроходцами: по красивому выражению А.П. Смирнова, «свет веры Христовой засветился от подошвы Урала до Енисея».

Чем более рьяно ругают в последние годы русскую колонизацию, тем более необходимо подчеркнуть мирный характер православной миссии на Востоке. Царские и патриаршие указы строжайше запрещали не только насилие над волей иноверцев, но и «украдом тайные подговоры» язычников креститься.

Даже давая защиту опальным, священники не должны были ставить крещение условием спасения. Язычников, буддистов и магометан следовало «к себе приучать и приводить ко крещению с любовью, а страхом и жестокостью ко крещению никак не приводить»1.

Позиция патриарха Филарета, которого никакие внешние условия не заставляли проявлять особое милосердие к далёким сибирским иноверцам, отражала старую русскую традицию глубокого почтения к свободе воли и добровольному выбору веры. Не только в сравнительно просвещённом XVII в., по даже в первые века строительства и укрепления Русского государства иноверные народы имели полное право входить в православную страну, имея все блага подданных и сохраняя собственную веру, законы и обычаи[129] [130]. По сравнению с колонизаторами из Западной Европы, искоренявшими чужую веру огнём и мечом, русские издревле давали пример истинного человеколюбия.

Не была свойственна «жесточь» и характеру самого патриарха. Соперники его по влиянию на царя, сосланные и «расточенные» представители знати, были жертвами политической традиции и вряд ли могли справедливо сетовать на то, что с удовольствием проделали бы с Филаретом (и что с ним, помнится, творили другие).

Между тем обруганный и тут же обласканный патриархом Киприан занял место митрополита Ионы, более шести лет до возвращения Филарета Никитича из плена управлявшего делами патриархии. Весьма показательно, что властолюбивый патриарх долго не отстранял Иону, хотя немедля по прибытии в Москву отменил его суровый и несправедливый приговор справщикам (редакторам книг) Дионисию Зобниновскому с товарищами.

Справщики, обвиненные во внесении «еретических» исправлений в Требник, были оправданы после длительных прений на соборе русских архиереев, в присутствии гостя, Иерусалимского патриарха Феофана, и самого царя Михаила Фёдоровича (в 1619 г.). Но их правка в Требнике не была утверждена: патриарх ограничился припиской на полях книги о спорности вопроса.

Только в 1625 г., получив детальные разъяснения от восточных патриархов, Филарет распорядился замарать в Требниках всех церквей слова «и огнём» в молитве на Богоявление, из-за которых разгорелся бурно-доносительный и строго-наказательный спор. Впредь книги печатались без сего «прилога»[131].

Примечательно, что соборно посрамленный митрополит Иона не претерпел гонений и в 1620 г. сам заспорил с Филаретом, просвещённо не желая перекрещивать католиков при обращении оных в православие. На новом соборе против Ионы патриарх обстоятельно доказывал, что «латиняне-папёжники суть сквернейшие и лютейшие из всех еретиков». Филарет подробнейше «вычитал» присутствующим архиереям заблуждения «латинян» — в большинстве мелочные, не относящиеся к вере или вовсе чуждые католикам.

В конце концов Иона зарыдал, покаялся и… был прощен! А настойчивый Филарет вскоре устроил новый собор и утвердил подробные правила перекрещивания «белорусцев» — православных подданных Речи Посполитой, которые, по его мнению, только «именуются православными». Расследованием дел о вере и крещении католиков, протестантов и западных православных патриарх со всей тщательностью занимался сам.

Под его подозрение подпадали даже православные русских земель, отошедших по Столбовскому миру к Швеции в 1617 г. Шведы были согласны, чтобы православное духовенство и храмы этих областей находились под юрисдикцией митрополита Новгородского. Русские власти много лет в этом сомневались, тянули с решением, придумывали разные отговорки, не желая церковно управлять землями, не входящими в Российское царство… В итоге даже «твёрдых в православии» заграничных богомольцев из русских запретили пускать в Софийский собор, а «пошатнувшихся» — и в сам Новгород (1629 г.).

Филаретом двигала не столько национальная или религиозная нетерпимость, как обычно считают, сколько представление о букве закона. Всех иноверцев и христиан, присоединившихся по его правилам к православию, патриарх жаловал выше достоинства. Так, склонный к унии западнорусский архимандрит Иосиф-Иезекииль Курцевич был поставлен архиепископом Суздальским (в 1625 г.) и при Филарете избегал кары, несмотря на взяточничество, притеснения паствы и явный ночной грабеж. А бывший униатский архиепископ Афиноген Крыжановский. получивший от патриарха должность келаря в Угрешском монастыре, был наказан лишь в 1632 г., когда на ворованные деньги захотел наладить связь с турками!

Столь же формально Филарет относился к «литовским», то есть западнорусским, книгам. Они свободно распространялись до 1627 г., когда в «Учительном Евангелии» знаменитого просветителя Кирилла Транквиллиона Старовецкого случайно и отчасти по недоразумению обнаружилась «ересь». Царь и патриарх немедля указали россиянам собрать и сжечь все книги Транквиллиона (что, судя по составу русских библиотек XVII в., не было выполнено населением). Велели также вообще не покупать никаких «литовских», т. е. белорусских и украинских, книг (этот запрет соблюдался ещё менее успешно). Затем последовал указ составить опись таких книг по всему государству, чтобы постепенно заменять их в церквах русскими. Но до той поры разрешалось не только читать, но и в церквах служить по «литовским» книгам (1628). При всём том в Москве был ласково принят «литовец» Лаврентий Иванович Зизаний (урождённый Куколь), и в 1627 г. издан под редакцией Филарета его катехизис («русским же языком нарицается беседословие»), послуживший объектом яростных, хотя и мелочных, прений[132].

Обладавший большой библиотекой патриарх много потрудился над книгопечатанием, лично подбирая справщиков и участвуя в редактировании текстов. Для исправления книг совместным указом царя и патриарха по стране собирались древние пергаменные рукописи, положившие начало знаменитой Типографской библиотеке. Редактирование, правда, велось исключительно на славянском наречии, хотя некоторые из справщиков, несомненно, знали греческий язык.

Двойственное отношение к греческому авторитету вообще было характерно для Филарета Никитича, утверждавшего в «Сказании» закономерность установления в России патриаршества, поскольку в других странах православие пришло в полный упадок. В упадке после завоевания турками были все четыре греческие патриархии: Константинопольская, Александрийская, Антиохийская и Иерусалимская. При этом авторитет греческих патриархов и приезжавших от них в Россию архиереев ценился московским архипастырем весьма высоко. Это выражалось не только во внешнем почтении, но в более существенных для обнищавших Поместных церквей пожертвованиях. Филарет Никитич был к грекам щедр, и весьма…

Двойственность боярина на святительском престоле прослеживалась и в исправлении книг. Филаретовские издания Государева печатного двора, которым на деле весь XVII в. ведали патриархи, разнятся между собой. Допускалось использование в церковной службе старых, неотредактированных книг, даже содержащих ненавистные патриарху «ереси» вроде «о6ливательного крещения» (вместо православного «погружательного»). А ведь именно из-за «обливательного» крещения Филарет первоначально начал перекрещивать католиков, добравшись затем и до западнорусских православных.

Из отечественных издании лишь Церковный Устав 1610 г. был указом Филарета сожжен — и то по недоразумению. Книгу, недолго думая, репрессировали как напечатанную без благословения патриарха Гермогена. Между тем это благословение было помещено прямо в предисловии книги! Временами очень внимательный, патриарх эту кишу не удосужился открыть.

Поддержка книгоиздания самим патриархом позволила напечатать большими тиражами множество книг, подготовить такие капитальные публикации, как 12-томник Миней месячных, вычитывавшихся Филаретом лично (1619–1630 гг.). Это блестящее издание доселе представляет интерес для православного читателя. По воле царя и патриарха книги предоставлялись церквам, монастырям и торговцам-оптовикам по себестоимости, а в некоторые отдаленные от культурных очагов места, например в Сибирь, отправлялись бесплатно.

Подозрительно относясь к греческому благочестию. Филарет оплачивал переводы греческих книг, даже открыл под конец жизни греческую школу для детей (в 1632 г.). Содействуя литераторам шире, чем возможно уследить, он временами пугал своей мелочной придирчивостью, но отнюдь не был фанатичен и жесток. Заслужить от Никитича наказание было весьма трудно.

Митрополит Иона, после ряда громких скандалов, сумел-таки потерять кафедру. Иона удалился в Спасо-Прилуцкий монастырь на покой после третьего собора о его прегрешениях (в 1621 г.), когда выяснилось, что он без суда и следствия (а также без вины) лишил сана и упёк в ссылку архиепископа Вологодского Нектария. Страдальца Филарет освободил и при первой возможности вернул ему епархию (в 1625 г.).

Преследуя безнравственность, патриарх, насколько известно, навечно заточил в монастырь лишь двух отъявленно развратных дворян (Семичёва и Колычёва). В то же время известный ещё со Смуты бунтарь, не раз изобличённый в «великих винах» князь Семён Иановнч Шаховской продолжал литературное сотрудничество с Филаретом и ещё жаловался в стихах, что патриарх (вполне законно) запрещает ему четвертый брак. Филарета подозревают в причастности к ссылке на Соловки знаменитого героя Смуты, писателя, келаря Троице-Сергиева монастыря Авраамия Палицына. Но обстоятельства дела темны и даже была ли это ссылка — неизвестно.

Подробно известен конфликт Филарета Никитича с молодым, но успевшим послужить в Смуту воеводой князем Иваном Андреевичем Хворостнниным[133]. Приближённый Лжедмитрия I, а затем патриарха Гермогена, историк, автор знаменитого трактата «Словеса дней, и царей, и святителей московских»[134], восстал против гонений царского отца на католиков. В лучших традициях будущего диссидентства князь стал демонстративно принимать католиков, даже их священнослужителей, у себя в московском доме. Он завёл латинские книги и живопись, почитал «заодин» православные иконы и католические картины. Усугубляя «горе от ума», Иван Андреевич заводил в обществе дискуссии по истории церкви, отказываясь понимать церковные и культурные различия православных и католиков. Даже его приятель, литератор и стихотворец князь С.И. Шаховской, в письмах выговаривал Хворостинину за высокоумие, «превозношение многим велеречием», за то, что друг «думает… всех людей знанием божественных догматов превзойти»[135].

Патриарх, которому поведение Хворости ни на попало точно поперёк политики удаления россиян от католиков и даже православных подданных иноверных стран, не стерпел. Да и как можно было терпеть, если русский аристократ с католиками «в вере соединился»?! В 1621 г. Филарет приказал устроить у князя обыск и отобрать все латинские книги, рукописи и картины. Но… наказания князю «не было никоторого». Всё-таки он принадлежал к старой знати, которую первый Романов всегда почитал. Патриарх лишь приказал ему: «Чтобы ты с еретиками не знался, и ереси их не перенимал, и латинских образов и книг у себя не держал».

Как и положено знатному русскому вольнодумцу, Хворостинин в ответ озлобился. Он стал писать в стихах и прозе «про православную христианскую веру непригожие слова и про всяких людей Московского государства многие укоризны и хульные слова». Он даже царя Михаила Фёдоровича «не но достоинству» именовал русским деспотом! Среди эпиграмм на знатных лиц встречались едкие выпады в адрес московских людей, которые

Сеют землю рожыо,

А живут всё ложью.

Провозвестнику русского диссидентства казалось, что в Москве «людей нет, всё люд глупой, жить… не с кем», то ли дело в Речи Посполитой или в Италии! В 1622 г. повторный обыск в доме князя принёс патриарху целую кучу бумаг, которые его неприятно поразили. «Понятно, — гласил приговор князю, вынесенный лично царём, патриархом и Освященным собором, — что такие слова говорил ты и писал гордостью и безмерством своим, и в разум себе в версту (в сравнение с собой. — Авт.) не поставил никого. И тем своим бездельным мнением и гордостью ты всех людей Московского государства и родителей своих, от кого ты родился, обесчестил и положил на всех людей Московского государства хулу и неразумие».

Хулу на царя Михаила судьи не изволили понять: «деспот по-гречески владыка или владетель, а не царь и самодержец… А ты. князь Иван, не иноземец, московский природный человек, и тебе так про государево именование писать непристойно»! Гораздо хуже, по мнению доброго Филарета Никитича, было то, что молодой аристократ впал в беспробудное пьянство. Князь стал «жить нехристианским обычаем» и «беспрестанно пить», не соблюдая ни постов, ни церковных праздников. Обыск и суд над князем были не случайными: он перестал посещать не только храмы, но и царский дворец, в котором служил стольником! Хворостинин «в 1622 году Страстную неделю пил всю без просыпа, и против Светлого воскресенья был пьян, и до света за два часа ел мясную пищу и пил вино прежде Пасхи».

Допрошенные перед судом слуги князя показали, и он сам признал, что по пьянке впал в сущую ересь. Даже слугам он запрещал ходить в церковь, «а говорил, что молиться не для чего, и воскресения мёртвым не будет, и про христианскую веру и про святых угодников Божьих говорил хульные слова». В те благословенные времена за отвержение основ христианства князь в милой его сердцу Италии, как и в Польше, отправился бы прямо на костёр. Доказанных церковных обвинений против поэта и в России хватило бы для сурового приговора. «И за то довелось бы тебе учинить наказание великое, потому что поползновение твоё в вере не впервые и вины твои сыскались многие, — гласит приговор. — И по государской милости за то тебе наказанья не учинено никакого»!

Финал большого суда с участием царя и патриарха воистину неожиданный. Филарет Никитич подошёл к делу по-отечески, взяв на себя заботу о судьбе знатного юноши, оставшегося без родителей. Все «ереси» князя патриарх списал на пьянство. А вот с ним надо было бороться. По традиции тяжкого алкоголика приходской священник отправлял «на исправление» в монастырь (обычно по просьбе жены). Князь был холост, так что патриарх позаботился о нём сам, предварительно очистив судом от обвинений в еретичестве.

Кирилло-Белозерский монастырь. Современный вид

«Для исправления» князь был послан в Кирилло-Белозерский монастырь. Там он должен был подтвердить православным символ веры и дать «клятву, чтобы тебе впредь истинную православную христианскую веру греческого закона, в котором ты родился и вырос, исполнять и держать во всём непоколебимо, по преданию святых апостолов и отцов, как соборная и апостольская церковь приняла, а латинском и никакой ереси пс принимать, и образов и книг латинских нс держать, и в еретические ни в какие учения не вникать».

Филарет Никитич лично дал инструкцию, как содержать князя в монастыре, не оставляя без надзора и постоянно загружая занятиями. Как обычно и случалось, от пьянства Хворостинина удалось вылечить. Но, как истинный диссидент, он впал в противоположное настроение и стал весьма красноречиво обличать учения католиков, лютеран, кальвинистов и прочих схизматиков, добравшись даже до чехов. В глазах кирилловской братии всё выглядело благолепно. Даже предисловие протрезвевшего князя к сборнику обличительных произведении главной темой выдвигало советы «родителям о воспитании чад»[136]. Но Филарет Никитич, даже не прочитав сборника, в конце 1624 г. прислал в Кириллов монастырь суровый выговор игумену и братии за то, что они исправляют князя в корне неверно.

С точки зрения истории русского инакомыслия патриарх был не прав. Однако он полагал основной целью излечение Хворостинина от алкоголизма, для чего требовались душевное спокойствие и благое расположение духа. Для того чтобы вернуться в московское высшее общество, Иван Андреевич должен был успокоиться и найти положительные краски в окружающей его действительности. Писания же князя были взрывом эмоций, направленных прежде всего на самооправдание и самовозвеличение.

Советуя родителям учить детей, князь писал, что «не радеющие об учении детей своих лютому осуждению предаются. Такие и детям своим убийцы бывают, и собственной души, потому что одинаково есть устроить свою душу и направить юного мысль». «Свирепо есть человеку неучение», — утверждал Иван Андреевич. Философ — как здоровый человек среди множества больных. «Царям и владыкам подобает призывать мудрых», ведь малознающие «не только владык своих не спасут, но и сами с ними поражены будут». Темные советники хуже врагов!

Разумеется, князь постоянно имел в виду самого себя. Обличив царское окружение, способное лишь обжираться и упиваться на пирах, но не умеющее даже вести войну, Хворостинин возносит хвалу «благоискусным людям», склонным к учению. «Поистине учение истина есть и истинные приобретают его, от учения бывает всякая правда и благоразумие. Учение есть благоразумие, оно просвещает очи сердечные, опаляя неистовство самохотных страстей». Неистовство страстей князю самому было не обуздать. Он тут же доказывает это, вспоминая множество просвещённых мучеников и плавно переходя па себя: «Мы или муками, или не муками от владык страдаем, бедствуем, насилуемы бываем, нс по истине бываем возвышены, не по истине истязаны и оскорблены»[137].

Прекрасное по форме стихотворное «Изложение на еретики злохульники»[138] ещё чётче показало, что разум князя не успокоился. «Огнепальная погружает меня жития сего волна»! — справедливо заметил поэт. Крайний эгоцентризм заставлял его видеть свою судьбу в любом литературном сюжете, использовать для самооправдания любой повод. Едва зашла речь о святых мучениках, князь уже здесь:

Муками и злыми томлениями осудили

И воинов множество на мя вооружили.

Велика была гнева их волна,

Я обличитель был ереси их издавна.

И хотел нечто оставить народу,

Христианскому священному роду…

И вместо чернил были мне слезы,

Ибо закован был того ради в железы.

В темницах пробыл много,

Время там был долго.

Следствие и суд над князем шли в конце 1622 г., именно тогда он мог пребывать в оковах, а в начале 1623 г. он был уже в монастыре. Главное, что ни в чём виновным Хворостинин себя не признавал:

Я избегал неправедного золота

Как скверного поганого болота.

Скрывался от крамольной злости,

Не простёр ей на писание трости.

В полконачалии не показал спины врагам,

Не сотворил обмана своим друзьям.

Пострадал вольнодумец, естественно, без всякой вины, исключительно от великого ума:

Не привык с неучёными играть,

Ни привычек и нрава их стяжать…

Писал на еретиков много слогов,

За то принял много болезненных налогов.

Писанием моим многие обличились,

А на меня как еретика ополчились…

Как еретика меня осудили

И злость свою на мя вооружили.

В злобности поэт, не называя имени, довольно откровенно обвиняет патриарха Филарета. Он описывает, как на него подговорили клеветать его холопов, а церковному суду выносит однозначный приговор: «невежды!». Он, многоучёный князь, превзошедший знаниями всех сверстников, он, храбрый воевода, исключительно за свой ум и добродетель пострадал от злых соотечественников: «от владык, ещё больше от властей, также и от церковников неучёных, зря поставленных!» А когда, спросите вы, учёные люди думали иначе? Пьянство князя, естественно, было следствием его тяжелой жизни: «Как камень была утроба моя, железа крепче сердце моё, не веселило меня вино, не услаждали яства. Всякое пьянство было противно моему нраву, но, видя нечестивых, истаяло сердце моё, пьянством исполненное».

Князь утверждал, что был верен царству и Церкви, не прельщался славой и деньгами, но «не умел, как некоторые, никому льстить, поэтому никому неугоден был… какого злого еретичества и ложных изменных малодушеств ни приписали мне! Но, всё это безвинно претерпевая, хотел когда нечто понять и написать от греческих и римских рукописей… было мне это запрещено, судим был от неучёных невежд, объявлен еретиком. Странен я был в этой стране благодушных, обречён на поношение и стыд».

В поэме, обличая вроде бы нравы католиков, Хворостинин постоянно обращается на Русь, где живут «неистовые попы», а «все иерейские чины неучёны»; они «даром приняли учительскую мзду», «духовный разум плотскими похотями заменили». Злочестивые власти, пишет князь так, будто сам не относится к властям, «как бессловесных скотов нас имеют». Богатая Церковь давно растлилась, начиная с архиереев, которые давно уже не духовные пастыри, «но всему миру великие мучители» и «богоненавистные убийцы»:

Вы, священной Христовой церкви учители,

Не будьте прежде суда Божия мучители,

Прогоните духов злосмрадных,

Почтите мужей благородных.

Не собирайте серебро и золото,

Чтоб не пожрало вас греховное болото!

Вновь и вновь поэт вспоминает о гонениях лично на него, стоя как бы в центре мира беззакония. Поэму его вполне можно было принять как антиправительственный памфлет, метящий одновременно в Церковь и царство. Но Филарет Никитич не желал князю никакого зла. Он понимал, что юные должны бунтовать, а его пастырский долг — держать эти неизбежные восстания духа в благопристойных рамках. В конце 1623 г., сделав властям и братии Кириллова монастыря письменный выговор за плохой присмотр над юношей, патриарх прислал ему опровержение его взглядов на воскресение мертвых. Князь свиток, как велел патриарх, прочёл и подписал, «был в вере истязан и дал на себя в том обещание и клятву», что больше от православия отступать не будет.

На этом вопрос был исчерпан. Получив отчёт о формальном отречении Хворостинина от заблуждений, Филарет Никитич его простил. Похоже, что сам патриарх обвинениям в ереси вообще значения не придавал. 11 января 1624 г. в Кириллов монастырь была отправлена грамота с подробным перечислением всех прегрешений князя, из которой мы и знаем о его приключениях, начиная с первого обыска в 1621 г. С момента заточения в монастыре прошёл год — ровно столько по традиции давали на исправление пьяницы в монастыре.

Грамота извещала Ивана Андреевича о полном прощении и восстановлении при дворе: «И государь царь и великий князь Михайло Фёдорович всея Руси, и отец его государев, великий государь святейший патриарх Филарет Никитич Московский и всея Руси, по своему государскому милосердному нраву милость над тобой показали, тебя пожаловали, из Кириллова монастыря велели тебя взять к Москве и велели тебе видеть свои государские очи и быть тебе в дворянах по-прежнему»[139].

Хворостинин вернулся в Москву, но не захотел служить при дворе. Он принял постриг в Троице-Сергиеве монастыре и скончался там 28 февраля 1625 г., в возрасте около 35 лет, под именем Иосифа, преданного своими братьями. Воспитательная миссия патриарха Филарета не удалась. Предоставляю вам самим судить, кто и насколько был неправ в этой истории…

Если одного человека ещё можно было как-то образумить, хотя и не всегда, то утверждение церковной нравственности среди народа русского всегда было вполне безнадёжным делом. Ну не влезал народ в рамки, ему уготованные, — и всё! Издаст патриарх указ против сборов молодежи «на безделицу» за Старым Ваганьковым кладбищем или против игрищ и колядований — и что? Видал наш народ и не такие указы! Не случайно обличения против народных развлечений переходили из окружной грамоты одного русского патриарха в проповедь другого с различием деталей, но сохранением без изменений сути.

В делах Церкви «великий государь» был более рационален. При канонизации святых Макария Унженского (1619 г.) и Авраамия Галицкого (1620 г.) доказательством святости служили для Филарета исцеления от мощей — тщательно свидетельствованные специальными комиссиями. Патриарха смутило, что «святыня, что называют Христовою срачицею, прислана от иноверного царя» — персидского шаха, да ещё в ковчеге с латинской надписью. Но исцеления, незамедлительно начавшиеся от Ризы Господней, помогли Филарету уверовать. На радостях он даже предложил шаху принять православие и дружески предостерег его от обращения в католичество.

К собственно церковнослужебным обязанностям патриарх относился столь же строго формально, как к действиям других. На третий год святительства он приказал составить «Сказание действенных чинов» Кремлевского Успенского собора. Оно представляет собой расписание важнейших церковных праздников и служб с участием патриарха и часто царя, с указанием необходимых действий[140]. Сам Филарет Никитич, хоть и с неохотой, принял церковный сан, исполнял свои богослужебные обязанности неукоснительно точно.

О том, насколько ревностно семья Романовых относилась к таким общественным обязанностям, свидетельствует письмо обеспокоенного здоровьем отца царя Михаила в 1630 г. Филарет тогда провёл месяц на богомолье во Владимире (на празднестве Александру Невскому) и хотел вернуться в Москву ко дню Святой Троицы.

«В Троицын день, — писал Михаил Фёдорович, — тебе, государю, быть в Москве не вместится, потому что день торжественный великий, а тебе, государю, служить невозможно, в дороге порастрясло в возке. А не служить — от людей будет осудно!» — Потому царь советует отцу явиться в столицу на другой день: «И в том твоя великого государя воля, как ты, государь, изволишь, так и добро».

Филарету, чей возраст приближался к восьмому десятку, было хорошо в семье. Вторую жену сына[141] Евдокию Лукьяновну (урожденную Стрешнёву; она вышла за Михаила 5 февраля 1626 г.) он полюбил. Даже написал ей из поездок 33 ласковых письмеца — больше, чем жене! При двери гроба радовался, крестя внуков (Алексея с Иваном) и внучек (Ирину, Пелагею, Анну, Марфу и Софью), уверовав в прочность выстраданной династии.

О спасении души Филарет Никитич заботился постоянно. При его содействии были возобновлены и вновь построены монастыри: Макариев Желтоводский, Игрицкий, Лебедянский Троицкий, Нижегородский Печерский, Воронежский женский, Феодоровский Московский, Спасский Севский, Долбиновый Астраханский, Акатов Алексеевский и др.; пустыни: Югская, Богородицкая Площанская, Троицкая Опшина и др.; а также Анзерский скит на Белом море и др. скиты. Патриарх принимал личное участие в строительстве многих приходских храмов Москвы и окрестностей.

Вообще весьма щедрый на пожалования церквам и монастырям, Филарет был особо милостив к Новоспасскому. Там были гробницы предков, подле которых как патриарху ему не суждено было лежать (местом упокоения архипастырей был Успенский собор). Но читатель уже, наверное, догадывается, что тихая кончина была не для такого человека, как Филарет Никитич.

Не зря патриарх одного за другим снимал с должности и ссылал думных дьяков Посольского приказа, не сумевших создать подходящие условия для начала уже десять лет как решенной войны с Польшей, санкцию на которую дал ещё Земский собор 1621–1622 гг.! Не зря изобретал он тайнопись для своих заграничных посланцев. Не напрасно потратил уйму средств из скудной ещё российской казны на наём и вооружение первых в России полков «иноземного строя».

Ради мечты о реванше — за себя ли больше, или за захваченные неприятелем земли русские — сам шел на меры чрезвычайные. Так, со шведским королем принято было переписываться и заключать договоры новгородским воеводам. Московские власти были для прямых контактов со шведами слишком заносчивы. А Филарет взял да и написал королю Густаву-Адольфу о дружбе и союзе — лично. Скандал! Но храбрый король уже второй год воевал против европейской католической коалиции, в которую входила Речь Посполитая. Россия изрядно поддержала шведов своим дешёвым хлебом, финансируя их армию через Амстердамскую биржу (где продавала хлеб). Пора было, по мнению патриарха, и нам самим поднять меч на отмщение врагу!

Чтобы остановить и воспятить победоносное шествие по Европе ненавистных католиков, патриарх Московский и всея Руси готов был поддержать мысль об общих интересах православия и протестантизма. Мало того, он энергично добивался вступления в коалицию мусульманской Турции…

Весной 1632 г. умер главный враг Филарета, польский король Сигизмунд III Ваза. В Речи Посполитой, по обыкновению, вспыхнула усобица. Русские полки, нарушив Деулинское перемирие, неожиданно перешли границу, отбили множество городов и осадили Смоленск. Командовал главной армией боярин Михаил Борисович Шеин — тот самый, что героически оборонял Смоленск в Смуту и много лет страдал с Филаретом в плену.

Я отнюдь не подвергаю сомнению справедливость намерения вернуть России захваченные у неё земли. Но в уместности этой войны сомневались ещё русские современники. Даже безусловно патриотичный составитель патриаршего летописного свода 1686 г., опиравшийся на Хронограф Астраханского архиепископа Пахомия, рассказал о начале этой войны критически:

«В лето 1632 года, хотя свою обиду отмстить литовскому королю Владиславу и всем польским людям и не дождавшись прежде упомянутых урочных мировых лет[142], (патриарх) повелевает царю строить рать, дабы обратить вспять от польских людей русские… шестнадцать городов — Смоленск с товарищи, — которыми поступился на перемирии польскому королю государь царь и великий князь Михаил Фёдорович всея России, дабы король отпустил из Литвы к Москве сего Филарета патриарха, и всех русских людей, и тело царя Василия Ивановича (Шуйского)… Патриарх о том не рассудил, что гневу Божию никто не может противостоять: ибо тех городов не вернули, но сами от поляков побиты были, иные же гладом и цынгой вымерли, и кости их там многих остались».

Гнев Божий обрушился на Россию за нарушение клятвы о мире с Речью Посполитой. Как писал современник событий, сбылась над Филаретом старая мудрость, что клятвопреступлением не совершить доброго дела. Эта идея выглядела тем более достоверной, что военные силы Россия накопила к 1632 г. могучие.

«Царь, — продолжает рассказ летописец, — по совету, а больше сказать — по повелению патриархову призывает из датской и из иных немецких земель на помощь себе полковников, именитых людей и храбрых, и с ними множество солдат[143]. И отверзает царские свои сокровища, и жалует немецких людей нещадно, и даёт им в научение ратному делу русских вольных людей, и тем также оружие[144], и жалованье, и корма дает довольные. Также и ко всем русским ратным людям и к иноземцам поставляет начальником боярина своего Михаила Борисовича Шеина и иных воевод с ним множество. И дал им ратных русских людей и иноземцев более ста тысяч[145], и жалованье и корма даёт нещадно, и так отпускает их с Москвы.

А сам государь царь не изволил на поляков идти, понеже был муж милостив, и кроток, и крови нежелателен. И если бы, возложа упование на вседержителя Бога, пошёл сам, мню, что не погрешил бы подвига того», — пишет летописец, необычно критичный в этом тексте даже к самому царю. Критичность эта была оправдана масштабами катастрофы, случившейся с огромной армией, созданной долгим и тяжким трудом. Виновниками гибели армии россияне сочли первых Романовых: в меньшей мере — сына, в большей — его отца Филарета.

Поначалу война развивалась победоносно: «Боярин Михай-ло Борисович Шеин со всеми воеводами и ратными людьми двинулся с Москвы в силе тяжкой, имея с собою больших пушек, и всякого оружия, и всяких стенобитных козней, и всяких запасов множество. Многие же о том русские историки повествуют, что в Великой России такого ратного стройства не бывало, а коли будет впредь, то уж и недивно будет.

По сём боярин Михайло Борисович посылает от себя разных воевод под все… города, которыми литовские люди владеют, не со многими силами. Те московские воеводы достигают до назначенных им городов, и каждый воевода каждый град принимает, как птичье гнездо на руку свою, в один месяц без всякого кровопролития, потому что не чаяли на себя поляки русских людей прихода до (истечения) урочных мировых лет. И все те города заняли русские люди».

Хуже шли дела у главной армии: «Сам же боярин Михайло Борисович со товарищи своими и со всем оружием и с запасами пошёл под самый стольный град Смоленск косно (медля), потому что возбраняла ему сила Божья за его неправду… Много прежде тех времен взят был этот боярин Михайло в Литовскую землю из того же града Смоленска^1. И когда отпустили к Москве Филарета митрополита и сего боярина Михаила, тогда он, Михайло, польскому и литовскому королю по христианской вере целовал крест Христов на том, что ему никогда против литвы и поляков не стоять и ничего злого не умышлять; ибо боялись его поляки, настолько тот Михайло мудр был. Полагаю, — заметил летописец, — что не неведомо это было и царю, и патриарху. Однако, как сказано, «скорому совету последует раскаяние», или, простонародно говоря, «после рати много храбрых», но нам пристойно чужими бедами спасаться».

Армия Шеина осадила Смоленск, но её поражение было предопределено высшими силами. В военном плане всё шло гладко: «Когда сей боярин Михайло пришел к Смоленску граду — и быстро острожки близ самого града строит, и туры перед пушками землею наполняет, и всякие стенобитные козни устраивает, и между воевод и полковников рассуждает немало. Городские каменные стены из пушек пробивает, а от немецких полковников, от Александра с товарищами, подкопом градская стена взрывается. И просто сказать: всё к нашему успеху спешится, хотя сие и радость нам мнится, но на большую жалость явится».

Первым источником поражения русской армии стали власти в Москве. «Ох, увы! — восклицает летописец. — Откуда начну о сём писать, лучше же сказать плакать, поскольку царь и патриарх впали в кручину и в недоверие о боярине своём Михаиле из-за упомянутого крестного целования. Также и бояре московские уязвлялись завистью и клеветами на Михаила. Также пошли слухи и в полки к Михаилу, что многие царю и патриарху наветуют на него. Также и в полках поднимается на него ропот великий за гордость и нерадение его. Он же от гордости своей на всех воевод и на немецких полковников начал злобиться и их бесчестить, ратных же людей оскорблять. А с супостатами биться и для конских кормов по сёлам (войска) не повелел отпускать. И к Москве начал грубо писать, а с Москвы к нему грамоты приходили с осуждением и опалою. Он же, Михайло, вовсе озлобился, и если бы приятели его, окольничей Артемий Измайлов и сын его Василий Кривой, не удержали его от гнева того, — и он бы, Михайло, в кручине и в гордости своей вскоре скончался».

Только второй по значению «пагубой российского войска» стал польский король. Возмущенные нападением «чрез договор», в период «бескоролевья» после кончины Сигизмунда III, поляки и литовцы объединились вокруг одной кандидатуры короля и избрали королевича Владислава Сигизмундовича. Того самого, которого московские бояре призывали на престол в Смуту, которому немалая часть русской знати целовала крест на верность и от нашествия коего Москва с трудом отбилась в 1618 г.

Единодушно избранный, новый король с небольшим, но бодрым войском устремился в бой: «Пришёл под Смоленск сам польский и литовский король Владислав со многими гетманами и со всей своей ратью — не весьма тяжкой силою, но усердной в промысле. Посылает (король) к Михаилу Шеину и напоминает ему крестное целование, которое случилось ему в литовской земле. Михайло ещё более унывает, и вновь на своих людей гневается, и никакого промысла не чинит многое время».

Полки Шеина под Смоленском были отрезаны и стеснены. Московские бояре не спешили на помощь. Наёмные полки были деморализованы невыплатой жалованья: оно не доходило, хотя Филарет выжимал из народа «пятую деньгу» — пятую часть стоимости имущества каждого хозяина. Дворяне бежали из полков спасать имения от неожиданно нагрянувших на Русь крымчаков. Союзник Густав-Адольф пал в бою. Всё обращалось против затеи Филарета, отовсюду шли к нему дурные вести.

Хуже всего обстояли дела под Смоленском. По словам летописца, «русские люди в острожках из-за тесноты и скудости запасов стали болеть цынгой, и начался великий мор. В преждепомянутых городах также от голода и от цынги начали помирать. А от Москвы всем им помощи не давали и запасов не присылали».

В этих условиях Шеин, чтобы спасти личный состав, подписал с королём унизительное перемирие: «Не знаю, каким образом Михайло Шеин, только по совету с Артемием и сыном его Василием Кривым, внезапно с польским королем Владиславом мир заключили с условием, что ему, Михаилу, московскую артиллерию большую и мелкую оставить в острожках, а самому со всеми ратными людьми идти к Москве»[146].

Русское оружие никогда не испытывало такого позора. «Когда пришёл назначенный день, король Владислав со многими своими гетманами, со всей радой (коронным советом. — Авт.) и со всеми ратными людьми снарядились мужественно, и пришли к станам русских людей на конях, и стали на одной стороне, будто некое чудо смотреть. Михайло же Шеин с товарищами своими и со всеми своими ратными людьми пошли пешими из острожков своих с прапорами (знаменами подразделений) и с мелким оружием. И когда проходили напротив короля, тогда прапоры свои клали на землю перед королем, и кланялись ему до земли, и безо всякого прекословия начинали, пеши и безоружны, путь свой к Москве, точно с повинной, люди; а прочих кости там остались».

Известия о капитуляции русских войск и последовавшей за ней сдаче освобождённых городов, гибели Густава-Адольфа и развале антипольской коалиции убили Филарета. «Дошел жалостный об этом слух до царя и патриарха. И патриарх впал вдруг в великую скорбь, затем и почил с миром в лето от Адама 7142 (1633) года октября во 2-й день. И погребен был честно в великой соборной церкви (Успения Богородицы)».

Историки спорят, какая именно весть убила Никитича. Все они в сентябре 1633 г. были нерадостные. Сходятся но мнении, что глубокий старец умер от кручины. В самом деле — Филарет не болел долго. 1 октября, после обедни, к нему пришел сын-государь, а вскоре патриарх скончался.

После его смерти бояре довели поражение до конца, вместо подмоги, денег и запасов посылая воеводам укоризненные грамоты. Далее все шло, как обычно. Воеводы дружно сдавали города, бояре дрожали и оправдывались перед Владиславом, что-де Михаил Фёдорович ему не изменял, поелику нс целовал креста за малолетством. Владислав вёл свои победоносные полки на Москву. Царь Михаил Фёдорович послал ему навстречу послов, чтобы заключить мир практически на любых условиях.

Но Мать Пресвятая Богородица в который раз не выдала — поставила на вражеском пути малую крепость Белую с непобедимым полководцем Фёдором Фёдоровичем Волконским (сыном упомянутого выше воеводы и главы Челобитного приказа Фёдора Ивановича Волконского-Меринка). Что Волконский непобедим, знал пока лишь он сам; остальные окончательно убедились в этом несколько десятилетий спустя. Главное, князь сумел передать защитникам Белой свой несгибаемый боевой дух и собрал для обороны всех, кто готов был насмерть сражаться с врагом. В общем, не повезло Владиславу, как многим до и после него.

«А сам король Владислав, — пишет летописец, — и королевич Казимер, и гетманы с полковники, и с ротмистры, и капитаны, и всеми начальными и ратными польскими, и литовскими, и немецкими людьми, и с большими пушками и мортирами, своим злым умышлением, отпусти из-под Смоленска к Москве боярина Михаила Борисовича Шеина с товарищами и со всеми ратными людьми и послов к Москве, в третий день пошли от Смоленска к городу Белой, слышав про то, что на Белой в городе небольшие люди и хотя того, чтоб в то посольское время город Белую взять[147].

И (думал король) осадных людей страхом и своим многолюдством устрашить, и иными своими прелестями прельстить, и к тому осадных людей привести, чтобы, устрашась его злохищного умысла, город сдали. И с тем к осадным людям с большими угрозами разных полковников и всяких чиновников присылает, чтоб город сдали, не дожидаясь его королевского гнева. А если они города не сдадут — король велит над городом всякими обычаями промышлять и возьмет город без всякой мешкоты: «А воеводе вашему и всем городским защитникам, всем будет без пощады смерть, чтоб, не дожидаясь на себя королевского гнева, город сдали!»[148]

А по государеву указу на Белой был стольник и воевода князь Фёдор Фёдорович Волконский, а с ним дворяне, дети боярские (младший дворянский чин), стрельцы, казаки и тутошние бель-ские и уездные люди (т. е. горожане и крестьяне). И стольник, и воевода князь Фёдор Фёдорович, и дворяне, и дети боярские, и всяких чинов люди, видя такое злое королевское ухищрение, и над городом промысел, и всяческие его прелести, прося у Бога милости и у Пречистой Богородицы и у московских чудотворцев помощи, не устрашаясь его королевского промысла и не смутившись его прелестью, устремились на смерть и уцеломудрились на то, что лучше им всем за святые Божии церкви, и за православную веру, и за государево крестное целование в граде помереть, чем королевских гроз устрашиться или на приказы его прельститься. И, помолясь на том, все единодушно, и между собой все целовали святой и животворящий крест Господень, и, прося у Бога милости, засыпав врата градские, сели насмерть.

Король же Владислав, и королевич Казимер, и вся Посполитая Речь, и все чиновники, разпыхавшись великими злобами, облегли град Белую со всех сторон, поставив вокруг града многие остроги и земляные городки и шанцами весь град окопав. И сели у града по рву, и многие подкопы под град подвели, и многими приступами приступали со всех сторон, и из больших пушек по городу били, и из мортир всякими составными бомбами в городе зажигали[149]. И на многих приступах и руками градские стены зажигали, и подкопами-башни вырывали, и градские стены из пушек разбивали.

И всякими злоухищренными промыслами над градом вымышляли, как бы город взять. И воеводу, и осадных людей за их жестосердие смерти предать хотели. И милосердием Божьим, и Пречистой Богородицы помощью, и московских чудотворцев молитвами, никакими своими вымыслами города не взяли. А под городом на приступах и на вылазках у короля многих польских, литовских и немецких людей побили[150], а иных живых в город поймали[151].

И стоял король под городом 8 недель и 3 дня. И, видя, что многих у себя в полках людей потерял, а города не взял и никакой прелестью не прельстил, отошел от города (8 мая 1634 г.).

А стольник и воевода князь Фёдор Фёдорович Волконский, и головы (командиры стрельцов), и дворяне, и дети боярские, и сотники, и стрельцы, и все осадные сидельцы за то своё мужество и твердостоятельную службу пожалованы».

По заключённому с королём Поляновскому миру Белая с уездом и всеми жителями передавалась польской стороне. В нарушение наказа князь Волконский не выдал неприятелю защищавших крепость крестьян и горожан. Оставшиеся в живых 47 белян с женами, детьми и имуществом были препровождены воеводой в Москву. По указу царя Михаила Фёдоровича они были пожалованы в вяземское поместное казачество. Всем служилым людям были прибавлены оклады. Даже спустя десятилетия упоминание об участии в «бельской службе» вызывало всеобщее уважение. Восемь неприятельских знамен, взятых бойцами князя Волконского, украсили собой Успенский собор.

Благородный поступок Волконского-Меринка, вопреки приказу из Москвы не оставившего на польской стороне ни одного человека, был вознагражден царём Михаилом Фёдоровичем. Михаил Борисович Шеин, заплативший честью за спасение остатков тяжким трудом созданной Филаретом армии, потерял голову на плахе. Бояре, по вине которых Шеин (как и Волконский) не получали подмоги, остались при своих корыстях. Ничего не меняется на Руси.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Подведём итоги. С немалым трудом, преодолевая сложность анализа и противоречивость источников, разбираясь в запутанных событиях политической и религиозной борьбы, мы познакомились с жизнью и личными чертами основателя династии Романовых. Чтобы закрепить эти знания и впечатления, а также прояснить сложную картину большого повествования, напомню её основные черты кратко.

Фёдор Никитич Романов (ок. 1554–1555 — 6 декабря 1633), в монашестве Филарет, четвертый патриарх Московский и всея Руси (с 24 июня 1619) — основатель династии Романовых, Крупный государственный деятель, отец и соправитель царя Михаила Фёдоровича.

«Возрасту и сану был средняго; божественная писания отчасти разумел; нравом опальчив и мнителен, а владетелен таков был, яко и самому царю боятися его; бояр и всякого чина царских советников зело томил заточеиьями необратными и иными наказаньями; к духовному чину милостив был и не сребролюбив; всякими же царскими делами и ратными владел». Так охарактеризовал Филарета современник, по обыкновению, не вполне справедливо.

Факты свидетельствуют об очень малой для правителя доле мнительности, о почти невероятной терпеливости и отходчивости этого правителя России. В отличие от многих временщиков до и после него, патриарх не просто управлял Церковью и страной, но был хорошо подготовлен к роли первого лица в государстве. Святейший был для своего времени хорошо образован. Немало пострадав, он вовсе не спешил умножать страдания других.

Старший сын боярина Никиты Романовича Юрьева, брата царицы Анастасии, первой жены Ивана Грозного, Фёдор блистал при московском дворе наилучшими одеяниями, благородной повадкой и искусством верховой езды, а также пытливым умом. Поговаривали, что сей приветливый молодой человек выучился даже латыни.

Борис Годунов, шедший к власти в союзе с Романовыми, после воцарения придумал для Фёдора особую расправу: насильно постриг в Антониево-Сийском монастыре (конец 1600 или начало 1601 г.), тогда как трёх других его братьев уморил в заточении. Горячо любимую жену Фёдора-Филарета Ксению Ивановну подручные Годунова постригли под именем Марфы и упрятали в Егорьевский погост Толвуйской волости в Заонежье. Их маленького сына Михаила с сестрой и тёткой сослали в Белоозеро.

«Ох мне лихо, что жена и дети! — сетовал Филарет. — Как помянешь их, так словно рогатиною в сердце кольнёт. Хоть бы их раньше Бог прибрал. Чаю, жена сама тому рада, чтобы им Бог дал смерть, а мне бы уже не мешали. Я бы стал промышлять один своею душою!» Получая от надзирателей отчеты о страданиях Романова, царь Борис был доволен. Однако непрост был и Филарет.

В 1605 г. вынужденный бороться с Лжедмитрием Годунов узнал, что Филарет радостен, смеётся, говорит про ловчих птиц и борзых собак, а царских шпионов гоняет палкой: «Увидите, каков я впредь буду!» С тем царь Борис и умер, увидав в поведении опального неизбежность крушения своей династии. Филарет при новом царе Дмитрии Ивановиче получил свободу из заточения, не сняв с себя, однако, насильно навязанный ему монашеский сан. Не явился он и ко двору самозванца, которого признали царём вся московская знать и архиереи.

Филарет с семьей и братом Иваном, ставшим при Лжедмитрии боярином, укрепили своё положение после убийства царя Василием Шуйским, опиравшимся на аристократию. Оставаясь простым монахом, Филарет оказал новому царю большую услугу, съездив за мощами царевича Дмитрия в Углич. Это произошло ещё до доставления патриарха Гермогена вместо свергнутого Игнатия. Скорее всего, по тайному соглашению с Шуйским именно Филарет должен был стать патриархом. Но стал он лишь митрополитом Ростовским и Ярославским третьим лицом Русской церкви. Митрополит нисколько не показал своего гнева. Слишком сближаться с узурпатором Шуйским Романову было унизительно, да и неблагоразумно в ходе вновь вспыхнувшей Гражданской войны.

11 октября 1608 г., когда переяславские ополченцы и московские ратники Петра Павловича Сапеги вошли в Ростов, Филарет оказался в кафедральном соборе с остатками паствы, большинство коей бежало в Ярославль. Облаченный в архиерейские одежды митрополит держался достойно, уговаривая ворвавшихся в храм воинов не совершать преступлений во имя нового самозванца — Тушинского вора. Филарет был избит, одет в сермягу и татарскую шапку и босиком отведён к Лжедмитрию II, подвергшись по пути разнообразным поруганиям.

В Тушинском лагере отношение к Ростовскому митрополиту оказалось совсем иным. Самозванец с распростертыми объятиями встретил своего «двоюродного брата» и сделал его «наречённым» патриархом. В таком качестве Филарет управлял церковью на землях, подвластных Тушинскому вору. Он нс собирался помирать от горя, как епископ Псковский Геннадий, влачиться от города к городу привязанным к пушке, наподобие Коломенского епископа Иосифа, или мучиться в Тушине, а тем более пытаться бежать оттуда, чтобы бить зверски убитым, как архиепископ Тверской Феоктист.

Филарет принял в своё «патриаршество» Суздальскую епархию, откуда был изгнан тушинцами и вскоре скончался архиепископ Галактион. Он торжественно служил и благословлял полки, отправлявшиеся разорять русские города и сражаться с воинами царя Василия Шуйского, благословленными патриархом Гермогеном в Успенском соборе. Однако опытный царедворец умел ходить по острию ножа и «не склонялся ни направо, ни налево». Согласившись стать «наречённым» патриархом, он ни в коем случае не оспаривал высшую пастырскую власть патриарха Московского и всея Руси. Его позиция была признана современниками нравственно оправданной. Заблудшие души сторонников самозванца тоже надо было спасать, и кому же делать это, если не знаменитому страдальцу! Сам Гермоген, сурово укорявший в феврале 1609 г. тушинцев, изменивших законному царю, «всей земле» и Богу, поминал Филарета как пример «мучеников господних», «которые взяты в плен… не своею волею, но нуждою», и «ради нынешняго временнаго страдания… удостоятся небеснаго царствия».

Фатально пострадать Филарет не спешил. Он выжидал до конца года, когда хаос в Тушинском лагере стал достаточным, чтобы начать тайные переговоры с осадившим Смоленск Сигизмундом III, королем польским и великим князем литовским. В январе 1610 г. в польском лагере под Смоленском посольство во главе с родственниками жены Филарета Салтыковыми обсудило условия приглашения на московский престол королевича Владислава, сына и наследника короля Сигизмунда. Поставленные Филаретом условия сохранения православной веры были приняты королём и сенаторами. Об этом Сигизмунд известил «патриарха» грамотой в феврале 1610 г. Однако уже 5 марта Тушинский лагерь исчез в огне, обитатели его разбежались по Руси, и хитрый план был на время забыт.

Филарет был захвачен поляками в плен, Несмотря на строгую охрану, митрополита по дороге к Смоленску освободили ратники царя Василия. Он прибыл в Москву, готовившуюся избавиться от власти Шуйского. Вскоре убийца первого и враг второго самозванца, во имя которого были пролиты реки крови, был свергнут в результате военного переворота. По иронии судьбы бояре, захватившие власть с обещанием выбрать нового царя «всею землею», прельстились именно кандидатурой Владислава, получив от поляков проект договора, который подготовил в Тушине «наречённый патриарх» Филарет…

Между тем патриарх Гермоген настаивал на избрании царя из русских, предлагая (кроме отказавшегося от этой чести князя Мстиславского) кандидатуры князя Василия Голицына или сына Филарета Михаила. Шансы 14-летнего Романова были велики, так что Филарет активно поддержал патриарха. Он даже агитировал с Лобного места против боярского замысла призвать Владислава. «Мне самому подлинно известно, вещал Филарет, — королевское злое умышленье над Московским государством: хочет он им с сыном завладеть, и нашу истинную христианскую веру разорить, а свою латинскую утвердить!»

Правительство Семибоярщины превозмогло, и Филарет целовал крест Владиславу, хотя благоразумно не дал этого сделать сыну, отговорившись его «малолетством». Это, по мнению современников, спасло страну позже, в 1618 г» когда Владислав с армией шёл на Москву. Но пока, в 1610 г., самые опасные для Владислава люди — Василии Голицын и Филарет Романов — угодили в посольство по призванию королевича на московский престол. 7 октября 1610 г. послы прибыли под Смоленск. Гермоген верил, что Филарет нс отступит от жестких требований по охранению православия, внесённых в наказ послам по требованию патриарха и подкрепленных его грамотами.

Отец наиболее вероятного русского кандидата на престол (раз уж Голицын оказался во власти поляков) был менее всех склонен к компромиссам на переговорах с поляками. Он стоял насмерть за каждый пункт посольского наказа, выполнение которых лишало поляков надежд на расширение их веры и государства за счет России. Филарет (как, впрочем, и другие послы) наотрез отказался выполнять капитулянтские требования московских бояр, не санкционированные Гермогеном. Он не только не стал «клясться на королевскую волю», но заявил, что именно «патриарх у нас человек начальный, без патриарха теперь о таком великом деле советовать не пригоже!»

26 марта 1611 г. канцлер Лев Сапега обвинил послов, что они «поджигали народ к неповиновению и мятежу, возбуждали ненависть к королю». Под угрозой заточения от Филарета под Смоленском (как и от Гермогена в столице) требовали, чтобы он написал к участникам Всенародного ополчения, призвав их отступить от Москвы. Как и патриарх, митрополит предлагал полякам сначала утвердить договор, дав гарантии незыблемости православной веры и Российской державы, а также покинуть русские пределы. Только после этого он с чистым сердцем мог призвать русских сложить оружие и установить всеобщий мир. «Я всё согласен претерпеть, — отвечал Филарет на угрозы поляков, — а этого не сделаю, пока не утвердите всего, что вам подано в договоре!» Готовность Филарета принять муки и смерть за православную веру и Отечество была высоко оценена современниками и сказалась при избрании на престол его сына Михаила.

13 апреля 1611 г. слуги русских послов были перебиты, имущество разграблено, а сами они отправлены в заточение в Польшу Первое время Филарет был заключён во дворце Льва Сапеги, позже в Мариенбургской крепости. В его отсутствие Москва восстала против изменников и оккупантов — и была сожжена интервентами по совету засевших с ними в Кремле бояр. Московское государство и все его институты испарились с дымом грандиозного пожара. Весной 1612 г. «Совет всей земли», собранный Мининым и Пожарским, от имени представителей всех 50 уездов страны провозгласил в Ярославле создание нового государства, Великой России, главой которого может стать только всенародно избранный православный царь.

После избрания Земским собором и воцарения Михаила Фёдоровича в 1613 г. имя «митрополита Московского и всея России» «великого государя» Филарета Никитича поминалось в храмах вместе с именем царя и его матери, «великой старицы инокини Марфы Ивановны». Лучшие надежды Филарета сбылись. Сын его и жена правили царством, митрополит Крутицкий Иона лишь «соблюдал» патриарший престол к его приезду. Но все русские посольства, старавшиеся вызволить Филарета из плена, были тщетны. Только когда в 1618 г. войска королевича Владислава были отбиты от стен Москвы и убрались восвояси, поляки согласились на размен пленных.

1 июня 1619 г., пробыв в плену более восьми лет, Филарет был обменен на пленного командира польского гарнизона в Москве полковника Струся при речке Пляновке. 4-го числа царь, двор, духовенство и бесчисленные толпы народа встретили его под Москвой. А 24-го оказавшийся в столице в поисках милостыни Иерусалимский патриарх Феофан посвятил Филарета в сан Московского патриарха.

В особо торжественной процедуре избрания и доставления Филарета участию Иерусалимского патриарха придавалось большое значение, как будто Московский патриарший престол учреждался заново. Потеряв в пожаре 1620 г. ставленную грамоту от Феофана и русских архиереев, Филарет позаботился о получении нового документа с Востока и от членов русского Освященного собора.

В речи при доставлении на патриаршество Филарет заявил, что его сын является прямым наследником Ивана IV, Фёдора Ивановича «и прочих прежде бывших царей российских». Эта версия вошла в чины царского венчания следующих Романовых вместе с молитвой Филарета о «распространении» благочестивого Российского царства «до концов Вселенной».

Но прежде, чем собирать «расточённые» земли, семейству Романовых следовало позаботиться о преодолении последствий Великого разорения и Смуты. «Великий государь» Филарет вплоть до своей смерти выступал официальным соправителем сына. Немалое влияние на придворные дела оказывала и его жена, «великая старица» Марфа Ивановна. В ряде случаев, например, в вопросе о женитьбе Михаила, её воля оказывалась сильнее желаний мужа и сына.

Мероприятия по «исправлению» и «устроению земли» глава правящего семейства начал с созыва очередного Земского собора о насущных нуждах сословий: прежде всего об упорядочении налогообложения и защите подданных от «сильных людей» (1619). В следующем году патриарх советовался с царем, Боярской думой и купечеством об английской торговле, в 1521 и 1622 гг. — о войне с Речью Посполитой.

Однако Земские соборы использовались в основном для обсуждения предложений правительства и решения их — например, о начале войны с Польшей и Литвой — были необязательны. Филарет явно стремился изжить традицию сословного представительства в пользу своего рода патриархального абсолютизма. Земский собор при нём исчез на целое десятилетие и только после смерти патриарха вновь стал собираться часто.

Созвать Земский собор в ноябре 1632 г. Филарета вынудила острая нужда в деньгах для оплаты наёмных регулярных полков — ударной силы огромной армии, призванной отвоевать у Речи Посполитой русские земли, потерянные по Деулинскому миру 1618 г. Патриарх был инициатором объявления войны с нарушением договора, до окончания перемирия, но не смог добиться у народа деятельного сочувствия своему начинанию.

Крах затеи Филарета подтверждал для современников истину, что «клятвопреступлением не сотворить доброго дела». Поляки и литовцы, на которых напали в период их раздоров после смерти короля Сигизмунда III, объединились вокруг его сына Владислава. Они сражались храбро и получили помощь от Крыма. Россияне, несмотря на иллюзию их волеизъявления Земским собором, дали денег меньше, чем собирали по решениям соборов в тяжелейшие годы после Смуты. Многие русские воины бежали из полков; командовавшие полками воеводы не шли на помощь главной армии; царский двор не доверял её командующему. Славно начавшаяся война кончилась катастрофой.

Филарет скончался в тоске и печали, немного не дожив до позорной капитуляции русской армии под Смоленском в феврале 1634 г. Другие его мероприятия были успешнее, поскольку наиболее влиятельный из русских патриархов правил хотя и деспотично, но рассудительно и по-хозяйски благоразумно.

Патриаршая епархия была огромна. Судя по царской жалованной грамоте от 20 мая 1625 г., она охватывала более 40 городов с пригородами и уездами, от Москвы до Крайнего Севера и Сибири. Филарет пользовался в ней невиданной ни до, ни после него, даже при Никоне, архипастырской властью, в ущерб правам приказа Большого дворца и привилегиям духовенства, имевшего древние несудимые и тарханные грамоты. Это был оригинальный, но логичный ход в политике светских властей, издавна прибиравших к рукам судебные права архиереев (хотя тарханные грамоты выдавались даже в епархии Филарета). Права передавались не просто архиерею, а царскому отцу, склонному отождествлять интересы государства и государя, вполне естественно по традиции тех времён. Управлялась патриаршая епархия светскими лицами в патриарших приказах: Дворцовом, Казённом, Судном и Разрядном, — дублировавших в церковных владениях царские центральные ведомства-приказы.

Семейные чувства не мешали Филарету санкционировать создание «Сказания» о появлении патриаршества в России и поставлении на престол его лично, где носитель архипастырского сана живописуется представителем Бога на земле. Царь должен почитать патриарха не только «по родству», но прежде всего «по превосходящему святительству», гласит «Сказание». Филарет был, как никто, близок к такому положению. Тем не менее важные решения, например об учреждении Тобольской и Сибирской архиепископии, принимались «изволением» царя и лишь затем — «советом и благоволением» патриарха и Освященного собора (1620). Именно щедроты светской власти способствовали отправлению в Сибирь первого архиепископа Киприана, именно к царю он обращался за жалованием денег и земель учреждаемым им монастырям и церквам, за управой на воевод и служилых людей. Это была традиционная норма: забота о распространении, благосостоянии и защите Русской православной церкви изначально лежала на великих князьях и царях.

Патриарх взял на себя моральную поддержку христианизации Сибири и первым делом устроил в 1622 г. жестокую выволочку Киприану за «небрежение» исправлением погрязших в «скверных похотях» пастырей и паствы. Описание вольных нравов сибирских христиан любопытно, но деятельный архиепископ был обижен незаслуженно. Осознав это, Филарет сделал Киприана своим ближайшим помощником. По царской и патриаршей грамоте тот был вызван в Москву и произведен в сан митрополита Крутицкого (Сарского и Подонского). В Сибирь поехал в 1624 г. новый архиепископ Макарий с патриаршей «памятью» об управлении окраинной епархией и в особенности об обращении иноверцев в православие.

Киприан занял место митрополита Ионы, более шести лет до возвращения из плена Филарета управлявшего делами патриархии. Характерно, что патриарх долго не отстранял Иону, хотя немедля по прибытии в Москву отменил его суровый приговор книжным редакторам-справщикам Печатного двора Дионисию Зобниновскому с товарищами, внесшими якобы еретические исправления в Требник. Справщики были оправданы после прений на соборе русских архиереев в присутствии Иерусалимского патриарха и самого царя (1619). Но только в 1625 г., получив разъяснения от восточных патриархов, Филарет велел замарать в Требниках всех церквей слова «и огнём» в молитве на Богоявление, из-за которых разгорелся спор, и печатать книги без них. Рассудительность, осторожность в суждениях патриарх проявлял и в других делах.

Для понимания характера Филарета важно помнить, что соборно посрамленный Иона не претерпел гонений. В 1620 г. он заспорил с самим Филаретом, просвещённо не желая перекрещивать католиков при обращении их в православие. На новом соборе против Ионы патриарх обстоятельно доказывал, что «латиняне-папёжники суть сквернейшие и лютейшие из всех еретиков», перечисляя их «заблуждения» — в большинстве мелочные, не относящиеся к вере или вовсе чуждые католикам. В конце концов Иона зарыдал, покаялся и… был прощен! А настойчивый Филарет вновь созвал собор и утвердил правила перекрещивания «белорусцев» — подданных Речи Посполитой, которые, по его мнению, только «именуются православными». Под подозрением Филарета находились даже христиане русских земель, отошедших по Столбовскому миру 1617 г. к Швеции. Расследованием вопросов о вере и крещении католиков, протестантов и западнорусских православных патриарх со всей строгостью занимался лично.

Филаретом в этих странных сегодня решениях двигали не столько национальная или религиозная нетерпимость, как обычно считают, сколько представление о букве закона. Присоединившихся по его правилам к православию иноземцев, в том числе униатов, патриарх жаловал выше достоинства. Столь же формально Филарет относился к «литовским» (западнорусским) книгам. Они свободно распространялась до 1627 г., когда в «Учительном Евангелии» видного просветителя Кирилла Транквиллиона Старовецкого случайно и отчасти по недоразумению обнаружилась ересь. Царь и патриарх указали сжечь книги Транквиллиона и не покупать «литовских», т. е. белорусских и украинских, книг. Затем последовал указ постепенно заменять их в церквях русскими, но до тех пор разрешалось служить по литовским книгам (1628). При этом в Москве был ласково принят «литовец» Лаврентий Зизаний и в 1627 г. под редакцией Филарета издан его «Катехизис», послуживший предметом изрядных прений.

Обладавший большой библиотекой патриарх много потрудился над книгопечатанием, лично подбирая на Печатный двор редакторов-справщиков и даже участвуя в редактировании текстов. Для исправления книг совместным указом царя и патриарха по стране собирались древние пергаменные рукописи, положившие начало знаменитой Типографской библиотеке. Редактирование велось исключительно по славянским спискам книг, хотя часть справщиков, несомненно, знала греческий язык исходных церковных текстов.

Двойственное отношение к греческому авторитету было характерно для Филарета, утверждавшего в «Сказании» закономерность установления в России патриаршества, поскольку в других странах православие пришло в упадок, и ссылавшегося при этом на греческих архиереев. Подозрительно относясь к греческому благочестию, он оплачивал переводы греческих книг, открыл под конец жизни греческую школу для детей (1632).

Двойственность была и в исправлении книг. Филаретовские издания разнились между собой, допускалось использование старых книг, даже содержавших ереси вроде «обливательного крещения», за которое патриарх сурово упрекал католиков.

Деятельная поддержка патриархом книгоиздания позволила напечатать большими тиражами множество книг, подготовить такие капитальные публикации, как фундаментальный и до сих пор образцовый 12-томник Миней месячных (1619–1630). По воле царя и патриарха книги Печатного двора предоставлялись церквям, монастырям и торговцам по себестоимости, а на окраины отправлялись бесплатно.

Заслужить от Филарета наказание было весьма трудно. Митрополит Иона сумел потерять кафедру и удалился на покой в Спасо-Прилуцкий монастырь лишь после третьего церковного собора о его винах (1621), когда выяснилось, что он без суда и следствия лишил сана и невинно сослал архиепископа Вологодского Нектария. Страдальца же Филарет освободил и при первой возможности вернул ему епархию (1625). Преследуя безнравственность, патриарх навечно упёк в монастырь лишь двух отъявленных развратников.

Содействуя литераторам, Филарет временами пугал их придирчивостью, но отнюдь не был фанатичен и жесток. Не раз изобличенный вольнодумец князь Семён Шаховской продолжал сотрудничать с Филаретом и жаловался в стихах, что патриарх (вполне законно) запрещает ему четвертый брак. С двух попыток добился годичного заточения в монастырь князь Иван Хворостинин, поклонник ненавистной патриарху западной культуры, впавший в ересь и запой, писавший стихи, что «на Москве всё люд глупой, жить не с кем». Но и он был прощён, хотя, по мнению Филарета, позорил свой славный род.

Уверенный в себе, патриарх был незлоблив и доверчив, но важнейшие дела решал обстоятельно. При канонизации преподобных Макария Унженского (1619) и Авраамия Галицкого (1620) доказательством святости служили засвидетельствованные авторитетными комиссиями исцеления от их мощей.

Патриарха смутило, что «святыня, что называют Христовою срачицею, прислана от иноверного царя» — персидского шаха, да ещё в ковчеге с латинской надписью. Начавшиеся от Ризы Господней исцеления помогли Филарету уверовать; на радостях он предложил шаху принять православие и дружески предостерег от обращения в католичество.

Наиболее могущественный из всех архипастырей Русской православной церкви не стремился закрепить это исключительное положение за своим преемником, избрав его по принципу наименьшего «дерзновения» к царю. «Хозяин земли русской», с характером старинного добродушного московского боярина, полагал, что именно безраздельная власть его наследников будет благодатна для Русской церкви и Российского государства.

Примечания

1

Черепнин Л.В. Земские соборы Русского государства в XVI–XVII вв. М., 1978. С. 216–239.

2

Богданов А.П. Летопись русского воеводы XVII века // Прометей. Историко-биографический альманах. М., 1990. Т. 16. С. 100–110; Временник Ивана Тимофеева / Публ. О.А. Державиной. М.—Л., 1951; Дополнения к Актам историческим. Т. II. СПб., 1846. № 76 (Сказание о поставлении на патриаршество Филарета Никитича); Кукушкина М.В. Неизвестное «писание» о начале Смуты // Труды Отдела древнерусской литературы (Ин-та русской литературы). М.-Л., 1965. Т. 21. С. 195 и сл.; Новый летописец // Полное собрание русских летописей. СПб., 1910. Т. 14. Ч. 1.; Пермская летопись с 1263–1881 / Публ. В.Н. Шишонко. Первый период. Пермь, 1881. С. 95–96; Второй период. Пермь, 1882. С. 471; Попов А.Н. Изборник славянских и русских сочинений и статей, внесённых в хронографы русской редакции. М., 1869; Рукопись Филарета, Патриарха Московского и всея России / Публ. П. Муханов. М., 1837; он же: Сборник Муханова. Изд. 2. СПб., 1866; Русская историческая библиотека. СПб., 1872. Т. I. Памятники, относящиеся к Смутному времени; там же. Т. 1. СПб., 1909. Т. XIII. Памятники древнерусской письменности, относящиеся к Смутному времени; Сказание Авраамия Палицына / Публ. О.А. Державиной, Е.В. Колосовой. М. — Л., 1955; и др.

3

Криничная Н.А. Народные исторические песни начала XVII века. Л., 1974 (о выкупе Филарета из плена и возвращении его на родину).

4

Ювеналий [Воейков И.Г.], игумен. Краткое описание о происшествии знаменитаго рода Юрьевых-Романовых, и жизни великаго государя святейшаго Филарета Никитича, Патриарха Московскаго и всея России. М., 1798 (переизд. М., 1802); он же. Дополнения к краткому описанию жизни великого государя святейшего Филарета Никитича Романова. Патриарха Московского и всея России. М., 1798 (переизд. М., 1802).

5

Костомаров Н.И. Филарет Никитич Романов // Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях её главнейших деятелей. Отд. 1. СПб., 1873. (репринт М., 1990). Гл. XXXI; Смирнов А.[П./Святейший патриарх Филарет Никитич Московский и всея России. М., 1874; Во-pfjwje А А. Патриарх Филарет. СПб., 1897; Васенко П.Г. Бояре Романовы и воцарение Михаила Фёдоровича. СПб., 1913.

6

Казанский П. Исправление церковных богослужебных книг при патриархе Филарете. М., 1848; Исправление богослужебных книг при патриархе Филарете // Православный собеседник. Казань, 1862. Ч. 2; Кондратьев. О так называемой рукописи патриарха Филарета // ЖМНП. 1878. Сентябрь. Отд. 2. С. 22–83; Скворцов Д. Дионисий Зобниновский, архимандрит Троице-Сергиева монастыря (ныне лавры). Тверь, 1890; Смирнов Л.П. Новое челобитье московских торговых людей о высылке чужеземцев. Киев, 1912; Устимович М.П. Митрополит Филарет и царь Василий Шуйский в польском плену (Историческая справка). Варшава, 1913; Покровский А А. Печатный московский двор в первой половине XVII века. М., 1913; Мещанинов П. Царские грамоты и келейный родословец патриарха Филарета. СПб., 1914; Орлов Ф. Легенда о Филарете Никитиче. 1614–1615. По поводу брошюры М.П. Устимовича: Митрополит Филарет и царь Василий Шуйский в польском плену. Изд. 3-е, доп. Пг., 1915; и др.

7

Собрание государственных грамот и договоров. М., 1822. Т. III; Акты Археографической экспедиции. СПб., 1836. Т. 2–3: Письма русских государей и других особ царского семейства. М., 1848. Т. 1; Дворцовые разряды. СПб., 1850. Т. 1: Русская историческая библиотека. СПб., 1870. Т. 3. С. 875—1000; Селифонтов Н.Л. Сборник материалов по истории предков царя Михаила Федоровича. СПб… 1901. Ч. 1; Акты Сийского монастыря. Вып. 1. Грамоты патриарха Филарета. Архангельск, 1913; Сборник Русского исторического общества. М» 1913. Т. 142: и др.

8

Карамзин Н.М. История государства Российского. СПб., 1843 (репринт. М… 1989). Ки. III. Т. XI. Гл. II; Соловьёв С.М. История России с древнейших времён. М… 1989. Кн. IV: Макарий [Булгаков], митрополит. История Русской церкви. Т. 10. Кн. I. Патриаршество в России. СПб., 1881: Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. М… 1899: он же. Древнерусские сказания и повести о Смутном времени XVII в. как исторический источник. Изд. 2-е. СПб., 1913: Сташевский Е. Очерки по истории царствования Михаила Фёдоровича. Киев. 1913.

9

Черепнин Л.В. «Смута» и историография XVII века (Из истории древнерусского летописания) // Исторические записки. М… 1945. Т. 14. С. 81 —128: Слуховский РЕИ. Русская библиотека XVI–XVII вв. М., 1973. С. 117–163: Поршнев Б.Ф. Тридцатилетняя война и вступление в неё Швеции и Московского государства. М., 1976: Лютки-на Е.Ю. Стольники патриарха Филарета в составе двора Михаила Романова (1619–1633) // Социальная структура и классовая борьба в России XVI–XVIII вв. М., 1988. С. 97–115: и др.

10

Солодкин Я.Г. Филарет // Труды Отдела древнерусской литературы (Ин-та русской литературы РАН). Л., 1985. Т. 39. С. 96; Вовина В.Г. Патриарх Филарет (Фёдор Никитич Романов) // Вопросы истории. 1991. № 7–8; Богданов А.П. Страсти по Филарету // Наука и религия. 1993. № Ю-12.1994. № 1, 2, 4.

11

Богданов А.П. Хозяин земли Русской (Филарет Никитич) // Богданов АЛ. Русские патриархи (1589–1700). В 2 тт. М., 1999. Т. 2. С. 280–361.

12

Богданов А.П. Перо и крест: Русские писатели под церковным судом. М., 1990. Гл. 2; он же. Мятежное православие. М., 2008. Гл. 2.

13

Nicdrischu Widow uis. epopee Latavienne en 24 chains. Extrait do la Revue des traditions populaires. H. Wissendorf de Wissukuok. Paris. 1897.

14

Пчёлов Е.В. Монархи России. М» 2003. С. 385–386.

15

Римский-Корсаков, Игнатий. Генеалогия / А.П. Богданов. М., 1994.

16

Эскин Ю.М. Местничество в России XVI–XVII вв. Хронологический реестр. М., 1994. № 16. С. 41.

17

Карамзин Н.М. История государства Российского. Т. VIII. Гл. IV СПб., 1842. Стлб. 188 (и др. изд.); ср.: Соловьёв С.М. Сочинения: В 18 ки. М., 1989. Кн. III. Т. 6.

18

Маясова Н.А. Древнерусское лицевое шитьё XVI века. М… 2004.

19

Обзор владений Юрьевых-Романовых: Цветаев Д.В. Избрание Михаила Феодоровича Романова на царство // Журнал Министерства юстиции. 1913. Январь.

20

Несмотря на то что запуганный Годуновым Василий Шуйский, фальсифицировав следствие и нарушив все его нормы, доложил в Москве, что царевич случайно заколол себя сам, вся Россия верила, что он убит но приказу Годунова: Богданов А.П. Кто писал Углнческий обыск о смерти царевича Дмитрия? // Советские архивы. 1984. № 3. С. 28–32; его же: Основы филиграноведения: История, теория, практика. М., 1999. С. 201–273.

21

Эскин Ю.М. Местничество в России. № 708, 709, 714.

22

Об этом подробно рассказано: Богданов А.П. Русские патриархи (1589–1700). М., 1999. Т. 1. С. 47–73.

23

Дополнения к Актам историческим (ДАН). СПб… 1846. Т. II. № 76. С. 194–195.

24

Эскин Ю.М. Местничество в России. № 754 (указ о безместии). 762.

25

Соловьёв С.М. История России с древнейших времен. М., 1989. Кн. IV. С. 378. Далее цит. с. 377–379, 382.

26

Конрад Буссов. Московская хроника. 1584–1613. М.—Л., 1961. С. 99–100.

27

Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). СПб., 1910. Т. 14 (переизд.: М., 1965). Гл. 71.

28

Цитируется по доносу пристава в деле о ссылке Романовых и их родни, опубл.: Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией. СПб., 1841. Т. II. № 38. ср. № 54. Новое изд.: Дело о ссылке Романовых / Шокорев C.Ю. // О начале войн и смут в Московии. М., 1997.

29

Русский исторический сборник, издаваемый Обществом истории и древностей российских. Т. II. Кн. 1–4. М., 1838. С. 268. Цит. по: Соловьёв С.М. История России… Кн. IV. С. 382.

30

Позже она была замужем за боярином Фёдором Ивановичем Шереметевым и умерла при родах в 1616 г.; на следующий день скончался и младенец Фёдор Фёдорович Шереметев.

31

ПСРЛ.Т. 14. Гл. 72.

32

Помимо русских и иностранных повествований об этом свидетельствуют официальные документы Разрядного приказа. См.: Белокуров С.Л. Разрядные записи за Смутное время (7113–7121 гг.). М… 1907. С. А-6, 72–73.

33

Пирлинг Н. Дмитрий Самозванец. М… 1912. С. 210. Прим. 1.

34

Дмитриевский А. Архиепископ Елассонский Арсений и мемуары его из русской истории по рукописи трапезундского Сумелийского монастыря. Киев, 1899. С. 100–101.

35

Собрание государственных грамот и договором. Т. 2. С. 261.

36

Дневник сейма хранится в Российской национальной библиотеке, F.IV.119. Отрывки опубликованы: Русская историческая библиотека. СПб., 1872. Т 1. Стлб. 1—40.

37

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедициею. Т. 2. № 224. С. 384–385.

38

См.: Богданов А.П. 1612 год. Рождение Великой России. М., 2012.

39

Развитие версии но хронологии: Карамзин Н.М. История государства Российского. М., 1989 (репринт с изд. 1842–1844 гг.). Кн. 3. Т. XI. Гл. II. Стлб. 63; Смирнов А./П./ Святейший патриарх Филарет Никитич Московский и всея России. М… 1874. С. 34–35: Вовина В.Г. Патриарх Филарет (Фёдор Никитич Романов) // Вопросы истории. 1991. № 7–8. С. 57.

40

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях её главнейших деятелей. М., 1990 (репринт с изд. 1873–1888 гг.). С. 731: Coлодкин Я.Г. Филарет //Труды Отдела древнерусской литературы (Ин-та русской литературы РАН). Л., 1985. Т. 39. С. 96.

41

Вовина В.Г. Патриарх Филарет. С. 59.

42

Этот мотив был чётко сформулирован ещё в XVII в. в «Сказании о царстве царя Фёдора Иоанновича», весьма вольно излагавшем действительные и вымышленные факты и известном историкам XIX в. по фрагментам в «Морозовском летописце». Согласно «Сказанию». Лжедмитрий «Филарета Никитича… что постриг его нуждою Борис Годунов, и того отпустил в Ростов на митрополитство. а Ивану Никитичи) Романову повелел быть в боярах и всем ево обильно наполнил. И всех, кои были в заточении от царя Бориса, всем изобиловал и обогатил довольно» (Русская историческая библиотека. СПб… 1909. Т. 13. Изд. 2-е. Стлб. 813).

43

Древняя российская вивлиофика, изданная Николаем Новиковым. Изд. 2-е. СПб., 1791. Ч. XX. С. 76, 78, 103.

44

Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел. М., 1819. Т. 2. № 93, 105, 138.177 и др.

45

Это была чисто публицистическая правительственная версия во время войны Бориса Годунова с Лжедмитрием I. Именно её патриарх Иов, верный друг царя Бориса, старательно сочинял, а затем распространял в своих богомольных грамотах по стране (Сборник Русского исторического общества. СПб., 1912. Т. 137; Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспеди-циею императорской Академии наук. СПб., 1836. Т. 2. № 28, ср. № 29). Чего стоят Такие версии, все прекрасно понимают. Кем самозванец был на самом деле, мы не знаем.

46

Богданов А.П. Михаил Васильевич Скопин-Шуйский // Вопросы истории. 1996. № 8. С. 46–65.

47

Чин бракосочетания царя Дмитрия Ивановича с Мариной Мнишек см.: Собрание государственных грамот и договоров. Т. 2. № 138; Богданов А.П. Русские патриархи (1589–1700). Т. 1. М., 1999. С. 191–198.

48

Солодкин Я.Г. Филарет. С. 96. Автор основывается на фактах, указанных в документах: Дьяконов М.А. Акты, относящиеся к истории тяглого населения в Московском государстве. Юрьев, 1897. Вып. 2. С. 36; Российская государственная библиотека. Отдел рукописей. Ф. 303. № 539. Л. 221 об., 222 об.

49

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедициею. Т. 2. № 47–48; Собрание государственных грамот и договоров. Т. 2. № 142, 144, 146: Рукопись Филарета, патриарха Московского и всея России // П. Пуханов. М., 1837; Попов А.Н. Изборник славянских и русских сочинений и статей, внесённых в хронографы русской редакции. М… 1869. С. 295 и др.

50

Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. СПб., 1899. С. 293 (переизд.: М., 1937: и др.)

51

Это заблуждение опровергнуто: Богданов А.П. Русские патриархи. Т. 1. С. 212–213.

52

О развитии традиции царского венчания по подлинным документам: Богданов АЛ. Чины венчания российских царей /, Культура средневековой Москвы. М… 1995. С. 211–224.

53

См.: Богданов А.П. Обыскное дело о смерти царевича Димитрия в Угличе 15 мая 1591 года // История и палеография. Сб. статей. М., 1993. С. 176–236.

54

Преображенский Л.В. Творения святейшего Гермогена, патриарха Московского и всея России. М., 1912. Приложения. Подлинник в Древлехранилище Российского государственного архива древних актов.

55

Галахов А. Историческая хрестоматия церковнославянского и русского языка. М., 1848. Т. I. С. 364–366,370—375.

56

Борис Годунов, Фёдор Борисович Годунов, Лжедмитрий и Василий Шуйский.

57

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. М., 1990. Кн. I. С. 669, 694.

58

Полное собрание русских летописей. Т. 14. СПб… 1910. Гл. 121. С. 69.

59

Попов А.Н. Изборник славянских и русских сочинений и статей, включенных в хронографы русской редакции. М., 1869. С. 194; Временник Общества истории и древностей российских. Т. 16. М., 1853. Отд. II. С. 97 и др.

60

Соловьев С.М. История России с древнейших времён. Кн. IV. М., 1989. С. 444.

61

Собрание государственных грамот и договоров. Т.2, № 146 и др.

62

Собрание государственных грамот и договоров. Т. 2. № 147 (в Пермь Великую от 2 июня). Ср.: Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедициею. Т. 2. № 48 (тот же текст, датирован 6 июня).

63

Собрание государственных грамот и договоров. Т. 2. № 149 и др.

64

Русская историческая библиотека. СПб., 1872. Т. 1. С. 116–121.

65

Россия начала XVII в. Записки капитана Маржерста. М., 1982. С. 217.

66

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедициею. Т. 2. № 57–59.

67

Все документы и речи см.: Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедициею. Т. 2. № 67.

68

Об анафеме и призывах патриарха см.: Карамзин И.М. История государства Российского. М., 1989. Кп. III. Т. 12. С. 33. Прим. 126.

69

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедициею. Т. 2. № 73.

70

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедициею. Т. 2. № 74.

71

См.: Смирнов И.И. Восстание Болотникова. 1606–1607. Л., 1951. С. 469–478.

72

Преображенский А.В. Творения святейшего Гермогена, патриарха Московского и всея России. М., 1912. С. 82–83.

73

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедицисю. Т. 2. № 88. С. 180.

74

Акты исторические, собранные и изданные Археографической комиссией. СПб., 1841. Т. II. № 98.

75

Полное собрание русских летописей. Т. 14. Ч. I. С. 83.

76

Вовина В.Г. Патриарх Филарет. С. 60.

77

Русская историческая библиотека. Т. 13. Стлб. 1013–1015 (ср. с др. редакцией «Сказания» Палнцына. стлб. 513–514).

78

Макарий, митрополит. История Русской церкви. СПб., 1881. Т. 10. С. 139.

79

Акты исторические. Т. 2. № 106.

80

Акты исторические. Т. 2. № 128,151 и др.

81

Конрад Буссов. Московская хроника. 1584–1613. М.—Л., 1961. С.155.

82

Акты, относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографическою комиссиею. СПб., 1852. Т. 5. № 209.

83

Соловьёв С. М. История России… Кн. IV. С. 451, 453, 501.

84

Характерно, что адаманту современники уподобляли и Гермогена, и Филарета.

85

Цит. по второй грамоте Гермогена беглецам: Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедициею. Т. 2. № 169. Ср. Новый летописец: Полное собрание русских летописей. Т. 14. С. 87.

86

Преображенский А.В. Творения… С. 83–91.

87

Подробно: Богданов А.П. Михаил Васильевич Скопин-Шуйский // Вопросы истории. 1996. № 8. С. 46–65.

88

Все материалы переговоров Сигизмунда с различными русскими властями в 1609–1615 гг. опубл.: Сборник Русского исторического общества. М., 1913. Т. 142 (Памятники дипломатических сношений Московского государства с Польско-Литовским государством. Т. V. 1609–1615 гг.). Далее ссылки на страницы этого издания даны в тексте.

89

Соловьёв С.М. История России… Кн. IV. С. 542.

90

Полное собрание русских летописей. Т. 14. Ч. I. С. 96.

91

Рукопись Филарета, патриарха Московского и всея России П. Муханов. М… 1837. С 27.

92

Собрание государственных грамот и договоров. Т. 2. № 197; Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедидиею. Т. 2. № 162.

93

Обе грамоты цит. по: Соловьёв СМ. История России… Кн. IV. С. 562–563.

94

Собрание государственных грамот и договоров. Т. 2. № 198.

95

Собрание государственных грамот и договоров. Т. 2. № 204.

96

Собрание государственных грамот и договоров. Т. 2. № 200.

97

Сборник Муханова. М… 1856. № 106, ср. № 107.

98

Собрание государственных грамот и договоров. Т. 2. № 201.

99

Там же. № 207. Сборник Муханова. № 109.

100

Pisma St. Zolkiewskiego. Lwow, 1861. S. 84.

101

Собрание государственных грамот и договоров. Т. 2. № 224; Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедициею. Т. 2. № 170.

102

Соловьёв С.М. История России… Кн. IV. С. 609–611,613.

103

Русская историческая библиотека. Т. 13. Стлб. 550–551.

104

Акты исторические. Т 2. № 320.

105

Смирнов А.П. Святейший патриарх Филарет Никитич Московский и всея России. М., 1874. С. 95–99.

106

Сборник Русского исторического общества. Т. 142. С. 343–344, 349. Все материалы о посольстве Филарета и переговорах о его возвращении приводятся поэтому изданию.

107

Собрание государственных грамот и договоров. М., 1822. Т. 3. № 25; Акты исторические. СПб., 1841. Т. 3. 284: и др.

108

Дворцовые разряды. СПб., 1850. Т. 1. С. 490–491.

109

Люткина Е.Ю. Стольники патриарха Филарета в составе двора Михаила Романова (1619–1633) // Социальная структура н классовая борьба в России XVI–XVIII вв. М., 1988. С. 97–115.

110

Смирнов А.П. Святейший патриарх Филарет Никитич Московский и всея России. М., 1874. С. 214.

111

Письма русских государей и других особ царского семейства, изданные Археографической комиссией. М., 1848. Т. 1.

112

Забелин И.Е. Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях. М., 1869; его же. Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетиях. М., 1869. Обе книги многократно переизданы, доступны в интернете и даже озвучены.

113

Черепнин Л.В. Земские соборы Русского государства в XVI–XVII вв. М., 1978. С. 216–239.

114

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедициею. Т. 3. СП6., 1836. № 121. С. 168.

115

Акты, относящиеся к истории земских соборов Под ред. Ю.В. Готье. М., 1909. № VI. С. 20–21.

116

Соборная грамота: Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедициею. Т. 3. № 105.

117

Богоявленский С.К. Московский приказный аппарат и делопроизводство XVI–XVII веков. М., 2006. С. 205.

118

Полное собрание русских летописей. Т. 14. С. 149.

119

Попов А.Н. Изборник… С. 217–218.

120

Собрание государственных грамот и договоров. Т. 3. С. 200–201.

121

Именно Новым, а не Третьим Римом полагали Московское царство государственные публицисты с конца XV в. «Третьим Римом» Москву с нездоровым историческим финишизмом именовали временами церковные авторы. И именно идея «Третьего», последнего Рима слала оружием староверов, уверявших с середины XVII в., что Москва морально нала, значит, неизбежно грядёт конец света и царство Антихриста.

122

Акты, относящиеся к истории Земских соборов. № VIII.

123

Подробнее см.: Черепнин Л.В. Земские соборы Русского государства в XVI–XVII вв. М., 1978. С. 229–239.

124

Смирнов П.П. Новое челобитье московских торговых людей о высылке чужеземцев. Киев, 1912. С. 21–22 и др.

125

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедициею. Т. 3. № 164.

126

Дополнения к Актам историческим, собранные и изданные Археографической комнссиею. СПб., 1846. Т. 2. № 76.

127

Собрание государственных грамот и договоров. Ч. 3. С. 245–253. А.П. Смирнов считает эту грамоту лучшим творением Филарета.

128

Смирнов А.П. Святейший патриарх Филарет… С. 35–37.

129

Подробно: Смирнов АЛ. Святейший патриарх Филарет…

130

Подробно см.: Богданов А.П. Александр Невский. М., 2009.

131

Скворцов Д. Дионисий Зобниновский, архимандрит Троице-Сергиева монастыря. Тверь, 1890; Соловьёв С.И. История России с древнейших времён. М., 1961. Т. 5. С. 316–320; Богданов Л.П. Перо и крест. С. 100–123.

132

Антология педагогической мысли Древней Руси и Русского государства XIV–XV1I вв. М., 1985. С. 235–236, 248.

133

Зеньковский С. Друг самозванца, еретик и стихотворец князь Иван Андреевич Хворостинин. Нью-Йорк, 1956; Богданов Л.П. Перо и крест. С. 64—100.

134

Текст опубл.: Памятники древней русской письменности, относящиеся к Смутному времени // Русская историческая библиотека. Т. 13. Изд. 2. СПб., 1909. Ст. 525–558.

135

Цит. по: Платонов С.Ф. Древнерусские сказания и повести о Смутном времени XVII века как исторический источник. СГ1б., 1888. С. 187.

136

Савва В.И. Сочинения князя Ивана Андреевича Хворостинина //Летопись занятий императорской Археографической комиссии за 1905 год. СПб., 1907. С. 14 и сл.

137

Савва В.И. Сочинения князя Ивана Андреевича Хворостинина. С. 33–37.

138

Там же. С. 38–80.

139

Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в Государственной коллегии иностранных дел. Ч. 3. СПб., 1822. № 90. С. 331–332.

140

Древняя российская вивлиофика, изд. Н.И. Новиковым. М., 1776. Ч. 6. С. 162–223 (Изд. 2-е: М, 1788).

141

Первая, Марья Владимировна Долгорукова, выбранная сыну великой старицей Марфой Ивановной, умерла 6 января 1625 г., вскоре после свадьбы (19 сентября 1624 г.), как подозревали, от злоотравного зелья.

142

Окончания описанного в летописном своде выше Деулинского перемирия, заключенного 1 декабря 1618 г. на 14 лет и 6 месяцев.

143

Среди полковников следует назвать Маттисона, Сандерсона, шотландца Александра Лесли, француза Карла де Эберта и венгра Тобиаша Унзина. Всего было сформировано 10 полков нового строя (8 солдатских, рейтарский и драгунский) из 18 тыс. ратников.

144

Солдатские полки нового строя были на казённый счет вооружены мушкетами, шпагами, копьями, кирасами с набедренниками и модными тогда испанского образца касками, снабжены патронами в бумажных гильзах, привешенных к нагрудной перевязи-бандалеру.

Тяжёлая кавалерия рейтар была закована в стальные латы, вооружена большими пистолетами (по паре на всадника) и шпагами или палашами. Призванные сражаться в конном и пешем строю драгуны имели карабины и сабли (впоследствии замененные шпагами), носили красные кафтаны и шляпы (у офицеров с перьями).

145

Обороной Смоленска от поляков Шеин командовал в 1609–1611 гг.

146

Обещав 4 месяца не участвовать в войне.

147

Осада Белой началась ещё до переговоров. Ход более чем двухмесячных боев за город, который литовский канцлер Радзивилл назвал Красным от залившей его крови, оказал решающее влияние на «укрощение» претензий королевских послов, требовавших для Владислава царскую корону, затем ежегодную дань, а кончивших уступкой России г. Серпейска в обмен на развалины Белой.

148

Записки неприятеля сохранили ответ воеводы королевскому парламентеру на предложение сдать крепость, когда уже капитулировали старшие воеводы и сам главнокомандующий: «Мне, князю Волконскому, Шеин не в образец!»

149

Использовавшиеся в войне 1632–1634 гг. мортиры метали полые внутри и начиненные взрывчаткой или воспламенительной смесью бомбы весом от 3,5 до 7 пудов.

150

В частности, померанский полк Вейгера полег целиком.

151

Пленными бельские сидельцы взяли более 100 человек.

Content

Богданов Андрей Петрович Патриарх Филарет. Тень за троном

ВСТУПЛЕНИЕ

Глава 1 РОД РОМАНОВЫХ

Глава 2 ГЛАВА ФАМИЛИИ

Глава 3 В ЦАРСКОЙ ОПАЛЕ

Глава 4 ЦАРЬ ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ

Глава 5 БОЯРСКИЙ ПЕРЕВОРОТ

Глава 6 МИТРОПОЛИТ РОСТОВСКИЙ

Глава 7 НАРЕЧЕННЫЙ» ПАТРИАРХ

Глава 8 ВЕЛИКИЙ ПОСОЛ

Глава 9 «ВЕЛИКИЙ ГОСУДАРЬ»

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Примечания