Николай Андреевич Черкашин

Нелегал из Кёнигсберга

Посвящается Александру Михайловичу Агафонову

(он же — Алекс Глянцев,

он же — Александр Попович,

он же — Александр Качурин),

чья жизнь вобрала в себя все тернии ХХ века,

и который вышел победителем из всех испытаний.

От автора

Я не особый поклонник детективного жанра, но был восхищен воистину детективной судьбой героического человека, с которым мне однажды посчастливилось подружиться, — Александра Михайловича Агафонова. Тогда он жил в Севастополе, потом наше знакомство продолжилось под Питером, в Колпино, куда ему пришлось переехать, и, наконец, в Париже, куда он был вынужден перебраться после 1991 года, и где погребен в 2010 году на историческом кладбище Сент-Женевьев де Буа. Он прожил 90 лет, несмотря на то что четырежды его приговаривали к смертной казни. То, что выпало этому человеку, не сочинит ни один разработчик крутых сюжетов. Но о своих невероятных приключениях Александр Михайлович рассказал сам в своих книгах «Записки бойца “Армии теней”», «Схватка над пропастью» и других. Горжусь, что мой друг стал известным писателем русского зарубежья. Его книги были изданы сначала в Германии, потом во Франции и, наконец, в России.

По судьбе Агафонова, со всеми ее непредсказуемыми поворотами, как по лекалу, я прочертил и жизненный путь героя этого романа — военного разведчика-нелегала Николая Северьянова (агентурная кличка Лунь). И если кому-то покажется, что автор с перебором наделил его лихими приключениями, я всегда сошлюсь на Александра Михайловича Агафонова — мол, в реальной жизни бывает еще и не такое! И Агафонов, теперь уже, увы, молча, подтвердит это со страниц своих документальных книг.

А еще этот роман о первых днях войны Западного фронта, его 4-й армии, перекрывшей вермахту в Бресте и других городах Западной Белоруссии прямой и кратчайший путь на Москву, о судьбах ее оболганных военачальников и забытых рядовых. В ткань произведения вкраплены некоторые реальные малоизвестные события и реальные исторические персонажи. Некоторые фамилии невымышленных героев изменены.

Автор выражает сердечную благодарность всем, кто помогал собирать и готовить материал к этой книге. Прежде всего, семьям генералов А.П. Коробкова и Л.М. Сандалова, сыну моего друга — Виктору Александровичу Агафонову, заместителю директора Музея героической обороны Брестской крепости Л.Г. Бибик, заведующему филиалом музея «6-й форт» А. Каркотадзе, историку Е.В. Юриной, брестскому краеведу и фортификатору Д. Шакирову, сотруднику Дома русского зарубежья Н. Кузнецову, автору замечательной книги «1941 год. Разгром Западного фронта» Д. Егорову (Калининград), фортификатору и знатоку Восточной Пруссии С. Лаурушонису (Калининград), военным историкам Р. Алиеву и И. Рыжову (Москва), А. Овсянову (Калининград), Е. Соколову (Валуйки), историку-архивисту М. Черкашиной (Москва), Кшиштофу и Эве Пилявским (Варшава), О. Шелевенько (Клайпеда).

Лунь — род хищных птиц из семейства соколиных, стройные птицы средней величины.

Из энциклопедии

Бел, как лунь, на лбу морщины,

с испитым лицом,

Много видел он кручины

на веку своем.

Иван Никитин

Воинское дело есть трудное, скорбное и трагическое. Но необходимое и служащее благой цели. Средства его жесткие и неправедные. Но именно поэтому дух, коему вручают эти средства, должен быть крепок и непоколебим.

Иван Ильин, русский философ

Глава первая

Лунь

Как и триста лет тому назад, в этот февральский день 1939 года кёнигсбергские колбасники вынесли на площадь перед Королевскими воротами самую длинную в Пруссии, а может быть, и во всем мире, колбасу. Двухсотметровую «змею», начиненную вкуснейшим фаршем, они вынесли на шестах под звуки озорной «Розамунды» в исполнении духового оркестра пожарных, а потом кольцами уложили на огромную жаровню. Жители города уже выстраивались в очередь за праздничным угощением. Неподалеку на тумбе из мореного дуба возвышалась большая голова правителя Пруссии рейхсмаршала Германа Геринга, сотворенная рыбаками из центнера селедочного масла. Ряженые «бременские музыканты» играли на тромбонах, аккордеонах, гармониках, флейтах и цимбалах народные танцы — мазовки, польки и ландлеры, а танцоры — мужчины в красных жилетах и черных шляпах, лихо кружили своих подруг в длинных зеленых юбках с белыми кружевными передничками, увлекая их то в «воротца», то в «ручейки», то в сквозные проходы.

И королевские шуты в красных колпаках с бубенчиками проказничали в толпе, нагло обнимая пышногрудых женщин или приподнимая юбки зазевавшихся дам.

Но самый громкий смех слышался там, где исполняли танец немецких лесорубов: семеро увальней в кожаных шортах и тирольских шляпах — вразвалочку, как гномы — вынесли на площадь большое бревно и принялись его рубить, ловко попадая топорами в такт веселой музыки. А потом попарно сцепились руками и ногами стоячим «валетом» — одна голова вниз, другая вверх — отбивая при этом такты, громкими шлепками по задницам друг друга.

Мало кто знал в этом безмятежном богатом и красивом городе со столичными замашками, что Кёнигсберг был еще и столицей международного шпионажа. Ни в одном другом городе мира не работали так плотно и напряженно разведки едва ли не всех европейских стран. Тут плели свои тайные нити и британская МИ-6, и Второе бюро французского Генштаба, и польская «двуйка», и резидентура иностранного отдела НКВД СССР, и представители литовской «Коллегии», агенты Разведывательного управления советского Генерального штаба. Не оставляли Кёнигсберг без внимания и финны, и шведы, не говоря уже о сотрудниках головного органа германской разведки на Востоке — Абверштелле «Кёнигсберг». Под черепичными крышами многочисленных консульств и торговых представительств, конспиративных квартир и домов нелегалов, салонов и ресторанов, пивных погребков и магазинов шла секретно-скрытная и опасная работа. По сути дела, вызревала новая мировая война, и стрелы ее будущих ударов прорисовывались именно здесь, в потоках стратегической информации, которые расходились из Кёнигсберга по скрытым каналам в генеральные штабы ведущих европейских держав.

Невысокий широкоплечий человек, одетый, как и большинство здешних бюргеров — в серый плащ-реглан и такую же серую шляпу с узкими полями, в хорошо начищенных штиблетах, — был одним из тех, кто вершил эту тайную и опасную работу во благо своего государства — СССР. В нем не было ничего от классического шпиона. Ни острого проницательного взора — скорее слегка рассеянный взгляд серо-голубых глаз, ни хищной собранности, готовой к любой неожиданности, к мгновенному отпору — скорее некая расслабленность преуспевающего малого, у которого все в порядке; не было у него ни поднятого воротника и надвинутой на глаза шляпы, ни висящего под мышкой пистолета… И тем не менее это был один из лучших вербовщиков кенигсбергской резидентуры, известный Центру под кличкой Лунь. Он же — в узком мирке посвященных — капитан зафронтовой, то есть внешней военной разведки, Николай Северьянов. В Кёнигсберге только один человек знал это его подлинное имя — резидент-нелегал, руководивший его работой, майор Петр Гурташов, он же Орлан. Вот к нему сейчас и направлялся Лунь, отыскивая назначенный для встречи пивной погребок «Рюдеит» близ Королевских ворот. И вся эта праздничная веселая суета прекрасно прикрывала его от слежки, если она только велась. Лунь на 90 процентов был убежден, что слежка за ним никогда еще здесь не велась и пока не ведется, но ведь береженого Бог бережет… А посему он пристроился в очередь за колбасой-анакондой, оглядывая площадь и всех, кто толпился рядом.

От классического разведчика у Луня было разве что ни чем особым не запоминающееся лицо. Никаких броских примет. Ну, еще обаятельная улыбка, которая так помогала ему в вербовочных беседах или при знакомстве с нужными женщинами.

Вербовать «нужных женщин» через постель Резидент полагал весьма надежным и эффективным способом добычи информации. Но Лунь за все десять лет своей службы в военной разведке так ни разу и не применил этот способ, хотя слыл в своих кругах толковым вербовщиком. Обольщение будущих поставщиц информации полагал он делом бесчестным и не достойным настоящего мужика. Об этом они с Орланом не раз спорили под настроение и если располагала обстановка. Они хорошо знали друг друга еще по учебе в Ропшинской спецшколе и были откровенны между собой настолько, насколько позволяла весьма относительная в их случае субординация «начальник — подчиненный».

— Да, да, ты сейчас скажешь, что разведку, как и революцию, в белых перчатках не делают, — упреждал Лунь оппонента, — и для добычи материала все средства хороши. Ведь скажешь же?!

— Скажу! — усмехался Орлан.

— Да, не делают, соглашусь и я. Но перчатки перчаткам рознь! Можно работать не в белых, а в черных драных перчатках монтера, а можно в вонючих рукавицах говночиста.

— Ну, ты хватил! Жизнь заставит — и рукавицы говночиста натянешь, а может быть, и голыми руками в дерьме будешь рыться.

— И опять я с тобой не спорю! — коварно соглашался Лунь. — Но зачем же без крайней нужды это делать? Вот ты, допустим, затащил бабу в постель, а потом она тебе начинает информацию поставлять. Но это та же проституция, только наоборот! Получается, не ты с женщиной расплачиваешься, а она с тобой — за доставленное удовольствие. Хорошо, если только удовольствие, а то ведь за страх и шантаж. Это вообще хуже всякого сутенерства!

— Да что ты из себя Исусика строишь?! — начинал выходить из себя Орлан. — Тоже мне — святой Ибукентий! Просто ты ни разу баб не фаловал!

— Как это «ни разу»?! А кто тебе мадам Бовари вербанул? А Маркитанку? И заметь — никаких постельных отношений. За идею пошли!

— Э… На одной идее далеко не уедешь, — усмехался Орлан, поседевший раньше своих сорока пяти. — Идеалист ты, братец. А марксизм на корню не признает идеализма. Переходи лучше в наш лагерь — к материалистам. Оно надежнее… Давай лучше пивка повторим, пока мы еще на свободе… Хе-хе!

В последнюю встречу Орлан сказал Луню то, о чем сам не раз размышлял:

— Если библейские заповеди изложить на современном юридическом языке, они обросли бы таким множеством оговорок, толкований, исключений, комментариев, что составили бы целый том. А нашему брату, нелегалу, вообще дано особое право нарушать все Христовы заповеди: убий ради пользы Великого дела, укради секреты врага, прелюбодействуй и пожелай для пользы Великого дела жену своего ближнего, если она поможет принести эту пользу. И, конечно же, никогда не подставляй ударившему тебя вторую щеку! Сам бей! И лучше всего — первым. Можно и из-за угла.

Лунь нахмурил брови:

— Выходит, мы и есть антихристы. Все делаем против Христа. Ведь он в своем Завете не сделал никаких оговорок насчет пользы Великого дела…

— Он не сделал. Сделал их Великий Вождь, который сказал: все, что идет во благо мировой революции, — нравственно.

Это разговор надолго засел в памяти Луня. Он вспоминал его всякий раз, когда приходилось переступать черту, которая отделала его от мира порядочных людей, скопом отнесенных Орланом к обывателям, бюргерам, мещанам… Они — мирские, а мы — избранные… Мы — разведчики. Да еще военные.

* * *

В Кёнигсберге Лунь работал вот уже третий год. У него было неплохое для нелегала прикрытие — хозяин антикварного магазинчика. Магазин находился в Обертайхе — на Верхних прудах — в тихом зеленом районе, рядом с Ботаническим садом. От центра города всего семь трамвайных остановок, да и северная окраина недалече. Старинный двухэтажный особнячок с антикварно-букинистической лавкой на первом этаже и жильем в антресолях Луню подарил родной Разведупр, который после прихода Гитлера к власти денег на нелегальную агентуру не жалел. Дом перекупили за полцены у хозяина-еврея — тот вовремя успел уехать в Швецию. Особнячок был хорош всем: и встроенным в цокольный этаж гаражом, рядом же два просторных чулана — один для продовольствия, другой для склада книг и антиквариата. На втором этаже — две спаленки, кухня и ванная. На мансарде — кабинет с книжными шкафами и гостевая комнатка. Отсюда, из гостевой комнаты, можно было удобно выходить на крышу — прямо на трап, ведущий на мостик, перекинутый для трубочиста между двумя трубами: своей и на крыше соседа. Так что в случае экстренного и незаметного покидания дома можно было в считанные минуты оказаться на соседской крыше, а оттуда спуститься по пожарной лестнице в его сад. Лунь сразу же обследовал этот маршрут и пришел к выводу, что он вполне безопасен. Правда, если бы незваные гости стояли бы и в его собственном дворике, тогда бы незаметно сбежать не удалось. Второй потайной выход был из книжного чулана. Его фрамуга открывалась в бетонированный приямок, и позволяла пролезать в проход между торцом дома и каменной стеной палисадника. Лунь испытал и этот крысиный лаз.

Если нагрянет гестапо, хозяин дома знал что делать. Главное, чтобы они не взяли особняк в плотное кольцо. Тогда конец. Но если приедут в расчете застать владельца врасплох, то есть будут ломиться только через парадное, тогда шансы ускользнуть из дома есть. Лунь определял их как фюнфциг-фюнфциг — пятьдесят на пятьдесят. Это был хороший процент.

Об этих тайных выходах Лунь, конечно же, рассказал и своей служебной жене Кларе. Клара (она же Сабина, в миру же — Клара Теодоровна Ленц, радистка-шифровальщица) была дочерью коммуниста из немцев Азербайджана и питерской латышки, работавшей в Смольном. В свои 35 она сохраняла хорошую спортивную фигуру, но была не очень красива: маленькие, близко посаженые серые глаза, широкий рот.

Луню стоило больших усилий над собой, чтобы выполнять свои супружеские обязанности. Благо Клара не была наделена горячим темпераментом, хотя ее детство и прошло под знойным солнцем Баку.

Вдвоем с шефом они разработали подробнейшую легенду прикрытия.

Итак, он Уго Шведер, родился в немецкой колонии под Царицыным, в Сарепте, в 1898 году. Мать — полька, отец — немец. Именно этим материнским влиянием объясняется его славянский выговор. В 1916-м, окончив ускоренные курсы прапорщиков, командовал взводом под Сморгонью, «русским Верденом». Солдаты говорили: «Кто под Сморгонью не воевал, тот войны не знал». Он войну знал…

В 1917 году в сентябре получил чин подпоручика и роту под начало… Ранен, госпиталь. Революция. Мобилизован в Красную Армию. Бежал из нее в Польшу… Там торговал военным антиквариатом, но из-за малого спроса, а также великопольского национализма вынужден был переехать в Вену…

И все-то в этой легенде было почти правдой, кроме того, что никаких немцев и поляков в его роду не было. Мать, Ольга Карповна Егорова, купеческая дочь, получила в Петербурге хорошее образование и преподавала в царицынской женской гимназии немецкий язык. Отец, Иван Митрофанович Северьянов, был капитаном волжского парохода «Илья Муромец» и погиб еще до революции… Неправдой было и то, что из Красной Армии ни в какую Польшу он не бежал, а был направлен в московскую разведшколу… А уж потом была Польша…

Долгим и кружным путем добирался Лунь до своего главного «рабочего места» — второй, по сути дела, столицы Третьего рейха — Кёнигсберга. Надо было сделать так, чтобы он попал туда через третью страну. Первой была Польша как начальный этап глубокой легализации. В Польшу он приехал через Литву с хорошо сделанным паспортом Речи Посполитой на имя Уго Шведера и всевозможными лицензиями коммерсанта. Обосновался, как было рекомендовано, в бывшем Брест-Литовске, а тогда в Бресте-над-Бугом снял три комнаты на первом этаже на улице Мицкевича. В одной открыл антикварную лавку, в двух других устроил кабинет и спальню. Неплохо для 38-летнего холостяка. Однако торговые дела особо не задались, что и не удивительно. Владелец лавки наполнил ее полки первой попавшейся рухлядью, картинами сельских художников, посудой прошлого века, кайзеровскими касками и российскими монетами. Больше всего его волновали дела сердечные. Так, очень скоро у него завязался роман с домашней учительницей из семьи главного землемера Полесского воеводства и главы небольшого немецкого землячества — барона фон Рааб-Тиллена. Тридцатилетняя дева Клара Ройтман, наставница двух баронских недорослей, похоже, без ума влюбилась в антиквара Шведера. Эту парочку часто видели и в старинном парке 3 мая, и в трактире «У озера», в кавярнях на проспекте Маршала Пилсудского, и в городском театре. Как и не трудно предположить, этот скоротечный роман закончился свадьбой, в которой самое деятельное участие приняли все дамы семейства Рааб-Тиллен. На торжество были приглашены едва ли не все члены немецкой общины. Невеста в белом атласном шелке и ажурной шляпке очаровала всех гостей. Если бы им сказали, что милая дама — выпускница спецшколы советского Разведупра, радистка, ворошиловский стрелок, разведчица-нелегалка, все приняли бы это сообщение за веселую шутку. Для всех она была замечательной домашней учительницей, которая успешно преподавала подрастающим братьям физику, математику и английский язык. Так или иначе, но фрейляйн Клара, а теперь фрау Клара, переехала с респектабельной улицы Пулавского на улицу Мицкевича и поселилась в доме своего мужа и своего коллеги, напарника по опасному ремеслу разведчика. Из-за расходов на свадьбу, а может, и по другим причинам, дела владельца антикварной лавки пришли в полный упадок. Надо было искать новый город, более крупный, чем Брест-над-Бугом. Возможно, Варшаву… Но друзья Рааб-Тиллена предложили Вену, где у них были свои друзья и связи. Предложение было с восторгом принято, и вскоре молодая чета отправилась в Вену на поиски коммерческой удачи и счастья в целом. В портфеле из настоящей крокодиловой кожи, с которым господин Шведер не расставался ни на минуту, лежали рекомендательные письма влиятельным в венских торговых кругах людям. Так, для Луня с Кларой начался второй этап легализации — в Австрии.

В Вене дела пошли еще хуже, чем это было в Польше. Антикварный магазинчик Шведера едва сводил концы с концами. Именно по этой причине супруги не могли нанять себе ни кухарки, ни продавца. Шведеры все делали сами, как самые настоящие экономные бюргеры: Клара вела домашнее хозяйство, готовила — не очень вкусно и разнообразно, но зато какая экономия на кухарке (да и лишние уши-глаза в доме совсем не к чему).

В поисках лучшей жизни Шведеры перебрались в Кёнигсберг — туда, куда и планировало забросить их московское начальство. Здесь торговые дела пошли несколько успешнее. Они обзавелись собственным авто — весьма подержанным «рено». Супруги по очереди сидели за прилавком магазинчика. Но все же господина Шведера видели в лавке чаще, нежели его жену. Правда, и ему довольно часто приходилось отлучаться, чтобы посмотреть-прикупить товар в маленьких прусских городках вроде Фридлянда, Тильзита или Пиллау. Поискам антикварного товара он посвящал большую часть своего времени. Но от этого доходность магазинчика вовсе не страдала. Ведь главный источник финансов находился в Москве.

Профессия коммерсанта-антиквара — одно из лучших прикрытий для разведчика-нелегала и для тех, порой немалых, сумм, которые нужны для его работы. Не вызывая ни у кого особых подозрений, Лунь в этом качестве мог в любой момент покинуть свой магазин и двигаться в любом нужном ему направлении — даже выезжать за границу, встречаться с любыми людьми, ибо каждый из них мог бы быть коллекционером, любителем старины или комитентом, лицом, отдающим в торг свои семейные ли, благоприобретенные ли раритеты. Лунь и сам был по складу души коллекционером, ценителем немецко-швейцарских художников-символистов конца прошлого да и нынешнего века: Арнольда Бёклина, Фреда Келлера, Германа Рюдисюли… С последним — живым классиком германского символизма — Лунь был знаком лично и дважды приезжал к нему в Мюнхен, чтобы прикупить у него этюды и кое-что из не самых дорогих полотен. Помимо коммерческих и разведывательных интересов у Луня был и свой личный резон. Он давно уже собирал материал для искусствоведческой работы «Мир Арнольда Бёклина» — о влиянии немецких художников-символистов на их российских коллег-«мирискусников», и в частности на Чюрлениса, Бакста, Сомова… Он даже собирался в отдаленном будущем, когда распрощается со своей службой, защитить диссертацию в ленинградской Академии живописи. Разведка разведкой, но ars longa, vita brevis…

Однажды в антикварную лавку Луня зашел некий кенигсбергский коллекционер и попросил найти эксперта для подтверждения подлинности рукописи «Рубоко Шо». Это были эротические танку, написанные неким загадочным японским вельможей в раннем Средневековье. Они оказались очень удобными для тренировки памяти, и Лунь выучивал каждый день по одному трехстишию.

Отбросив кимоно, уселась ты в ладью,

От берега шестом я оттолкнулся,

Уплыл к далеким островам Пяти Озер.

Господин Шведер не раз наведывался в университет, но, к сожалению, подобного эксперта найти не удалось…

Даже самая бдительная «наружка» не смогла бы найти в образе жизни супругов Шведер что-либо подозрительное.

Каждое утро глава семьи уходил в Ботанический сад делать пробежки, а заодно подкармливать белок и птиц. Потом возвращался в лавку, завтракал, а кофе пил в подвальной подсобке, бывшем книжном чулане, где у него стоял рабочий стол. Именно за ним он и писал свои донесения. Именно там принимал своих постоянных клиентов-«покупателей», в число которых входили только самые доверенные лица, поставщики информации о военных объектах Кёнигсберга и жизни вермахта.

Нижний кабинет господина антиквара — так называл Лунь книжный чулан, (наверху был еще один) — украшала большая копия картины Арнольда Бёклина «Остров мертвых». Она висела у него прямо перед глазами и он, строя планы, созерцал этот красивый, несмотря на мрачный сюжет, горный островок, где среди кипарисов белели саркофаги и гробницы. Харон перевозил через Стикс лодку с новопреставленным грешником, закутанным в белый саван. Но в целом картина оставляла отрадное чувство: не так страшен тот свет, как его малюют. Лунь был бы рад, если бы его душа или бренные останки попали на такой красивый прокаленный средиземноморским солнцем остров… Пусть это не рай, но ведь и не чистилище!

Именно эта мысль и пришла ему сейчас в голову. Он хотел ее развить, продолжить, но тут засвистел амбюшур переговорной трубы — трубу эту проложил между торговым залом и подвальчиком прежний хозяин дома — он был любителем морской старины и принес эту трубу с какого-то старого немецкого крейсера. Лунь сдвинул защелку на амбюшуре и услышал голос Клары:

— Уго! Завтрак готов!

— Да-да! Поднимаюсь.

Он задвинул защелку и выгнал из подсобки бабочку, дуриком залетевшую в подвал. У бабочки был красивый тигровый раскрас крыльев, и ему не хотелось, чтобы она погибла в этой тюремной для нее камере. Бабочка села вдруг на «Остров мертвых» — и «Остров» ожил.

«Хорошая примета!» — решил Лунь, выпустил на свободу свою пленницу и поднялся наверх в превосходном настроении.

На завтрак были кабачковые оладьи со сметаной, присыпанной корицей и кофе с финиками.

— Когда ты наведешь порядок в своем нижнем кабинете? — сварливо допытывалась Клара. — У тебя там скоро мыши заведутся.

— Завтра! — оптимистично пообещал Лунь. Убираться в своем кабинете он не позволял даже Кларе.

Одна из массивных тумб письменного стола стояла на крышке небольшого погребка-тайника. В тайнике хранился ящик старого кенигсбергского вина «Блютгерихт» («Кровавый суд»). Под ящиком стоял патефон, а в его корпус был встроен 30-ваттный передатчик немецкого производства. Его добыли во время войны в Испании и обучили Клару работе на нем. Возможно, это была своего рода радиомаскировка — в немецком эфире звучали сигналы немецкого передатчика. Передатчик извлекался крайне редко — на особые случаи, когда по каким-либо причинам прерывалась связь с резидентом. Для выхода в эфир они уезжали с Кларой на пленер — в окрестности того или иного прусского городка, ни разу не повторяясь. Накрывали на поляне скатерть-самобранку и заводили «патефон». Но подобные выезды случались редко — связь через «тайники» (один в Ботаническом саду, другой на старом военном кладбище) действовала пока что весьма успешно.

Впрочем, если бы наружное наблюдение за Лунем и в самом деле велось, оно бы установило, что почтенный бюргер вел двойную жизнь, примерно такую же, как и некоторые его кенигсбергские сограждане: в тайне от жены он снимал квартирку на Литовском валу, где принимал визиты одной дамы. И даже не одной, а по очереди — двух. Но такой любовный темперамент господина Шведера, надо было полагать, не наносил никакого ущерба могуществу фатерланда. И тем не менее наносил! Раз в неделю сюда наведывались Грета Майер (она же «мадам Бовари»), работавшая кладовщицей в Кёнигсбергском порту, и Рита Ланге (она же «Маркитантка»), официантка из офицерского казино. Грета, дочь коммуниста, угодившего в лагерь после прихода Гитлера к власти, согласилась сотрудничать с советской разведкой ради пролетарской солидарности и в отместку за отца. Она приносила важные сведения о всех известных ей военных грузах, которые прибывали в порт или уходили из него. У Риты Ланге были другие — отнюдь не идейные — причины поставлять Луню информацию. Ей нужны были деньги, чтобы поддерживать семью из трех человек: больной матери и трехлетних двойняшек — мальчика и девочки. Она не видела ничего криминального в том, что пересказывала своему доброму знакомому разговоры офицеров, посещавших казино. С таким же успехом она могла пересказывать их и своим подругам-сплетницам, но Лунь исправно платил ей по пятьдесят марок за каждый визит. И Рита, даже не подозревала, сколько ценного выуживал ее покровитель из ее «сплетен». Именно от Риты он узнал о строительстве аэродрома под Растенбургом. Много лет спустя стало известно, что этот аэродром обслуживал полевую ставку Гитлера «Вольфшанце». Из веселых разговоров подвыпивших офицеров можно было понять, какой полк и куда перемещается в ближайшее время, фамилии вновь назначенных командиров, особенности их характеров и многое другое.

Но самым важным источником военной информации был капитан Герхард фон Опитц (он же «Турман»). Опитц служил в батальоне связи, который обслуживал аэродром в Растенбурге. На это летное поле садились самолеты с крупными нацистскими бонзами, и Герхард сообщал иногда весьма ценные сведения. Часть его батальона находилась в Кёнигсберге, поэтому Опитцу приходилось мотаться по разным аэродромам, налаживая радиоаппаратуру, и он всегда был в курсе жизни кенигсбергского гарнизона. Встречались они с ним в фотографическом клубе на Кантштрассе, в самом центре города, что на островке Кнайпхоф. Герхард был заядлым и небесталанным фотолюбителем, часто устраивал фотовыставки. Его любимыми жанрами были приморские пейзажи и обнаженные красотки, которые позировали на фоне «танцующего леса» в извивах сосновых стволов либо на фоне дюн. Его работа «Собирательница янтаря» получила золотую медаль на выставке в Берлине. Однако в портфеле Луня оседали совсем другие фотографии, которые потом приводили в восторг Орлана.

Работал капитан фон Опитц не за деньги, а за идею: он ненавидел баварского ефрейтора и от всей души желал ему грохнуться со своим самолетом-салоном на одном из подведомственных ему аэродромов.

С Опитцем Лунь встречался намного реже, чем со своими дамами. Он высоко ценил его и всячески оберегал от засветки.

А в остальном Лунь вел праведный образ жизни заурядного кенигсбергского бюргера. Совершал по утрам моционы в Ботаническом саду, исправно посещал кирху, был активистом гильдии антикваров и завсегдатаем городского фотографического клуба. По субботам он водил Клару в кинотеатр «Альгамбра», а потом в их любимое кафе «Багдад», где они пили настоящий кофе с финиками и марципанами или какао со все теми же неизменными марципанами. Кёнигсберг гордился тем, что первые марципаны были изготовлены в его кондитерских. На ярмарке октоберфеста кондитеры выставляли большой бюст главы Восточной Пруссии Германа Геринга, сделанный из марципана. «Хотел бы я, — опасно пошучивал Лунь, — откусить ему нос». Клара пугалась и оглядывалась по сторонам.

— Оставь свои дурацкие шуточки! Они не доведут тебя до добра!

Лунь не отказывал себе в еде и даже слыл гурманом, говоря себе всякий раз: «Кто знает, придется ли еще раз попробовать подобный деликатес? Тюремной баланды еще нахлебаюсь…»

Иногда Луню казалось, что он и в самом деле добропорядочный антиквар, и эта спокойная, налаженная жизнь — никакая не легенда, не прикрытие, а некая его иная жизнь, как бы параллельная той, которая осталась там, в Москве, и которая продолжается там, в столице, сама по себе, без него… Это чувство раздвоенности приходило к нему изредка, а именно тогда, когда он, уютно устроившись в кресле с очередным букинистическим раритетом, наблюдал, как быстро и сноровисто вяжет Клархен, (вяжет, чтобы тренировать пальцы радистки). В такие минуты семейной идиллии ему хотелось забыть об Орлане и его поручениях, о тайниках и конспиративной квартирке на Литовском валу, хотелось завести для полного уюта милого доброго пса или шаловливого кота. Но Орлан не давал забыть о себе. Вот и сейчас, 1 августа 1939 года, он озадачил Луня пренеприятным делом: надо было раздобыть образец нового противогаза, принятого на вооружение вермахта в 1938 году. Противогаз — не пулемет и не бог весть какой секретности техника, но на рынке его не купишь и на свалке не найдешь, и у солдата не выпросишь…

Германия активно готовилась к химической войне, и именно по средствам защиты можно было судить, насколько готовы были правители Третьего рейха повторить страшные газовые атаки времен 1916 года. По меньшей мере, так представлялось в Москве. Лунь, разумеется, не обсуждал приказания, но отдавал себе отчет, как не просто будет выполнить это не бог весть какое сложное задание. Вся надежда была на Турмана, но тот отбыл в долгосрочную командировку, и неизвестно было, когда он вернется. А резидент торопил…

Лунь призадумался. Пускаться самому в поиски новейшего образца было несподручно и опасно: зачем антиквару противогаз? Этот вопрос возник бы у каждого, к кому бы стал обращаться господин Швальбе. Поэтому он и не торопился выполнять это задание.

Однажды в студии у одной кенигсбергской художницы он увидел плакат, нарисованной ею по заданию военного ведомства для подготовки населения к химической войне. На плакате были изображены рабочий, крестьянка и солдат в противогазах. Лунь сказал ей, что противогазы изображены неточно.

— Такие вещи надо писать детально.

— Но мне позировал один солдат, — сказала художница.

— Найдите мне этого солдата, и я помогу вам сделать этот плакат безупречным.

— Это сын моей подруги. Я позвоню ей.

Но подруга уехала в Берлин. И дело опять затянулось. Лунь извелся в раздумьях — где и как добыть этот проклятый противогаз? Он поручил «мадам Бовари» узнать, есть ли у портовой охраны противогазы. Есть! Лунь обещал заплатить за него круглую сумму, и отважная женщина сумела раздобыть заветный цилиндрический футляр, в котором хранился противогаз. Увы, и маска, и коробка оказались старого образца… К счастью, вернулся из командировки Турман. И он обещал обменять свой новый противогаз на тот, устаревший, который был у Луня. Но тут пришел сигнал отбоя — противогаз не искать. Лунь так никогда и не узнал, почему отменили этот приказ.

Однако история обретения Разведупром РККА немецкого противогаза образца 1938 года, право, стоит того, чтобы ее рассказать.

В сентябре 1939 года советские войска, согласно Договору Молотова — Риббентропа, вошли на территорию Восточной Польши. В некоторых местах немцы вклинились в районы, которые отходили по Договору к СССР. Начались согласования на местах демаркационной линии. На одну из таких встреч выехала группа советских командиров во главе с полковником Федотовым. Его сопровождал начальник штаба стрелкового полка майор Акимов и начальник полковой разведки старший лейтенант Василий Маргелов — молодой, но весьма отважный и дерзкий боец. Помимо ведения переговоров, группе была поставлена задача — добыть образец новейшего противогаза. Встреча была назначена на немецкой стороне в местечке Конины.

После работы с картами — уточнения на картах линии границы — немцы пригласили своих советских коллег на товарищеский обед, который, конечно же, не обошелся без шнапса и польского самогона. Пили под вполне дружеские и дипломатичные тосты. Пили и сравнивали, чей напиток крепче и лучше. Маргелов сделал вид, что весьма захмелел и ему нужно выйти в сортир. Под насмешливые улыбки сотрапезников он выбрался во двор школы, где проходили переговоры. Внимательно осмотревшись, он заметил двух солдат с противогазами на боку, которые направлялись к дощатой уборной. Маргелов тут же последовал за ними. Один из немцев вошел в будку, другой — в загородке, побеленной известью — ждал, когда сортир освободится. Старший лейтенант, нетрезво пошатываясь, резко качнулся в сторону поджидавшего солдата. Тот хотел поддержать «выпивоху» и наткнулся на остро отточенный нож разведчика. Даже не пикнув, опустился на землю. Та же участь постигла и того, кто вышел из будки. Маргелов мгновенно срезал футляры с противогазами, а тела убитых сбросил в выгребную яму. Отнес оба металлических цилиндра, в которых хранились маски и фильтрационные коробки, в машину — благо «эмка» стояла тут же, во дворе. Все так же пьяно улыбаясь, он вернулся за стол. Выпил еще одну рюмку за «великую советско-германскую дружбу» и дал понять своим товарищам, что дело сделано и пора возвращаться. Выпили на посошок и распрощались. Немцы с любопытством смотрели, как подвыпивший русский офицер садится за руль, но машина, на удивление, довольно быстро вырулила со двора на шоссейку. В трех километрах от местечка «эмка» въехала на деревянный мостик через речушку. И тут под ее колесами громыхнул взрыв. Машину разломило пополам. Полковник Федотов и майор Акимов погибли сразу. Оглушенного, с разбитым в кровь лицом водителя выбросило под откос. Придя в себя, Маргелов увидел, что к изувеченной машине скачут польские кавалеристы. Это они заминировали мостик. Он хладнокровно пристегнул маузер к деревянному футляру-прикладу и открыл прицельный огонь. Срезал одного, другого, сбил фуражку с третьего… Всадники повернули обратно.

На взрыв и выстрелы примчались немецкие мотоциклисты и отогнали нападавших. Вот тут Маргелов и позволил себе потерять сознание. Очнулся он в немецком госпитале. Его перевязали, сделали противостолбнячные уколы и отвезли на советскую сторону. Надо ли говорить, что Маргелов первым делом попал не к врачам, а к следователям НКВД. Его засыпали вопросами:

— Как так получилось, что в живых остались не старшие командиры, а только вы? Как вы оказались в немецком госпитале? С какой целью они вернули вас в расположение советских частей?

Маргелов в подробностях рассказал все, как было. Ему не поверили. Подтвердить его рассказ было некому. Поскольку немцы уже оставили Конины, особисты вытащили из сортира оба трупа. Противогазные ремни были обрезаны. Еще раз осмотрели место происшествие — злополучный мостик. Тела погибших командиров уже были захоронены. В багажнике «эмки» нашли оба футляра с противогазами новейшего образца!

— Считай, что тебе повезло, старшой! — сказал ему на прощание следователь. — Бывай, пока…

Спустя десятки лет старший лейтенант Василий Маргелов стал тем самым легендарным «солдатским генералом», который возглавил Воздушно-десантные войска СССР. Но это уже другая история…

А Орлан не унимался: едва успел отменить добычу противогаза, как сразу же дал новое задание: съездить в воссоединенный с рейхом Мемель и сфотографировать только что построенную рядом с портом береговую батарею. Больше всего на свете Лунь не любил заданий, связанных с фотографированием. На них легче всего было засыпаться. Любой человек, нацеливший фотокамеру на военный объект, более чем подозрителен. Его тут же заметят, о нем немедленно донесут. И не только в Германии. Разумеется, Лунь никогда не фотографировал в открытую. Для этого им было придумано множество уловок. Чаще всего он снимал из машины, для чего приспособил боковое зеркальце панорамного вида. Но не всегда можно было подъехать к объекту на машине. Тогда съемка велась через отверстие в кожаном футляре, сделанное против объектива. Камера висела на шее, спусковой тросик уходил в карман плаща или пиджака. Человек, держащий руки в карманах, а зачехленную камеру на груди, меньше всего походил на снимающего фотографа. И тем не менее каждая такая вылазка была чрезвычайно рискованой.

Лунь достал дорожную карту. Карта была прошлогодней, и Мемель на ней был обозначен как Клайпеда.

22 марта нынешнего — 1939 года — Германия предъявила Литве ультиматум с требованием возвратить Клайпедский край, который отошел к Литве по Версальскому договору. Германия активно восстанавливалась в своих былых, довоенных, границах. А уже через два дня в Клайпеду, который снова стал Мемелем, прибыл Адольф Гитлер. Он пришел морем — на крейсере «Дойчланд» в сопровождении целой эскадры военных кораблей в сорок вымпелов. С балкона городского театра фюрер под одобрительный рев толпы произнес зажигательную речь о единении всех немцев, где бы они ни жили.

— Мемель пятьсот лет был германским городом, и только двадцать лет — литовским. Никто не посмеет обвинить нас в том, что мы захватываем чужие города! Мы возвращаем фатерланду свои города и земли!

Фюрер принял военный парад, приветствуя его рукой, воздетой, как поднятый шлагбаум. С этого дня под Мемелем началось строительство аэродрома, подземных хранилищ топлива и береговой батареи.

Понятно, что Москва не могла оставить без внимания новую базу кригсмарине на Балтике…

Глава вторая

Мемельская чайка, или Турист из Кёнигсберга

В Мемель Лунь прикатил в своем скромном «рено». Он никогда еще не был в этом городе и потому решил сначала осмотреть центральную часть. Особого впечатления она на него не произвела — обыкновенный ганзейский городок, выстроенный по всем средневековым немецким стандартам: ратуша, площадь, кирха, рынок… Интересна была портовая часть с каналом, причалами, старинными пакгаузами. Но туда без пропуска не пускали: там хозяйничали военные.

Пошел дождь. Лунь укрылся в маленьком гаштете и заказал литовские цеппелины — продолговатые картофельные зразы, начиненные рубленым мясом. Но цеппелинов не оказалось. Вместо них ему принесли котлету по-гамбургски. Он запивал ее темным пивом местного разлива. Дождь скоро кончился, и турист из Кёнигсберга решил поснимать для себя местные виды.

Все было как всегда… Он привычно наметил хороший кадр: мокрая брусчатка средневековой площади ослепительно блестела. На таком фоне любая человеческая фигура давала бы длинную красивую тень. И он решил дождаться, когда в кадр кто-нибудь войдет. В кадр, как по заказу, вошла стройная женщина в шляпке-таблетке, в руке она несла длинный сложенный зонтик. Она наискосок пересекала площадь и ее фигура великолепно оживляла кадр. Лунь нажал на спуск. Есть! Снято!

Элегантная незнакомка удалялась в сторону набережной. Шаг ее был упругим, неторопливым. Каблучки громко цокали по каменным торцам. Он невольно залюбовался ее грациозной походкой. И вдруг женщина резко остановилась и слегка отпрянула от пролетевшей прямо перед ней чайкой. Чайка выпустила из своих лапок черный комок, который упал к ее ногам. Женщина ойкнула и отскочила. Лунь в мгновение ока очутился рядом.

— Что случилось?

— Мышь! Я думала это мышь!

— Боитесь мышей?

— Ни капельки! Просто очень неожиданно… Шмяк и прямо под ноги!

Лунь разглядел предмет — это был замшевый мешочек, в котором обычно носят ключи. Именно ключи в нем и оказались, когда он развязал чехольчик.

— Поздравляю вас! — торжественно произнес Лунь.

— С чем? — удивилась блондинка. Она говорила по-немецки с сильным литовским акцентом.

— Вам повезло! Вам сбросила этот мешочек белая птица. Чайка!

— И что это значит? Святой Петр прислал мне уже свои ключи? Приглашение в рай?

— Нет, нет! Вам дан знак, что вы стоите на пороге великой тайны и она вот-вот откроется вам, распахнет перед вами свои двери… Точнее, вы отомкнете их сами этими или иными ключами… Вот смотрите, вот этот тонкий маленький ключик наверняка от чьего-то сердца, которое вам удастся открыть.

— Это ключик от почтового ящика, а не от сердца.

— Пусть будет так, но разве сердца не открываются с помощью писем, любовных посланий, которые вы достаете из почтового ящика?

— Я давно уже не получаю никаких любовных посланий…

— Значит, скоро получите! — витийствовал Лунь. Дама ему очень понравилась.

— А вот этот массивный латунный ключ наверняка от гаража, где стоит «мерседес-бенц»…

— Всегда знала, что можно гадать по кофейной гуще, но чтобы гадать по ключам! С таким сталкиваюсь впервые. Может быть, вы и на кофейной гуще гадаете?

— Конечно, гадаю! Предлагаю зайти вот в это кафе и заказать по чашечке крепкого с гущей кофе!

— Ну что ж, проверим ваши способности.

Они вошли в полутемный зал небольшого кафе. Выбрали столик у камина. Лунь помог своей спутнице снять плащ, и она оказалась в новомодном синем жакете с затянутой талией и широкими плечами. Короткая до колен юбка не скрывала красивых ног.

Кельнерша тут же принесла им кофейник и две чашечки. Лунь попросил еще рюмочку коньяка. Он предложил коньяк и своей даме, но та отказалась.

— Жаль, — вздохнул Лунь. — С коньяком гадание получается точнее… Так что же делать с этими ключами счастья?

— Может быть, дать объявление в газету? — предложила женщина.

— Интересное будет объявление, — усмехнулся Лунь. — «Просим отозваться господина, чьи ключи унесла чайка».

— А почему вы решили, что ключи принадлежали господину, а не госпоже?

— Во-первых, вот этот ключ явно от автомашины.

— Женщины тоже могут водить авто!

— А во-вторых, чехольчик от женских ключей был бы намного ярче, веселее — красного или желтого цвета, и источал бы запах духов. А этот — Лунь понюхал мешочек — явно отдает табаком и бензином.

— Вы, случайно, не доктор Ватсон?

— А что, на Шерлока Холмса не тяну?

— Пожалуй, что нет… В конце концов, можно дать простое объявление: «Найдены три ключа в черном кожаном мешочке».

— Не надо называть количество ключей. Пусть тот, кто придет за ними, скажет сам, сколько их.

Лунь вертел в пальцах ключи:

— Ну, вот этот — скорее всего от винного погреба, где хранятся драгоценные вина.

— Нет, от сундука с драгоценностями.

— Вы любите драгоценности?

— А вы любите вино?

— Пожалуй, мы оба не угадали.

— Но я-то люблю драгоценности.

— Тогда я люблю драгоценные вина. Кто же их не любит? Кстати, не хотели бы вы попробовать какого-нибудь редкостного вина?

— Боюсь, что в Мемеле таких нет.

— Вы не правы. Я знаю тут один подвальчик…

— Давайте просто подышим свежим воздухом.

— Охотно! А где самый свежий воздух в Мемеле?

— Конечно же, у моря. Идемте на штранд. Только нам придется взять извозчика, это не так близко.

— Позвольте мне быть вашим извозчиком! Я на машине.

— О, как мило — рояль в кустах! Авто на обочине!

— «Рено», фройляйн, всего-навсего старый, но очень верный «рено»… И почти в кустах! Вон там — рядом со сквериком.

— Не очень патриотично немцу ездить на французской машине.

— Ну, уж какая есть, не обессудьте.

Лунь галантно распахнул дверцу и помог даме переместиться в тесный салон.

— Может быть, мы наконец познакомимся? — усмехнулась пассажирка. — Должна же я знать имя своего водителя?

— Простите, забыл представиться! Вашего водителя зовут — барон Уго фон Шведер. Можно просто — Уго.

— Ну, а я — фройляйн Сольвейг. Можно просто — Соли.

— Мне больше нравится — Вейга.

— Пусть будет по-вашему…

Ему все больше и больше нравилась эта экспансивная и в меру авантюрная женщина. Чем-то она походила на Татьяну. И разве не так вот брели они с Татьяной по Петродворцовому берегу, где шорохи осенних листьев под ногами смешивались с шуршаньем легких волн, а они шли просто так, куда глаза глядят… Но на этот раз глаза Луня глядели в сторону береговой батареи, к которой они вот-вот должны подойти. Вейга рассказывала о здешнем пляже, как замечательно можно было загорать здесь и вообще проводить время, пока немцы не перегородили его и не стали там что-то строить. Это «что-то» приближалось с каждым шагом. Рогатки с колючей проволокой шли с вершин дюн почти до самой прибойной линии. За ними громоздились бетонные бункеры зенитной береговой батареи, прикрытые с воздуха маскировочными сетями. Под безмятежную воркотню Вейги Лунь насчитал три орудийные площадки с казематами для укрытия артиллеристов. На них стояли устремленные в небо зенитки. Калибр он определил навскидку — 88 мм. Но это еще надо было уточнить. Оставалось сделать снимок, однако вдоль колючей проволоки быстрым шагом спускался с дюны часовой. Все трое сошлись у самой ближней к морю рогатки.

Из-под куцего козырька темно-синей морской каски на них смотрели любопытные голубые глаза. Парень был явно рад, скрасить скучную вахту парой фраз с красивой женщиной. Вейга спросила его, можно ли обойти запретную зону по краешку моря.

— Мы идем на мол, и так не хочется обходить стороной.

— Но вам все-таки это придется сделать, фройляйн, — сочувственно пояснил часовой. — Здесь нельзя ходить. Разве вы не видели щит?

— Совершенно не заметила никаких щитов!

— Да вон же он стоит!

— Извините. Мы не заметили. Все время смотрели на море. А можно мы быстро-быстро перебежим и тут же уйдем на мол?

— К сожалению, это невозможно, милая фройляйн!

Пока Вейга торговалась, Лунь присел, чтобы завязать шнурок на ботинке. Фотоаппарат, висевший на ремешке, сам собой уткнулся в руки. Оставалось только нажать на спуск. И Лунь успел это сделать дважды, пока любезный часовой показывал Вейге путь обхода запретной зоны.

Лунь снимал не целясь, делая вид, что придерживает болтающийся аппарат, который мешает ему завязывать ботинок.

Ура! Еще один снимок — с великолепной низкой позиции.

— Что здесь происходит! — раздался резкий голос за спиной. Лунь обернулся, и душа ушла в пятки. Два офицера с горжетами полевой жандармерии выросли, как из-под земли. Конечно, они вышли из кустов, куда обходила обходная тропа в виде деревянных мостков, но Луню показалось в эту секунду, что эти двое выследили все его ухищрения с фотоаппаратом. Это провал! Ветерок с моря, прошедший по взмокшей спине, показался ледяным дыханием смерти. «Кеттенхунде» — цепные псы — пощады не знали. Не зря они носили свои металлические горжеты на шейных цепочках. Все как в дурном сне…

Лунь нащупал в кармане плаща пистолет. В кого стрелять первым? Или пока подождать? Сейчас они потребуют фотоаппарат. Но старший наряда этого не сделал. Он резко спросил Луня:

— Что вы хотите от часового? Ему категорически запрещено разговаривать с посторонними, тем более гражданскими лицами!

Последняя фраза была адресована парню в каске. Тот виновато сжимал карабин, не поднимая голубых глаз.

— Вызови разводящего! — кивнул ему гауптман, недобро блеснув золотыми зубами. — Я снимаю тебя с поста!

Он повернулся к беспечной парочке:

— А вы, господа, не имеете права находиться вблизи заграждения. Тем более что щиты с предупреждением поставлены по всему периметру зоны!

— Это я во всем виновата! — прижала кулачки к груди Вейга. — Простите нас, господин офицер!

И она одарила строгого гауптмана таким взглядом, что тот сразу сбавил тон:

— Ладно, предъявите свои документы.

Лунь первым достал свое водительское удостоверение. Ему еще не верилось, что все обойдется лишь нотацией. Похоже, «кеттенхунде» не успели заметить его манипуляций с «лейкой» — иначе разговор был бы совсем другим.

— О, так вы не здешний? — вперил в него острые серенькие глазки жандарм.

— Да, я приехал из Кёнигсберга по делам.

Вейга поспешно протянула свой паспорт, чем перебила дальнейшие расспросы. Паспортные данные красивой фройляйн заинтересовали жандарма больше, чем водительские права Луня.

Он долго вглядывался в ее фотографию, потом вернул документ:

— В жизни вы намного интереснее, фройляйн!

— Благодарю вас, господин офицер! — скромно потупилась Вейга.

— Куда вы направляетесь!

— Я хотела показать гостю наш мол. С него открывается прекрасный вид на море.

— Тогда пройдите по этой тропе, и через сто метров будет поворот налево. Там обходная дорожка.

— Вы очень любезны, господин офицер!

— И пожалуйста, больше не нарушайте наших правил!

— Слушаюсь, господин офицер! — кокетливо приложила два пальца к полям шляпки Вейга и послала ему очаровательную улыбку.

— Черт бы тебя побрал! — добавила она вполголоса так, чтобы услышал ее только спутник. — Никогда еще не получала комплиментов от жандармов!

Она мастерски вывела Луня из критической ситуации, и он смотрел на нее, как на спасительницу. «Умница! Вот бы такую вместо Клары! Да, с ней можно было бы такие дела творить!..» — восхищенно подумал он и спрятал камеру в карман плаща. По спине еще бегали холодные мурашки. Но судьба, в награду за пережитый ужас, послала ему еще один сюрприз, на сей раз куда более приятный. Среди дощатых ступенек, по которым они поднимались наверх дюны, взгляд цепко выхватил одну — с полустертой надписью: «Учебные снаряды. 88-мм калибр». Кто-то из батарейцев, ремонтируя лестницу, использовал дощечки из-под старого снарядного ящика. И вот вам, товарищ Лунь, как по заказу — точные сведения о калибре прикрытых сетью орудий!

Они поднялись на песчаное плато, заросшее кривым, выросшим на морских ветрах соснячком, и направились к молу. У выхода на волнолом белела маленькая харчевня «Штрандхалле», обещая хороший кофе и доброе вино. Право, стоило взбодриться после такой встряски.

— Вас не продуло? — спросил Лунь свою спутницу. — Как вы насчет наперсточка?

— Какого наперсточка?

— Наперстка коньяка?

Вейга усмехнулась:

— Не слишком ли часто вы прикладываетесь к рюмке?

— Что поделать? У меня очень нервная работа.

— А в чем заключается ваша работа?

— Я антиквар. У меня свой магазин в Кёнигсберге.

— Разве работа антиквара такая нервная?

— Вы себе представить не можете! Все время приходится что-то искать, все время что-то ускользает, уплывает из рук. Мы, антиквары, охотники. Только охотимся не на дичь, а на старинные прекрасные вещи, на картины, книги, раритеты времени. Но сегодня все это мало кому нужно. Сегодня в моде то, что не столько украшает, сколько упрощает жизнь. К тому же в нашем деле такая конкуренция…

— Ну, что ж! Вы убедительны. Давайте по наперсточку.

Они зашли в кафе. При этом Лунь не преминул заметить, что из зала хорошо виден пляж, перегороженный запретной зоной. Они сели за деревянный столик, сколоченный из палубных досок пиратского, должно быть, брига. Пожилая хозяйка-литовка зажгла свечу в кованом подсвечнике и предложила меню. Вейга заговорила с ней по-литовски как со старой доброй знакомой.

— Может быть, заказать что-нибудь посущественнее? — спросил Лунь. — Время ужина. Я бы не отказался от жемайтийских блинов.

— Регина предлагает только что испеченные кибины — пирожки с мясом.

— Замечательно! Вот их и возьмем!

— Попробуйте ведарай! — предложила на немецком Регина.

— А что это такое?

— О, это наш клайпедский деликатес! Простите, мемельский, — поправилась хозяйка. — Это свиные кишки, фаршированные картофельным пюре со шкварками.

— Звучит аппетитно! — оживился Лунь. — Но я бы хотел попробовать цеппелины. Это ведь тоже клайпедский деликатес? — нажал Лунь на слово «клайпедский», почти запрещенное в германском Мемеле.

— А мне кибины, — сказала Вейга. — И чашечку кофе.

— И чуть-чуть коньячка, — добавил Лунь. — К кофе.

— Кофе с гвоздикой или корицей? — уточнила Регина.

— С корицей! — воскликнули оба и улыбнулись друг другу: приятно, когда вкусы совпадают.

Пока Регина ходила на кухню, Лунь отправился мыть руки в туалет и обнаружил, что из его фрамуги батарея видна, как на ладони. Он встал на унитаз и сделал несколько снимков.

«Шпионская классика!» — усмехнулся он и поздравил себя с несомненной удачей.

— Мне жаль этого парня! — вздохнула Вейга, разрезая кибину. — Из-за нас ему, наверное, здорово достанется! Что с ним сделают?

— Ну не расстреляют, по крайней мере, — усмехнулся Лунь. — Он нарушил главное правило: часовой не имеет права вступать в разговоры. Ему разрешены только две фразы: «Стой, кто идет?» и «Стой, стрелять буду!»

— Какой ужас!

— Так принято во всех армиях мира. Но его не будут пороть шпицрутенами. Дадут пару лишних нарядов. В крайнем случае, посадят на гауптвахту.

— Все равно это ужасно. Человек хотел нам помочь, а его за это в тюрьму. Надо пойти и попросить за него у командира.

Лунь чуть не поперхнулся кусочком цеппелина. Хорошенькая затея! Нет уж, хватит судьбу искушать! Сегодня и так пуля у виска просвистела. Хотя, если фарт пошел, надо играть до конца!

Он поднял свой «наперсток», куда вместилось добрых сто граммов коньяка, и опрокинул залпом, поймав при этом удивленный взгляд Вейги — разве коньяк так пьют? — но милая фройляйн, или, как вас там, по-литовски — паняле, если бы вы знали, как перенапряженные нервы жаждут сейчас разрядки… Ох, хороший коньяк у этой Регины. Какой нежный ожог…

— Пожалуй, вы правы! Надо сходить и попытаться смягчить участь этого парня.

Допив кофе и распрощавшись с Региной, они вышли на мол, подышали морским бризом. Лунь сделал несколько снимков Вейги на фоне береговой батареи. Он прикинул дистанцию — от корня мола до батареи метров шестьсот. Мол — прекрасный ориентир для определения ее местоположения на карте, да и в натуре: что с моря, что с воздуха.

Они вернулись обратным путем, без труда нашли КПП и обратились к дежурному штаб-фельдфебелю:

— Нельзя ли поговорить с командиром батареи?

— По какому вопросу? — осведомился бравый штаб-фельдфебель. — И как о вас доложить?

— Скажите, что господин фон Шведер из Кёнигсберга хотел бы поговорить о поведении одного из его подчиненных.

В этом ответе была своя интрига, которая не могла не сработать. Дежурный по КПП снял телефонную трубку и нажал тангенту. Пока он объяснял кому-то суть дела, Лунь усмотрел в углу служебной инструкции подпись майора Финке. Вероятно, это был командир батареи.

— Сейчас подойдет старший офицер, командир занят.

— Майор Финке не сможет нас принять? — уточнил Лунь.

— Нет, попробуйте обратиться к нему завтра.

«Итак, командир батареи майор Финке!» — резюмировал разведчик. Курочка по зернышку клюет…

— А как зовут старшего офицера?

— Можете обращаться к нему — «господин Буш».

— Благодарю вас!

Вот и еще одно зернышко…

Минут через пять на КПП появился высокий тощий гауптман, который и оказался «господином Бушем». Лунь предпочел, чтобы все объяснения прозвучали из уст Вейги. Это было эмоционально и весьма убедительно.

— Просим вас, господин гауптман, не наказывать солдата, — подвел итог Лунь. — Мы по своему неведению подставили парня.

— Ведь он не сделал ничего плохого, он просто показал нам обходной путь! — умоляла Вейга.

— Хорошо, фройляйн! Не будем его наказывать строго только потому, что вы за него просите! — улыбнулся суровый гауптман. — Рядовой Гисбрехт и в самом деле хороший солдат. Хайль Гитлер!

— Хайль!

Они вернулись к автомобилю.

— Ну, вот, — заключил Лунь, — сделали доброе дело. Сколько у нас сегодня было с вами приключений. Это все чайка с ключами!

— Мне понравились наши приключения, — улыбнулась Вейга.

— Надо назначить день для следующих авантюр! — Лунь вывел машину на главную дорогу.

— Когда вы будете в Мемеле?

— Трудно сказать. Давайте созвонимся.

Они обменялись визитками.

Он высадил ее на Либауэрштрассе, которая еще сохранила литовскую табличку «Лепу гатвя» — Липовая улица. Вейга протянула ему руку, и он поцеловал ее.

— До свидания!

— Широкой дороги!

Женщина исчезла так же быстро, как и появилась… Лунь даже не успел заметить, в какой дом она вошла. Он свернул к паромной переправе и нажал на газ. Самое главное — дело сделано и сделано хорошо!

Тем не менее всю обратную дорогу он думал не о береговой батарее и как удачно ее удалось снять, а именно об этом странном знакомстве.

Вейга… Сама о том не ведая, она помогла ему сегодня пройти по краю пропасти. Она помогла ему выполнить рисковую работу. Может, ее вербануть? Ни в коем случае! Зачем подставлять под удар эту милую женщину? Он и без того вовлек ее сегодня в смертельно опасную авантюру — использовал как живое прикрытие. Если бы жандармы засекли его съемку, ей бы ох как не поздоровилось! Расстреляли бы как пособницу шпиона. А то еще хуже — отсекли бы голову на гильотине в Плетцене[1]. Нет, нельзя так играть чужими жизнями. Конечно, Орлан бы высмеял его рассуждения — разведчик для выполнения задания имеет право на все. И что там жизнь какой-то мемельской обывательницы, когда речь идет о судьбе мировой революции?!

Он не будет спорить с Орланом, и Орлан никогда не узнает о Вейге. И ему самому следует забыть о ней, если он и в самом деле желает ей добра. Жаль, конечно… Она очень мила и женственна, и их сегодняшний легкий флирт будет помниться долго.

Он достал ее визитку: Сольвейга Маринискайте, главный бухгалтер швейной фирмы «Аудинис». Текст был напечатан на литовском и польском. Как мило — бухгалтер… Есть же такие замечательные мирные профессии… На подъезде к Пилькоппену Лунь остановил машину, достал зажигалку и сжег визитку. Ничто не должно скомпрометировать главного бухгалтера фирмы «Аудинис». Пусть живет в безопасности. Это все, что он мог сделать для нее в благодарность за день, проведенный вместе.

На другой день Лунь, как всегда, отправился на утреннюю пробежку в Ботанический сад. В сумочке, пристегнутой к поясу, лежал пакетик пшена для птиц, пачечка мятных пастилок и сверточек с фотопленкой, завернутую в листок донесения и фольгу из папиросной коробки. За кустами можжевельника почти у самой ограды стояла старая водоразборная колонка. Лунь сделал вид, что проверяет, можно ли пустить воду, сунул в кран сверточек и вышел на аллею. Вечером в тайник заглянет Орлан.

Из донесения агента ГРУ Луня:

«Береговая батарея кригсмарине «Мемель-порт» вооружена тремя зенитными 88-мм орудиями. Может вести огонь и по морским целям.

Расположена в 500–600 метрах от корня брекватера. Угол обстрела по видимым морским целям 140–150 градусов. Может вести перекидной огонь через мемельский участок Куршской косы. Две орудийные площадки расположены на самом штранде, одна — выше на три метра, поэтому огонь в тыловом секторе может вести только одно орудие. Два железобетонных бункера для укрытия орудийной прислуги.

Ориентир с воздуха: пятьсот метров левее брекватера.

Командир батареи майор Финке. Старший офицер — гауптман Буш. Фото прилагаются».

Это была образцовая работа. И когда Орлан подал сигнал о встрече, у него не было сомнения, что речь пойдет о благодарности за хорошо сделанную работу и скорее всего Лунь получит новое задание. Но все оказалось не так. Орлан даже не обмолвился о снимках береговой батареи.

Они сидели в бирштубе «У Оскара» на Штраусштрассе.

Орлан долго молчал, а Лунь ничуть его не торопил, наслаждаясь добрым баварским пивом.

— Меня отзывают в Центр… — невесело сообщил Орлан, поглаживая запотевшую кружку, и усмехнулся. — Когда я еще попробую теперь такого пива?.. Да… Слухи там ходят самые мрачные… Идет очередная чистка. Скорее всего вычистят и меня. Есть у меня такое предчувствие. Если все будет именно так, то мы с тобой больше никогда не увидимся.

Он поморщился и сделал большой глоток пива.

— Но чтобы там ни случилось, знай — работать с тобой мне было хорошо. И дай Бог тебе удачи, везения, счастья!

Лунь помрачнел:

— Я тоже был с тобой, как за каменной стеной.

— Ты умеешь работать. Я отправил твое донесение. Полагаю, получишь к празднику майора. Если тебя тоже не отзовут туда же, куда и меня… Давай так договоримся. Прибудет мой сменщик. Я попрошу передать тебе от меня привет. Если передаст — значит, все в порядке. Если нет — значит, мои предчувствия оправдались. Значит… Ну, думай сам и поступай по обстановке. Ты меня понял?

— Да.

— Тогда давай лапу!

* * *

Клара встретила его встревоженным взглядом:

— Что случилось? На тебе лица нет!

— Да, так… Приступ изжоги. Надо бы желудок обследовать. Уж не гастрит ли?

— Выпей настойку солодки! Я сейчас накапаю.

— Свари лучше кофе.

— Кофе только усилит изжогу. Сначала солодка.

После Вены Лунь опасался принимать какие-либо лекарства из рук Клары. Ложку с солодкой он долго держал в руке, а когда Клара потянулась за кофейником, выплеснул ее в цветочный горшок.

Он спустился в подсобку. Сел за стол и вперил взгляд в «Остров мертвых». Но мысли его витали в кабинетах московских начальников.

«Что они там, с ума посходили? Уничтожать лучших работников, преданных делу, проверенных и перепроверенных? А может, это по чьей-то вражеской наводке происходит? Засел гад в верхах и оттуда руководит: этого к стенке, а этого, самого ничтожного и бесполезного — на повышение… Неужели и меня отзовут? Но за что? Я же нигде ни разу не прокололся. Врос в обстановку. Легализовался как никто. Столько лет ушло на подготовку: Варшава, Вена…

Столько благодарностей! Досрочно на майора послали… Нет, не должны. Абсолютно не за что? Но это с моей колокольни — не за что; а что у них там на уме — темна вода в облацех… Может быть, Орлан серьезно прокололся? Засветился? Но тогда надо убирать и меня — я его человек…

Как бы там ни было, надо готовить запасной аэродром».

На случай провала был предусмотрен вариант «Зонтик». В случае явной угрозы ареста Лунь должен был взять заготовленный комплект новых документов на имя Вилли Лейтцнера, владельца фотоателье в Мюнхене, и, сбивая слежку, следовать окольными путями в Мюнхен, где был предусмотрен запасной канал связи с Центром. Но вариант «Зонтик» на случай ухода от своих не годился…

Прошла неделя мучительных раздумий и сомнений. Новый шеф объявился сам. Он приехал в магазин в субботнее утро. Лунь как раз стоял за прилавком. Точнее, сидел в старинном венецианском кресле. Востроносый посетитель в тирольской шляпе, в сером клетчатом костюме, совершенно невзрачный, долго расспрашивал его об открытках с видами английских городов, вдруг неожиданно произнес пароль:

— Мне сказали, что у вас есть хорошая копия картины Бёклина «Остров мертвых»?

Лунь вздрогнул и почему-то похолодел. Он встал и внимательно посмотрел на незнакомца. Тот ждал фразы-отзыва.

— Вас не обманули, — ответил он с полупоклоном. — Но, к сожалению, это не авторская копия. Следуйте за мной, я покажу вам свое сокровище.

Они спустились в полуподвальную подсобку, где и в самом деле висела не ахти какая копия картины знаменитого швейцарца.

— Давайте знакомиться, — протянул руку посетитель. Лунь пожал холодную жесткую ладонь. — Я ваш новый руководитель. Можете называть меня Петером.

— Чай, кофе, пиво?

— Нет, спасибо. У меня мало времени. Спешу передать вам хорошую новость: Центр высоко ценит ваши материалы и присвоил вам звание «майора». От души поздравляю вас.

— Служу трудовому народу! — шепотом произнес Лунь, и оба рассмеялись.

— Ну, большую звезду надо обмыть! — хозяин дома достал из тумбы стола початую бутылку французского коньяка.

Петер внимательно следил за его приготовлениями.

— Вас повысили не только в звании, но и в должности. Так что собирайтесь в Москву, вас ждет новая работа.

Лунь попытался поймать взгляд собеседника. Но Петер отвел его в сторону, изучая копию «Острова мертвых».

— И как скоро надо выезжать? — спросил Лунь, едва ворочая одеревеневшим языком.

— Вот ответ настоящего офицера! — похлопал его по плечу шеф. — Да хоть завтра! Я буду лично прикрывать ваш отъезд до самой границы.

— Спасибо. Но мне надо немного времени, чтобы завершить дела. Законсервировать свою агентуру. Подготовить здешнее окружение…

— Сколько вам нужно?

— Дней пять как минимум.

— Постарайтесь уложиться в три дня. В Центре не любят ждать, сами понимаете… Ну, давайте за вашу звезду! Пусть она будет для вас и счастливой, и путеводной!

Оба пропустили по глотку божественного напитка. «Когда я теперь еще попробую такую вещь? — с привычной грустью подумал Лунь. — На Лубянке вряд ли поднесут…»

— Вы, кажется, не рады своим переменам? — испытывающе вперил в него взгляд Петер.

— Всегда тревожно начинать все заново. Я здесь врос в обстановку. Стал настоящим кёнигбюргером. И вдруг такой поворот. А вдруг не справлюсь?

— Справитесь. Мы в вас верим!

— Кстати, а как там Орлан на новом месте?

— С ним все в порядке.

— Он ничего мне не передавал? На словах?

— Нет. Мы с ним почти не виделись…

Глаза Петера снова скользнули по «Острову мертвых»:

— Мрачноватая вещица! Говорят, подлинник висит в кабинете фюрера?

— Смотря что считать подлинником. Бёклин сделал семь авторских повторений.

— О, я смотрю вы стали настоящим искусствоведом.

— В штатском, — уточнил Лунь, и оба снова широко улыбнулись. Новоиспеченный майор долил рюмки: «А может быть, не так все страшно? Может быть, и в самом деле уйду на повышение? Не зря же звание присвоили?»

— Кстати, в кабинете у Владимира Ильича Ленина эта картина появилась намного раньше! — заметил Лунь, рассматривая «Остров мертвых», как будто видел его впервые.

— Вот как?! Не знал! — удивился гость.

— Считают, что в этой картине Бёклин выразил предчувствие мировой войны. Хотя написал он ее лет за двадцать до начала всеобщей бойни. — Лунь сделал многозначительную паузу и тут же попытался застать врасплох своего собеседника: — А Клара остается здесь?

— Да.

— Тогда надо будет объяснить соседям мое исчезновение. Мы поссорились? Разошлись? Развелись?

Петер несколько замешкался:

— Да, что-нибудь в этом роде… Но это уже не ваши заботы. Ваша забота — побыстрее собраться и появиться на вокзале в тот день и час, когда я скажу. Мы едем поездом. На вас заготовлены новые документы. Вы пересекаете границу как коммерсант из Киля Отто Крайзер. Документы в полном порядке. Не волнуйтесь. Кстати, пригласите Клару, мне надо тоже с ней поговорить.

Но Клара оказалась легкой на помине: в амбюшуре переговорной трубы раздался ее голос:

— Уго, тебя к телефону! Молодая дама!

Петер подмигнул — бери быстрее трубку! Лунь поднялся в торговый зал. Он был готов услышать кого угодно, но только не Вейгу. Но это была она!

— Как вы добрались тогда до Кёнигсберга?

— Спасибо. К сожалению, без приключений.

— Ну, тогда я привезу вам их из Клайпеды. Завтра приезжаю по делам в Каралявичюс. Вы обещали показать город.

Все немецкие города она называла по-литовски. Смелая женщина!

— Да, обещал… — замешкался Лунь. — Но дело в том, что и я уезжаю. И, к сожалению, надолго. Сборы в дорогу…

— Жаль. Искренне жаль…

В ее голосе прозвучало непритворное сожаление.

— А впрочем, я найду время, чтобы показать вам Кёниг, столицу марципанов! Где и во сколько вас завтра найти?

— Я приезжаю утренним автобусом. Думаю, где-то около одиннадцати у железнодорожного вокзала.

— Да, да — Зюйдбанхоф! Я вас там встречу!

* * *

Перед поездкой на Зюйдбанхоф Лунь открыл сейф и достал оттуда всю месячную выручку магазина. Она была невелика, но на хороший ресторан, цветы и подарки вполне хватало.

Лучший цветочный магазин находился на Берлинерштрассе. Он долго выбирал цветы: остановился на аустомах и герберах.

В портфеле у него лежала старинная венецианская плакетка с изображением наложенных друг на друга масок Баута (это он, Лунь, лицедей) и Венецианской Дамы (это Вейга) — так надо было понимать эту символику.

Лунь припарковал свой «рено» на вокзальной площади так, чтобы был виден двор автобусной станции. Накрапывал дождик. Но день обещал быть погожим. Лунь не смог припомнить, когда ноябрь был таким солнечным и теплым, как этот — ноябрь 1939 года. Он включил радиоприемник — новомодную новинку века. Собственно, из-за этого приемничка он и купил весьма неновый «рено». С началом войны власти объявили о сдаче всех домашних радиоаппаратов. Но об автомобильных приемниках в распоряжении ничего не было сказано. Так что у Луня была пока возможность прослушивать эфир, хотя бы в самой ближней зоне. Правда, на взморье, где-нибудь в районе Раушена, можно было поймать и английское вещание. Вероятно, в ближайшее время объявят о мобилизации личного автотранспорта. Но это уже никак не могло волновать Луня…

Голос диктора сообщал:

«Вчера состоялась официальная церемония ввода в Литву советских войск, которая носила чисто символический характер, поскольку советские войска уже находятся в Вильно, ставшим Вильнюсом с 20 сентября нынешнего года…

Герой рейха капитан-лейтенант Гюнтер Прин, потопивший английский линкор «Ройял Оук», прибыл в Берлин для…».

Лунь не дослушал про героя рейха — прибыл мемельский автобус. И первой из него вышла Вейга. Перетянутая широким поясом в талии она походила издали на букву «Х». На голове у нее была темно-синяя шляпка в виде бабочки со сложенными крыльями. «Как же трудно быть женщиной! — подумал Лунь. — К каким ухищрениям надо прибегать, чтобы привлечь внимание нашего брата!» Впрочем, Вейга могла задержать на себе мужской взгляд даже в сером халате.

— Ваш наряд, как всегда, выше всяких восхищений! — улыбнулся ей Лунь.

— Спасибо! Главное, что это не купленное, а самой придуманное и самой сделанное.

— Слов нет!

— Ну, я же вам рассказывала — у нас швейная фирма. Я не только веду бухгалтерию, но и сама еще что-то рисую, творю… Куда мы поедем?

— Начнем аd ovo, как говорили римляне, от яйца.

— А что, Кёнигсберг построили римляне?

— Нет, основал город чешский король. Отсюда и название — Королевская гора, Кёнигсберг.

— По-польски Крулевец. По-литовски — Каралявичюс, — продолжила экскурс Вейга. — Так что же будет яйцом?

— Ну, разумеется, Домский собор.

Конечно же, знакомиться со столицей Пруссии надо было от подножия этого величественного храма. Они поспели к началу мессы. Молились за победу германского оружия над врагами. Вейга хотела уйти, но тут заиграл орган.

Первый мощный аккорд сотряс своды зала и заставил умолкнуть вся и все. Это был властный призыв к отрешению от всего земного и бренного. Через короткое затишье на прихожан обрушился мощный поток ликующе-гневных, смиренно-восторженных пассажей. Право, такую музыку нужно было слушать стоя, благоговейно склонив голову.

Чистые нежные звуки вплетались в грозный и торжественный рык басов. Жалобные наигрыши пастушек исчезали под выкликами архангельских труб, созывающих на Страшный суд.

Орган неистовствовал, извергая все мыслимые и немыслимые гаммы звуков — от свирельных переливов до хриплого рева тубы мирум.

Сквозь клики боевых труб робко пробивались нежные пасторали. На жалобный хор покаянных голосов обрушивались раскаты праведного гнева… Лунь застыл у пилона. Это была прелюдия к его возвращению в Москву. Ему показалось, что его сейчас отпевают заживо, ибо там, где он скоро окажется, ничего подобного он не услышит… Там будет другая музыка. Если будет…

Они вышли из собора потрясенные, молчаливые. Ноги сами собой привели их к могиле Канта, пристроенной к западной стене храма.

По разводному мостику они перешли с острова Кнайпхоф в Фишдорф, Рыбную деревню, над которой возвышалась старая мельница, превращенная в кафе. Именно на этой мельнице Вейга с удовольствием выпила кофе после долгой дороги. И конечно же, с марципанами. Лунь вручил ей бронзовую плакетку с венецианскими масками. Она с интересом разглядывала подарок.

— Что означают эти маски?

— Это вы и я.

— Разве я в маске?

— Конечно. Все люди в масках. И только в редких случаях они вешают их на гвоздик. Иногда — на спинку кровати.

— Вся наша жизнь — карнавал?

— Конечно. Иногда озорной и веселый. Чаще — грустный и даже трагичный.

— Так, значит, вы меня видите в маске Венецианской дамы?

— Нет, в маске Мемельской дамы.

— А вы сейчас в какой маске?

— Наверное, в маске Баута, если следовать этой вещице…

Лунь любил Кёнигсберг — один из самых красивых, богатых и умных центров Европы. Ему он нравился даже больше, чем общепризнанная красавица Вена или гонорливая Варшава.

Он не столько показывал город, сколько прощался с ним, впитавшем в себя дух моря и тайны алхимиков, идеи Канта и великолепные органные мессы. Да, конечно, был тут замешан и кичливый барабанный бой прусского воинства и «орднунг» гитлеровских чиновников. Но истинный первозданный Кёнигсберг был выше всего наносного, новодельного…

Лунь прощался с Кёнигом, как по-домашнему называли его старожилы, и Вейга — одним своим присутствием — помогла сделать это прощание элегическим, красивым, незабываемым.

Последнее, с чем Лунь распрощался с большим сожалением, был его испытанный верный «рено», оснащенный радиоприемником. Но такова была воля Москвы, переданная ему резидентом. И такова была доля разведчика: ни к чему и ни к кому не прикипать сердцем в чужой стране.

* * *

И вот этот день настал… Утром Лунь обошел весь дом. Он привык к нему настолько, что даже возникла иллюзия, будто это его родной дом, и теперь надо было прощаться с ним навсегда. Собственно, хроническое прощание с людьми, вещами, жизнью — это одна из издержек профессии разведчика…

В нижнем кабинете он открыл свой сейф, переложил из него в карманы пиджака — запасной паспорт, пачку крупных кредиток и золотой медальончик, в который он уже успел вставить портрет Вейги.

Прощание с Кларой вышло сухим и деловым. Возможно, она тоже догадалась, для чего вызывают в Москву ее напарника. Возможно, по-женски почувствовала, что в жизни Луня появилась некая роковая дама…

— Надеюсь, ты скоро вернешься, — не то спросила, не то утвердила она.

— Мне бы тоже не хотелось никаких особых перемен, — Лунь поцеловал ее в любимое место — в шею под узел волос. Все-таки и к ней он за столько лет успел привыкнуть.

На вокзал он отправился на трамвае. Петер встретил его за стойкой в пивном буфете. Он был одет в серый дорожный костюм, рядом на стойке лежал красивый кожаный портфель.

— Значит, так! — предупредил он. — Мы едем в одном вагоне, но в разных купе. В случае чего — ты не знаешь меня, я не знаю тебя. До пересечения границы мы не общаемся!

Этот инструктаж привел Луня в унылое недоумение: в чем же тогда будет заключаться его прикрытие?

— Садись первым. Я за тобой, — из голоса Петера исчезли прежние нотки предупредительности, дружелюбности. Теперь он отдавал команды. И попробуй ослушаться. Он не прикрывал, он конвоировал своего подопечного. В вагоне поезда это ощущение окрепло и превратилось в убеждение. Да, его майора Северьянова, решили вычистить из военной разведки. За что? Да мало ли за что? За не рабоче-крестьянское происхождение. За то, что был офицером императорской армии. Уже этого вполне достаточно, чтобы вызвать недоверие. Но ведь он никогда не скрывал, указывал во всех анкетах, что родители его из служащих, что в Первую мировую воевал в чине подпоручика. И столько лет ему доверяли ответственные задания, и он ни одного не провалил, и награждали орденами и досрочными званиями. Почему тогда эти биографические обстоятельства никого не смущали, а теперь смутили? Да и в них ли дело? Если убрали Орлана, если его — не дай бог — назвали врагом народа, значит, уберут и все его окружение. Вот и все. И к бабке не ходи! Значит, и его, Луня, тоже уберут! Как пособника врага народа, который состоял с ним не просто в служебных отношениях, но и в давних дружеских. Такое не простят!

Чем ближе подходил поезд к границе, тем больше Лунь укреплялся в этой мысли. Он попытался представить себе, чтобы сказал бы ему сейчас Орлан, если бы сидел сейчас в этом же купе — напротив, вместо пожилой дамы, похожей на учительницу математики. Перед глазами возникла саркастическая улыбка друга: «Я же тебе все объяснил! И код предупреждения тебе передал. Ты же понял, что со мной беда, и все равно едешь, как баран на заклание! Никто с тобой в Москве не станет чикаться. Никто не станет копаться в твоей родословной, как никто не станет изучать твои заслуги. Тебя даже в Москву не повезут, перехватят где-нибудь в Вильно, отвезут на военную базу, допросят для порядка и шлепнут в ближайшем лесочке. И никто не узнает, где могилка твоя…»

Это была любимая припевка Орлана, человека отнюдь не мрачного, а совсем напротив — большого охотника до женщин и прочих радостей жизни.

В Шталлупенене, последней германской станции, у Луня еще был шанс покинуть поезд. Пограничники не сразу входили в вагон. В течение пяти минут еще можно было выйти из вагона или войти в него. Потом наступал режим пограничной зоны. Лунь сидел в оцепенении. Он не в силах был сдвинуться, точно его загипнотизировали. Попробовал бы он выйти сейчас, как за ним сразу же отправился бы и Петер, его конвоир. Тем более что идти пришлось бы мимо распахнутого купе Петера.

Ну, вот и эти спасительные минуты истекли: проводник строго предупредил, чтобы все оставались в купе — выход в коридор вагона, а тем более на перрон запрещен.

— Дамы и господа! Сейчас придет пограничный контроль. Приготовьте, пожалуйста, паспорта!

Лунь проверил свой паспорт. Он лежал в левом внутреннем кармане пиджака. Пожилая дама, сидевшая напротив, вспомнила, что она оставила документы в чемодане, и, извинительно улыбаясь, попросила Луня достать ее чемодан с верхней полки. Лунь встал, приподнял довольно увесистый чемодан. Чтобы поудобнее его перехватить, он навалился грудью на край полки, и тут что-то хрустнуло у него в груди, точнее, на груди. Сняв чемодан, он с ужасом обнаружил, что раздавил авторучку — свой любимый «паркер» — и по сорочке расплывалось безобразное чернильное пятно.

— Простите, меня, ради бога! Это все из-за меня! — причитала пожилая дама. — Боже, какой ужас! Это же чернила! Они так плохо отстирываются. Но я знаю рецепт! У меня муж — аптекарь и он сам придумал препарат, — тараторила она. — Я вам сейчас его напишу.

Чернильное пятно проступило и сквозь ткань дорогого пиджака. Пиджак безнадежно погиб. «А, — усмехнулся про себя Лунь, — снявши голову по пиджаку не плачут». Но все же еще надо будет как-то добираться до Москвы. Ничего, это уже забота конвоира. Орлан же обещал, что дальше Вильно он не уедет.

— Ваши паспорта! — В проеме купе выросла массивная фигура пограничника в полном боевом снаряжении и даже с автоматом по случаю военного времени. Лунь обреченно протянул свой новехонький паспорт. Но что это? Он тоже был в чернилах! Пограничник брезгливо развернул его:

— Ваш паспорт испорчен. Он считается недействительным. Я не могу пропустить вас через границу!

Пожилая дама в ужасе прикрыла рот и сочувственно смотрела на услужливого попутчика. И тут Лунь понял, что это спасение!

— Я могу поговорить с вашим начальником? — спросил он, тщательно скрывая нотки радости.

— Можете. Но только это ничего не изменит. Вам нужно переоформить новый паспорт. Забирайте свои вещи!

Лунь подхватил чемоданчик, распрощался с попутчиками и покинул вагон в сопровождении рослого и воинственного гренцвахтера. Проходя мимо купе Петера, он перехватил его испуганный взгляд. Но тот, верный своему напутствию — ты не знаешь меня, я не знаю тебя — остался на своем месте.

Из вагона Лунь вышел, как из тюремной камеры — на свободу! И осеннее солнце засияло по-иному, и ноябрьский листопад, покрывавший черепичную крышу вокзала кленовым золотом, показался небесной благодатью, а раскатистое карканье станционных ворон — самыми нежными звуками на свете.

Он прошел мимо окна, к которому приник его конвоир, и слегка развел руками — я тут ни при чем, не по своей воле! Петер тут же отпрянул от стекла. Пусть теперь гадает: то ли паспорт неправильно оформлен, то ли это провал и его подопечного ведут в гестапо. Ах, как замечательно все получилось! Как по заказу! Спасибо «паркеру», спасибо этой пожилой даме — наверное, терзается сейчас, что из-за нее сняли с поезда пассажира. «Данке шён, либе фрау!» Теперь ищи ветра в поле! Лунь ощутил бешеный прилив жажды жизни, немедленной деятельности. Надо тотчас возвращаться в Кёнигсберг и уж, конечно же, не в свой особнячок в Обертайхе, а на Литовский вал, на конспиративную квартиру… А там… Там разберемся что к чему и как жить дальше.

Поезд тронулся, увозя незадачливого конвоира. Ох, и влетит ему от начальства — не смог доставить врага народа!

В вокзальную погранкомендатуру Лунь решил не ходить. Сказал пограничнику:

— Вы, наверное, правы. Надо переоформить паспорт.

Он хотел уйти, но его остановили.

— Не спешите, — сказал пограничник. — Надо составить протокол. Но это не отнимет много времени.

Все формальности и в самом деле заняли не больше четверти часа. Лунь подписал пункт, что не имеет претензий к погранслужбе, что все убытки за прерванную поездку относит на свой счет и обязуется в ближайшее время переоформить испорченный паспорт. Лейтенант с зелеными выпушками на погонах, сочувственно посмотрел на чернильное пятно, проступившее на груди пиджака, и отпустил его с миром.

Лунь достал из чемоданчика плащ и прикрыл все еще влажную кляксу.

Ближайший поезд на Кёнигсберг уходил через полчаса. Можно было скрасить время в буфете за кружкой пива и, конечно же, продумать все шаги на ближайшие дни. Первое: не объявляться Кларе. Второе: проникнуть в дом, когда ее не будет, забрать все нужные вещи и оставить следы грубого обыска. Она, конечно же, донесет в Центр и это будет еще одним доказательством, что Лунь находится под серьезным колпаком у контрразведки. Конечно же, Клара запаникует и уйдет на «запасной аэродром». Но это уже ее проблемы. Все равно агентурная сеть разгромлена благодаря сверхбдительным — или как их еще назвать — товарищам из Москвы. Проникнуть в дом надо тогда, когда Клара будет в бассейне. В бассейн она ходит по вторникам и субботам. Завтра суббота. Сегодня он переночует на Литовском валу, а завтра нагрянет на Гендельштрассе. В спешке отъезда он не оставил ей ключей от своего сейфа. В сейфе помимо всего прочего хранились браунинг, а главное — торговая выручка за месяц, которую он не успел сдать в банк и деньги за проданный «рено». Дубликаты ключей от дома Клара забрала себе. Но проникнуть в дом, в цокольный этаж, а потом в свой нижний кабинет он сможет и без ключей. Вариант незаметного выхода (как и входа) был давно продуман и не раз осуществлен на практике.

Все это он проделал, дождавшись, когда Клара выйдет из дома. Со сноровкой бывалого «медвежатника» обчистил свой сейф, забрав пистолет и деньги. Затем расшвырял все вещи по кабинету, сбросил с полок книги… Пусть гадают, кто это сделал — тайная полиция или домушники. Напоследок взял с собой чемодан с личными вещами, упаковав в него еще и несколько самых ценных антикварных раритетов. В последний раз посмотрел на «Остров мертвых» и покинул дом через тайный лаз.

Ночь благополучно провел в конспиративной квартире на Литовском валу. Проснулся рано, сделал зарядку, приготовил легкий завтрак, и все это не прерывая раздумий — как жить и что делать в новом подполье.

Он еще раз изучил свой запасной — на случай провала — паспорт.

«Теперь я не Уго Шведер, теперь я Уго Швальбе!» Он стоял перед зеркалом и повторял до тошноты «Уго Швальбе… Я — Уго Швальбе». Хорошо, что имя оставалось прежним. Так был задумано специально. На имени легче проколоться, чем на фамилии. Мало ли кто мог окликнуть его по старому имени…

Первым делом он отправился в спортивный магазин и купил легкий мотоцикл DKW черного цвета. Мотоциклы еще продавали, но без колясок. Слава богу, вермахт еще не наложил свою лапу на двухколесный транспорт.

Новый паспорт был благополучно опробован в полицейском отделении при регистрации мотоцикла. Никаких лишних вопросов, никаких придирок. Теперь у него были свои колеса, и это во многом упрощало его положение. Надо было «рвать когти» из Кёнигсберга. Но куда?

Прежде чем решить эту проблему, он заехал пообедать в придорожный гаштет. За сосисками с тушеной капустой развернул «Балтишер Беобахтер».

Малозаметное убористое объявление в нижнем углу последней газетной страницы обещало такую же малозаметную убористую жизнь: «Мемельскому городскому кладбищу требуется фотограф». Лунь сразу же взял его на заметку и на другой день, переночевав на второй конспиративной квартире — на Гендельштрассе, был уже в Мемеле.

Директор кладбища — отставной ротмистр рейхсвера, подтянутый, несмотря на годы, — с усами колечками по моде начала века — принял соискателя незавидной должности весьма любезно. Первым делом он показал ему фотолабораторию. Она находилась здесь же, на первом этаже двухэтажной кирхоподобной конторы. Глухой темный чуланчик два на два метра сообщался с комнаткой фотографа на два метра длиннее лаборатории со стрельчатым оконцем в торце и отдельным входом во двор. В каморке стояла железная кушетка, по всей вероятности, из кладбищенского морга. Впритык к ней стоял стол, а впритык к столу шкафчик-картоньер, изрядно источенный шешелем. Над ним висел фотопортрет кайзера Вильгельма в шлеме.

— Это мой друг снимал! — с гордостью пояснил директор. — Он был очень хорошим фотографом, но пил… Мы с ним в одном полку служили… Теперь вот, где работал, там и упокоился.

— Он здесь и жил?

— Да. У него никого не было… Итак, жалованье здесь небольшое. Но я готов оформить вас еще и как ночного сторожа, если вы будете здесь жить. К тому же вы можете подрабатывать и в роддоме, как это делал мой друг.

Лунь поблагодарил директора и согласился на все его предложения. Это было идеальное место, чтобы надежно залечь на дно. К тому же бесплатное жилье да еще с отдельным входом.

Первым делом он купил подушку, одеяло и постельное белье. Тюфяк был оставлен ему в наследство предшественником. Обедать ходил в «Сфинкс» — небольшой гаштет рядом с кладбищем. Нехитрый завтрак и еще более простой ужин готовил сам: бутерброд с сыром, кофе из термоса. В лаборатории стояла электроплитка для подогрева растворов; на ней Лунь иногда отваривал картошку или жарил омлеты. Надо было отчаянно экономить, чтобы продержаться на более чем скромном жалованье кладбищенского фотографа. С сентября резко вздорожали бензин, фотопленка, а также все фотохимикаты.

Работы было немного, хотя с началом войны люди стали умирать чаще. Два-три раза в день распахивались кладбищенские ворота, принимая очередной катафалк, запряженный парой вороных тракенов. Однако к услугам фотографа прибегали не все. Одни приходили со своими фотоаппаратами, другие экономили марки, третьи просто не хотели увековечивать печальное событие. Но все же съемка была, а вместе с ней и небольшой приработок, которого вполне хватало на дешевые обеды в «Сфинксе»: неизменный гороховый суп, шницель по-венски и кружка пива.

На счету в Дойчебанке лежала некая сумма, но это был стратегический резерв. Лунь опасался, что с ходом войны банковские счеты заморозят, но все же деньги не снимал, так как обращение в банк могло нарушить его конспирацию. Кто знает, какие поручения относительно личности вкладчика могли получить банковские клерки?

* * *

В самый адвент на кладбище привезли хоронить пожилую женщину, хозяйку большого хлебного магазина. Пригласили фотографа. Лунь снимал погребальную церемонию, пока из стайки родственников его не окликнула некая дама в черном пальто. Вейга! Это ее тетушку предавали сейчас земле. Лунь сдержанно кивнул и продолжил работу. Когда же все было закончено, подошел к Вейге с полупоклоном:

— Примите мои соболезнования…

— Благодарю! Вот уж никак не ожидала увидеть вас в Мемеле, да еще здесь! — взволнованно воскликнула Вейга, ловя любопытствующие взгляды родственников.

— Честно говоря, и я вас тоже.

Они ушли в тень большого католического склепа.

— Почему вы мне ни разу не позвонили? — спрашивала его Вейга. — Вы на меня за что-то обиделись?

— Ну, как вы могли такое подумать?!

— Тут можно все что угодно подумать…

— Понимаю… Но вы позволите мне объяснить мою ситуацию? Давайте посидим завтра в нашем кафе?

— Хорошо. Жду вас после работы. В семь вечера — «У Регины».

К этому свиданию Лунь готовился очень старательно: отутюжил лучший свой костюм, купил новый галстук и успел заглянуть к парикмахеру, который подровнял ему усы и бородку.

Вейга пришла точно в семь. Лунь встал из-за столика, занятого загодя, и помог ей сбросить заснеженную шубейку с песцовым воротником.

— Что-нибудь к кофе? — предложил Лунь.

Вейга отрицательно покачала головой. Она грела замерзшие щеки.

— Ну вы же после работы? — настаивал Лунь. — И к тому же промерзли. По наперсточку коньячка?

— Если только коньячка. За нашу неожиданную встречу. Вас так трудно было узнать — вы зачем-то обзавелись бородкой.

— Если не идет — сбрею!

— Не надо. Пожалуй, с ней вы солиднее. Только зачем она вам?

«Чтобы затруднить поиск ищейкам из гестапо и бывшим коллегам из Разведупра», — усмехнулся про себя Лунь. Вот ответь ей так, совершенно честно — никогда не поверит. Но у него был приготовлен другой ответ:

— Это знак начала новой жизни. Я начал новую жизнь с абсолютного нуля.

— Что случилось? Почему? — воскликнула Вейга с непритворной тревогой.

Лунь выдержал паузу, в течение которой попытался прикурить в духе киногероя, но не нашел в портсигаре ни одной сигареты. Впрочем, волнение, которое должен был передать этот жест, вышло весьма натуральным. Ведь все, что он пока говорил, было чистой правдой. А дальше пошла тщательно продуманная легенда:

— Я давно собирался развестись с женой и наконец это сделал. Магазин принадлежал ей, и она по-прежнему им владеет. Мне же пришлось продать машину, чтобы набрать некую сумму для нового жизненного старта. К сожалению, две профессии, которыми я владею, оказались почти невостребованными в сегодняшней Германии. Вот я и нашел на первых порах работу кладбищенского фотографа. Нашел по объявлению в газете…

— Если бы вы позвонили мне, я помогла бы найти вам более интересную и, может быть, более доходную работу…

— Милая Вейга, спасибо! Но разве у вас мало других забот, чтобы взваливать на плечи и мои проблемы? Я мужчина, и я сам всего добьюсь.

— Пусть будет так… Но мы могли бы просто общаться безо всяких деловых отношений. У нас было такое необычное знакомство. Оно так замечательно продолжилось в Кёнигсберге… И вдруг вы пропали. Я не знала, что и подумать. Винила во всем себя — что-то не то сказала, что-то не то сделала…

— Право, вам не стоит терзаться по этому поводу! Ваше поведение безупречно! И у нас действительно было замечательное знакомство. Я много о вас думал…

— И что же вам мешало набрать телефонный номер?

— Вы позволите мне сказать правду? И при этом не обидеться?

— Ну, конечно!

— Видите ли, даже самое простое общение с красивой женщиной требует некоторых средств — цветы, кафе, такси, рестораны…

— Боже, какая чушь! — рассердилась Вейга. — Мне совершенно не требуются никакие такси и рестораны! Мне просто интересно с вами разговаривать. Даже безо всякого кофе! Как замечательно мы гуляли тогда по штранду…

— И все-таки не обошлось без кофе «У Регины»! — улыбнулся Лунь. — Но дело, конечно же, не в кофе. Постарайтесь понять мужскую психологию: финансовая несостоятельность для нас сродни физической импотенции. Для мужчины унизительно ощущать пустоту своего кошелька. Я бы, несомненно, вам позвонил… Позвонил бы сразу, как только почувствовал себя на высоте некоторого положения.

— Оставим этот разговор! Для меня мужская психология всегда была темным лесом. Но раз уж романтические, да нет, просто дружеские отношения вы примеряете к кошельку, тогда переходим на деловую почву. Нашей фирме нужен буклет для рекламы своих платьев и костюмов. Вы бы взялись сделать фотографии наших моделей?

— Да. Но только в одном случае.

— В каком?

— Если позировать мне в ваших нарядах будете вы.

Вейга рассмеялась:

— Хорошо! Сделка состоялась! Завтра жду вас на съемку. Если вы потеряли мой адрес, вот вам еще одна визитка.

* * *

Наутро Лунь примчался на мотоцикле в переулок Шнайдергассе. Он привез с собой кофр сразу с двумя камерами «Цейсс-икона» и любимую «лейку». Вейга встретила его в ошеломительно красивом костюме. Для съемки выбрали кабинет хозяйки фирмы — просторный и довольно светлый. Хозяйка — пышногрудая вдова клайпедского брандмейстера, особа экспансивная и отчаянно молодящаяся — тоже захотела демонстрировать фирменные наряды, и по очереди с Вейгой, удалялась в комнатку отдыха, ставшую импровизированной костюмерной. Лунь снял около сотни кадров и отправился в лабораторию. Конечно же, Вейга просто блистала в любом из нарядов. Она обладала незаурядным фотообаянием. Но и хозяйка ателье тоже осталась довольной своими портретами. Именно она выписала фотографу весьма приличный гонорар, который ему выплатила Вейга, исполнявшая по совместительству обязанности кассира.

Лунь прекрасно понимал, что это была замаскированная финансовая помощь от Вейги, и именно поэтому отправился в ювелирный магазин и купил там почти на весь гонорар изумительной работы янтарное колье с серьгами.

Вечером в кафе «У Регины» он вручил свой подарок совершенно растерявшейся Вейге.

— Зачем вы это сделали? Я не могу принять такой дорогой подарок!

— Вот-вот, это опять намек на мою финансовую несостоятельность, — деланно обиделся Лунь.

— Никаких намеков и в помине! Я просто не вижу ни одного повода для таких подарков…

— Один повод все же есть! Это начало нашего делового сотрудничества. Для меня это большое событие, и я хотел бы ознаменовать его этой совершенно пустяковой вещицей.

— Ах, так?! Тем более не приму, раз вы считаете это пустяковой вещицей! — Но в голосе Вейги была уже игра.

— Она пустяковая только в масштабе наших весьма грандиозных отношений, — выкрутился Лунь.

— Вы считаете наши отношения грандиозными? — спросила Вейга, принимая все же коробку с янтарным гарнитуром.

— Для меня они воистину грандиозны. У меня сейчас нет более значимого в моей судьбе человека, чем вы. И это чистая правда!

— Спасибо. Для меня это высокая честь. И это тоже чистая правда.

— Хороший повод подкрепить нашу общую правду хорошим коньяком!

— Только коньяк я выбираю и оплачиваю сама!

— Так не справедливо! Это была моя идея!

— Хорошо. Тогда поступим так: завтра воскресенье, и я приглашаю вас на воскресный обед. Куда именно, скажу при встрече. Итак, завтра в четырнадцать ноль-ноль я жду вас на театральной площади. Помните? Там, где мы познакомились.

Вейга, как всегда, пришла минута в минуту. Лунь весьма ценил подобную точность. Вежливость королей — лучше не скажешь.

Вейга продолжала интригу:

— Только не спрашивайте, куда мы идем, — попросила она своего спутника. — Пусть это побудет загадкой еще четверть часа.

— Пусть! — радостно согласился Лунь.

Они прошли по мостам и переулкам старого Мемеля, вошли во двор трехэтажного дома, а потом поднялись по деревянной лестнице на второй этаж. Вейга достала ключ и открыла дверь из мореного дуба. Это была ее квартира!

— Я приглашаю вас на домашний воскресный обед! — радостно объявила она.

— Вот это сюрприз! Что может быть вкуснее домашнего обеда!

— Ну, в этом еще надо убедиться.

Овальный стол был накрыт золотистой льняной скатертью, на которой стояли две мейсенские тарелки, фаянсовая супница, удачно подобранная в тон остальной посуде, такие же салатница и хлебница. Вейга, надев белый вязаный передничек, разложила по тарелкам салат из свеклы, красной фасоли и припущенного лука, заправленный сметаной. На первое был луковый суп, а к нему пирожки с капустой.

— Божественно! — произнес после первой ложки Лунь, никак не ожидавший такого приема.

— Это все по рецептам моей бабушки, — скромно потупила глаза Вейга. — Она была личной кухаркой губернатора Виленского края. Я ее хорошо помню — жила у нее три года, пока училась в гимназии.

— Это была польская гимназия?

— Нет, русская.

— О, тогда вы, наверное, знаете русский язык!

— Немного знаю.

— Надо же! И я тоже немного знаю, — Лунь перешел на русский: — И суп, и пирожки, и салат выше всяких похвал!

— А на второе будут ваши любимые цеппелины!

Вейга говорила по-русски с сильным литовским акцентом, но Лунь был в тихом восторге от того, что слышит родную речь, да еще из уст Вейги. Хозяйка дома поставила на стол пузатенькую бутылку настоящего «Мерло», обернутую салфеткой. Лунь разлил вино по бокалам.

— У меня есть тост, — сообщил он.

— Пожалуйста.

— Я предлагаю выпить за ту чайку, которая нас познакомила. Ведь именно с ее ключей и началось наше знакомство.

— О, да! — засмеялась Вейга. — Наше знакомство было точно предрешено на небесах.

Потом настало время чая с тортом «Наполеон». Затем они листали семейный фотоальбом Вейги, сидя близко и тесно, соприкасаясь локтями, плечами, коленями… Вечер, как втайне и надеялся Лунь, закончился в спальне…

…Днем, в суете и делах, воспоминания об этой феерической ночи были затянуты плотной вуалью. И только вспышки, подобные фотоблицам, выхватывали из темноты то обнаженный купол груди с сургучно-красными, словно секретными печатями, сосками, то яростно закушенную губку в пароксизме страсти, то нежный живот с волнистым руном паха…

* * *

И началась новая, почти сказочная жизнь! Все было так, как это бывает у всех счастливых людей: каждый вечер Лунь возвращался домой к искусно накрытому столу, к Вейге, в ее объятия с невыразимо долгими и томительными поцелуями… Кто бы знал, что литовские бухгалтерины умеют быть сущими одалисками?! Единственное, что омрачало благоденствие, так это ощущение смутной тревоги. Вечной, неотступной тревоги, в которой живет всякий нелегал-разведчик. Увы, прошлое нельзя отсечь, как размотавшуюся ленту, оно тянется за тобой неотступным шлейфом, на котором ты всегда можешь споткнуться…

Лунь ясно ощущал всю эфемерность своего нового бытия, и потому каждый новый день, прожитый с Вейгой, был бесконечно дорог ему. У них не было рутины; каждая встреча посреди ли рабочего дня, вечером ли превращалась в праздник, и каждая ночь — в мистерию нежности и страсти.

Источало тревогу и само небо, ибо теперь каждую ночь мемельцы ждали налета британской авиации, и потому держали возле дверей чемоданчики с необходимыми вещами и продуктами. Оконные стекла заклеивали бумажными крестами, а во всех подвалах больших домов были поставлены скамьи и бачки с питьевой водой. Но англичан Мемель интересовал пока мало. Особенно после майского разгрома под Дюнкерком британского экспедиционного корпуса. Тем не менее война набирала обороты, и ателье Вейги перешло на пошив военной формы для вермахта. В один прекрасный день, и день этот был воистину прекрасным — солнечный апрельский день, когда ветер приносил с моря волнующие соленые запахи корабельной смолы, рыбацких сетей и сохнущих на прибойной полосе водорослей, — Лунь осторожно спросил Вейгу, представляла ли она когда-нибудь его в роли своего мужа. Подумав, Вейга твердо сказала:

— Да.

— А если бы ты была режиссером, утвердила бы меня в этой роли?

— Скорее «да», чем «нет», — не менее осторожно отвечала Вейга.

В этот день они решили связать свои жизни брачными узами. Тихую скромную свадьбу они сыграли в кафе «У Регины». Со стороны жениха был только один гость — отставной ротмистр с усами колечками Теодор Рейнхарт. Он преподнес молодоженам свой боевой трофей, взятый в боях под «русским Верденом» — местечком Сморгонью — хорошо начищенный самовар-вазон. Лунь тут же отметил про себя, что под Сморгонью они воевали в одно и то же время, но по разные линии фронта. О, судьба! Теперь они сидят за одним — да еще свадебным — столом!

Подруга невесты, хозяйка ателье Илона Жемайтис, подарила патефон с набором танцевальных пластинок. Именно под них и танцевали в кафе. А вот мама Вейги приехать не смогла. Она жила под Варшавой и пассажирские поезда оттуда в Кёнигсберг пока не ходили.

Лунь преподнес Вейге в качестве свадебного подарка картину Бёклина «Остров мертвых».

— Ну, уж совсем не свадебная тема! — озадачилась Вейга.

— В тему, в тему! — заверил ее Лунь. — Это символ того, что мы не расстанемся до самой смерти! И потом это очень ценная картина. Бёклин сделал семь авторских повторений. Мне удалось установить, что это его восьмая авторская копия. Ее стоимость равна стоимости «майбаха».

— Ну, хорошо, убедил! Подарок принят. Спасибо! Где мы повесим эту картину?

— Где скажешь. Можно в гостиной. Там есть место.

Так и сделали.

* * *

Первая угроза их благоденствию с Вейгой возникла в сентябре 1940 года, когда полицейский остановил мотоцикл Луня, на котором тот доставлял отрезы «фельдграу» в ателье. Внимательно изучив документы, блюститель порядка обнаружил, что в паспорте Луня нет отметки военного коменданта об освобождении от военной службы.

— У меня есть медицинское свидетельство! — убеждал полицейского Лунь. — Там ясно сказано, что я не годен к военной службе по причине эпилепсии.

Но страж порядка был неумолим и отконвоировал на своем «цундапе» мотоцикл Луня — вместе с отрезами — в управление военного коменданта.

— Вам что, неизвестно, что вот уже месяц идет мобилизация мужчин до сорока пяти лет? — орал помощник коменданта. — Я обязан предать вас суду военного трибунала как злостного уклониста!

— Поверьте мне, господин обер-лейтенант, — молитвенно складывал ладони Лунь. — Клянусь именем матери — мне ничего неизвестно о призыве моего возраста!

— Вы что, с Луны свалились? Вам сорок четыре года и вы обязаны быть в строю! Позор для мужчины — уклоняться от военной службы, когда вся страна воюет!

— Но у меня…

И тут Лунь мастерски изобразил припадок эпилепсии. Не зря же его учил этому доктор медицинских наук в разведшколе: Лунь рухнул на пол и стал корчиться в конвульсиях, пустив по губам пену. Помощник коменданта вызвал врача. Тот подтвердил диагноз. Но обер-лейтенант не собирался сдаваться. Его стараниями Луню определили-таки годность к нестроевой службе III категории и направили в школу военных поваров, что находилась в Кёнигсберге.

Вейга была в шоке, когда увидела мужа в немецкой военной форме, сидевшей на нем весьма мешковато.

— Боже, что они с тобой сделали? Совсем небравый солдат Швейк!

— И не говори! — горестно махнул рукой Лунь. Он никак не ожидал такого поворота судьбы. Единственное, что его утешало — легализация через военную службу обещала быть более надежной, чем через должность кладбищенского фотографа.

* * *

Школа военных поваров размещалась в одной из казарм редута «Крон-принц» на Литовском валу. Больше всего Лунь опасался, чтобы кто-то из бывших знакомых не узнал его в Кёнигсберге, поэтому он сам напрашивался на всякие наряды и дежурства — лишь бы не выходить в город. За такое служебное рвение его уже через месяц произвели в «ефрейторы».

«Ефрейтор-майор, — невесело подтрунивал над собой Лунь. — Такого чина еще не было за всю историю военного дела».

Вейга несколько раз приезжала к нему в Кёнигсберг, привозя мужу его любимые домашние рыбные котлеты, которые ей удавались особенно хорошо. Заодно она снабжала будущего повара рецептами разных блюд, доставшимися ей от бабушки-кулинарши.

Они бродили по гребню Литовского вала и целовались в укромных уголках этого и без того малолюдного места.

В декабре 1940 года ефрейтор Швальбе сварил свой зачетный гороховый суп с клецками и свиной рулькой, и был аттестован военным поваром 2-й категории. К величайшей своей радости, он получил назначение — о, судьба-рулетка! — на ту самую береговую зенитную батарею в Мемеле, которую скрытно фотографировал полтора года тому назад. Служить неподалеку от своего дома — да об этом даже и не мечталось!

Новый повар был представлен старшему офицеру батареи, и началась его нелегкая служба под началом помощника командира батареи по хозяйственной части лейтенанта Ланге. Двадцатитрехлетний юнец годился ему в сыновья. Поначалу он вел себя очень заносчиво и официально. Но Лунь сумел подобрать к нему ключик, точнее, ключики — это были пончики с яблочным повидлом — вот, что любил лейтенант-сладкоежка после плаумкухен, пирожков со сливами. И то, и другое новый повар готовил ему персонально. Вообще, Лунь старался готовить на батарее вкусно, чтобы — не дай бог — его не перевели в другую часть, в другой город. Его усердие было отмечено повышением в чине. Теперь он носил нашивки обер-ефрейтора, а самое главное, его иногда отпускали на ночевку домой. И он приходил к Вейге с пакетом свежих пончиков или пирожков с ливером, чтобы было весьма кстати, так как с января 1941 года все продукты в Мемеле вздорожали почти в два раза, а многие и вовсе исчезли из магазинов. Шел третий год, хоть и успешной, но довольно затяжной войны.

Лунь старательно вживался в роль простого служаки-повара, запретив себе вспоминать прошлую жизнь. У него не было прошлого. И если что-то наплывало из глубин памяти, он умело отстраивался от ненужных ему воспоминаний. Они были опасны, поскольку могли выбить его из выбранной роли. Он отмерил себе безопасную границу памяти — с того дня, когда он впервые приехал в Мемель и увидел на площади красивую женщину, к ногам которой чайка бросила мешочек с ключами. Это были ключи от его московско-кёнигсбергской жизни, и он наглухо запер все ходы, ведущие туда. Он никогда не был офицером русской армии, никогда не был майором Разведупра, кенигсбергским нелегалом-антикваром. Отныне и навсегда он — обычный мемельский бюргер, который бережет свой дом, свою крепость. Так повелел ему инстинкт самосохранения.

Глава третья

Роковая дата

Ко дню рождения фюрера обер-ефрейтор Швальбе был произведен в фельдфебели. Этому способствовало еще и то, что Вейга бесплатно шила в своем ателье платья и прочие наряды жене командира батареи, с которой нечаянно, но весьма кстати познакомилась в кафе «Толстая утка». Возможно, по ее протекции обер-фельдфебель Швальбе получил краткосрочный десятисуточный отпуск в разгар лета, а не слякотной осенью. Да еще тогда, когда многим военным отпуска попридержали по случаю особой обстановки. Но Швальбе дали, правда, с оговоркой, что в любой момент его могут отозвать в часть.

Вейга уговорила мужа съездить к маме, которая жила в генерал-губернаторстве — в ста километрах от Варшавы: в местечке Седльце. Собрав баулы с подарками и нарядами, супруги отправились на Зюйдбанхоф, где очень удобно разместились в вагоне 2-го класса ночного экспресса. Утром, позавтракав домашними пирожками и неостывшим в термосе кофе, в прекрасном расположении духа они вышли на вокзале Варшава-Центральная. И тут благодушная жизнь была взорвана в мгновение ока: на перроне Лунь нос к носу столкнулся с капитаном Опитцем. Разыграть сцену «Вы, наверное, ошиблись, господин капитан» не удалось. Капитан на радостях схватил его за плечи и поволок в вокзальный буфет. Лунь сделал знак Вейге — я скоро вернусь — и положился на волю рока. По пути капитан засыпал его вопросами:

— Куда же ты делся? Я тебя так искал! Ты был так нужен! У меня для тебя крайне важная информация.

Поблизости никого не было, если не считать троих весьма шумных в дорожном подпитии летчиков. Капитан заказал по кружке пива. Со стороны казалось, что встретились два фронтовых товарища и вспоминают былые дни. Почти так все и было, за исключением той новости, которая — обухом по голове — ошеломила Луня.

— Гитлер собирается напасть на СССР 20 июня, — глядя в пивную кружку, сообщил Турман. — Сведения получены из очень надежных источников.

Сказав все это, капитан Опитц большими глотками допил пиво. Таить такой секрет в себе ему было просто мучительно, и теперь он наконец смог сбросить с души тяжелый груз.

— Войска потоком идут на восток. Ты сам видишь. Вся Варшава забита танками, техникой. Авиация сосредотачивается на полевых аэродромах. Фюрер сошел с ума — это война!

Капитан торопился. Они обменялись крепким рукопожатием и бесследно растворились в серо-зеленом воинском половодье.

Лунь лихорадочно соображал, кому и как передать эту архиважную жизнесущую для страны информацию? Собственно, ради этого сообщения и создавалась вся кенигсбергская сеть. Да только ли кенигсбергская? Это был триумф всей военной разведки — назвать точную дату нападения противника! Лунь безоговорочно доверял капитану Опитцу и ничуть не сомневался в верности его сведений. 20 июня! До вторжения оставалось всего семь дней, или еще неделя — как посмотреть. За это время можно успеть изготовиться и встретить войну в поле, во всеоружии. Но как передать эту весть в Москву? Ах, как поспешили там расправиться с таким кадрами, как Орлан! Что же теперь делать? Прийти в советское консульство в Кёнигсберге? Подбросить письмо в почтовый ящик? Но от чьего имени? От имени «Турмана»? Но он же человек Луня, ему тоже нет доверия…

Лунь оборвал все связи со своим ведомством. Значит, надо действовать по-другому…

Немецкому фельдфебелю Швальбе сегодня поверят больше, чем своему, кадровому, разведчику — майору Северьянову. Это факт. «Немцу поверят, а мне нет!» Эта мысль просто убивала, но она же и подсказывала план действий. Надо перейти границу и под видом немецкого патриота, бывшего коммуниста, передать дату вторжения… Но откуда у заурядного фельдфебеля сведения такой важности? Обязательно спросят и наверняка не поверят. Тут нужна дополнительная легенда. И очень убедительная…

«Мой старший брат служит в люфтваффе и общается с крупными бонзами на аэродроме Растенбург…» Пусть не поверят до конца, но ведь должны же насторожиться. Ведь наверняка и по другим каналам поступают подобные сведения… А если не поступают? А вдруг он один обладает точной датой начала войны?

А Вейга? А что сказать Вейге? Ну, да — война, перевели в другую часть. А потом сообщат — пропал без вести. Для нее это будет ударом и каким…

А что будет с ним на той стороне? Наверняка профильтруют и поймут, что за птица этот псевдофельдфебель Швальбе! Но это будет потом, позже. Главное — успеть предупредить. И даже если разберутся и выяснят что к чему, — так, может, простят и оценят, какую информацию он передал? А если все-таки капитан ошибся? Тогда точно голову на плаху — как провокатора фашистской разведки, перевербованного абвером. О, формулировки там найдутся — каленые, рубленые, убийственные…

Ладно… Это все шкурные интересы. Главное — передать, а там видно будет. Как говаривал бравый солдат Швейк: «Пусть будет, как будет, ведь как-нибудь да будет, ведь никогда не было, чтобы никак не было!» Или как повторял дед при сложном выборе: «Бог не без милости, казак не без удачи!»

Вейге надо будет сообщить, что его переводят к новому месту службы. А там — война, и никаких вопросов.

Но неужели война? Неужели Гитлер решится воевать на два фронта? Правда, никакого фронта в Европе нет. Есть Англия, загнанная на свой остров, как крыса в угол. Бои идут где-то в Северной Африки да на морях. А вот в Европе руки у Гитлера практически развязаны… Понимают ли это в Москве? Наверняка понимают. Наверняка готовятся к отпору. И тут так важно — жизненно важно знать эту точную дату — 20 июня 1941 года! Всего лишь два слова. Но как? Как их передать?

Лунь бродил по варшавскому вокзалу, как сомнамбула. Надо было на что-то решаться. Вдруг накатило сомнение: а нужна ли вся эта суета? Ведь если эта дата известна всего-навсего капитану люфтваффе, наверняка берлинская агентура выведала ее у более высокопоставленных фигурантов. Лунь почти согласился с этим выводом и даже успокоился. Он вернулся к Вейге, но какой-то червячок тревожно точил душу. Вейга тоже встревожилась:

— Что случилось? На тебе лица нет!

— Встретил сослуживца. Он сказал, что всех отзывают из отпусков. Надвигаются серьезные дела…

— Ты что-то скрываешь от меня…

— Нет. Будет еще одна война. Здесь, на востоке. Тебе надо немедленно увозить маму в Мемель! Здесь будет опасно.

— И тебе тоже надо срочно возвращаться?

— Да, но сначала я провожу тебя к маме.

Вейга расстроилась, но не раскисла.

— Я вернусь вместе с тобой. Мы соберем маму в один день и уедем все вместе.

— Посмотрим, как пойдет дальше… — сказал Лунь.

Пассажирские поезда на восток от Варшавы ходили только до Седльце. Дальше к границе продвигались одни воинские эшелоны. В Седльце, на вокзале, забитом военными, их встретил старший брат Вейги, Казик Заритовски, бывший улан-хорунжий, а ныне малый без определенных занятий. Казик носил фамилию матери, а Вейга — отца. Но оба они были очень похожи, как близнецы.

Со слов Вейги Лунь знал, что Казик числился в списке «живых торпед», и за ним охотилось гестапо, как охотилось оно и на всех остальных, кто пожелал быть живыми торпедами для польского военно-морского флота. Перед самым началом Второй мировой военное ведомство, осознав малосильность польского флота в сравнении с его вероятными противниками — германским кригсмарине и советским Краснознаменным Балтийским флотом, объявило набор добровольцев в отряд «человекоуправляемых торпед». Свыше полутораста молодых патриотов, в том числе и девушек, записались в него; подал заявление и хорунжий Казимир Заритовский. Все они были готовы пожертвовать жизнью ради независимости Польши, то есть направить свои «живые торпеды» на вражеские корабли. Однако приобрести такую подводную технику министерство обороны не успело. А списки добровольцев попали после сентября 1939 года в руки гестапо…

Казик отобрал у них оба чемодана и понес сам, радуясь долгожданным гостям, июньскому солнцу и своей силе. Лунь пытался вернуть себе свою ношу, но Казик так и не отдал чемодан до самого дома. Хорошо, что он был не так далеко от вокзала. Вейгина мама, совсем еще не старая женщина, встретила их у калитки в палисадник, обняла дочь, потом зятя. И вскоре в доме под черепичной крышей и кронами лип собралась вся седлецкая родня. Всем было интересно взглянуть на избранника Вейги, так что застолье очень напоминала свадьбу, разве что невеста была в дорожном наряде, да и жених тоже. Лунь смотрел на них с некоторым угрызением совести: скольких же людей он подставит, если гестапо его однажды раскроет… Однако гостям он, судя по всему, понравился несмотря на «немецкое» происхождение. Разошлись поздно, молодоженам отвели место для ночлега в бывшей девичьей комнате Вейги, приспособленной теперь под швейную мастерскую. Полночи Лунь проворочался без сна. То обдумывал план перехода через границу, то пытался убедить себя, что надо оставить все как есть. Пусть будет, как будет. Но под самый рассвет выбрался из постели, переоделся в свою форму и тихо постучался к Казику.

— Мне пора уходить! Вейге я сказал, что нас отправляют на запад, но на самом деле я должен ехать на восток…

Не проснувшийся толком свояк молча кивал головой.

— Я не хочу ее пугать, поэтому скажи ей, что меня срочно вызвали в часть. И передай ей эту записку.

— Тебя проводить?

— Спасибо. Доберусь сам.

Они обнялись и распрощались. Дом спал. Спала и улица, ведущая к вокзалу. Лишь на станции, несмотря на ранний час, кипела жизнь: с каменной рампы — грузовой площадки — заезжали на платформы танки. Солдаты закрепляли их гусеницы проволокой. Пушки танков смотрели в сторону восточной границы. Лунь скорее по привычке, чем для дела, от которого его отлучили, пересчитал количество платформ и запомнил значок дивизии на башне. За платформами шли несколько вагонов для самих танкистов.

— До Тересполя довезете? — спросил он высокого рыжего штаб-фельдфебеля, стоявшего у вагонной подножки с сигаретой.

— Дорого будет стоить…

— Сколько?

— Три пачки сигарет.

— У меня только одна.

— Давай одну. И занимай место, скоро поедем, — рыжий щедро поделился сигаретой. — Отстал от своих?

— Отпустили на денек к жене.

— Повезло. А моя женушка сама ко мне приезжает.

— Тоже неплохо.

В вагоне, битком набитом солдатами, Лунь пристроился в уголке, рядом с рыжим штаб-фельдфебелем, и поскольку ночь была испорчена, попытался уснуть, слегка вытянув ноги и откинув голову. Вольно или невольно, он прислушивался к солдатским разговорам, стараясь понять, знают ли эти парни, куда и на что едут?

Похоже, что не знали. Кто-то всерьез талдычил про Индию, где можно заразиться всякими страшными лихорадками.

— Ты думаешь, Сталин, в самом деле пропустит нас через свою территорию?

— Куда он денется, если мы въедем на танках!

— И ты надеешься всерьез добраться до Индии на танках?

— А железные дороги на что?

— Разве у Сталина есть железная дорога на Индию?

— Дурак. А Иран на что? Вон, смотри, Отто уже «Камасутру» изучает! К встрече с индианками готовится.

— Идиоты! — огрызнулся Отто. — Это «Евангелие».

— Думаешь, поможет?

— Тебе-то уж точно нет.

Часа через полтора эшелон с танками прибыл в Тересполь, последнюю перед границей станцию. Поодаль, на запасных путях, стояли два бронепоезда. Лунь попрощался с рыжим попутчиком и поспешил в город. Собственно, это было всего лишь местечко, некогда примыкавшее к Бресту, почти как заречный городской район. Теперь оно было отрезано от города пограничным Бугом и наводнено войсками всех родов оружия.

В светлеющем предрассветном сумраке Лунь увидел, как с ревом и лязгом съезжает с грузовой рампы на трейлерные многоколесные тележки странная гусеничная машина, похожая на бетономешалку. За ней следовал небольшой подъемный кран, тоже на гусеничном ходу… И еще один. Сначала он подумал, что это саперные машины, строительная техника… Видимо, будут строить какие-то укрепления. Вон и крытые грузовики выстраиваются за тяжеловозами в колонну… Но пригляделся — и похолодел: то, что он принимал за «бетономешалку», оказалось толстенной бочкообразной гаубицей с зачехленным жерлом, а кран — это снарядоподъемник, в грузовиках же должны были быть уложены сами снаряды чудовищного калибра! Об этих сверхмощных орудиях он только слышал краем уха — осадные гаубицы типа «Карл».

За первой колонной следовал второй такой же монстр, похожий на гибрид бизона и гусеницы-плодожорки. Со всей очевидностью, этим батареям предстояло крушить своими — полуметровыми в обхвате! — снарядами крепостные стены, доты, подземные укрытия… Более зримого признака надвигающейся войны представить было нельзя. Ради одного этого стоило бы пересечь границу и сообщить своим то, что сейчас им точно никто не сообщит.

Опасаясь фельджандармов, Лунь решил укрыться до вечера в каком-нибудь частном доме. Но фельджандармы были озабочены отселением горожан-поляков из приграничной полосы. Вся восточная часть местечка была объявлена для тереспольцев запретной зоной. Военные же могли проходить беспрепятственно. Фельджандармам помогали пограничники, которых, как выяснилось из случайно услышанного разговора, сняли с границы, а вместо них ходили вдоль Буга армейские патрули. Все это, вместе с бронепоездами на станции, с огромным скоплением войск и непрестанном их рассредоточении, вкупе со множеством других примет, яснее ясного говорило о неизбежности нападения.

Чтобы собраться с мыслями, Лунь зашел в православную церковь посреди русского кладбища. Службы не было, но храм был открыт, женщина у свечного ящика с удивлением и неприязнью покосилась на немца, вошедшего в трапезную — принесла нелегкая праздношатающегося оккупанта, интересно ему видите ли…

Лунь постоял перед большой настенной иконой Николая Чудотворца и тихо попросил у него помощи в переходе границы. Переходить нелегально границу его учили в разведшколе, но ни разу не приходилось это делать по жизни. Он весьма смутно представлял себе, как это произойдет сегодня ночью. Разумеется, ночью он переплывет Буг. Но надо еще подойти к реке, не вызывая ничьих подозрений. В кармане у него лежал отпускной билет, выписанный в Седльце, за полтораста километров от Тересполя. Как объяснить фельджандармам, зачем его принесло в это местечко?

Фельджандармов он увидел сразу же, как только вышел из кладбищенских ворот на дорогу, ведущую одним концом в городок, другим — к Бугу. Двое рослых «кеттенхунде» — «цепных пса» — со стальными горжетами на цепочках прогоняли паренька, который вознамерился порыбачить в Буге.

— Цурюк! Цурюк! Ферботен зонен!

Обескураженный рыбак с удочками на плече поплелся в город. Лунь догнал его за поворотом. Он протянул ему двадцать марок.

— Спшедай мне вендки![2]

Паренек вылупился на него, пока не сообразил, что за эти деньги он купит себе десять новых удочек. И тут же протянул товар:

— Проше пана!

Продажа состоялась. В придачу к удочкам Лунь получил еще ведерко и жестянку с червями. Теперь он вполне обоснованно мог появиться на берегу реки. До Буга было рукой подать, и через четверть часа Лунь, пройдя по берегу подальше от города, забросил лески в довольно быструю воду. Он был хорошо прикрыт ивняком, к тому же на стволе поваленного дерева можно было переждать светлое время с некоторым комфортом. Он снял фуражку и повесил на сук, расстегнул мундир — жарко, и тут же принялся отбиваться от беспощадных к чужеземцам комаров. До темени оставалось часов семь, и все эти долгих-предолгих четыреста двадцать минут надо было просидеть над удочками в комарином рое. Он готов был это сделать — главное, чтобы никто не помешал его «рыбалке». За два часа поодаль лениво прошел разомлевший на солнце армейский патруль, не заметив в кустах рыбака. Да если бы и заметили, Лунь смог бы отговориться-отшутиться. Солдаты — не пограничники, с погранцами ладить труднее.

Это был самый длинный и мучительный вечер в его жизни. Но все же он благополучно закончился. Да еще хорошим клевом, чего Лунь никак не ожидал — рыбак он был аховый, а тут выдернул из воды одного окунька и трех подлещиков: на уху хватило бы! Однако надо было готовиться к решающему броску…

Солнце ушло за Варшаву, Берлин и еще дальше, тень левого берега перекрыла русло до половины, а дальше шла светлая полоса — короткая летняя ночь никак не хотела чернеть, тем более что вода, как хорошее зеркало, все еще отражала последний почти истаявший сумеречный свет. Его вполне хватало, чтобы открыть огонь по пловцу-нарушителю как с немецкого берега, так и с советского.

Русло в этом месте было не самым широким — не более сорока метров, а может, и поменьше. Но течение быстрое, с воронками, вирами, со спутанными струями. Пониже вода громко журчала, обтекая застрявшую корягу.

Лунь снял сапоги и прихватил их поясом так, чтобы они смотрели подошвами вверх, держа воздух. Лишняя плавучесть не помешает. Плавал он хорошо, но незнакомая река могла таить немало сюрпризов.

Снял фуражку и зашвырнул ее на середину реки: головной убор поплыл, как ладья, кружась и кренясь. Ни с того, ни с этого берега никого не заинтересовал плывущий предмет.

Посмотрел на светящийся циферблат — почти полночь; часы, подарок Вейги, завернул в носовой платок и спрятал в жестянке из-под наживки. Авось не промокнут!

«Вперед!» — скомандовал он сам себе и бесшумно вошел в воду. Быстро присел, и, не чуя от волнения холода, поплыл брассом. Греб сильными рывками, не щадя мышц. Порой надолго уходил в воду с головой, чтобы как можно меньше быть на виду. Несмотря на мощную работу рук и ног его все же сносило по течению, но не дальше взятого упреждения. Самое главное — никаких выстрелов ни с той, ни с другой стороны не раздалось. Ночная тишина нарушалась лишь звуками бегущей воды да легким плеском плывущего человека. Переплыл! Выбрался на топкую отмель почти на четвереньках, ожидая немедленного оклика: «Стой, кто идет?» Однако никто его не окликал, и он даже успел отжать одежду. Пошел напролом сквозь речные заросли, шумя листвой, хрустя сломанными под ногами ветками. «Где же вы, бойцы в зеленых фуражках? Неужели тоже сняли с обхода наряды?» Никто его не останавливал, никто не задерживал. «Вот дела! Хоть самому иди на погранзаставу, знать бы еще, где она расположена». Лунь даже слегка покричал:

— Эгей! Эге-гей!

— Чего шумишь? — окликнули его из кустов.

«Ну, наконец-то!» — обрадовался Лунь.

Двое пограничников — в темноте они различались только по росту — повыше и пониже — приближались к нему с разных сторон, оба в плащ-накидках, с выставленными винтовками.

— Не стреляйт! У меня ест важный информатьон для советски командований!

— Никто и не собирается тут стрелять. Давай вперед!

Лунь охотно двинулся вперед. Наряд шел сзади, не спуская с нарушителя глаз. «Повезло ребятам, настоящего нарушителя поймали. Наградят чем-нибудь… Может, даже в отпуск отправят».

Старший наряда подсоединил телефонную трубку к розетке, вмонтированной в пень, и вызвал тревожную группу. Группа ехала минут десять. За это время Лунь изрядно продрог в мокрой одежде — зуб на зуб не попадал. Приехал крытый брезентом «ЗИС-5». На нем куда-то повезли в сопровождении шести красноармейцев с овчаркой. Куда везли, Лунь не видел, но сидел в темноте кузова и глупо улыбался: приятно было слушать родную речь, приятно было вдыхать запах махорки, и эта строгая собака ему тоже была приятна. Чужой среди своих, но все-таки — своих!

Как ни таили пограничники дорогу, но характерных зданий Крепости не утаишь, и Лунь, едва только ему велели вылезать, сразу понял, что привезли его в цитадель, где, по всей вероятности, и располагалась погранзастава. Во всяком случае, какой-то пограничный штаб. Его допрашивал старший лейтенант с большими залысинами на широком лбу. Так же широко были посажены и его недоверчивые, почти неподвижные глаза.

— Кто вы и с какой целью перешли границу?

— Я ест фельдфебель 223-го зенитный полк Уго Швальбе. Перешел Буг, чтобы сказать советский командований, что 20 июнь германский войска начнут война.

— Откуда вам это известно?

— От мой родственник. Это гауптман люфтваффе Герхард фон Опитц. Командер функ-батальон, радиосвязь. Он служит рядом с полевой ставка фюрер.

— И что он вам сообщил?

— Что у фюрера ест решений начать война на востоке. Через два день.

— Откуда ему это известно?

— Он имеет связи с важным люди, — простучал зубами Лунь. Его трясло и от холода, и от всех переживаний. Но тем не менее он чувствовал себя счастливым: сделал то, что обязан был сделать. Он сделал то, к чему его готовили столько лет, и столько лет он шел к этому пику своей тайной работы.

Старший лейтенант записал показания перебежчика в протокол и только потом распорядился, чтобы немца накормили и переодели в сухое. Его отвели в маленькую камеру-изолятор, выдали ватную фуфайку и солдатские шаровары. А чуть позже принесли алюминиевую миску с пшенной кашей и куском жареной трески. И Лунь снова тихо обрадовался и этой знакомой с детства каше — дед называл ее «блондинкой» — и русской солдатской одежде, и тому, что он сейчас на правом берегу Буга… Он прикорнул на откидной полке, но часа через два его разбудили и снова отвели на допрос.

На сей раз его расспрашивал через переводчика черноволосый с проседью майор-пограничник. Он не отрывал глаз от протокола допроса, вчитываясь в каждую строчку, поглаживая порой щеточку ежовских усиков. На пальцах левой руки у него было выколото по букве: «МИША».

— Скажите, что вас заставило пойти на такой поступок? — спросил майор, и лейтенант-переводчик повторил вопрос на очень плохом немецком.

— Я коммунист, — сказал Лунь, и это было чистой правдой. Неважно, что он был не немецким коммунистом, а членом ВКП(б). — Я не голосовал за Гитлера. Я не хочу, чтобы в России ему было так же легко и просто, как в Польше или во Франции.

— У вас остались в Германии жена, дети, семья?

— Да. Осталась жена. Но она не немка.

— Это не имеет значения. Ведь ее репрессируют сразу же, как только узнают, что ее муж — перебежчик. Вы подумали о ее судьбе?

— Я думал о ее судьбе. Я очень люблю свою жену. Но гестапо ничего не успеет узнать и сделать. Война начнется 20 июня, и им уже будет не до обер-фельдфебеля Швальбе, пропавшего где-то без вести. Тем более что мой отпуск окончится только через неделю.

— Вы уверены в этой дате? — Майор расстегнул воротничок и потянулся к графину с водой. В кабинете было душно несмотря на распахнутое окно.

— Я уверен в этой дате, поскольку верю моему родственнику, капитану фон Опитцу. По характеру своей службы он имеет доступ к высокопоставленным лицам.

— Здесь записано, что он командир радиотехнического батальона по обслуживанию аэродрома полевой ставки фюрера. Это так?

— Да. Это так.

— В таком случае это серьезный источник информации. Вы можете назвать его адрес?

— Могу. Он живет в Кёнигсберге. Но служит в районе Растенбурга. Я встретил его на вокзале в Варшаве, и он мне сказал, что Гитлер нападет на СССР 20 июня.

— Вы отдаете себе отчет, что будет, если советское командование поверит вам и приведет войска в полную боевую готовность именно к 20 июня? Это уже повод для начала войны!

— Я понимаю только одно: советское командование должно быть готово к началу военных действий со стороны Германии именно 20 июня.

— Кто вы по должности?

— Старший повар-инструктор зенитной батареи.

— Н-да… А рассуждаете, как хороший оперативник! И я, и мы все должны вам поверить? А чем вы докажите, что это не провокация, господин старший повар-инструктор? — Майор поднял глаза, и они сверкнули, как дульные срезы двух пистолетов, нацеленных в упор.

— Я смогу это доказать только 20 июня.

— Хорошо. Если война начнется в указанный вами срок, я дам вам винтовку. Если же нет, расстреляю вас лично — вот этой рукой как провокатора и агента абвера!

— Я бы предпочел быть расстрелянным, но чтобы война не началась.

Майор впервые усмехнулся за весь допрос:

— Хороший ответ. Я запомню…

Он сорвал листок календаря. На новом листке чернела цифра «19».

Перебежчика увели в изолятор и целый день его не трогали.

Камера-одиночка — лучшее место для раздумий о жизни. Лунь перебирал варианты своих будущих действий, причем делал это машинально, повинуясь профессиональной привычке разрабатывать легенды и выстраивать линию поведения.

Итак, вариант первый: завтра начнется война и ему дадут оружие, и он станет выполнять свой мужской воинский долг под чужим именем, будет уничтожать врага. Возможно, и погибнет под фамилией фельдфебеля-перебежчика Карла Швальбе. Это все же лучше, чем получить пулю в затылок в энкавэдэшном подвальчике. Но скорее всего его отправят в тыл. Насчет винтовки майор сказанул явно для красного словца. Надо знать нравы и обычаи этого ведомства. В лучшем случае его используют как переводчика в лагере военнопленных или диктором в радиоагитмашинах. Но ведь и это тоже борьба.

Вариант второй: война — это всегда неразбериха, в кутерьме первых дней всегда есть шанс скрыться от своих преследователей. Он вернется на ту сторону, к Вейге. Они уедут в Мемель и заживут прежней жизнью. Но тогда придется выполнять свои — пусть поварские — но все равно военные обязанности. Ему придется остаться в рядах вермахта, что равносильно измене.

Вариант третий: война завтра не начнется и его расстреляют. Но об этом лучше не думать… А думать-то все равно надо. Вправе ли майор выполнить свою угрозу? У них в НКВД с такими вещами не церемонятся. Подумаешь, повар-перебежчик, да еще вроде как провокатор! Шлепнут как милого… Но информация о начале войны все равно ушла куда надо. Может, хоть насторожатся немного?.. Зря, что ли, Буг переплывал? С Бугом-то повезло… И вообще, ему много везло за последние годы. Однажды это должно кончиться. Может, как раз вот теперь и кончилось?

Всю пятницу 20 июня Лунь напряженно прислушивался из своей полуподвальной темницы: не бабахнет ли где пушка, не жахнет ли где выстрел, не затораторят ли пулеметы? Но все было тихо. Лишь привычные звуки мирного времени врывались в его зарешеченную форточку: визжал неподалеку стартер капризного мотора и водитель костерил его последними словами, с мерным боем сапог маршировали на обед рота за ротой, исходили трелями соловьи, орали мальчишки, гоняя мяч, голосил откуда-то издалека петух… Но перед глазами стояли готовые к бою бронепоезда, уползающие в рощицу тяжелые гусеничные «Карлы» со своими короткими, но широко раззявленными мортирами, и эти танки, съезжающие с платформ на рампы… Война уже стояла вдоль всего Буга, как мощный паводок, напирающий на хилую плотину… Возможно, Опитц ошибся в дате. Но ведь и так ясно, что день-другой-третий и полыхнет, заревет, запылает…

К исходу пятницы война не началась. Не началась она и ночью, которую Лунь провел без сна. И субботнее утро началось, как и вчерашнее, и позавчерашнее — светло и тихо.

Сразу же после завтрака — миски перловой каши с подсолнечным маслом и краюхи пшеничного хлеба с чаем — перебежчика вызвали на допрос. Майор с ежовскими усиками встретил его тяжелым взглядом:

— Ну и где же ваша война, партайгеноссе Швальбе? Господин провокатор… Или как вас теперь прикажите величать? И что с вами прикажите делать?

— Расстрелять, как и обещали, — ответил Лунь на чистом русском языке. — А завтра или послезавтра — пожалеть о содеянном.

Но майор в запале ярости даже не заметил, что перебежчик заговорил без акцента.

— Ты меня завтраками не корми! Я и сам могу тебе спеть: «Если завтра война, если завтра в поход!..» Так что молчи в тряпочку. И готовься к царству небесному!

Майор снял трубку:

— Семенов? Работа есть — готовь команду! С боевыми патронами. Да! Куда, куда… Как всегда — на второй полигон.

Лунь прекрасно понял зловещий смысл этих слов. Теперь у него оставался последний козырь.

— Товарищ майор. У меня есть для вас крайне важное сообщение. Попрошу, чтобы переводчик оставил нас одних.

Майор, молча, кивнул лейтенанту, и тот исчез. Лунь глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду, и, чеканя каждое слово, заявил:

— Я не фельдфебель Карл Швальбе. Я майор советской военной разведки Юрий Северьянов — из кенигсбергской резидентуры. Прошу сообщить в любой орган военной разведки, что я нахожусь у вас. Моя агентурная кличка — «Лунь».

Надо было видеть, как округлились и без того круглые глаза пограничника.

— Почему вы сразу об этом не сказали?

— Обязан был соблюдать легенду до последней возможности. Вы у меня ее отняли.

Майор поиграл бровями, осмысливая все услышанное. Потом еще раз снял трубку:

— Семенов, второй полигон на сегодня отставить. Ты меня понял? Отбой.

Вдавил трубку в гнездо аппарата и, глядя в стол, сказал:

— Хорошо. Я доложу руководству.

Конвоир увел Луня в камеру. «Расстрел временно отменяется!» — поздравил себя Лунь. Он представил себе всю цепочку, по которой должна пройти его информация. Сначала майор доложит начальнику своего погранотряда, тот сообщит в штаб погранокруга. Оттуда доклад пойдет в Москву, на Лубянку. Никто не разбежится, чтобы сразу сообщить о нем в ближайший орган военной разведки. Между Разведупром РККА и внешней разведкой НКВД существовало давнее соперничество. И пока руководство НКВД не оценит все свои выгоды в отношении передачи задержанного агента Разведупра, пройдет, возможно, несколько суток, учитывая надвигающиеся выходные дни, в которые никому не хочется иметь лишних забот. Так что раньше понедельника, то есть 23 июня, его судьба вряд ли решится. Что будет потом, когда он окажется в родной системе, просчитывалось весьма туманно. Но легенда была уже давно проработана в деталях: сопровождавший его резидент Петер видел, что его сняли с поезда немецкие пограничники, скажем, за неправильно оформленные документы. Затем к нему проявила интерес тайная полиция, и Лунь вынужден был перелегализоваться с запасным паспортом. Он «залег на дно» в Мемеле. А дальше пусть все будет так, как было на самом деле: работа фотографом на кладбище, Вейга, женитьба, призыв в вермахт, школа поваров, береговая батарея… Главное, что он ускользнул от гестапо, никого выдавал и не предавал; его личная агентурная сеть не пострадала и законсервирована. Все обвинения могли быть только из прошлого, из подковерных интриг, которые погубили Орлана и не только его одного… Тогда никакие подтверждения кенигсбергской легенды не помогут.

На ужин принесли миску макарон по-флотски, белый хлеб с кубиком масла и чай с сахаром. Вот они, первые плоды его нового положения! Осознав, что он отыграл у судьбы еще несколько дней жизни, Лунь безмятежно уснул, тем паче, что теперь ему принесли подушку и одеяло — как вроде бы своему…

И снилась ему родная станица на Хопре, зеленая заводь Кардаила с заброшенными удочками, низкое небо в грозовых облаках и прыгающими одним за другим поплавками… Перед дождем всегда хороший клев. А вот и небо громыхнуло-полыхнуло, и ливень по воде секанул, и пошло грохотать, да так, что затряслась земля и заплескалась вода…

Лунь приоткрыл глаза: земля, то есть каменный пол, и в самом деле тряслась. И грохотало не на шутку. Он вскочил, метнулся к зарешеченной фрамуге и сразу же понял: никакой это не гром, а орудийная пальба, и все вокруг дрожит от разрывов крупнокалиберных снарядов…

Война!

Вот оно!

Началось!

На минуту он испытал чувство огромного душевного облегчения: его информация подтверждалась на все сто! Он не зря рисковал башкой, переплывая Буг, не зря столько лет торчал в Кёнигсберге.

Вглядывался в узкий проем фрамуги, но ничего, кроме ярких вспышек в предрассветных сумерках, не увидел. Потом почувствовал резкий запах гари — тянуло из-под двери: здание горело. Он застучал в дверь кулаками, потом сапогами, но никто его не слышал, никто не приходил, никому не было дела до странного арестанта. «Забыли они про него, что ли? Не хватало еще задохнуться в этой каморке».

Лунь стал орать изо всех сил, однако массивная дубовая дверь глушила и крики, и удары. Но он все бил и орал, бил и орал… Нет, про него явно забыли! А дышать становилось все труднее и труднее. Подергал решетку — куда там! Даже не дрогнула, ржавая зараза! Да и фрамуга слишком узка — голова не пролезет. И он снова набросился на дверь, молотя ее то каблуками, то кулаками. В глазах темнело… К горлу подступал комок обиды — как глупо: задохнуться в первые же минуты войны. В изнеможении он присел на койку, оторвал клок простыни, помочился на нее, а потом свернул ткань в три раза и приложил ко рту и носу, как маску. Именно так они спасались от газов под Сморгонью, когда под рукой не оказывалось противогаза.

И тут произошло чудо — дверь распахнулась! На пороге стоял молоденький пограничник и, держа винтовку под мышкой, свирепо тер глаза — едкий дым ел их нещадно.

Лунь в одну секунду метнулся к нему и выдернул винтовку. Боец и ахнуть не успел, как оказался безоружным.

— Давай за мной! — крикнул ему Лунь, передергивая на ходу затвор. С оружием в руках он окончательно воспрянул духом.

— Эй, дядя, отдай винтовку! — канючил малый. — Я ж за нее головой отвечаю…

— Отдам, племяш, когда патроны кончатся! — обещал ему Лунь. — Где начальство-то твое?

— Никого нет, все куда-то побегли… Отдай винтовку-то, слышь?

— Дуй за мной и не робей! — Лунь выскочил в проезд между зданием погранзаставы и длинным корпусом трехэтажной казармы. Слева были Тереспольские ворота с полыхающей огнем башней, справа… Лунь глянул направо и понял, что бежать надо именно туда, потому что в ту сторону мчались полуодетые красноармейцы кто с винтовками, а кто с сапогами в руках. Из нижних и даже верхних окон горевшей казармы выпрыгивали бойцы и, матерясь, бежали за остальными, которые-то наверняка знали — куда надо бежать и что делать. Но, увы, никто этого в кромешном аду разрывов и взрывов, конечно же, не знал. Бежали по наитию, подальше от вздымающейся земли и летящих осколков, бежали туда, где может быть тихо и где знают что делать.

— Дяденька, отдай винтовку-то! — ныл сзади парень с зелеными петлицами, которого не пугала эта огненная кутерьма, а страшила мысль о суде за утраченное оружие.

Лунь рассердился:

— Хрен тебе, а не винтовку, вахлак! Оружие надо в руках держать, а не под мышкой. Ты бы еще между ног ее засунул!

— Так мне сказали, что ты наш…

— Да, наш я, наш! Постреляю немцев и тебе отдам.

Взвыли мины, и Лунь ничком бросился на землю. Парень вдруг по-детски вскрикнул и упал рядом. Из затылка его торчал осколок, намертво прибив фуражку к голове — алая кровь заливала зеленую тулью.

Лунь перевернул убитого на спину и снял с него ремень с подсумками. Ни патроны, ни винтовка тому уже были не нужны… На минуту он испытал чувство вины перед этим пацаном. Все-таки именно он открыл ему дверь, спас от дыма, а вместо благодарности… Эх!.. Переживать было некогда. Обстрел усиливался. Удары горячего воздуха от ближних разрывов били в уши, били по глазам, по всему телу. Через каждую секунду цвенькали пули. И непонятно было, куда стрелять, в кого целиться — смерть неслась отовсюду. Лунь скатился в воронку и, прикрыв голову руками, стал ждать либо смертного часа, либо конца огненного урагана… Последний раз под обстрелом он был двадцать шесть лет назад — на позициях под Сморгонью. Теперь надо было привыкать заново.

…Он вдруг вспомнил, как впервые побывал в Брестской крепости. Это было летом 1935 года — всего шесть лет назад! Друг их «молодой семьи», польский офицер, поручик Эдвард Буслик, пригласил Луня и Клару на праздник «Вянки». В этот день Крепость традиционно распахивала свои ворота для горожан. Народ толпился на Саперной пристани у Тереспольских ворот, где солдаты гарнизона устраивали водную феерию: по Бугу плыли мастерски сплетенные из ивняка и рогозы «крокодилы» и «морские чудовища». А посреди цитадели стоял аттракцион «Рай и ад», сделанный саперами из свайнобойного копра. Кабинка с любителями острых ощущений то взлетала вверх — в «рай», то неслась вниз и уходила под землю — в «ад» — под непристойные выкрики ряженых чертей. И будто накликали они этот ад на Крепость! Сама преисподняя разверзается теперь посреди цитадели в огненных кустах взлетающей земли и горящих «небельверкерах»…

Глава четвертая

Брест — город невест. 17–21 июня 1941 г.

Этот фотосалончик при поляках «Штука портрета», а при Советах «Искусство портрета», что на улице Колеёвой, а теперь Железнодорожной, в Бресте знали многие. С его витринки улыбались записные красотки и шикарные женихи. Помимо всего прочего здесь еще устраивались и брачные судьбы. Двойра Гиппенрейтер, жена фотографа Боруха Гиппенрейтера, была успешной свахой, а также владелицей небольшой парикмахерской на вокзале.

Борух, сорокапятилетний брюнет с округлым животиком, повесил на дверь своего фотоателье табличку «Закрыто на обед. Но потом будет» и поднялся на второй этаж, где располагались две жилые комнаты — спальня и кабинет, а также кухня и чулан для хранения стеклянных негативов.

— Двойра! — позвал он жену.

Та откликнулась с кухни, где жарила картофельные драники:

— Уже все готово! Иди скоренько! Ладки любят, когда их едят горячими!

И она поддела на сковороде очередной румяный, весь пропитанный рапсовым маслом драник.

Борух сел за стол и придвинул тарелку со стопкой драников, пересыпанных тмином.

— А что, Двойра, война будет?

— Таки да.

— А кто тебе так сказал? — Борух обильно сдобрил драники сметаной.

— Циля так сказала. Она всегда все знает.

— Какая Циля? У которой мужа нет?

— Нет. Та Циля, у которой муж портной. Он шьет мундиры для «советов». И все «советы» говорят, что немец нападет.

— Гм-м… Мой швагер тоже так говорит, — Борух отложил надкусанный драник и строго посмотрел на жену: — Двойра, закрой окно, я имею тебе сказать одну важную вещь.

Двойра, сорокалетняя дородная брюнетка приятной наружности, проворно захлопнула окно, распахнутое во внутренний дворик дома, и даже задернула занавеску.

— Я вся твоя, Борусь!

— Вчера я имел большой разговор со швагером…

— Это который со стороны Сары или со стороны Зофьи?

— Со стороны Зофьи. Алекс. Ты его знаешь.

— Откуда я его знаю? Я его пару раз видела, и то один раз на свадьбе у Муси, а другой раз на похоронах дяди Мойши.

— Не перебивай меня, как Бога прошу! Да Алекс, Алекс из Тересполя! Муж Зофьи, да будет ей там хорошо, где нас пока нет!

— Что с Зофьей? Зофья померла?

— Нет, Двойра, она не померла. Ее немцы убили.

— Який жах! Что же молчал?!

— Я сам узнал об этом только вчера, — Борух вытер слезинку, навернувшуюся на правый глаз.

— А что швагер? Он же фольксдойче, почему он не заступился?

— Так он в лагере немецком сидел. За сентябрь. Потом его выпустили. И он приехал в Тересполь и не смог там жить. Ночью перешел границу и теперь в Бресте. Он пришел вчера ко мне, просил пожить немного времени. Но я сказал, что ты у меня сердечница и тебя волновать нельзя.

— Нельзя мене волновать. А ты волнуешь, и все тянешь, тянешь… Скажи мне важную вещь!

— Важная вещь, Двойра, в том, что швагер предложил мне купить наш дом.

— Но мы его не продаем!

— Мы его не продаем, но нам придется его продать. За хорошие гроши, Двойра…

— Борусь, ты фриш, гезунг ин мэшуге?![3] Продать дом?! Швагеру? Да чтоб ему в аду черти пятки лизали! И какие гроши он давал за наш дом?

— Таких грошей наш дом не стоит… На них можно новый купить в Минске.

— Так зачем нам жить в Минске?

— В Минск немцы не придут. А в Брест придут. И нас с тобой, как Сару в Буге утопят. А может, живьем зароют. Сама говоришь — война будет.

— Это Циля так говорит.

— Сама говоришь, Циля всегда все знает.

— Циля знает все. Но откуда у швагера такие гроши?

— Швагер продал свой дом в Тересполе, и еще у него было.

— А он не боится немцев?

— У него матка — полька, а отец — немец. Он фольксдойче. Но он не может простить немцам свою жонку.

— Но если в Брест придут немцы, ему снова жить под ними. Почему он сразу не купит дом в Минске?

— Двойра, это его дела. Нам нужно думать о себе.

— Таки я не верю твоему швагеру! Вор поцелует — пересчитай зубы: все ли на месте?

— Я тоже ему не очень верю. Темный фраер. Но война будет, и нам уже надо ехать.

— Уже ехать? Так скоро? И куда ты все это повезешь?

— В Минск, конечно!

— Почему в Минск, а не в Оршу? Орша еще дальше.

— В Минске у меня есть дядя Пиня. Он там всех знает. Он поможет найти хороший дом. А кто у тебя в Орше?

— В Орше подруга моей мамы, тетя Ася.

— А что она может?

— Она там акушерка. Она может все.

— В Орше будет мало клиентов. Надо ехать в Минск.

— Уже ехать в Минск?

— Швагер дает нам три дня на сборы.

— Да кто он такой, твой швагер, чтобы он нам давал три дня?!

— Двойра, это не он нам дает. Это Бог нам дает шанс. Сходи к Циле и узнай, когда будет война. Она все знает!

— Ты прав. Циля сказала, что война будет в начале лета. Они с мужем даже не торопятся делать заказы «советам», чтобы не ушло сукно.

— Твоя Циля — дура! Если сюда придут немцы, то ей придется из этого сукна шить саван. Если успеет.

— А почему ты думаешь, что сюда придут немцы? Может, «советы» погонят их в Германию?

— Циля, швагер видел и немцев, и «советов». Он говорит, что немцы сильнее. Немцы ходят в сапогах, а «советы» в обмотках. Ты видела, какие у них мешки за плечами? С такими только жабраки ходят.

— Да они и есть жабраки! Они по нашим лавкам, как по музеям, ходят. Зыркают туда-сюда, глаза горят, скупают все, что видят. У них в России в магазинах одни консервы да сухари.

— А ты откуда знаешь?

— Циля сказала. А молочница Лукьяновна сказала, что пьяные солдаты разбили каплицу у них в деревне. Сломали крест при дороге. Какие безбожники! Разве Господь не отплатит им за это?

— Отплатит, отплатит… Вечером придет швагер и принесет гроши. За дом.

— Советские гроши?

— Ну, не злотые же?!

— Ты их видел? А может, они фальшивые? От этого поца всего можно ожидать.

— Двойра, лучше помолись за Сару. Мы вместе будем проверять эти гроши.

— А что я в них понимаю?

— Тогда позови Цилю.

— Зачем Циле знать, сколько у нас грошей?

— И то верно.

— Ой, права была мама, когда говорила: «Ме дарф нит дем ганцн кэз арайнлэгэйн ин эйн варэник» — нельзя весь сыр класть в один вареник!

— А моя мама говорила: «Ди штуб брэнт ун дер зейге гэйт» — дом горит, а часы идут. Этот дом мне достался от моего покойного папы.

— А я в этот дом вложила все силы, которые достались мне от моей мамы. Мне жалко наш дом, Борусь… Разве тебе здесь было плохо?

— Мне тут было хорошо, и даже очень. Но дом вот-вот загорится. И надо думать, чтобы наши часы шли без остановки. Вот только не надо этого — мокрых глаз. Ты же знаешь, я терпеть этого ненавижу!

— Но почему все так быстро?

— Жизнь — вообще быстрая штука, Двойра… Дай, я тебя обниму, моя козочка!

— Съешь еще пару ладок, мой козлик!

— Ой, да не могу я их уже видеть! Хоть бы ты курицу приготовила.

— А ты видел, почем куры на базаре? Лошадь можно купить за такую цену!

— Ну, купи хоть немного этой «конины»!

— Сам иди и купи. А мне жалко!.. О, Боже ж, как же при польском часе мы жили! А все герман проклятый! Пришел и все порушил. Ой, не хочу я в твой Минск ехать!

— Тогда поехали в твою Оршу!

Двойра села на широкий подоконник и разрыдалась в фартук.

Глава пятая

Семья генерала Коробова

Сталин и Тимошенко Жукову:

«Если вы там, на границе, будете дразнить немцев, двигать войска без нашего разрешения, тогда имейте в виду, что головы полетят».

А в ста километрах от Бреста, в Кобрине, в бывшем польском военном городке, похожем на старый усадебный парк, густо и сладко зацветала липа. Окна спальни сорокалетнего генерала Коробова, командующего 4-й армией, выходили прямо в крону пышной столетней липы. Людмила распахнула окна, впустила утреннюю прохладу и снова прыгнула в кровать.

Под утро она любила забираться на мужа и припадать к его широкой груди. Они поженились, когда ей было шестнадцать лет, а Саше аж целых двадцать пять. Он уже успел повоевать прапорщиком и стать красным командиром, и потому казался ей ужасно взрослым, и она, несмотря на двадцать прожитых вместе лет, вела себя с ним порой, как та девчонка, которую он однажды заприметил в церковном хоре родного Петровска. Заприметил и тут же взял замуж — без венца, но со всеми печатями и бумагами советского загса.

Людмила крепко обхватила его за шею:

— Ну, вот теперь ты никакой ни командарм, теперь ты весь мой!

— Твой, твой! Чей же еще?

— Как «чей»? Своей любимой армии, своего любимого Павлова, своего любимого Тимошенко!

— Ну, уж ты и насчитала мне любимчиков!

— Саш, ты мне честно скажи, война все-таки будет или нет?

— Будет.

— Когда?

— Видишь ли, в Минске и Москве считают, что не раньше следующего лета. Пока Гитлер не разделается с Англией, войны на два фронта он не начнет.

— А ты как считаешь?

— А я думаю, что война начнется нынешним летом.

— Гитлер так быстро успеет справиться с Англией?

— Англию он уже поставил на колени. Запер на острове на несколько лет. У него после Дюнкерка руки фактически развязаны.

— И ты думаешь, теперь он на нас нападет?

— Я не думаю, я нутром это чувствую… Недаром у меня бабка духом видела.

— Как это — духом?

— Ну, интуиция у нее была невероятная. Ведуньей ее звали и всей деревней за советами к ней бегали.

— Так ты у меня, значит, ведун?

— Ведун. Да еще подкрепленный разведданными. Немцы стянули к Бугу серьезные силы. Больше, чем у меня, в несколько раз. Из них можно три таких армии нарезать, как моя. И называется она тоже четвертой армией. И командует ею генерал фон Клюге.

Официально говорят, что они пришли сюда на отдых после боев во Франции и в Нормандии. Но для полноценного отдыха они прихватили с собой все танки и тяжелую артиллерию, а заодно и целую армаду самолетов. Не получается, видишь ли, у них без такой техники позагорать как следует.

— А что, в Минске об этом не знают?

— Знают. Еще лучше, чем я, знают. И в Москве знают, но надеются, что Гитлер разумный человек и понимает, что кратчайшая прямая между двумя точками, между Варшавой и Москвой, не самый простой путь к цели. Надеются, что он пойдет туда не по Варшавско-минскому шоссе, а в обход сосредоточенных там войск — через Украину. Верят, что, пока Англия не капитулирует, он вообще никуда не сунется. Главное — не спровоцировать Гитлера и всячески убеждать его, что мы мирные люди и наш бронепоезд стоит на запасном пути. А выводить-то его с запасного пути уже давно пора! А мы немцам нашу миролюбивую спину подставляем — мол, не подумайте плохого, мы тут только казарменный фонд обновляем, крыши починяем, сортиры роем… Нет, конечно, мы укрепления строим, и доты и все такое. Но мне не дают даже одну дивизию развернуть! Из Минска кулаком грозят — попробуй только. Мол, немцев не дразнить, так Москва велела. А им из погреба виднее. Вот и ждем мы удара — руки в карманах и спиной к противнику.

— А ты не можешь потихонечку-полегонечку, тихо-тихо поднять хотя бы одну дивизию и в поле?

— Смеешься? От немцев, может, и смогу потихонечку. А от своих? Враз настучат! И в Минск, и в Москву, и в особый отдел, и в Генштаб, и в Главпур…

— Да, — вздохнула Людмила, — это у нас могут… Ну, если ты дивизию поднять не можешь, пойду поднимать Занку. Это, пожалуй, потруднее будет!

И Людмила пошла будить младшую дочь — Сузанну.

Чтобы поднять 14-летнюю оторву, надо было бабахнуть из револьвера-пугача и крикнуть: «Рота, подъем!» Отцовское воспитание! Занка прекрасно держалась в седле, умела стрелять из нагана и винтовки, зачитывалась «Записками кавалерист-девицы».

Она спала сладким и беспробудным сном, каким спят школяры на каникулах, и Людмиле было жалко ее будить. Она полюбовалась красивым лицом дочери, отметив не без гордости: «Ну, вся в меня! От Саши только брови да уши» и достала из-под подушки пугач. Отошла в сторону и бабахнула в потолок:

— Рота, подъем!

Занка вскинулась и свесила ноги с кровати:

— Мам, ну чего так рано?

— Давай приводи себя в порядок, у нас сегодня гости.

— Кто?

— Карбышевы.

— Дядя Дима?! Здорово!

— Поможешь мне пирог испечь.

— С чем? Давай с черникой!

— Черника еще не поспела.

— Тогда с малиной. Только не с капустой!

— Умывайся! Потом разберемся.

— Я зарядку еще не делала.

Зана распахнула свое окно в крону все той же необъятной липы и включила репродуктор. Из черной «тарелки» грянул спортивный марш.

Если хочешь быть здоров,

Закаляйся!

Позабудь про докторов,

Водой холодной обливайся,

Если хочешь быть здоров!

Делал зарядку в своей комнате и генерал Коробов. Он истово работал руками и на «разрыв груди», и махи за спину, приседал, вращал торсом… А из головы не выходил вчерашний разговор с командующим авиаций округа генералом Копцом. Иван Иванович был всегда с ним на дружеской ноге и предельно откровенен. Вчера он прилетел из Минска на Кобринский аэродром проверить свою 123-ю дивизию и заглянул на ужин к Коробовым. Выпили, закусили грибочками тещиного маринада.

— Знаешь, Андреич, нервы у меня сдали! — признался Копец. — Приказал я командиру 27-го авиаполка Макарову пролететь вдоль всей границы с юга на север и посмотреть, что там у немцев делается. Сел он на По-2, взял с собой Румянцева, полкового штурмана, и полетел. Садился через каждые полста километров и писал донесение. Отсылал с пограничниками и снова в полет. Пролетел километров четыреста и к вечеру сел в Белостоке.

…Да, это было именно так. 19 июня майор Макаров поднял свой «небесный тихоход» и взял курс на север. Он несколько раз нарушал воздушную границу, углубляясь на территорию генерал-губернаторства километров на двадцать. Точь-в-точь как это делали немцы в приграничных полетах. Он вглядывался цепким взглядом в проплывающую местность. И ужасался, как ужасается врач, осматривая опасную сыпь на теле больного и ставя беспощадный диагноз: летально!

Войска, рассыпанные то здесь, то там, и в самом деле походили на серо-зеленую сыпь, проступавшую вокруг рощиц и перелесков, населенных пунктов и железных дорог. Пыльные гривы стелились за танковыми колоннами, они тоже выдвигались на исходные рубежи. Особенно много их было близ железнодорожных станций, в местах разгрузки. С высоты они походили на скопища зеленых лесных клопов. Румянцев, сидевший сзади, уже не успевал их считать, а просто на глазок определял численность машин в подобных скоплениях, полевые парки автомашин и обозных повозок…

Его интересовали в первую очередь аэродромы. Но все взлетные площадки были вне визуального наблюдения или же хорошо замаскированными. Зато артиллерия была как на ладони. Батареи стояли не в парках, как у нас, а на огневых позициях, с наведенными на восток стволами.

— Так вот, — продолжал Копец, — доложил мне Макаров в полном охренении: немцы заняли исходные позиции! Вот-вот начнется… Я велел ему немедленно пересесть на истребитель и лететь в Минск для личного доклада Павлову. И сам туда полетел. Докладывали вместе. А Павлов только усмехнулся:

— У страха глаза велики. Не преувеличивает ли товарищ Макаров?

И все.

Копец не стал рассказывать про то, как заместитель наркома обороны генерал Мерецков в воскресенье, во второй половине дня 15 июня поднял по тревоге ВВС Западного особого военного округа. Результат получили удручающий: сбор, оповещение, связь — ниже всякой критики. Кроме того — отсутствие аэродромов рассредоточения, неисправные самолеты, никудышное взаимодействие, отсутствие маскировки и элементарных средств ПВО аэродромов… Мерецков не успевал фиксировать недостатки.

В самый разгар учений на аэродром Лошица под Минском на глазах у изумленного проверяющего произвел посадку самолет со свастикой на киле. Это был пассажирский лайнер немецкой «Люфтганзы». Москва разрешила принимать в Лошице — на военном аэродроме (!) — немецкие гражданские воздушные суда, экипажи которых — ни для кого это не было секретом — состояли из военных пилотов… Это стало последней каплей. Мерецков вскипел:

— Что у вас творится? Если начнется война и авиация округа не сумеет выйти из-под удара, что будете делать?

Копец мрачно ответил:

— Буду стреляться.

22 июня — под вечер — узнав о том, какое побоище устроили немцы на его аэродромах, командующий ВВС округа Герой Советского Союза генерал-майор авиации Иван Копец достал из стола именной браунинг и сделал то, что обещал: пустил себе пулю в висок…

* * *

Из всех своих гостей хозяйка дома больше всего была рада Дмитрию Михайловичу Карбышеву. Он очаровывал ее староофицерскими манерами, интеллигентными комплиментами, остроумными шутками. Карбышев был старше ее мужа на семнадцать лет, но это никак не сказывалось на их уважительно-дружеских отношениях. Сибиряк, из крещенных татар, выпускник Омского кадетского корпуса, Карбышев немало повидал на своем веку — война в Маньчжурии, Первая мировая, бои в Финляндии… Право, ему было о чем рассказать, что повспоминать. Но он никогда не ударялся в бесконечные ветеранские россказни, а умел строить беседу тактично и интересно. Всем было известно, что он строил перед мировой войной один из фортов Брестской крепости, но мало кто знал — Людмила знала — что в Бресте, на Тришинском кладбище, была упокоена первая жена Карбышева — Алиса Карловна Троянович, немка по происхождению, сибирячка душой и сердцем. Дмитрий Михайлович познакомился с ней еще во Владивостоке, где тоже был занят на крепостных работах. Увы, брак их длился всего шесть лет — Алиса трагически умерла в 1913 году и была погребена в брестской земле. Но Беларусь подарила ему новую жену. В 1916 году участник знаменитого Брусиловского прорыва подполковник Карбышев женился на сестре милосердия Лидии Васильевне Опацкой, которая осчастливила его двумя дочурками — Леной и Таней, а потом и сыном Алешей.

В свои шестьдесят лет генерал-лейтенант инженерных войск, доктор военных наук Карбышев поражал своей воистину гвардейской выправкой, которой могли позавидовать иные капитаны и майоры.

Кроме Карбышева на огонек к Коробовым заглянул и начальник штаба армии полковник Сандалов с женой Лидией. Они жили по соседству в одном доме.

Карбышев после первой же рюмки перевел разговор на дела насущные:

— Так вот, любезнейшие Александр Андреевич и Леонид Михайлович, доведем наши прежние рассуждения до логического конца. Все твердят, что крепости во время подвижных войн устарели. Вот и брестская цитадель — сплошной якобы анахронизм. Надо строить новые укрепленные районы, создавать современную фортификацию. Согласен — надо! Но зачем велосипед заново изобретать? Брестская крепость модернизирована под современную артиллерию. Вы доты трехдюймовками вооружили. А из крепостных орудийных двориков, из тамошних казематов можно бить и шестидюймовками, и более крупным калибром, и намного дальше, чем из дота, и намного шире по секторам обстрела. А если еще и зенитной артиллерией прикроете, а если вместо одного батальона, предусмотренного ныне для обороны, посадить в цитадель и фортам хотя бы один полк — вот вам мощнейший узел всего укрепрайона, который будет держать под огнем и железнодорожный мост, и все подъездные пути-дороги к городу.

— Дмитрий Михайлович, не смею с вами спорить, — развел руками Коробов. — Я в фортификации не Тотлебен и даже не Мажино. Для моего начальства Крепость — прежде всего это решение острейшей проблемы с расквартированием войск: казармы, складские помещения, орудийные парки… И весь фокус состоит в том, чтобы не защищать крепость, а как можно быстрее ее покинуть и занять позиционные районы.

— Но это же совершенно неверно! Ваши позиционные районы большей частью — голое поле. А здесь мощнейшая защита от огня! Тут и людей сберечь можно, и позицию удержать! Плохо ли — весь такой железнодорожный узел как Брест, артогнем и всяким прочим огнем прикрыть? Да и Варшавское шоссе на Москву — перекрыть…

Людмила внесла в столовую блюдо с горячим благоухающим пирогом:

— Дорогие гости, ну отвлекись же от своих войн хотя бы на пирог! Вот и Сюзанна хочет вас чем-то удивить.

— Неужели сыграет? — обрадовался отец, поднимая крышку фортепиано.

— Сыграю! — подтвердила Сюзанна, покачивая в руке пневматический спортивный пистолет. — Но только на этом инструменте.

— Зана! Уймись, умоляю тебя! — воскликнула мама и безнадежно махнула рукой — остановить строптивую дочь словами было невозможно. Зана поставила на пианино граммластинку, отошла в дальний угол, прицелилась в черный эбонитовый круг.

— Боже! — воскликнула Людмила. — Это же моя любимая пластинка! Полонез Огинского! Зана, не смей этого делать!

Поздно. Раздался легкий хлопок, и свинцовая пулька влетела точно в дырочку грампластинки.

— Браво! — зааплодировал Карбышев и остальные гости. — Кто же это вас научил так метко стрелять, барышня!

— Папа научил! — недобро сверкнула очами Зана в ответ на «барышню». Если бы это не был Карбышев, обидчик рискнул бы получить вторую пульку между глаз.

Людмила бросилась спасать любимую пластинку. Она внимательно осмотрела ее — ни царапинки, ни щербинки.

— Слава богу!

Она поставила черный диск на блестящий шпинек патефона, сдвинула рычажок тормоза и опустила головку адаптера с острой иглой.

Щемяще-нежные переливы грустной мелодии заставили всех притихнуть… Звуки старинного полонеза наплывали из недалеких холмистых дубрав принеманского края, из усадьбы автора — Михаила Огиньского, что близ старинного городка над рекой Щарой — Слонима, в котором Карбышев только что побывал, уезжая из Гродно, и который был помечен на немецких и советских оперативных картах как важный транспортный узел.

Каждому было о чем погрустить… Коробов вспоминал свой милый край — привольный волжский городок Петровск, Сандалов — родную Вичугу, такую далекую отсюда Ивановскую землю…

Край, сосновый милый край,

Среди холмов, среди лесов…

И какое дело, что это «Прощание с Родиной» было написано полтора века назад, и написал его польский офицер. Главное, что всем им, офицерам, не раз приходилось прощаться с малой родиной, уезжая в далекие чужие края, кому на время, а кому и навсегда…

* * *

К начальнику штаба 4-й армии полковнику Сандалову приехала с Украины теща — Александра Варсонофьевна — погостить недельки три-четыре. В свои семьдесят лет ей пришлось проделать немалый путь, чтобы повидать дочь, а главное — двухлетнюю внучку Танечку. Нельзя сказать, что ее приезд обрадовал полковника. Нет, отношения с тещей у него были на зависть многим прекрасные. Но Александра Варсонофьевна, напитавшись слухами о скорой войне, стала собираться домой и просить зятя отпустить с ней и Лизу с Танечкой. Сандалов пошел к члену военного совета армии полковому комиссару Шлыкову. Тот, выслушав начальника штаба, только покачал головой.

— Все знают, что твоя теща приехала в городок на месяц. И вдруг она фактически сбегает из Кобрина. Представляешь, что начнут говорить? Это же не просто теща начальника продсклада старшины Пупкина. Это теща начальника штаба армии, человека весьма информированного. И если теща такого офицера дала деру — значит, дело пахнет порохом. И поднимется такая волна! Меня и так тут каждый день достают — отпусти да отпусти… Мы же коммунисты — на нас все смотрят.

Сандалов только крякнул и, не сказав ни слова, ушел к себе. Он все прекрасно понимал, но все же было досадно, что в его семейные дела столь бесцеремонно вторгались служебные интересы политотдела.

* * *

Александра Варсонофьевна меньше всего считалась с установками партийно-политических органов:

— Лизонька, я сейчас в очереди стояла. Все как один твердят: война будет, война, война…

— Известное дело — сарафанное радио… — с деланным равнодушием откликалась дочь.

— А что твой-то говорит?

— Говорит, война будет, но не так скоро.

— А народ-то все спички, соль да мыло скупает. Знать, война на носу. Может быть, уедем от беды подальше? У нас в Крыму сейчас намного теплее, и Танюшку в море бы покупали?

— Мамочка, я бы с удовольствием! Но нам нельзя.

— Что так? Всем можно, а нам нельзя?

— Мы на виду, мама! Если мы уедем, все скажут: ну, вот даже начальники своих жен отправляют, и тоже все побегут.

— А пускай себе бегут. Целее будут. Мало ли, что кто скажет? На чужой роток не накинешь платок! — зачастила Александра Варсонофьевна. — А как и в сам-деле полыхнет? Куда мы с Танюшкой денемся?

— Мамочка, мы обязательно уедем! Но попозже…

— Попозже ты слова мои помянешь — вот и будет тебе «попозже». Ох, не веришь ты материнскому сердцу! А сердце-то вещует…

* * *

На субботний обед Лиза приготовила борщ и домашние котлеты с картофельной соломкой. Но Леонид Михайлович, переступив порог, никак не прореагировал на божественные ароматы. Понуро снял китель и устало присел за стол.

— Леня, на тебе лица нет? Что случилось? Опять донос написали?

— С чего ты взяла? — с деланым недоумением пожал плечами Сандалов.

— Ты выглядишь точно так же, как тогда, когда там, в Смоленске… Ах, да не хочется даже вспоминать! Так что же случилось?

— Случилось то, что мы сегодня идем на «Цыганского барона». Приехали минские артисты… Театр оперетты.

— Леня, но я же тебя знаю. Но я же чувствую тебя! У тебя на душе камень. Ты даже к Танюшке не подошел, ты даже своим любимым котлетам не рад!

— Ну, ты психолог, ну ты разведчик! Пойдешь ко мне в штаб начальником разведки?

— Вот ты шутишь, а в глазах… Ну-ка, немедленно говори, что случилось?!

— Дай сначала Танюшку подержу!

Сандалов поднял на руки легкое тельце дочери и заходил с ней по комнате.

— Докладываю, как на духу: ничего пока не случилось. Но душа у меня не на месте, потому что очень бы хотел отправить вас с Танюшей подальше от границы…

— Что, так плохо?

— Ничего хорошего.

— Но ведь у нас такая армия! Такие силы! Неужели не одолеем?

— Лизонька, что касается нашей армии, то есть моей, Четвертой, то это вовсе не армия — в оргштатном смысле этого слова — а всего лишь усиленный корпус. Нам еще комплектовать и комплектовать! А нам ставят задачи как полноценной армии! Да еще поставили на кратчайшем пути к Москве.

В голосе Сандалова было столько боли и отчаяния, что Танюшка заревела, почуяв детской душой неладное.

Лиза взяла ребенка и прижала к себе. Девочка успокоилась. Но отец ее уже не мог остановиться — прорвало:

— У немцев солдата готовят шесть месяцев. У нас — курс молодого бойца — три месяца. Да и то еще привлекут что-нибудь копать или строить. А ведь в современном бою и солдат должен быть современным, а не времен Царицына и покоренья Крыма.

Возьми любую дивизию. Она дивизия тогда, когда в ней проведено боевое сколачивание. Когда полки поерзали в поле, попритерлись друг с другом, когда связисты держат уверенную связь и со штабами полков, и со штабом дивизии, Когда командиры полков знают в лицо не только своих комбатов, но и командиров рот. Когда артиллерия умеет гнать впереди наступающих цепей огневой вал… Да много тут еще разных «когда». Но для этого надо выводить войска в поле и проводить учения одно за другим — ротные, батальонные, полковые, дивизионные. А маршевая подготовка, а огневая… А у нас сейчас самое главное — обустройство войск. Приезжает комиссия из Минска и с командира первый спрос за что? За плохо покрашенные заборы, за то, что машины в парках стоят не на колодках, а на колесах, за то, что в ленинских комнатах портреты членов политбюро висят в разных рамках. Дрючат командиров за то, что бросается в глаза, а за то, что оком не видно — за боевую готовность, за слаживание, за взаимодействие — за это в последнюю очередь.

И особенно сейчас, когда надо полки и дивизии в полях обкатывать, нам говорят — сидеть! К ноге! Не рыпаться! Приводите в порядок казармы и военные городки.

И вот она самая главная тайна Красной Армии, которую не знал Мальчиш Кибальчиш: мы своего начальства боимся больше, чем вероятного противника. К начальству — лицом, а к противнику — спиной! Когда он еще этот противник дернется, а начальство — вот оно, как дамоклов меч над твоей башкой. В любой момент может снести ее по любому поводу.

— Та-а-ак… — протянула Лиза. — Надеюсь, ты это никому не высказывал?

— Да кому тут выскажешь?! Все и так все знают!

— Я тебя умоляю — ради Танечки — держи язык за зубами! Хватит с нас смоленской истории.

— Лиза, но ведь делать-то что-то надо! Нельзя же все время голову на плахе держать. Вот вся наша армия сейчас — голову на плахе держит. И ждет — врежет по ней топор или нет… Как бы мне было спокойно, если бы ты увезла Танюшу к моим в Вичугу!

— Давай не будем спешить. Ты же сам говорил, что большим начальникам надо подавать пример подчиненным. Если мы уедем, пойдут пересуды — Сандалов свою семью отправил, а остальным нельзя?

— Да плевать на пересуды! Не могу же я вас делать заложниками оперативной обстановки?!

— И по партийной линии тебе влетит!

— Лиза!

— Леня, я прекрасно понимаю, что для военного человека на первом месте война, а потом семья. И говорю это тебе не в укор, потому что все понимаю правильно. Твоя карьера после смоленского доноса и так на волоске. И если ты дашь еще им повод упрекнуть себя, как они сейчас твердят «в паникерстве и пораженческих настроениях», то… Ну, ты сам все понимаешь. Давай, мы еще немного побудем, а если совсем худо станет, мы с Танюшей мигом обернемся!

— Мигом… План эвакуации семей комсостава я составил лично. Не знаю только, сколько таких «мигов» отпустит нам война.

Лиза обняла мужа и посмотрела в глаза:

— А ты сам-то уверен, что она будет?

— Да кто в этом может быть уверен? Надеюсь, как и все, что тучи пройдут мимо. Бывает же так, что и гром прогремит, и молнии посверкают, а гроза стороной пройдет. Может, и нас минует. Но ведь ты же сама понимаешь — это чисто русский «авось». Собирайся на спектакль… А Танюшу с кем оставим?

— Я с соседкой договорюсь.

* * *

Ранним утром 19 июня порожний нефтеналивной состав из Германии прибыл на станцию Брест-Товарный. Среди его цистерн была ни чем не примечательная цистерна № 498774. Так же, как и все остальные, она была в потеках нефти, но только внутри ее нефти никогда и не бывало. Это была совершенно новая цистерна, измазанная снаружи, чтобы не быть «белой вороной» в длинном составе. В предутреннем сумраке к цистерне подошел высокий железнодорожник и негромко постучал по стенке вагонной масленкой — пять раз. Через минуту крышка горловины приподнялась, а потом и вовсе откинулась. Из цистерны один за другим полезли люди в рабочих спецовках, с деревянными плотницкими коробами, солдатскими вещмешками, пилами, топорами. Со стороны можно было подумать, что это высадилась бригада ремонтников, выбравших почему-то такой неудобный для передвижения транспорт.

— Я Алекс, — представился смазчик бригадиру «ремонтников», ответил на рукопожатие и повел всех четверых через рельсы в сторону Железнодорожной улицы.

Шли молча и быстро. И только у самого дома, где размещалось фотоателье Гиппенрейтера, Алекс вполголоса сказал «бригадиру»:

— Для всех соседей вы строители из Эстонии, которые приехали на заработки и которых я нанял для перестройки дома.

— Двое из них совершенно не знают русского языка, так что пусть пореже высовываются из дома.

— Молчаливые эстонские парни, — усмехнулся Алекс. — Что с них взять? А ты хорошо говоришь. Где учился?

— Спрашиваешь! Я в Севастополе родился.

Алекс протянул ему руку:

— Александр.

— И я Александр! Тезки, — обрадовался почему-то «бригадир».

ИЗ ДОСЬЕ:

Синягин Константин Андреевич. Родился и крещен в 1908 году в Севастополе в семье дворянина Андрея Васильевича Синягина. Отец погиб в белой армии в 1919 году.

В 1920 году был вывезен матерью в Галлиполи. Оттуда в 1923 году мать перевезла его во Францию. Жили в пригороде Парижа. Мечтал стать, как отец и дед, и прадед русским офицером. 15-летнего подростка удалось устроить в кадетский корпус в Версале.

Три года служил в Иностранном легионе в Северной Африке. Уехал в Австрию. В 21 год поступил в Венский университет. Филолог. Специалист по романо-германской литературе. В 26 лет увлекся идеями НТС и философией Ницше. Вступил в РОВС. Был лично знаком с генералом Красновым. Хорошо усвоил его германофильские идеи: Германия спасет Россию. Только с помощью союзнической Германии, пережившей вместе с Россией позор Версаля, но выстоявшей в борьбе с красной опасностью, возможна декоммунизация России и ее возрождение как русского государства.

Увлекался мотоциклетным спортом, стрельбой и плаванием. В 1938 году обучался в школе абвера. В 1939 году был направлен в диверсионный батальон «Бранденбург» во «французскую роту». Принимал участие в боях под Дюнкерком. Награжден Железным крестом 3-й степени. В 1940 году переведен в «русскую роту» полка «Бранденбург», получил чин «фенриха». Командир айнзатцгруппы. 19 июня 1941 года заброшен в Брест для проведения диверсионно-террористической работы. Интеллигентен, смел, находчив. Отрицательные качества: азартен, сентиментален, забывчив, влюбчив. Ведет трезвый образ жизни, религиозен, общителен.

В совершенстве владеет кроме русского языка французским и немецким. Холост. Предан идее великой монархической России.

* * *

В доме было пусто, Гипенрейтеры вывезли все, кроме огромной полуразвалившейся двухспальной кровати. Стол Алекс накрыл на широком подоконнике, выставив две банки тушенки, буханку хлеба, кусок сала и головку свежего чеснока. «Эстонцы», тихо переговариваясь по-немецки, извлекли из своих запасов круг брауншвейгской колбасы и сыр в красной оболочке.

Алекс растопил плиту и вывернул на сковородку со сломанной ручкой обе банки тушенки, поставил чайник.

— Так значит, Саня, мы с тобой и тезки, и земляки… — задумчиво изрек Алекс.

— Ты что, тоже из Севастополя?

— Нет, я родился здесь — во времена Российской империи так же, как и ты. Вот мы и земляки.

— Так, наверное, еще и годки? Ты с какого?

— С ноль девятого.

— Надо же! И я с ноль девятого!

— Тезки, земляки, годки! Такое дело неплохо бы и отметить! — Саня-«бригадир» достал из нагрудного кармана плоскую стальную фляжечку с водкой. — Ну, давай по маленькой. За знакомство!

— И за удачу нашего небезнадежного дела!

«Эстонцы» принюхались, но им не налили.

После завтрака Алекс приволок откуда-то старый чемодан, тоже, как и сковорода, без ручки. Он открыл его и извлек новенькую суконную командирскую гимнастерку с капитанскими «шпалами» в малиновых петлицах.

— Твой размерчик?

— Убери ее! — передернул плечами Саня. — Видеть не могу это большевистское убожество. Надо же так поглумиться над русским мундиром! Мой отец носил золотые погоны. Я — юнкерские в Галлиполи. И до нас вся русская армия двести лет погоны носила. А эти — все прахом пустили!

— Да ладно, не переживай! Снявши голову, по погонам не плачут. Тем более тебе всего один день и ходить в этом. Примерь! Все должно быть чин-чинарем! Чтоб никто ни к чему придраться не смог. Сам знаешь, как на мелочах люди горят…

Алекс еще раз пристальным взглядом оглядел командирскую гимнастерку.

— Ненавижу комиссаров! — Синягин сжал кулаки так, что побелели пальцы. — У меня отец под Нарвой к ним в лапы попал… Те, кто выжил, рассказали: они ему в погоны, в плечи, значит, ковочные гвозди забивали — по числу звездочек. Папа поручиком был, командиром роты… Три гвоздя в одно плечо, три — в другое. А он только губы кусал в кровь… Не-на-ви-жу!!! Увижу комиссара — пулю пожалею, даже нож марать не буду. Руками задушу! Вот так вот — возьму и задуш-ш-шу!

Лицо Синягина исказила гримаса ненависти. Он пошевелил напряженными сильными пальцами, и было видно — задушит.

Алекс протянул ему мензурку:

— На, выпей! Успокойся. В нашем деле нужна холодная голова.

— Сам знаю… — вздохнул Александр. — Извини, увлекся… Я умею держать себя в узде. Если надо… Мне еще вот что обидно. У меня в этом году христолетие, а я еще ничего для России толком не сделал.

— Что такое — христолетие? Праздник?

— Нет. Ну, 33 года мне стукнет, как Христу… Христос-то в этом возрасте на распятие пошел за нас, грешных… Как ты думаешь, если война начнется — а она вот-вот начнется — поднимутся русские люди на Сталина с его комиссарской камарильей?

— Кто вас знает? Странный вы народ — русские.

— А ты что — не русский? — опешил Синягин.

— Я-то? — усмехнулся Алекс. — У меня отец наполовину немец, наполовину голландец, мать — наполовину украинка, наполовину чешка… Правда, в доме по-русски говорили.

— Ну, все равно — на пятьдесят процентов славянин. А фамилия как?

— Фамилия — фон Висинг.

— А, — махнул рукой «бригадир», — Фонвизин тоже был «фоном», а в историю вошел как великий русский писатель.

— Ладно, хватит о писателях! О деле поговорим. Давай еще раз сверим планы. На тебе электростанция. Вечером сходим — покажу, где она находится. Я с хлопцами уеду столбы валить. Вон во дворе мотоцикл стоит — вчера купил. Списанный правда, но движок пашет.

Синягин выглянул в окно — в углу дворика стоял мотоцикл с коляской, выкрашенный в защитный цвет.

— Советский?

— Ну не немецкий же!

— Как охраняется электростанция?

— Ее охраняют вохровцы.

— Это что еще за птицы?

— ВОХР — военизированная охрана. Деды с берданками, но в фуражках и при петлицах. Однако не военные, а городского подчинения. Караул — три человека. Один спит, другой бдит, а третий водку пьет. С ними проблем не будет. Я придумал, как их с вахты снять. У тебя форма энкавэдэшная. Подъедем в караулку, и ты им скажешь, что ввиду напряженного положения охрану электростанции будут нести войска НКВД и что они свободны.

— И что — уйдут?

— С радостью! Заберешь у них постовую ведомость под расписку — для проформы. И действуй как знаешь.

— А если не уйдут?

— Уйдут. Здесь с НКВД не спорят и не торгуются. Станция тепловая, работает на местном торфе. Три генератора немецкой постройки. Один в ремонте, другой в резерве. Так что работает только один.

— А тот, что в резерве? Его же можно пустить?

— Тот, что в резерве, сгорел еще при поляках. Он только числится резервным… Сигнал о начале действий может прийти в любой момент. Если меня часом не будет дома, примешь ты. Приедет с телеграфа нарочный — наш человек — привезет телеграмму на имя бывшего хозяина дома.

— На чем приедет?

— На ровере, на велосипеде…Текст такой: «Почему не пишешь? Вызываю на переговорный пункт сегодня в такое-то время. Соня». С этого часа и начинаем работать. Я буду стараться быть с вами, но на всякий случай… У меня делов тоже будь здоров! И на одно из них прямо сейчас поедем.

— Что за дело?

— Каплички придорожные бить.

— На охоту, что ли? — не понял Синягин.

— Та еще охота… — усмехнулся Алекс. — Каплички — это католические часовенки, на перекрестках стоят, на околицах. Мы уже запустили слух, что пьяные «совдепы» крушат кресты и каплицы. Польское население остро реагируют. Оно и так от Советов не в восторге. Плеснем маслица в огонь. Пусть горит у них под ногами наша земля!

Глава шестая

Редакционный роман. Минск. 21 июня 1941 г.

На редакционном совещании Сергей Лобов сидел сзади Ирины и мог незаметно любоваться ее воистину лебединой шеей, мочками ушей, в которых посверкивали крохотные аметисты, а главное — великолепным темно-каштановыми волосами, свитыми в баранчики. Один из завитков на ее шее нависал над кружевным воротничком и походил на по-испански перевернутый знак вопроса… Этот кружевной воротничок делал Ирину похожей на гимназистку. Гимназисток Сергей видел только на фото из маминого альбома, а что касается испанской грамматики, то это была дань его юношескому тогда порыву — ехать добровольцем в Испанию и сражаться там против фашистов. В Испанию его не пустили — годков не хватило, а вот в Финляндию угодил, сам того не желая…

«Если бы она была моей женой, — подумал вдруг Сергей, — я бы сам расчесывал ей эти волосы — каждое утро, волосок к волоску…»

Но Ирина была женой капитана Суровцева, начальника физподготовки 333-го стрелкового полка, боксера и гимнаста, и может быть, поэтому, а скорее всего потому, что молодая и привлекательная женщина в мужском коллективе держалась весьма осмотрительно и строго, никто из редакционных удальцов, даже известный сердцеед спецкор Акимушкин, не пытался всерьез флиртовать с машинисткой. И только ему, фотокорреспонденту, младшему политруку Лобову, удалось проложить свою тропку к сердцу этой недотроги. Все началось с того, что к первомайским праздникам парторг поручил Сергею сделать для доски почета портрет ударницы труда Ирины Суровцевой. Сергей снимал Ирину с душевным трепетом, изведя на съемку ударницы почти две кассеты. Зато портрет получился — от души. Все сошлись на том, что Ирина на снимке вылитая киноактриса Марина Ладынина. Но самое главное, что портрет понравился и самой фотомодели. Автор был поощрен очаровательной улыбкой с ямочками на щеках и приглашением на дружеский чай в обеденный перерыв — с пастилой и вафлями.

Ирина была приметной личностью в редакции. Она обладала хорошим литературным вкусом и нередко, перепечатывая статьи лихих военкоров, почти автоматически правила их. Она корректировала стиль даже у метров «Красноармейской правды». Сергей же и вовсе краснел, когда она предлагала ему переделать ту или иную корявую фразу. Он радостно и поспешно с ней соглашался. Текстовки к фотографиям давались ему с трудом, и конечно же, после того как редакторское стило Ирины проходилось по его сухим, не всегда согласованным строкам, текстовки преображались. И все это делалось как бы играючи — под пулеметный треск допотопного «ундервуда» — с шутками-прибаутками.

Ирина закончила иняз ленинградского пединститута, целый год преподавала немецкий в школе, пока муж военный не увез ее в Минск. Так что в редакции она выполняла еще и обязанности переводчицы и литературного консультанта. Когда же старший лейтенант Суровцев попытался увезти жену к новому месту службы — в Брест, главный редактор упросил его оставить Ирину в редакции еще на полгода.

За одним из таких чаепитий — с душицей и мятой — выяснилось, что они с Ириной почти земляки. Девушка родилась и выросла в Архангельске, в семье поморов, а у Сергея, москвича по рождению, в Архангельске жила бабушка, и он частенько гостил у нее в Соломбале. С того самого дня и завязалось их приятельство, увы, не обещавшее ничего большего, чем обычную дружбу сослуживцев, коллег по газете Особого Западного военного округа. Но вот в прошлое воскресенье Ирина согласилась посниматься на природе, и они выбрались в Уручье, лесное предместье Минска, где размещался большой военный городок и где, собственно, жила Ирина с мужем. Почти целый день они бродили — вдвоем! — по уютному сосновому лесу, сторонясь чужих глаз. По сути дела это было тайное свидание под предлогом съемки. А Сергей и в самом деле снимал ее на каждом шагу: меж бронзовых сосновых колоннад, на полянке среди кустов дикого жасмина, у огромного камня, приволоченного сюда древним ледником. И что бы Ирина ни делала — приседала ли к цветам, вскакивала на камень, обнимала ли сосенки — все было на удивление красиво и грациозно. Он подавал ей руку перед прыжком через ручей, и женщина в бело-голубом легком платьице стрекозой перепархивала с бережка на бережок. А один раз даже удалось — вполне уместно — приобнять ее за тонкий стан, туго перехваченный ситцем. Подол платья был срезан косо, так что открывал колени спереди, а сзади закрывал ноги ниже колен. В этом тоже была своя тонкая волнующая игра…

Больше всего в той прогулке Сергею понравилось даже не то, как Ирина изящно и легко позировала ему, а то, как она с интересом расспрашивала о его жизни. И он рассказывал ей все-все как на духу: про свое детство, прошедшее в трех городах — в Сталинграде, Москве и Архангельске. Про то, как выбрал себе совсем не воинственную профессию охотника за редкими таежными растениями, начитавшись про Дерсу Узала. И потому поступил в сельхозинститут. Готов был поступать в аспирантуру по кафедре лекарственных растений и даже снаряжал студенческую экспедицию в забайкальскую тайгу искать жень-шень и другие драгоценные травы. Но тут пришла повестка в армию. В военкомате порадовались его правам на вождение трактора (Сергей получил их на третьем курсе на кафедре механизации сельского хозяйства) и тут же определили его в танкисты. После «учебки» сержант Лобов был направлен в танковый полк, а полк зимой 1939 года загремел на Карельский перешеек — воевать с финнами.

— А где ты научился фотографировать? — спросила Ирина, рассматривая его «лейку».

— Еще в Доме пионеров. У нас фотокружок вел старый мастер, который еще Русско-японскую войну снимал — Ксаверий Леонидович. Собственно, он не столько азам научил, сколько увлек фотографией, как искусством. Он говорил: первый фотоснимок на Земле сделал Иисус Христос. Потому что, когда его вели на казнь, некая сердобольная женщина по имени Вероника подала ему платок — утереть пот со лба. И когда он приложил платок к лицу, на ткани остался его лик. Этот платок и есть первая фотография, то есть светописная картина. И до сих пор он почитается как Спас Нерукотворный… Ну, за такие истории нашего деда Ксаву, как мы его звали, отлучили однажды от Дома пионеров. Но я ходил к нему домой показывать свои снимки, и он очень мудро их разбирал и оценивал. Лучшего учителя у меня никогда не было.

— А как же ты в редакцию из танкистов попал? — Ирина прицелилась в Сергея «лейкой», смешно сощурив левый глаз.

— О, это целая история!

Сергей не стал рассказывать, как в самые лютые январские морозы загремел он в особый отдел дивизии. Возможно, именно этот казус, когда полковой особист выведал, что механик-водитель Т-26 сержант Лобов прячет под сиденьем фотоаппарат, и спас Сергея если не от смерти от лютого холода, то уж от серьезного обморожения — точно. Особист выдернул его прямо с исходной позиции, где танкисты должны были скоротать морозную ночь. Допрашивал он его в старой двухэтажной даче, выстроенной кем-то из петербуржцев еще в дореволюционные времена. На даче, как в сказке про теремок, размещался штаб дивизии, политорганы и особый отдел — в тесноте, да не в обиде, а главное — в тепле: все три печки в деревянном доме, включая и кухонную плиту, были жарко натоплены. И как ни робел Сергей строгого допроса, все же от души наслаждался блаженным теплом.

— Кому и с какой целью вы передавали свои снимки? Что фотографировали? Каких должностных лиц — конкретно?

Сергей честно отвечал на все эти подковыристые вопросы. Допрос был прерван телефонным звонком. Чекист отложил протокол и велел конвоиру отвести «врага народа» в кутузку. Кутузка размещалась здесь же, в доме, в каморке под лестницей, где раньше держали веники, швабры, ведра. Вот в ней-то, усевшись на пол (прилечь, хотя бы по диагонали, не позволяла длина клетухи), Лобов и скоротал ночь, ту самую, которая стоила жизни не одному десятку замерзших насмерть однополчан. А утром, не дав ни умыться, ни глотка воды, его снова отвели в комнатку особиста. На сей раз кроме чекиста там присутствовал высокий командир-пехотинец со «шпалами» подполковника. Сергей не на шутку струхнул: вон какие птицы заинтересовались его делом! Подполковник внимательно перебирал стопку фотографий, изъятых из лобовского вещмешка.

— Неплохо! Очень даже неплохо снято, — комментировал он снимки. Потом вдруг спросил: — А пойдешь ко мне в газету работать?

Сергей посчитал вопрос тонкой издевкой и неопределенно пожал плечами.

— Хлеб у меня отбиваете, Андрей Никитич? — усмехнулся особист.

— Да отдай ты мне его! У меня дыра в штатном расписании, снимать некому. А тут готовый фоторепортер. За мной бутылка! Хоть сейчас выставлю. А?! — потянулся к портфелю подполковник. Только тут Сергей заметил на рукаве газетчика золотистую звезду политсостава. Старший батальонный комиссар.

— Ладно, Андрей Никитич, только из уважения к вам и по старой дружбе, — разорвал листок недописанного протокола особист. — И под вашу ответственность!

Так Сергей познакомился с главным редактором газеты «Красноармейская правда», старшим батальонным комиссаром Макеевым, который приехал в их дивизию описывать финскую войну. Первым делом новый начальник Лобова спросил, завтракал ли он, и, получив отрицательный ответ, направил его в столовую:

— Порубай пока, а я тут твой перевод оформлю.

Через час Макеев вернулся с нужными бумагами.

— Все в порядке. Забирай свою фотокамеру и поедешь со мной.

Три дня они ездили на попутных машинах — иногда на легковых, чаще на грузовиках — по лесным дорогам, посещая то артиллеристов, то танкистов, то летчиков. Сергей старательно снимал. Фотопленки ему подкинули летчики-разведчики. А потом, когда командировка у главного редактора закончилась, уехали из Ленинграда в Минск. Снимки получились как на подбор. Сергей был очень рад, что не подвел своего спасителя. И вскоре был направлен на краткосрочные курсы политруков, чтобы получить новое звание. С сержантскими «треугольничками» работать в войсках было несподручно. Слишком много командиров могли вмешаться в работу фотокорреспондента.

— …Итак, подведем итог! — Голос главного редактора вернул Сергея в редакционный зал. — Всем отделам, а не только отделу пропаганды, перестроить свою работу в духе «Заявления ТАСС». Решительно разоблачать паникерские слухи и провокационные толки! Разоблачать подобные настроения не только на страницах газеты, но и в разговорах, в личном общении с бойцами и командирами, с гражданскими людьми. Именно они в первую очередь подвержены всевозможным инсинуациям. Это касается всех, в том числе и наших мастеров фоторепортажа!

Макеев выразительно посмотрел на Сергея, который по-прежнему не сводил глаз с Ирининых волос.

После «летучки» главный редактор кивнул Сергею: зайди ко мне!

У Лобова заныло сердце: «неужели Пружаны? Неужели тот тип дозвонился до главного?»

В минувший вторник Лобов ездил в командировку в небольшой городок, где стояла танковая дивизия. Отсняв вполне удачный репортаж об учебе механиков-водителей, Сергей выкроил время побывать в старинном парке с небольшим дворцом — Палациком. Вечернее солнце красиво его подсвечивало, и Сергей нашел хороший ракурс. Для этого пришлось встать на колено. И когда он щелкнул затвором, сзади раздался властный голос:

— Товарищ младший политрук!

Сергей обернулся: в пяти шагах от него стоял коренастый чернявый полковой комиссар.

— Ко мне!

Сергей поднялся с колена, поправил пилотку, рубанул шаг и четко представился:

— Фотокорреспондент «Красноармейской правды» младший политрук Лобов!

Упоминание главной окружной газеты несколько сбило спесь с полкового комиссара, но острые глаза его сердито сверлили Сергея.

— Хоть вы и фото-коррэспон-дент, но обязаны блюсти честь советского человека, а тем более политработника! Что это за низкопоклонство перед шляхетско-панской культурой?! Стоять на коленях перед магнатским дворцом?!

— Товарищ полковой комиссар, я снимал с низкого ракурса.

— Вы бы еще раком встали! Ракурс… Вам что в редакции выдали казенную пленку, чтобы вы эту буржуазную похабень снимали?! Казенный материал на что переводите?

Сергей благоразумно молчал. Этот странный начальник просто накачивал себя гневом, и ожидать от него можно было всего, чего угодно. Не хватало еще на гауптвахту угодить!

— Передайте вашему главному редактору, что вам сделал замечание секретарь дивизионной парткомиссии полковой комиссар Елфимов.

— Есть передать! — Сергей вскинул ладонь к пилотке. — Разрешите идти?

— Идите!

На том все и кончилось. Но если секретарь парткомиссии и в самом деле дозвонился до Макеева, чтобы удостовериться в выполнении своего приказания? Ведь мог, гад, так все преподнести, что и не поздоровится!

— Андрей Никитич! — с глазу на глаз главный редактор позволял называть себя по имени-отчеству. — Я не успел вам доложить. Я в Пружанах получил замечание от полкового комиссара.

— За что?

Сергей рассказал. Макеев хмыкнул, покрутил головой:

— Вот уж точно, дураков не сеют, не пашут… Забудь. Надо бы тебе завтра в Брест смотаться. Подснять, как в 42-й дивизии проводят воскресный досуг. Отрази спорт, художественную самодеятельность… И прямиком обратно. В понедельник, чтоб как штык был — ставлю твой репортаж в номер.

— Есть… — помрачнел Сергей. На воскресенье он уже договорился с Ириной на новую съемку, да еще какую — выбраться на Свислочь и покрасоваться на речном пляже в купальнике. Она любила фотографироваться, она вошла во вкус, она назначила Сергея своим «придворным портретистом». И вот теперь такой облом!

Он поспешил в машбюро с огорчительной новостью.

— А уручьевские снимки ты уже сделал? — спросила Ирина, ничуть не расстраиваясь.

— Сегодня дома допечатаю. Хотел тебе завтра передать.

— Во сколько твой поезд?

— В двенадцать десять.

— Забрось мне утром домой.

Ирина напечатала на чистой, только что вложенной страничке свой адрес, хотя Сергей и без того знал, где она живет.

— А муж не удивится?

— Муж в Бресте. И вообще это не твоя забота. Успеешь к завтрему? Я с оказией маме отошлю.

— Ну, конечно, успею! — повеселел Сергей. Увидеть возлюбленную в родных стенах — о таком он даже и не мечтал!

Весь вечер он печатал в своей домашней лаборатории, выгороженной в чулане. Сергей снимал комнату в деревянном доме у вдовы, бабы Ядзи в Шабанах — на окраине Минска. И добрая хозяйка без колебаний, а главное, без доплаты, отвела хорошему — непьющему и некурящему — постояльцу просторный чулан, лишь отчасти заполненный всякой рухлядью. Оконце пришлось затемнить. Щелястую дверь Сергей оклеил изнутри черной бумагой. Увеличитель очень удобно встал на чугунную станину швейной машинки. А на широкой полке прекрасно поместились ванночки-кюветы с растворами… В углу повесил красный фонарь, и принес бадью с водой для промывания отпечатков. Хозяйка смотрела на все эти приготовления, как на некое чародейство, особенно когда Сергей достал из чемодана, где размешалась его походная лаборатория, аптечные весы и стал отмерять порошки для проявителя.

— Ой, ну как есть дед-ворожей! — восхищенно всплескивала она руками. Еще больше удивилась старушка, когда из белого листа фотобумаги, опущенного в бурую жидкость, стали медленно проступать черты красивого девичьего лица…

* * *

Он бежал по перрону, надеясь догнать хвостовой вагон уходящего поезда. Это был последний поезд на Брест и надо было догнать его во что бы то ни стало! За ним топал, яростно сопя и пыхтя, толстяк с петлицами техника-интенданта 1-го ранга. Он тоже опаздывал, но Лобову не было до него никакого дела. И шансов догнать поезд у толстяка, судя по его одышке, не было. Сергей неплохо бегал еще в институте, призы брал, и здесь — еще вот-вот, и вцепится в главный приз: вагонные поручни. Он готов был даже вскочить на буфера и ехать до Столбцов, стоя на зыбком грохочущем железе. Но судьба улыбнулась, и он уже в самом конце перрона впрыгнул на подножку вагона. Победно оглянулся — толстяк из последних сил нагонял последние метры. Сергей протянул ему руку и принял небольшой, но увесистый чемоданчик, а вслед за чемоданчиком втянул и интенданта, припомнив строчку Чуковского: «Нелегкая это работа — из болота тащить бегемота». «Бегемот» благодарно улыбнулся, стирая клетчатым носовым платком крупные капли пота.

— Ох, давно так не бегал!..

Они устроились в полупустом купе. Толстяк протянул ладонь и представился:

— Куроедов. Михаил. Можно Миша.

Сергей тоже назвался. Ему совсем не улыбалось заводить с толстяком досужие дорожные беседы, хотелось побыть наедине, пережить то, что случилось сегодня утром. О, если бы толстяк знал, что пережил Сергей всего лишь час назад! Но он никогда об этом не узнает, как не узнает и весь остальной мир! Ему и самому еще в это не верилось…

Утром — к назначенному часу — он позвонил в дверь Ирины. По его раскладу получалось так — полчаса на рассматривание фотографий и чашку чая, а потом он прекрасно успевал на свой полуденный поезд. Но все планы переворошил и спутал вихрь, который они с Ириной сами накликали. Ей очень понравились снимки, она долго перебирала их, разглядывая с легкой полуулыбкой.

— Спасибо тебе, Данило-мастер! Какую же награду ты себе просишь?

— Всего ничего, — в тон «Хозяйке Медной горы» прищурился Сергей. — По полпоцелуя за каждый снимок!

— А как это — полпоцелуя?

— Поцелуй в щечку — это и есть половинка поцелуя.

Ирина встала и подставила щеку. Сергей с чудовищным сердцебиением прикоснулся к ней губами, затем еще раз — поближе к ее губам, затем поцеловал ее в уголок губ.

Поцелуй вышел робким и сухим. Зато следующий…

Влажным и жарким — пьянящим, головокружительным…

Ирина не протестовала, и четвертый поцелуй вышел самым настоящим поцелуем. Она не просто не отвела своих губ, а ответила так, как будто они уже объяснились в любви и уже сказали друг другу «да»… И руки их объяснились по-своему и обвились сильно и цепко, и тела прильнули так, будто и они давно уже были в сговоре. И все вдруг завертелось и закружилось, и мир поплыл, задрожал в мареве страсти. После такого поцелуя руки сами собой приподняли легкое тело Ирины и прижали ее всю — к груди, к лицу, к сердцу…

Как же оно так получилось-то все?..

* * *

За вагонным окном проносились сосновые леса, красноватые сами по себе да еще позлащенные закатным солнцем, полосы полей, с собранными посередке грудами ледниковых каменьев, зеленые кущи хуторков да островерхие колокольни костелов…

Гимнастерка от бега промокла на спине. Сергей расстегнул ворот, снял портупею с увесистой кобурой нагана. После того как под Гродно погиб корреспондент Величко, главный редактор вменил всем, кто едет в западные области ОЗВО, брать с собой табельное оружие — наганы. Кто убил Величко, так и не установили: в него выстрелили почти в упор, когда он остановился в Индурах спросить дорогу, вылез из штабной «эмки» и подошел к трем местным как бы мужичкам. Возможно, бандиты решили, что это большой начальник. У капитана Андрея Величко остались двое малолетних сирот и вдова Людмила, работавшая в отделе писем редакции.

Техник-интендант — он оказался финансистом-контролером — извлек из черного фибрового чемоданчика огурцы, помидоры, спичечный коробок с солью и торжественно развернул промасленный пергамент с вареной курицей.

— Вот приходится оправдывать свою фамилию! — широким жестом пригласил он к трапезе. — Жена в дорогу снарядила. И даже с собой налила.

На свет из чемоданчика явилась стеклянная баклага, обшитая сукном и два алюминиевых стаканчика. Только тут Сергей ощутил, что за весь день во рту не было ни крошки. Он вспомнил про бутерброды с чайной колбасой и сыром, которые успел сделать утром в дорогу, и дополнил стол своей снедью. За едой выяснилось, что Миша-Михаил едет в ту же 42-ю стрелковую дивизию, что и Сергей — проверять дивизионную финслужбу, и что через неделю они уезжают с женой в Сочи, если, конечно, не отменят отпуска.

В Брест поезд прибыл поздним вечером. На вокзальной площади Куроедов взял извозчика и пригласил в пролетку своего спутника.

— В крепость! — распорядился он, и кучер в обмятой польской фуражке-рогатувке пустил вороного жеребца резвой рысью на въезд в Каштановую аллею. Коляска покатилась мимо старинного парка, по шоссейке, обсаженной каштанами, тополями и липами к белым крепостным воротам. Приземистые и массивные, они строго смотрели своими узкими бойницами и походили на бойца с нахлобученным капюшоном — земляной насыпью поверх перекрытия, насыпь эта, густо заросшая травой, плавно переходила в крутые валы, которые обрываясь в заполненные водой рвы, казались еще выше, чем были на самом деле. Сергей не раз бывал в крепости и знал, что это только внешний обвод крепостной территории — Кобринского укрепления — что за воротами, куда извозчика не пропустят, полукилометровая дорога приведет к другим воротам — Трехарочным — за которыми, собственно, и начиналась цитадель — обрамленная сплошным кольцом двухэтажных краснокирпичных казарм. Именно там расквартирован тот полк, в котором завтра придется вести съемку и в котором возглавлял физподготовку капитан Суровцев. Вот уж с кем Сергею сейчас не хотелось встречаться!

Дежурный по КПП лейтенант-артиллерист проверил документы.

— Сами найдете или провожатого дать? — спросил он припозднившихся визитеров.

— Сами найдем! — заверил его Лобов.

— Ну, тогда скатеркой путь! — зевнул лейтенант, проведший, судя по темным кругам под глазами, бурную ночь накануне дежурства.

Они шли по дороге цитадели. По правую руку стояли коновязи артиллерийских лошадей, пушечные парки, ряды новеньких грузовиков. «Ого! Мощь-то какая!» — невольно восхитился Сергей, оглядывая становище военной техники.

Лобов бывал в Крепости раз пять. Ему очень нравились и здешние строения — форты, казематы, казармы — отмеченные печатью добротной фортификационной архитектуры. А больше всего нравилось то, что здесь росло множество редких трав и растений — как в хорошем ботаническом саду. И все эти цветки, листья, соцветия так живо напоминали ему студенческие полевые экспедиции, охоту за драгоценными кореньями, веру в русский женьшень… «Странная вещь — судьба! — размышлял он, поглядывая по сторонам. — Сначала из ботаника она сделала фотографа, потом из фотографа — танкиста, а из танкиста — газетчика…»

Они поспели к разводу караулов. Духовой оркестр играл марш-развод. Караулы, печатая шаг, уходили с плаца по объектам.

В штабе полка, располагавшегося у Тереспольских ворот, Лобова встретил дежурный политработник, такой же, как и он, младший политрук — чернявый крепыш с карими глазами. На его гимнастерке сиял кимовский значок, прикрепленный для красоты на розетку из кумача.

— А мы вас ждали к обеду! — заговорил он с сильным армянским акцентом. — Я распорядился расход вам оставить. Идемте, пока столовую не закрыли.

— Дела задержали в Минске…

О, знал бы этот комсомолец, какие дела задержали его в Минске! Но и он никогда об этом не узнает!

Они прошли в командирскую столовую, и дежурный по кухне принес миску подогретого борща и миску гречневой каши с отварной треской. Сергею показалось, что вкуснее этой еды нет ничего на свете. Самвел, так звали хлебосольного политрука, помощника по комсомольской работе, тоже сел за стол.

— Вы так аппетитно рубаете, что и мне захотелось!

Дежурный по кухне принес еще одну миску и два стакана холодного компота.

— Что там у вас в Минске слышно? — спросил Самвел.

Сергей невесело усмехнулся:

— Слышно — это у вас: как немцы к границе сползаются. А у нас в Минске — Договор о дружбе и ненападении.

И вспомнив наставления главного редактора, добавил официальным тоном:

— Пока договор не разорван, они вряд ли нападут.

— Ну да, конечно, — неуверенно поддакнул комсомолец. На особую откровенность товарища из окружной инстанции рассчитывать не приходилось.

Вообще-то, в войсках любили фотокорреспондентов. Вреда от них никакого — не начальство и не инспекторы — а польза налицо: если повезет, то и в газету попадешь, и так по дружбе снимки сделает.

На ночлег Лобова разместили вместе с прибывшим финансистом в гостевой комнатке, в которой стояли две двухъярусные железные койки, две тумбочки и два табурета. Нижние места были свободны, и Сергей с Куроедовым расположились с полным комфортом. На одной из тумбочек стояла стеклянная банка с веточками жасмина.

— Эх, до чего ж я жасмин люблю! — восхитился финансист.

— А это не жасмин, — усмехнулся Лобов.

— Как это «не жасмин», когда он у нас в деревне на каждом углу рос! — возмутился техник-интендант 1-го ранга.

— Так и не жасмин! — стоял на своем Сергей. — Это мы все по ошибке называем чубушник жасмином. У настоящего жасмина нет такого аромата. Это вечнозеленый кустарник. А благоухает именно чубушник, кустарник из семейства гортензиевых. По-латыни — филадельфус, что значит «братолюб».

— Ух ты! — опешил Куроедов. — Ну, вы, газетчики, все знаете!

Белые цветки наполняли кирпичную каморку сладковато-щемящим ароматом. И перед глазами Сергея сразу же встало лицо Ирины, прекрасное в своей любовной муке… Неужели все это было на самом деле? И всего лишь нынешним утром?

И что теперь дальше? Ирина сказала важную вещь: что с нынешнего дня она свободна. Они договорились с мужем, что не будут разводиться до тех пор, пока он не получит звание капитана, чтобы не портить ему карьеру. «Он, в принципе, хороший человек, — говорила она, невесело усмехаясь, — но он создан для другой женщины, и, похоже, он ее уже нашел». Сергей не стал вникать в суть их отношений, но для себя решил, что если Ирина и в самом деле станет свободной, он, конечно же, попросит ее попытать счастье еще раз — вместе с ним. Он был уверен, что у них все получится. Ведь он будет носить такую жену, как Ирина, на руках, сдувать с нее пылинки, а главное — фотографировать в любой момент, когда заблагорассудится, когда позовет его к этому счастливым толчком сердце…

Отбой по случаю субботы был на час позже. Да и ложиться спать, несмотря на дорожную усталость, не хотелось. Сергей решил пройтись, подышать свежим воздухом на сон грядущий, а заодно поснимать что-нибудь, пока еще не стемнело. Он присел на койку, наматывая на кассетную катушку новый рулончик высокочувствительной пленки. Завтрашняя съемка казалась предельно простой и ясной. Надо будет побыстрее отснять спортсменов, самодеятельных артистов, киномеханика, библиотекаря и возвращаться обеденным поездом в Минск, где его ждала к ужину — как сладко об этом подумать! — Ирина.

Сосед-финансист, стащил, кряхтя, сапог наполовину и задумался:

— Пойти, что ли, прогуляться? Не желаете, товарищ фотограф?

— Да вот я и собираюсь, — ответил Сергей, заканчивая перемотку. — Может быть, сниму что-нибудь интересное…

Куроедов снова взялся за сапог — натянул его с тем же натужным кряхтением, с каким и снимал. Они вышли в казарменный коридор, длинный и сводчатый, как вокзальный портал.

Красноармейская молодежь по случаю субботней поблажки весело дурачилась на своих многоярусных нарах. Самые верхние этажи — третьи и четвертые — пустовали, поскольку три батальона были выведены в поле; а на нижних кто-то пел протодьяконским басом шуточную солдатскую молитву, которую Лобов и сам не раз распевал перед отбоем в сержантской учебке:

Упаси, Господи, от подъема раннего,

От отбоя позднего!

От учения ротного,

От плиты минометной,

От старшины-беса

От пайка-маловеса…

Откуда-то доносился приглушенный звук гармошки и негромкое пенье. Подошли к каптерке, которая соседствовала с ружейной комнатой и в которой пожилой старшина с запорожскими усами и два сержанта-сверхсрочника отмечали чей-то день рождения. Старшина перебирал планки гармони и тянул глуховатым баритоном:

Ще кони воду с Буга нэ пылы…

И у реки не видно дна.

А на руках вмирае куренный.

Ийде война, ийде война…

— Смотри, старшина, накличешь еще… — вздохнул Куроедов. — Давай что-нибудь повеселее!

— Маруся, раз-два-три, калына! — тут же откликнулся именинник: — Товарищ старший лейтенант, сидайте з намы!

Куроедов остался со сверхсрочниками, и Сергей был тому рад: хотелось побыть наедине. После ошеломительного свидания с Ириной будущая его жизнь могла резко измениться. Было о чем подумать…

Он вышел через высокие Тереспольские ворота на берег Буга. Быстрые воды реки громко журчали, обтекая опоры моста, ведущего на Пограничный остров. В ушах еще звучала старинная казачья песня, которую пел старшина-запорожец: «Ще кони воду с Буга нэ пылы… Ийде война, ийде война…» В самом деле, не напророчил бы… Вон она война, совсем рядом — за Буг-рекою скрывалось половина германского вермахта. Сколько орудий и сколько биноклей смотрят сейчас в сторону Бреста? Представил и зябко передернул плечами. Ночью всегда все кажется зловещим, не то что при свете дня. Нет, нет, войны, конечно же, не будет. По крайней мере, нынешним летом. Гитлер не такой дурак, чтобы воевать на два фронта. Пока не покончит с Англией или пока не втянется с ней в затяжную войну, здесь будет тихо. Но почему тогда все говорят об угрожающем скоплении немецких войск на том берегу Буга? Главный редактор, Андрей Никитич, весьма убедительно объяснял ситуацию: Гитлер выводит свои войска в зону, не досягаемую для английской авиации. Все это второй эшелон для вторжения на британские острова. Неприятное соседство, но что поделаешь? К тому же и у нас здесь войск немеряно, и Гитлер это знает. Попробуй, сунься! Уж кто-кто, а Сергей, исколесив всю Белоруссию, весь ЗОВО видел, сколько войск, городков, аэродромов, артиллерийских и танковых парков размещается и под Гродно, и под Белостоком, и под Брестом.

Ночная речная вода вкрадчиво журчала, неся свои потоки в неблизкий еще Нарев, а потом и в Вислу. Эх, Буг-река!.. Буг — по-польски «Бог». Бог-река. Нет на земле больше рек с таким грозным и величественным названием.

А скажи-ка, Бог-река, как потечет теперь жизнь Сергея Лобова?

В свои двадцать пять лет Сергей еще ни разу не задумывался толком о женитьбе, о семейной жизни. Да и некогда было: то институт, то армия, то финская война, то совершенно новая редакционная работа… И вот Ирина обняла его сегодня утром и заслонила весь его горизонт, затмила весь его мир — красивая, нежная, страстная! И ждет его воскресным вечером и будет ждать его всегда, если они породнятся как муж с женой.

Согласится ли она выйти за него замуж? А если снова наладятся отношения с Суровцевым? Ну, хорошо — поженились, а какой она дальше будет, эта семейная жизнь? А, чего тут гадать? Конечно, она будет восхитительно счастливой, ибо быть рядом с Ириной, любоваться ею, обнимать, вдыхать ее запах — это уже счастье. Но жить где? У бабы Ядзи? Квартира в Уручье служебная и после развода она наверняка останется за капитаном Суровцевым. А и шут с ней! Поначалу будем снимать, а там, может быть, и от редакции дадут. Только как к их браку отнесутся в редакции? Скажет чей-нибудь злой язык: «Развели тут, понимаешь, семейственность в идеологическом органе!» А то еще что-нибудь похуже пришьют — моральное разложение, политрук разбил крепкую семью советского командира. А, и пусть говорят! Все пересуды рано или поздно стихнут.

А кого на свадьбу пригласить?

Стоп-стоп, товарищ младший политрук! Что-то вас в заоблачные выси унесло. Еще совершенно неизвестно, как отнесется Ирина к предложению руки и сердца. Она ведь серьезная женщина, умница, да и к тому же постарше Сергея на два года… Впрочем, женщины всегда умнее мужчин в таких делах.

Будь, как будет! Главное, чтобы она была рядом, главное, что сегодняшнее утро наверняка повторится послезавтра!

От этой мысли радостно колотилось сердце… Идти в казарму совсем не хотелось. Разве что в город сходить? Пожалуй… До парка 1 Мая быстрым шагом можно было добраться за двадцать минут. Лобов отметился у дежурного по КПП в Северных воротах и вышел на Каштановую улицу. Будоражащие звуки духового оркестра, игравшего в парке, доносились к высоким валам крепости. «Эх, покружиться бы сейчас в вальсе с Ириной!..»

Глава седьмая

Таня и Зана — Танзана

Людмила Коробова вошла в комнату дочери. Зана, разобрав пневматический пистолет, аккуратно протирала его ружейным маслом.

«Какие же они разные получились? — подумала Людмила, вспомнив старшую дочь. 19-летняя Таня училась на втором курсе биофака в Минске и жила там в их столичной трехкомнатной квартире одна. Конечно же, от женихов у симпатичной девушки да еще генеральской дочери не было отбоя. Но отбой был. За отводом женихов следил специально обязанный к тому офицер-порученец. Именно он, старший лейтенант Копытов, встречал Таню на парадных ступенях университета и провожал домой. Он же сопровождал ее в кино и театры. Наказ отца был строг: «Пока не закончишь университет, никаких женихов и замужеств» И Таня скрепя сердце терпеливо следовала отцовскому завету. А вот Занке и отец — не указ! Ох уж эта страна Танзания, как называл отец строптивых дочерей.

— Сюзанна, я вчера вечером видела, как ты целовалась с Геной.

Младшая и ухом не повела:

— Я не целовалась, я долг отдавала.

— Какой еще долг?! — в ужасе всплеснула руками мать.

— Ну, мы пари с ним заключили, что если он собьет самолет, то я его поцелую.

— Ничего не поняла! Какой еще самолет?!

— В тире, мамуля, в тире… Там мишень такая самая трудная. У нее блямбочка маленькая-маленькая. Но если попадешь в нее, то самолетик поедет по тросику вниз, ударится носом о железяку и бабахнет — там у него в носу пистон есть. Никто еще не попадал. А Генка вчера — на спор — три раза попал.

— Ох, Зана, ты со своими пистонами и закидонами бабахнешь однажды не хуже этого самолета. Только я тебя целовать за это не буду.

— Мам, ну подумаешь — один разок… Ну, чего такого? Ты сама уже в пятнадцать лет замуж выскочила.

— Во-первых, не выскочила, а вышла. А во-вторых, не в пятнадцать, а в шестнадцать… А тебе пока еще только четырнадцать!

— Во-первых, не четырнадцать, а четырнадцать с половиной. А во-вторых, мамочка, я ловлю тебя на слове! Я через полтора года напомню тебе твои слова.

Девушка вставила затвор на место и спустила курок.

— Уж не за Гену ли ты собралась?

— Найду за кого! Только ты папе про вчерашнее не говори, а? Ну, пожалуйста!..

— Я еще подумаю — сказать или нет.

— Вот это правильно! Ты сначала подумай и… не говори.

— Ох, Занка-хитрованка, вся в бабушку! А теперь послушай меня серьезно. Есть еще одна важная причина, по которой не стоило бы целоваться с Геной. Три дня назад его отца арестовали как врага народа.

— Георгия Васильевича?!

— Именно его.

— Чушь какая-то! — возмутилась Занка. — Разве могут быть летчики врагами народа?! Лет-чи-ки!

— Органам виднее. Но я надеюсь, что там разберутся и его отпустят. А пока с Геной не стоит общаться.

— Ну почему, мамочка?!

— Зана, ты уже вполне взрослая, чтобы понимать такие вещи. Это может повредить твоему папе! Ты же не хочешь повредить папе?!

— Не хочу, конечно… Но так тоже нечестно: как целоваться — маленькая, а чуть что — сразу «ты уже вполне взрослая». Так вполне или не вполне?!

— Будь умничкой!

— Я всю жизнь умничка! Надоело!

— Зана, но ведь я тоже всю жизнь была умничкой… — вздохнула Людмила так, что дочь с удивлением на нее посмотрела.

* * *

В эту последнюю мирную субботу генерал Коробов заехал с утра в Брест, в штаб 28-го стрелкового корпуса.

«Вот тоже незадача, — рассуждал он по пути, — штаб корпуса — лишнее звено в системе управления. Не так уж много у меня дивизий, чтобы управлять ими через штаб корпуса. Армия сама росточком с корпус, хоть и усиленный. А поди ж ты: напрямую приказ не отдашь…»

Командир 28-го корпуса, коренастый круглолицый хоперский казак Василий Попов, встретил командующего у входа в трехэтажное с мансардным верхом здания, в котором располагался штаб корпуса.

— Ну, Степаныч, у тебя просто дворец по сравнению с нашей хижиной! — усмехнулся Коробов, оглядывая фасад весьма респектабельного здания на «шляхетской» улице старого Бреста. Здание штаба армии в Кобрине выглядело куда как скромно.

— Мир хижинам, война дворцам, товарищ командующий! — в тон Коробову отвечал комкор. Оба бывших прапорщика на германской, оба краскома по Гражданской войне (карьера Попова поначалу шла круче Коробовской) они были на короткой ноге.

— Похоже, что и в самом деле — война дворцам, — заметил Коробов, поднимаясь на второй этаж. — Дай воды глотнуть. Пыли наглотался.

— Может, чайку заварить?

— Воды. Чистой и холодной… Ну, чем порадуешь Василий Степанович? — спросил Коробов, когда они остались в кабинете наедине.

— Радовать особо нечем. В дивизиях все по плану. А вот соседи шевелятся, как шатуны в чащобе. Того и гляди, отколют номер!

— А вот пойдем и поглядим на наших соседей! — предложил Коробов. Они сели в машину и минут через семь уже въезжали в крепостные ворота. Дежурный по КПП выскочил, вытянулся и взял под козырек. Проскочили через трехарочные ворота и, свернув направо, миновали фасад монументальной двухэтажной казармы 333-го полка, перегораживающей западную часть цитадели мощным «покоем». Остановились перед выездом в Тереспольские ворота, здесь же вылезли, и Попов как военный хозяин Бреста и крепости повел начальственного гостя в сопровождении командиров полков в квадратную башню, возвышавшуюся над воротами и кольцевой казармой аж на четыре этажа. Шестиэтажную башню выстроили поляки и поставили в ней водонапорный бак. А под ним разместили комнатки-квартирки для смотрителя и обслуживающего персонала. Теперь в них ютились семьи командиров, и Коробов, поднимаясь наверх, споткнувшись о детский трехколесный велосипедик, чуть не наступил на чей-то таз с бельем.

— Немедленно уберите все с прохода! — цыкнул майор Гаврилов, командир 44-го полка, на женщину, испуганно выглянувшую из-за двери.

Попов первым забрался по железной лесенке на крышу башни, обнесенную металлической оградкой, за ним вылез и Коробов. Остальным сопровождающим лицам Попов сделал знак: «Подождите внизу!» С высоты башни открывался через Пограничный остров дальний вид на сопредельную сторону. Коробов поднял свой верный старенький «цейсс», хранимый еще с той, германской войны, и в окружье бинокля возникли острые звонницы тереспольских костелов. Совсем недавно предместье старого Бреста, Тересполь, оказалось отрезанным от города новой границей, равно как и три форта Брестской крепости остались на территории генерал-губернаторства. Теперь в одном из них стояла гаубичная батарея, а в бывшем пороховом складе другого размещался под мощным бетонным перекрытием штаб 45-й дивизии, которая вот уже три месяца готовилась к штурму города и цитадели. Знать это Коробову было не дано, так что пока он просматривал перспективу главной улицы, удивляясь ее безлюдности в субботний день. На то тоже была неведомая ему причина: командир дивизиона реактивных минометов «небельверфер» приказал выселить жителей местечка с улиц, прилегающих к позиции дивизиона, поэтому вся южная часть Тересполя временно опустела. Пусковые установки уже стояли на позициях под густой завесой маскировочных сетей. Коробов повел биноклем по горизонту, но ничего подозрительного в глаза не бросалось, кроме нескольких грузовиков, уходивших по проселку в окрестный лесок. Он повел биноклем ближе, и в окружье вплыли две наблюдательные вышки, стоявшие за старицей Буга. Высоченные — в четыре площадки — они венчались двускатными будками. Через узкие оконца смотрели на восток чьи-то острые глаза и мощные линзы. Коробов почти физически ощутил, как его сейчас рассматривают с той стороны и, может быть, фотографируют. Немая дуэль впереглядку, поединок биноклей: кто кого переглядит.

Это было как в страшном сне: на тебя надвигается поезд, а ты не можешь никуда убежать, руки и ноги действуют ужасающе медленно, и ясно уже — не успеть. Спасение только одно — вовремя проснуться. Но здесь-то все было наяву: надвигался отнюдь не паровоз, а мощнейшая германская танковая армада. А руки-ноги, то есть корпуса и дивизии, действовали пугающе медленно, непроворотливо… Взять хотя бы ту же 22-ю танковую дивизию, что стояла в Южном городке Бреста. Мало того, что она находилась под постоянным прицелом вражеских орудий, стоявших через близкую границу, так и вывести ее в исходный район было более чем не просто: надо было пересечь другие дороги, забитые войсковыми колоннами, а главное — станционное многопутье железной дороги.

И еще, как нарочно, полосу обороны 4-й армии удлинили в самый последний момент на 130 километров, передав под ответственность Коробова тот участок, который должна будет занять пока что не сформированная 13-я армия. Таким образом, фронт и без того неполной армии (фактически усиленного корпуса) растягивался до предела. И те, кто это спланировал, забыли простейшую истину: где тонко, там и рвется. Очень тонко было на этом кратчайшем пути на Москву…

Верховой ветерок приятно холодил разгоряченное лицо. Коробов стоял на верхотуре надвратной башни, не догадываясь, что взошел на олимп воинской славы своей 4-й армии. Именно здесь, в Крепости, и прежде всего в районе этой башни, — завтра же, а потом спустя еще несколько недель свершится главный воинский подвиг всей его армии, всего Западного фронта…

Возможно, подсознательно — весьма смутно — командарм ощущал, что это для него сейчас не просто удобный наблюдательный пост, а нечто иное, почти пьедестал, поэтому и не спешил спускаться вниз. Стоял и смотрел, обводя взглядом то западный берег, то небольшой крепостной архипелаг, упрятанный в зелени островов, сошедшихся на слиянии Муховца и Буга.

— Прошу разрешения, товарищ командующий!

На смотровую площадку поднялся начальник 17-го погранотряда майор Кузнецов.

— Товарищ командующий, разрешите доложить! Вверенный мне отряд несет службу в усиленном режиме. По данным наблюдения, немецкие войска продолжают наращивать свою концентрацию. В ряде мест отмечаются крупные скопления войсковой техники…

Командарм остановил его:

— Ты попроще излагай, своими словами. Что твои бойцы подметили нового?

— Мои бойцы подметили, что если раньше немецкие погранцы отвечали на наши приветствия, то теперь перестали. Вывод: либо это не погранцы контролируют границу, либо они резко на нас озлобились.

— А сам-то как думаешь?

— Думаю, что это армейские патрули, которые не знают обычаев границы. А пограничников с линии сняли.

— Ну, вот, вот это уже информация. Есть над чем подумать…

И все трое вскинули свои бинокли на запад.

Попов и Коробов стояли рядом… Жаль, никто не снял их в этот момент, поскольку оба стояли на пике своей судьбы. Коробов рассматривал эти дали в последний раз. А Попов еще вернется сюда спустя три года. Его войска будут освобождать в июле 1944-го и Брест, и Крепость, и всю Польшу. И если сейчас он недоумевает, почему не его поставили на 4-ю армию, а Коробова, у которого боевых заслуг намного меньше, чем у него, буденовского рубаки, то потом будет радоваться, что эта горькая чаша его миновала, что именно на Коробова обрушится карающий меч, а он еще станет и генерал-полковником, и Героем Советского Союза, и заместителем командующего фронтом. А потом тихо-мирно доживет в Москве до преклонных годов и будет с почестями погребен на главном советском пантеоне — на Новодевичьем кладбище. А у Коробова и могилы не будет… Но пока они стояли вместе на крыше Тереспольской башни и ждали недолгого уже судного дня.

Коробов первым опустил бинокль и отправился вниз. На третьем этаже генералов поджидала молодая женщина, которая столь неурочно выставила таз с бельем.

— Товарищ командующий, вы уж простите за беспорядок — сами видите в какой тесноте живем!

— В тесноте, да ведь не в обиде?

— Да на кого ж обижаться?! Мы тут дружно живем. А заходите к нам! У нас обед поспел. Вы же, наверное, голодные с дороги! А у нас борщ горячий, котлеты подошли!

Коробов усмехнулся, посмотрел на Попова:

— Ну, что, Степаныч, пойдем в гости?

— Ишь, бойкая какая? — удивился комкор. — А муж-то у тебя где?

— Муж мой старший лейтенант Трошкин на службе сейчас. Вот не знаю, придет ли к обеду…

— Вот так вот! — засмеялся Попов. — Муж на службе, а ты чужих мужиков зазываешь!

— Да какие ж вы чужие? — изумилась женщина. — Вы ж наши родные отцы-командиры!

— Улестила! — довольно покачал головой Коробов. — Идем, Степаныч, чуешь, как борщом-то пахнет? Снимем пробу. Посмотрим, чем тут наших командиров кормят.

— А хорошо мы их кормим! — сепетила молодайка. — Не жалуются. Вот сюда проходите. Вот тут можно и ручки помыть…

Никогда раньше Коробову не приходилось бывать в таких крошечных комнатках: три шага налево, три шага направо. На небольшом — почти вагонном столике — уместились две тарелки и кастрюля с ароматным красно-золотистым борщом.

— Может, по рюмочке примете? У меня есть! — заговорщицки предложила хозяйка.

— Ты что ж это, кума, высший комсостав спаиваешь?! — делано рассердился Попов.

— Сто лет не пей, а перед борщом хоть умри, но на чарку займи. Наливай! — распорядился Коробов.

— И то верно, — согласился Попов. — Ну, уж давай и ты тогда с нами, застрельщица!

Застрельщица и себе рюмку налила.

— За что пьем? — спросил командарм.

— А за то, чтоб войны не было! — тихо сказала женщина и осушила рюмку до дна.

На обратном пути Коробов подбросил Попова на улицу Леваневского в штаб корпуса. Прощаясь с ним, тихо сказал:

— Выводи войска из Крепости под любым предлогом. По роте, по батарее, но каждый день — в поля, на полигоны, в лагеря…

— Так у меня и так обе дивизии рассредоточены. В Крепости по батальону от полка осталось, не больше.

— И их выводи. Нечего им там делать. Пришли мне график вывода, я подпишу.

— Есть!

— Ну, бывай!

Обнялись и расстались. Навсегда.

Глава восьмая

«Эстонцы» действуют в Бресте

Заветную телеграмму привез на старом побитом велосипеде небритый дядя в темно-синей фуражке с молниями Наркомата связи. Ее принял сам Алекс. Расписался и тут же вскрыл бланк: «…Вызываю на переговорный пункт сегодня в 20 часов. Соня».

До начала действий оставалось шесть часов.

— Ну, наконец-то! — радостно вздохнул Синягин. — А то засиделись тут в гостях…

Все переоделись в военную форму НКВД. У молчаливых «эстонцев» были петлицы рядовых, Алекс сразу же стал «старшим лейтенантом» войск связи, а Синягин долго примерял перед карманным зеркальцем синеверхую фуражку с красным околышем. Проверил ребром ладони кокарду, то бишь красную звезду, по центру переносицы, сплюнул, снял фуражку, перекрестился на крест оконной рамы:

— С Богом!

Электростанция, снабжавшая Брест энергией, находилась в сорока километрах от города — в Кобрине. Добраться туда на мотоцикле можно было от силы за час. Алекс сел за руль, Синягин в коляску, а один из бойцов — рыжий — угнездился на заднем сиденье. Черноволосый «эстонец» открыл ворота двора и помахал им вслед. Синягин, придерживая на коленях полевую сумку с маленькой, но мощной миной, с любопытством разглядывал горожан. Так вот они какие — Советы. Впрочем, ничего советского в облике брестчан не было. Большей частью они были одеты в пиджаки и платья, кепи и шляпки еще с «польского часу». Не спеша, фланировали по плиточным тротуарам, наслаждаясь теплым субботним вечером. Среди них мелькали и фуражки военных, которых тоже было немало на улицах Бреста. Красноармейцы, уволенные до полуночи, держались по двое-трое, лузгали семечки, ели мороженое, зазывали девчат на танцплощадку.

Неширокая шоссейка, обсаженная по обе стороны аллеей лип, тополей и каштанов, быстро стелилась под переднее колесо мотоцикла. Благополучно проскочили Жабинку.

Алекс остановил мотоцикл у железных ворот электростанции. Все трое вошли в проходную. За оконцем сидел пожилой вохровец с красным лицом и седыми усами. Увидев военных, он привстал.

— Кто начальник караула? — строго вопросил его Алекс.

— Я начальник… — растерялся охранник. — Максим Демьянович Калещук.

— Значит так, Максим Демьянович, ввиду особого положения в приграничном районе электростанция как объект особой важности переходит под охрану НКВД. Ясно?

— Зрозумяло… А мы як же-шь?

— А вы сдавайте объект и по домам до понедельника. В понедельник ваше начальство даст вам новые объекты. Сколько людей на вахте?

— Да мы со Стефаном. Тольки Стефана я отпустил уже… — смущенно признался вохровец. — Приболел трохи.

— Ну, вот и хорошо. Передавайте товарищу капитану документы — и до понедельника свободны!

Дед засуетился, снял ремень с наганом и положил его в железный ящик, оттуда достал замызганную папку с документами — передал ее капитану. Распрощался и был таков.

Синягин пожал Алексу руку — все было сработано в самом лучшем виде. Теперь Алексу предстояло забрать оставшегося в доме второго бойца и ехать под Жабинку на линию связи. Им предстояло свалить дюжину телеграфных столбов и вырезать сотни метров проволоки. Город должен был остаться без связи и без электричества…

Синягин прошел в агрегатный зал электростанции. Здесь стоял истошный гул вращающегося металла. Латунный кожух генератора мелко сотрясался от напряженной работы — шел пик вечернего потребления электроэнергии — и точно так же била дрожь и Синягина: наконец-то пришел его час, его пик, наконец-то и он сможет сделать свой реальный вклад в дело победы над большевизмом! Он покосился на портрет Ленина, висевший над пультом: «Ну, ничего, сейчас ты слетишь оттуда, как дохлый таракан!» Дежурный инженер — тощий пожилой еврей с лицом, покрытым сетью глубоких морщин, — встревоженно поднялся навстречу капитану.

— Чем могу служить? — крикнул он, стараясь пересилить гул генератора.

— Капитан Травкин. НКВД, — сухо представился Синягин.

— Сменный инженер Лейбович.

— Товарищ сменный инженер, находились ли здесь сегодня посторонние лица?

— По-моему, никого посторонних не было, — неуверенно пожал плечами Лейбович, — только обслуживающий персонал.

— К нам поступили сведения, что на электростанции готовится диверсия.

— Ой, да не дай бог!

Втроем — вместе с пожилым электриком — они стали осматривать машинный зал.

— А это что за дверь? — толкнулся Синягин в закрытую подсобку.

— Чулан. Ветошь храним, инструменты…

— Откройте!

Пока рабочий бегал за ключами, а Лейбович осматривал пожарный щит, «капитан» открыл фидерную коробку и сунул туда «апфелькухен». «То, что надо! — одобрил он свой выбор. — Рванет фидер — станция обесточится минимум на сутки. А там…» А там ее введут в строй уже немецкие специалисты.

Тем временем открыли подсобку и, конечно же, ничего подозрительного в ней не нашли.

— Ладно! — сказал «капитан». — Будем надеяться, что предупреждение оказалось ложным. Работайте! В случае чего — позвоните мне по телефону. Запишите: 12–34.

Лейбович обрадованно кивнул и поспешил к своему пульту. Синягин посмотрел на часы: мина взорвется через тридцать минут… Он еще раз посмотрел на лысого вождя и с удовольствием представил, как портрет сметет взрывом.

* * *

Синягин шагал по привокзальной улице — к Брестскому вокзалу. Теперь он чувствовал себя намного уверенней: военная форма прикрывала его весьма надежно, как некая шапка-невидимка. Сине-красная фуражка НКВД вызывала у окружающих опасливое уважение. Вот высокий красноармеец в пилотке прошел мимо и четко козырнул. «Капитан» ответил. Но красноармейцы его не интересовали — он выискивал командиров, и желательно одиночных… Занял позицию у схода моста через привокзальные пути. Хорошее место — полутемное и почти безлюдное. Поодаль пивная будка. Возле нее два мужика набирали в бидончик пиво. Сейчас уйдут и вообще никого не останется.

Синягин прохаживался вдоль ступенек с видом человека, к которому опаздывает на свидание подруга. Он волновался, но это волнение было совсем иного рода. Душу его наполняло предощущение разгула мощной стихии, вроде землетрясения или цунами. Оно должно грянуть нынешней ночью. О нем никто здесь не подозревает. Но он-то знает — вот-вот нахлынет на город огромная огненная волна! Да что город — вся Россия будет подвергнута великому огненному очищению! Рухнет четвертьвековое иго большевизма. Это будет реванш за 20-й год. В 1918 году немцы не смогли помочь России сбросить наглых захватчиков государственной власти. Германия сама оказалась в подобной же беде. Но вот теперь свершится великая историческая справедливость: возродившаяся великая держава придет на помощь другой великой державе и это будет могучий дружеский союз на страх англо-саксам и всей мировой плутократии! Российский бык с рогами из крупповской стали сметет однажды всех своих наглых матадоров. Великая коррида начнется сегодня огненным ураганом. И он, Александр Синягин, потомок древнего дворянского рода — буревестник этого урагана. Как там у большевистского классика: «Буря! Пусть сильнее грянет буря!»

Там, дома, в берлинском пригороде Фронау, Синягин почитывал время от времени книги из Советской России. Ни одну из них он не смог осилить — претила фальшь, холопское воспевание режима. Лишь «Тихий Дон» был прочитан до конца. С его страниц веяло правдой былой жизни, да и написана книга была не на советском новоязе, а на хорошем русском языке…

О, погас свет! Фонари погасли, окна в домах — сработал «апфелькухен»! Главная часть его миссии была выполнена. Синягин поздравил себя с удачей. По такому поводу можно было выпить и кружку пива. Конечно, это жи-гу-лев-ское ни в какое сравнение не могло идти с лёвенброем, но все же слегка освежало, а главное, позволяло спокойно следить за переходным мостом. Продавщица в некогда белом фартуке, ворча по поводу внезапно отключившегося света, зажгла свечу, поставила ее в пустую пивную кружку и принялась подсчитывать дневную выручку.

Внимание — цель! По переходному мосту бежал военный с чемоданчиком. Возможно, в нем важные документы. Иначе чего ему так бежать? «Капитан» оставил недопитую кружку и двинулся к лестнице. По деревянным ступенькам схода торопливо грохотали сапоги. Лейтенант с артиллерийскими эмблемами.

— Товарищ лейтенант! Подойдите ко мне! — окликнул бегущего Синягин.

Лейтенант неохотно повиновался. Козырнул. Синягин скользнул взглядом по рукавам — нет ли золотистой звезды политсостава. Нет. Но все равно это был враг — красный командир.

— Ваши документы!

Артиллерист протянул удостоверение личности. «Капитан» небрежно перелистал его.

— Что в чемоданчике?

— Ничего особенного. Личные вещи.

— Покажите… Да не здесь! Пройдемте туда.

— А в чем дело, товарищ капитан?

— Вы что, не знаете, что с двадцати ноль-ноль в гарнизоне объявлен комендантский час?

— Да я только что с поезда. В часть опаздываю.

— Вы что — не видите, что в городе нет света? — грозно повысил голос «капитан» и зачем-то расстегнул полевую сумку. — Только что взорвали электростанцию.

Они отошли к опоре моста, где было еще темнее, чем у схода.

— Да не взрывал я электростанцию, товарищ капитан! — отшучивался лейтенант, присев у чемоданчика. Это была последняя шутка в его жизни. Острейшая финка с легким хрустом вошла под левую лопатку, и лейтенант, коротко всхлипнув, упал лицом вниз. «Капитан» обтер лезвие о подол его гимнастерки и спрятал финку в полевую сумку.

— Ну, вот и началось великое очищение… — прошептал Синягин. — Это вам за отца! Господи, милостив буди мне грешному…

Он оттащил убитого под мост — в самую темноту, забрал чемоданчик и быстро взбежал по ступенькам. Сейчас лучше всего перейти на другую сторону города. Железная дорога с ее широким привокзальным многопутьем разделяла Брест на две части: северную и более старую — южную. Синягин поспешил на южную, где располагалась Крепость и где проходила главная городская магистраль. Из старинного парка доносились звуки музыки. Несмотря на погасший свет там, на танцевальной площадке, играл духовой оркестр. «Дунайские волны» — любимый вальс отца. Это отец давал знать, что он принял сыновье отмщенье. «Надо же, — приятно удивился Синягин. — Комиссары не упразднили «царские вальсы». Он присел на скамейку — перевести дух. Положил на колени чемоданчик, но замок был заперт на ключик. Конечно, ничего не стоило взломать его финкой, но делать это на людях не стоило. Мимо проходили безмятежные парочки. Красноармейцы догуливали свои последние мирные часы. Синягин — в который раз в течение дня — ощутил свое всемогущество. Кто предупрежден, тот вооружен. А кто предупрежден да еще вооружен, да еще прикрыт «шапкой-невидимкой» — тот просто непобедим!

Это было сильное пьянящее чувство — собственной неуязвимости и безнаказанности. Сегодня и здесь я могу все, сегодня и здесь мне позволено все! Его слегка трясло от перевозбуждения. Он уже пролил первую вражескую кровь! Он уже нанес свои первые удары ненавистному врагу.

Конечно, это не очень укладывалось в рамки офицерской чести — бить противника в спину. Но ведь это бесчестный противник. Кому не известно, как коварны большевики в своих тайных расправах?! Как низко и подло похитили они генерала Кутепова! Или генерала Миллера… «Нет, с ними нужно только так, как они поступают с нами!» С этой мыслью Синягин встал и двинулся дальше в поисках новых подвигов. Сегодня день великого отмщения!

* * *

В трех километрах за Жабинкой, там, где телеграфная линия уходила в просеку перелеска, Алекс остановил мотоцикл. Он давно уже присмотрел это место. Было довольно темно. Но телеграфные столбы четко выделялись на фоне неба. Один из «эстонцев» вытащил из коляски свитую в кольцо двуручную пилу. Освобожденная сталь издала нежный певучий звук. Через минуту ее острые зубья впились в древесину столба. На все про все ушло не более четверти часа — и вот столб накренился, но не упал — завис на проводах. И только второй подпиленный столб — рухнул вместе с первым, оборвав сразу все телеграфные проволоки. Пока пилили третий столб, Алекс перекусывал монтерскими кусачками провода, свивал их в мотки и оттаскивал подальше от линии. Через час работы телеграфная линия стратегического значения Брест — Минск была вырезана на полкилометра…

* * *

Свет в Парке имени 1 Мая погас, но танцплощадку осветили с помощью луча кинопередвижки. Из будки киномеханика, где стучал мотор-генератор, направили свет на экран, повешенный на сук дерева. Это вызвало веселое замешательство среди танцующих, многие из которых, пользуясь темнотой, обнимали своих подруг слишком крепко.

Синягин насмешливо разглядывал этот «пролетарский дансинг», поставив чемоданчик на скамейку. «И они еще пытаются изображать танго! О, знали бы они, как красив этот танец, если делать правильные па! Ну, ничего, завтра немцы научат вас танцевать быстрый фокстрот!»

Глаза его остановились на стройной девушке с льняными локонами. Черное платье с овальным вырезом сидело на ней как на хорошей манекенщице. Она казалась нездешней. «Совершенно арийский тип!» — удивился Синягин и шагнул к незнакомке.

— Разрешите вас пригласить!

Девушка ответила полуулыбкой, и они вплыли в толпу танцующих. Едва «капитан» приобнял ее за талию, как ощутил сквозь шелк платья волнующий жар стана. От пышных волос шел аромат совершенно незнакомых — очень тонких и тоже волнующих духов. Он прижал девушку чуть сильнее, чем этого требовал танец, и девушка не отстранилась, почти прильнув к нему. И если бы не плотное сукно гимнастерки и портупея, он наверняка ощутил бы упругую мягкость ее груди. Он вел ее уверенно и красиво, как подобает знатоку аргентинского танго и венских вальсов. Его партнерша угадывала его движения и тут же следовала им.

— Вы хорошо танцуете! — заметил Синягин.

— Спасибо. Вы тоже ни разу не наступили мне на ногу.

О, да она еще умела иронизировать!

— Простите, а как ваше имя?

— Татьяна. Таня.

— А я Александр. Жаль, что не Евгений.

— Зато хорошо, что не Владимир.

— Пожалуй, вы правы. Не хотел бы я участи Ленского.

— Ну, она вам не грозит ни в коем случае!

— Вы уверены в этом?

— Конечно! Вы же военный, вы наверняка стреляете лучше, чем он.

— О, да! — усмехнулся польщенный Синягин. — И к тому же метаю нож.

— Какой вы опасный!

— Напротив, перед вами готовый телохранитель.

Синягин с наслаждением ощущал податливую мягкость девичьего тела. «Сегодня она будет моей — живой или мертвой! — уверил он себя. — Лучше, конечно, живой! Я возьму ее по праву победителя. Победители всегда брали женщин своих врагов. Альзо шпрах Заратустра!» Синягин с его голубыми глазами, тонким породистым носом и обходительными манерами имел у женщин успех. Сегодня же — взбудораженный шоколадом «Кола», а главное, заведенный своими боевыми успехами — он был в особом ударе. Только что пролитая кровь горячила не хуже кальвадоса. И этот жар красивого женского тела уже сводил его с ума… Толчок в плечо — и довольно сильный — вернул его в чувство. На них налетела веселая пара.

— Извините, не вписались в поворот! — улыбнулся ему парень с лейтенантскими «кубарями» на петлицах и золочеными танками. Взгляд Синягина скользнул по рукаву и наткнулся на золотистую звезду политсостава.

«Политрук! Комиссарская сволочь!» — «Капитан» едва удержался, чтобы не бросить эти слова в лицо. Однако удержался, но запомнил его в лицо и дальше не выпускал политрука из поля зрения.

— Он вас не ушиб? — осведомился он у Татьяны.

— Да ничего страшного!

— То ли пьяный, то ли наглый увалень. В любом случае его надо наказать.

— Александр, ради бога, не стоит!

Но Синягин уже оставил свою замечательную партнершу, тем более что танец закончился, и двинулся к младшему политруку. Тот стоял на обочине площадке и беззаботно любезничал со своей подругой.

— Прошу вас пройти со мной! — выдавил Синягин сквозь сжатые зубы. Лютая ненависть судорогой свела скулы. Он терял над собой контроль, но мозг охотника работал четко и ясно: «Завести его за кинобудку, а там…»

— Товарищ капитан, но я же извинился. Мы нечаянно вас задели. Нас тоже толкнули, — оправдывался танкист-политрук.

Синягин не слушал его, в висках билось одно: «Вот такое вот ражее комиссарье забивало отцу гвозди в плечи!» Едва они оказались в густой тени кинобудки, как «капитан», пропустив мимо ушей очередное «ну, простите нас великодушно», мертвой хваткой сдавил горло политрука. С наслаждением почувствовал, как хрустнули его хрящи под тренированными пальцами, как запульсировали его артерии. В «Бранденбурге» Синягин отрабатывал этот захват на гофрированном заправочном шланге, сжимая его так, что не просачивалась и капля воды. Политрук хрипел и дергался, пытался разнять руки-клещи. Куда там!

— Это тебе за отца, сволочь! — шипел «капитан». Еще минута — и все было бы кончено, но тут, как назло, из кинобудки выглянул механик и запричитал:

— Мужики, вы что?! Мужики, вы же военные! Да что вы из-за бабы сцепились! Да ты его щас задушишь! Слышь, да отпусти ты его!

Но Синягин только усилил хватку, торопясь как можно быстрее ускорить развязку. Эх, была бы третья рука, метнул бы он нож в этого защитничка!

— Эй, патрули! Милиция! Сюда! Сюда! — заорал киномеханик бабьим фальцетом. Из глубины аллеи затопали сапоги бегущих то ли солдат, то ли милиционеров, засвиристел свисток. Синягин швырнул обмякшее тело наземь и бросился через кусты сирени на параллельную аллею. Рановато было вступать в перестрелку со стражами порядка. Будь поменьше военного люда, он положил бы и этот патруль из своего верного вальтера. Но не время еще…

Помятый политрук с трудом поднялся с земли. В его планы тоже не входила встреча с патрулем, и он быстро исчез в ночной темени, растворившись в толпе.

Прибывший к месту происшествия патруль, не найдя участников драки, не стал утруждать себя поиском невесть кого в кромешной тьме…

— Александр! — услышал Синягин голос Татьяны. — Вы чемоданчик забыли!

«Капитан» давно справился со вспышкой ярости и был рад увидеть девушку снова.

— Спасибо! Не успел его толком наказать…

— Какой вы мстительный!

— Ну, знаете, нахалов надо учить. Иначе от них житья не будет… Хотел вас давеча спросить, как называются ваши духи?

— А что, не нравятся?

— Нравятся, и очень! Замечательный аромат!

— «Красная Москва».

— Ну и неправда… Первородное их название «Букет императрицы». Эти духи изобрел в Москве — еще до революции — один французский парфюмер…

Синягин с трудом удержался, чтобы не закончить мысль — «…а большевики взяли и переименовали, как это они привыкли делать».

— А вы что, жили до революции? — удивилась Татьяна.

— Ну, да. Целых девять лет.

— И помните эти духи?

— Мама всегда ими душилась.

— А я родилась при советской власти.

— И где же?

— В Москве. А сюда в гости к сестре приехала. У нее муж тут служит. А вы тоже здесь служите?

— Ну, да… Некоторым образом. А на какой улице живет ваша сестра?

— На Железнодорожной.

— О, да мы соседи! — искренне обрадовался Синягин. — Я вас провожу, нам по пути!

* * *

Лобов медленно приходил в себя. Он возвращался в Крепость, растирая передавленную шею. «Капитан этот — полный псих! Вот нарвался! Хорошо, что в комендатуру не загремел. А то пришла бы в редакцию весточка… В два счета из газеты бы выставили. И Макеев бы не помог… Ну, псих! Это ж надо так заводиться! Чуть не удушил, гад! Ну, да что с НКВД взять? Они там, наверное, все такие…» — припомнил он свой прошлогодний опыт общения с полковым особистом. Но даже этот пренеприятный случай не смог испортить ему впечатления от волшебного дня. Ирина!..

Лобов вернулся в казарму затемно, ткнулся в гостевую каморку. Финансист уже спал, выводя носовые рулады «симфонии Храповицкого». Сергей быстро разделся, уложил обмундирование на табуретку, как учили в сержантской «учебке», и наклонился к букету в банке — подышать жасмином. Затем блаженно вытянулся на свежей простыне, накрылся еще одной такой же с фиолетовым пятном казенного штампа и мгновенно уснул.

* * *

Железнодорожная улица была так же темна, как и весь город. «Апфелькухен» сработал надежно. Татьяна шла, взяв под руку своего провожатого.

— Спасибо вам! Без вас было бы страшно… Так темно. Не знаете, почему нет света?

— Говорят, на электростанции что-то замкнуло. — Синягин расстегнул полевую сумку, нащупал нож, а под ним — полплитки тонизирующего шоколада. — Как вы относитесь к шоколаду?

В ответ Татьяна шутливо пропела:

— Ой, девочка Надя,

Чего тебе надо?

Ничего не надо,

Кроме шоколада!

— Угощайтесь!

Татьяна отломила дольку и положила на язык:

— Какой вкусный! Это бабаевский?

Синягин не знал, что ответить. Он впервые слышал это слово.

— Возможно, — осторожно ответил он. — А вот, кстати, и мой дом! Три дня назад я получил здесь квартиру. Прошу почтить мое убогое пристанище.

— Ну, что вы?! Поздно уже…

— Но вы же уже почти дома! На пять минут заглянем — должны же вы знать, как живут красные командиры?

— Как живут красные командиры, я уже знаю: муж двоюродной сестры — тоже красный командир, он командует какими-то связистами.

— О, связь в бою решает все! Потеря связи — потеря управления. Он очень нужный специалист. Но мне будет грустно и обидно, если вы не почтите мой дом хотя бы кратковременным визитом.

— Ну, хорошо. Как вы и сказали — ровно на пять минут.

«Ой, девочка Таня, куда тебя тянет?..» — пропел про себя Синягин, распахивая калитку. Сердце бешено колотилось. В доме никого не было да и быть не могло. Алекс с ребятами на задании. Добыча сама шла в ловушку. «А может быть, она сама хочет этого? Возможно, «Кола» уже начала действовать…»

— Дайте мне руку! — попросила девушка. — Здесь такая темень!

— Вот вам моя рука! А если хотите, то и сердце в придачу!

— Какой вы щедрый!

«Капитан» снова открыл свою полевую сумку и извлек из нее фонарик. Луч света пробежался по ступенькам лестницы. Они поднялись на второй этаж, в бывшую спальню фотомастера.

«Тварь я дрожащая или право имею?» Этот вопрос Синягин решил для себя давно: право имею! Имею право на все!

— Ой, да как же вы здесь живете? — изумилась Таня. — Здесь же нет никакой мебели?

— Здесь есть кровать. А это самая главная мебель в доме холостяка, — Синягин выключил фонарик и крепко обнял девушку. Она попыталась оттолкнуть его, но сделать это было не так-то просто.

— Саша, не надо! Я вас очень прошу! Не надо этого делать…

Больше ее губы не произнесли ни слова. Они утонули в водовороте хищного — страстного — поцелуя…

Он ворвался в нее, как врывается орда в сломленный город.

Танатос и Эрос всегда рядом. Два часа назад Танатос забрал человека. Теперь Эрос возмещал его исчезновение. Пятна крови, оставшиеся на простыне, живо напомнили пятна другой крови — пролитой у моста. Кто мог подумать, что Таня окажется девушкой? Но это было именно так, и Синягин горделиво подумал, что это первая девушка в его жизни. Все остальные, которых он знал, растерявшие свое девичество невесть где и невесть с кем, были не в счет.

А потом Таня заплакала:

— Ну, вот теперь вы будете думать обо мне плохо, — безутешно всхлипывала она. — Только познакомились — и сразу в постель. Разве так бывает?

— Бывает… Сегодня как раз именно такой день… — потянулся за гимнастеркой «капитан».

— Самая обыкновенная суббота…

— Да, суббота. Но перед великим воскресением… Воскресением России.

— О чем вы?

— Танечка, только не плачь! Я обожаю тебя! Я никогда не стану думать о тебе плохо! Да это и невозможно!

Он проводил ее до дома, который оказался в каких-нибудь ста шагах. Крепко обнял ее в подворотне и отпустил.

Такого насыщенного дня в его жизни еще не было — он уже вступил в войну — и вступил в нее самым первым. И уже одержал первые победы. Отнял у кого-то жизнь. И быть может, уже зачал новую… А ведь не прошло еще и пяти часов. И что-то еще будет утром… Надо сделать передышку.

Он завалился на кровать, которая еще не остыла от бешеной страсти, и позволил себе расстегнуть только пуговицы воротничка и ослабить ремень, как разрешено отдыхать в карауле. Однако уснуть хотя бы на часок не удалось. Во дворе затарахтел мотоцикл, вернулся Алекс с двумя помощниками.

— Десять столбов спилили, полтора километра проволоки вырезали! — похвастался Алекс и припал к носику чайника. Пил долго и жадно. Чувствовалось, что все трое изрядно вымотались и перенервничали. Но настроение было приподнятым — дело сделали!

Глава девятая

Брестская побудка

В этот безмятежный для Лобова и многих других летний вечер в Бресте и в его окрестностях произошло множество странных и тревожных событий. На берегу Буга в селе Деревня-Боярская вдруг загорелась одиноко стоящая хата. Пограничники 11-й заставы занесли это событие в журнал наблюдений и усилили наряды. А через час на другом — германском — берегу Буга тоже загорелся дом.

Такая же история повторилась чуть позже за рекой Мухавец в деревне Пугачево. Там вспыхнула ближайшая к границе хата, стоявшая к тому же на возвышении. Ее соломенная крыша пылала как факел, видный на десять верст вокруг. Через полчаса на германском берегу Буга тоже вспыхнул дом. Командир 22-й танковой дивизии, стоявшей в Южном городке Бреста, генерал-майор Пуганов тут же позвонил в штаб армии и доложил полковнику Сандалову о странных, почти синхронных пожарах. Сандалов тотчас же заглянул в кабинет командарма и сообщил Коробову.

— И что это может быть? — спросил тот, как будто начальник штаба приготовил точный ответ.

— Похоже на сигнализацию, — пожал плечами Сандалов.

— От кого и кому? Много ли можно сообщить по такому каналу связи?

— У казаков и у древних греков был свой телеграфный язык из зажженных костров.

— У нас в полосе завелись древние греки? — усмехнулся Коробов. Но тут ему стало не до смеха. В кабинете стало темно. Свет погас во всем штабе 4-й армии. Дежурные по отделам чиркали спичками, зажигали керосиновые лампы. Коробов выглянул в окно: свет погас во всем Кобрине.

— Вот дела… Похоже на вредительство, если не сказать хуже.

Сандалов поднес огонек спички к желтому фитильку, накрыл его стеклянным колпаком.

Несмотря на поздний час в штабе армии собрались все начальники отделов, все замы по родам войск.

Гнетущую тишину взрезал звонок из Минска.

— Будьте готовы принять важную директиву, — строго предупредила трубка.

Но как принимать важный документ без пропавшего электричества, а значит, без линии связи никто не знал. На столе командующего горели три керосиновые лампы, которые едва развеивали ночной мрак в кабинете и которые вместе со скудным желтым светом излучали смутную тревогу.

В Бресте тоже погас свет, и дежурный по гарнизону принял по телефону чье-то паническое сообщение, что взорвана городская электростанция.

А в полночь, на Западном острове Крепости, в вольерах погранзаставы завыли овчарки. Завыли так, как обычно голосят все собаки в предчувствии близкой смерти хозяина или своей гибели. И ведь не обманывало их древнее собачье чутье, как не обманывало и лошадей, коротавших самую короткую ночь года на коновязях Северного острова. Артиллерийские битюги тревожно вскидывали головы, смотрели в небо, откуда скоро обрушится на них гибель, без нужды били копытами, беспричинно ржали, встряхивали расчесанными гривами… И некоторые люди тоже ощущали смутную тревогу в ту ночь, но подавляли ее усилием воли. Под самое утро забылись во сне даже самые чуткие и тревожные…

* * *

Тряхануло так, что Лобова сбросило с койки на пол. А через секунду с треском и звоном вылетела оконная рама, осыпав всех стеклянной крошкой и мелкими осколками.

Первая мысль: «Вот, дураки, артиллеристы ошиблись…» А может, землетрясение? Гроза? Такая сильная? Учения?..

Пока ошеломленный мозг перебирал варианты, финансист уже натягивал шаровары, вытряхивая из них стеклянные осколочки.

— Ну, вот и дождались, в мать, душу растак! — матерился Куроедов. — Подъем, политрук! Началось!

И тут дошло наконец: «Да это же немцы! Провокация! Вот повезло: отсниму такие кадры! Как по заказу — репортаж на первую полосу. Еще и «Красная звезда» перепечатает, а то и сама «Правда». Надо снимать немедленно!»

Сергей встряхнул засыпанную осколками оконного стекла гимнастерку. Из пустого оконного проема тянуло резкой химической гарью, которую все еще перебивал аромат жасмина. Но вскоре все забила густая кирпичная пыль. Ни о чем не думая, он быстро натягивал сапоги, не забыв вытряхнуть из них вездесущую стеклянную крошку. В коридоре кто-то орал «Рота в ружье!», кто-то истошно выл от нестерпимой боли. Где-то близко ударила пушка — гулко и жарко встрепенулся воздух.

Стрельба то разгоралась огненной россыпью, то затихала до редких одиночных выстрелов, И снова переходила в бешеную беспорядочную трескотню.

С фотоаппаратом на груди и с наганом в руке Лобов выскочил из казармы в грохот, в трескучую пальбу, в удушливый дым и густую кирпичную пыль. Посвистывали пули, но откуда они прилетали, понять было нельзя. А вот истошное конское ржанье неслось явно с Кобринского укрепления, где располагались коновязи артиллерийских битюгов. Перепуганные и раненые кони рвались с постромок, оглашая все вокруг душераздирающим предсмертным визгом.

В предутренней мгле, в пылевой завесе мелькали в клубах дыма полуодетые бойцы — кто в майках, кто в нательных рубахах, кто в гимнастерках… С оружием и без они бежали к выходу из цитадели — к призывно белеющим Трехарочным воротам. Сергей бросился в общий поток, выискивая сюжеты для снимков. Но снимать было нечего. Толпа бегущих полураздетых и большей частью безоружных красноармейцев никак не годилась для первополосного репортажа. Тем не менее, обернувшись и увидев волну мчащихся бойцов, он, не выпуская нагана из руки, сделал несколько снимков, выцеливая в кадры тех, кто бежал с винтовками. Поодаль рванул снаряд, и взрывной волной выбило из рук камеру, а самого фотографа швырнуло наземь. По счастью, ремешок «лейки» был накинут на шею, и далеко она не улетела, зато ударная волна саданула Лобова о груду битых кирпичей пребольно. Сергей с трудом поднялся и, прихрамывая, побежал дальше — к Трехарочным воротам. Все три их и без того нешироких прохода были плотно забиты людьми. Казалось, все живое пыталось выскочить из огненного кольца горящей цитадели, но легче было протащить трех верблюдов через три игольных ушка, чем эту толпу, обезумевших от внезапно налетевшей смерти, пропустить через арки массивных кирпичных ворот. Через них пытались проскочить перемешанные в одну орду стрелковые роты, артиллерийские дивизионы, бойцы разведбата, связисты, конвойщики, шофера автобата, хозяйственники и прочий военный люд — все, кого застигла в Крепости роковая ночь. Любой немецкий снаряд, любая мина без промаха находили свои жертвы. Осколки и пули впивались в спины, в плечи, головы, и мертвые мешали бежать живым. Вопили раненые, еще не потерявшие сознания от немыслимой боли, отчаянно матерились застрявшие в проходах, прижатые к стенам натиском толпы. Сергей видел, как у бежавшего впереди него старшины вдруг облилась кровью лысая голова, и он рухнул прямо ему под ноги. Лобов, споткнулся, присел и кто-то уже навалился на него сзади и, возможно, тем самым спас ему жизнь, сам о том уже не ведая, ибо принял между лопатками увесистый стальной осколок, летевший явно в Сергея. Лобов сбросил с себя тяжелое мертвеющее тело и отполз в сторону. Инстинкт самосохранения повелел ему держаться подальше от этого гиблого места, от этих ворот смерти, и он пополз влево — в сторону дымящей казармы цитадельного кольца. Ползком, ползком, а то и короткими перебежками добрался он до кирпичных стен, уже изрядно «исклеванных» осколками и пулями.

«Проберусь через казарму и выпрыгну через окна внешней стороны», — решил он. Но тут немцы обрушили такой шквал огня, что даже головы было не поднять, не то что встать и забраться в окно. Осколки с яростным фырканьем отскакивали от стен, и Сергей лежал, прикрыв камеру грудью, а голову руками. Наган он не выпустил и надеялся хоть немного заслонить череп сталью револьвера. Он тупо лежал, отсчитывая, быть может, последние секунды своей жизни…

Ирина! Какое счастье, что она не видит, как позорно распластался он по земле, не сделав еще ни одного выстрела по врагу. Эта мысль заставила его приподнять голову и увидеть зеленовато-серые фигурки бегущих по двору цитадели немцев. Они перемещались правильной цепью, почти не пригибаясь, ведя из автоматов огонь сходу.

Сергей перекатился в приямок полуподвального окна. Оттуда, как из окопчика, он стал стрелять из нагана. После третьего выстрела понял, что палит в белый свет и решил подпустить цепь поближе. И когда подпустил и увидел, какой великолепный кадр открывается ему снизу, достал фотоаппарат и стал ловить в видоискатель вражеских солдат. По счастью, он был здесь не один: из соседних и верхних окон защелкали хлесткие винтовочные выстрелы, а потом зашелся в длинной очереди станковый пулемет. Пехотинцы залегли, но отвечать на огонь не стали. Вместо них по казарме ударили минометы. Полуоглушенный от близкого взрыва, Сергей спрыгнул из цокольного окна в подвал. Там уже спасался от артогня какой-то народ. В полумраке малиново тлели огоньки папирос, кто-то в углу стонал, кто-то костерил немцев в Бога, душу, мать…

— Ну, гансы поганые, подлые твари, ох и расплатитесь вы, ядрена корень!

Там наверху уже рассвело, и из подвальных окон косо падали солнечные снопы, насыщенные густой пылью. Те, у кого было оружие, стоял в их проемах и изредка постреливал из винтовок в видимые только им одним цели. Те, у кого оружия не было, жались по углам и за подпорами, опасаясь залетных в окна осколков.

— Затянулась, однако, провокация… — заметил кто-то из полутьмы.

— Какая, на хрен, провокация! — возмутился другой голос. — Война это самая настоящая!

— Ну, ничего, наши к вечеру вернутся, покажут им кузькину мать!

«К вечеру?! — затосковал Сергей. — Ясное дело — Ирина его сегодня не дождется. И завтра, наверное, тоже. Как она там? Минск от границы далеко. Там должно быть тихо. Наверное, по радио все расскажут. Беспокоиться станет. За кого — за меня или за мужа? Или за обоих?» Ему очень хотелось, чтобы Ирина переживала только за него одного.

Пальба нарастала. И вдруг до Сергея дошло, что он уже двадцать раз мог быть убит, и никогда бы уже больше не обнял свою любимую, никогда бы не ощутил запаха ее волос, вкуса ее губ… Он даже подумать бы о ней не смог никогда и вообще ни о чем уже больше никогда не думал.

И тут ему — задним числом — по-настоящему стало страшно. Только чудом кусок рваного железа пока что не разворотил ему голову, не разорвал живот, не отрубил руку или ногу. Пока что — не отрубил, не разворотил, не разорвал, не рассек, не раздробил. Пока что. И может, через минуту-другую, через час-другой все это произойдет. Ведь это уже несомненно — настоящая война, и пощады никому не будет. Липкий подлый страх сковал все тело, парализовал руки и ноги. Лобов застыл в горестной позе приговоренного к смерти. Убьют, конечно же, убьют в этом мрачном подвале, ни за что ни про что, ни за понюшку табаку. Эх, точно вчерашний старшина напророчил: «…А на руках вмирае куренный… Ийде война, ийде война». Он вспомнил и своего толстого соседа-попутчика. Где-то он сейчас? Жив ли? Эх, уж лучше бы он вчера опоздал на поезд, лучше бы они оба опоздали! Тогда это казалось счастьем — успели! А поутру удача обернулась черной бедой…

Он вспомнил и финскую войну. На той недолгой, но жестокой войне тело его было прикрыто какой-никакой, но все же броней танка. Да и стрельбы такой не было, и плотность огня была другой. Здесь же все пули летели именно в него, в младшего политрука Сергея Лобова, и все мины падали рядом — так теперь казалось.

Громко вскрикнув, упал под окном босой боец в гимнастерке без ремня. Приклад винтовки остался торчать в амбразуре, и к нему тут же подскочил безоружный красноармеец, полуодетый, в ботинках без обмоток. Он вытащил из окна винтовку, открыл магазин — не густо: всего два патрона. Потом принялся шарить в карманах у убитого в надежде найти хоть одну обойму. Глядя на него, и Сергей проверил барабан нагана: в нем оставалось всего три патрона. Но в кармашке кобуры был небольшой запас, и Сергей, выбив эжектором стреляные гильзы, дозарядил револьвер.

Потом открыл футляр «лейки»: счетчик снятых кадров показывал «5». Значит, еще оставался 31 возможный снимок. Все запасные кассеты остались в гостевой комнате в «тревожном» чемоданчике. «Рохля! Надо было хоть пару кассет в сумку переложить! Ну, да что там, однако! Эту бы пленку успеть доснять. А как ее потом в редакцию переправить? Вопрос…» Вырвав из записной книжки листок, Сергей быстро написал: «В случае моей гибели прошу передать камеру и пленку в редакцию газеты «Красноармейская правда». Подумал и дописал: «Или гр. Ирине Суровцевой по адресу: Минск, ул. Чкалова, д. 20, квартира…»

Кто-то тяжело плюхнулся рядом с ним. Лобов поднял глаза:

— Самвел?!

— Я, я… Можешь не сомневаться…

Младший политрук, принимавший его вчера, был весь в черной гари, и без того смуглый он и вовсе теперь походил на негра.

— Это меня немцы какой-то гадостью подкоптили. С неба шарахнули — вроде бочки с мазутом. Горело все — даже кирпичи. До сих пор дышать трудно.

Сергей извлек из кармана брюк носовой платок.

— Оботрись.

— Спасибо… Идем со мной, там полковой комиссар политработников собирает.

Они двинулись через весь длинный подвал в самый дальний его угол. Там, среди пустых ящиков сидел и рвал какие-то бумаги человек с четырьмя шпалами в петлицах и золотистыми звездами на рукавах гимнастерки. Он поднял голову и Сергей сразу же узнал в нем того самого секретаря дивизионной парткомиссии, который жучил его в Пружанах. Но тот, по счастью, его уже не помнил. Как он тогда назвался? Елфимов! Точно — Елфимов.

— Молодцы ребята, что собрались! Больше из политсостава никого нет?

— Никого, — подтвердил Самвел, ожидая высоких указаний.

— Задача у нас одна: надо пробиться в Брест во что бы то ни стало! И мы это сделаем… Самвел, надеюсь, ты понимаешь, что если меня немцы захватят, это будет для них большой подарок? Можно только представить, как взвоет геббельсовская пропаганда… Мы не должны давать им такого шанса. Поэтому я принял решение переодеться в рядового красноармейца. Ты же наденешь мою гимнастерку и поведешь бойцов в контратаку. Они должны видеть, что рядом с ними целый полковой комиссар. Это их подбодрит. Понимаешь?

— Так точно. Понимаю.

— Тогда давай, действуй!

Елфимов быстро стянул с себя гимнастерку с многошпальными петлицами и протянул ее Самвелу. Тот немедленно переоблачился, приобретя вид более чем внушительный.

— Ну, быть тебе полковым, а то и бригадным комиссаром! — подбодрил его Елфимов. — Готовь бойцов к броску.

Самвел пошел собирать бойцов в атаку, Лобов было двинулся с ним, но его остановил властный голос:

— А вы, младший политрук, пока останьтесь. Как вас зовут?

— Сергей Лобов.

— Сережа, не в службу, а в дружбу: подстриги меня под Котовского. Вот ножницы.

Елфимов протянул ему портновские ножницы, невесть как попавшие в этот подвал.

— Стриги, не бойся! Мою прическу уже ничего не испортит.

Елфимов опустил голову, подставив под ножницы густые и черные как смоль волосы, хорошо постриженные под полубокс. Ножницы были тупые и стригли плохо, полковой комиссар все время морщился и дергался. «Как странно, — думал Сергей, прихватывая очередной клок елфимовских волос. — Знал бы он тогда, когда орал на меня в Пружанах, что именно я буду стричь его наголо? Жизнь тем и хороша, что никогда ничего наперед не знаешь — ни ужасного, ни прекрасного. И всегда есть надежда — как-нибудь обойдется…»

Новоявленный «красноармеец» провел по своей неровно стриженой голове ладонью и криво усмехнулся:

— Сойдет для сельской местности! Спасибо, Сережа.

Фальшь, с которой он произносил его имя, резала Лобову ухо. Как-то слишком быстро перешел полковой комиссар на панибратский лад. Слишком поспешно менял он свой облик.

Тем временем Самвел собрал большую группу людей, готовых идти на прорыв. Он хотел было доложить об этом Елфимову, но тот замахал рукой:

— Командуй, командуй сам!

Елфимов повертел в руках свой командирский ТТ. Такое оружие полагалось только командирам батальонов и выше.

— Сережа, раздобудь мне винтовку. А себе возьми это.

Лобов взял тяжеленный ТТ — его наган был легче — и пошел по подвалу искать винтовку. Но лишних винтовок не было. Многие вообще были без оружия. Сергей вернулся ни с чем. Однако у Елфимова уже была винтовка.

— Так, — наставлял он Самвела да и Сергея заодно, — на прорыв идем двумя группами. Первую поведешь ты, Самвел, а вторую ты — Сережа.

Лобов едва удержался, чтобы не отрезать: «У меня есть звание и фамилия!» Он только молча кивнул. Возглавить так возглавить, на это он готов.

— Как только артобстрел стихнет, сразу же и рванем, — посмотрел Елфимов на свои часы и наверняка подумал, что и хорошие московские часы его тоже могут выдать. Красноармейцам часы не полагаются. Так и есть. Он сунул часы Самвелу:

— Возьми на память!

Разошлись по своим группам. Они значительно выросли, желающих вырваться из каменного мешка подвала прибавилось.

Самвел выкрикивал слова с армянским акцентом:

— Первая группа идет за мной. Вторая, чуть позже, — за товарищем младшим политруком Лобовым. Всем приготовить оружие к бою. Никому не отставать! Раненых не подбирать. В плен не сдаваться!

Люди молча прислушивались к яростной канонаде. Наконец она приутихла и смолкла совсем.

— Первая группа — за мной! — скомандовал Самвел, выбираясь из подвала. Сергей наблюдал за броском из цокольного полуокна. Человек двадцать рванули за ряженым полковым комиссаром, не жалея сил. Им удалось пробежать с полсотни шагов, как из верхних окон полкового клуба, бывшего костела, ударили пулеметные очереди. Самвел упал первым. Рядом с ним распростерлись еще два бойца. Остальные, в том числе и Елфимов, бросились к воротам. Увы, навстречу им поднялась цепь автоматчиков. Они шли полукругом, отсекая обратный путь к подвалам. Только поднятые руки спасли красноармейцев от немедленного расстрела. Их увели в глубину ворот. Больше никого из них Лобов так и не увидел.

СУДЬБА:

Пленных, среди которых был и полковой комиссар Елфимов, отправили в Тересполь. Там кто-то из красноармейцев указал немцам на переодетого комиссара. Елфимова, следуя директиве ОКВ о пленных политработниках, расстреляли на месте.

На прорыв свою группу Лобов не повел. Это было бессмысленно, потому что немцы снова начали массированный артналет. Сергею от души было жалко Самвела. Это был первый знакомый ему человек, который погиб на его глазах…

Стены подвала, бетонный пол, да и сами кирпичные своды тяжело вздрагивали, когда снаряд попадал в стену казармы. Люди боязливо втягивали головы в плечи. Почти на всех лицах блуждала гримаса страха и уныния.

— Внимание! Я — капитан Суровцев! Всем, кто тут есть — подъем! — раздался резкий властный голос. — Кто у окон — оставаться на местах. Остальные — слушай мою команду: в три шеренги — становись!

Заслышав зычный командный голос, бойцы, укрывавшиеся в подвале, повскакивали и стали быстро строиться. Встали все, даже легкораненые. Всем казалось, что капитан, ворвавшийся в подземелье, скажет сейчас очень важное, обнадеживающее, спасительное… Сергей встал во вторую шеренгу.

Капитан Суровцев был без фуражки, но в портупее. Выйдя к строю, он обвел ряды цепким взглядом:

— Комсостав есть? Если есть — ко мне!

Вместе с Сергеем из строя вышел немолодой командир в серых галифе и некогда белой, перепачканной гарью и кирпичной пылью нательной рубахе.

— Майор Северьянов, — представился он.

— Младший политрук Лобов! — назвался Сергей. «Узнает или не узнает?» Ирина как-то приводила мужа в редакцию на майские праздники. Но знакомить ни с кем не стала. Разумеется, Суровцев его не узнал, хотя мог бы и запомнить того, кто так старательно снимал их на пленку. Впрочем, и остальных тоже — для стенгазеты.

— Младшие командиры есть?

Из строя вышли старшина — тот самый, с запорожскими усами, что пел песню про Буг, сержант-артиллерист и моряк с нашивками старшины 1-й статьи.

Оба вышедших повернулись лицом к строю, и руки фоторепортера невольно потянулись к камере. Разношерстные шеренги — кто в чем, в пилотках и без, фуражках и без, трое даже в касках-«халкинголках», один в суконной буденовке — являли собой все же внушительное воинское зрелище. С полусонных оглушенных лиц сползла маска тоски и страха. Они ждали команды и готовы были идти в бой по первому слову капитана. Косые лучи, бившие из подвальных полуокон, поблескивали на их звездочках, эмблемах, пуговицах. Кого тут только не было: и пехотинцы в своих малиновых петлицах, и чернопетличные артиллеристы, и трое в танковых комбинезонах, и несколько пограничников, и связисты и даже один моряк, не иначе как с Пинской речной флотилии.

— Первая шеренга — шаг вперед! Вторая — на месте. Третья — шаг назад! — командовал капитан Суровцев, не обращая внимания на вздрагивание бетонного пола и сыплющуюся со сводов кирпичную крошку. Артиллерия не унималась. — Первая шеренга — направо! Десять шагов вперед — шагом марш! Вторая шеренга — на месте! Третья — налево! Десять шагов — шагом марш! Стой!

Вся толпа военного люда, повинуясь командам, разбилась на три почти равные части. В каждой из них Сергей насчитал человек по двадцать.

— Первая шеренга — первый взвод! Вторая — второй взвод. Третья — третий взвод! — орал капитан, перекрывая грохот канонады. — Назначаю командиров взводов. Командир первого взвода: майор Северьянов. Командир второго взвода — младший политрук Лобов. Командир третьего взвода — старшина… Как фамилия?

— Старшина сверхсрочной службы Непийвода.

— Командир третьего взвода — старшина Непийвода! Объявляю порядок боевого заместительства. В случае моего выхода из строя — меня замещает майор Северьянов. Далее — младший политрук Лобов. Далее — старшина Непийвода. Командиры и сержанты — разойтись по взводам!

Весь боевой расчет занял чуть более семи минут. Капитан развел взводы по назначенным им секторам обороны и поставил задачи: кому прикрывать подступы к входу в подземелье, кому стоять у окон-амбразур, кому занять помещения первого этажа. Лобову достался левый фланг подземной обороны — четыре цокольных окна, возвышавшихся над землей на полметра.

— Командирам взводов проверить наличие оружия у личного состава и доложить!

Лобов поставил к окнам четырех бойцов с винтовками. Остальных шестнадцать человек построил и приказал всем, у кого есть оружие, встать в первую шеренгу. Вперед вышло только четыре красноармейца вместе с сержантом-артиллеристом, у которого оказалась самозарядная винтовка СВТ. Итого — во взводе всего девять стрелков и одиннадцать безоружных, о чем он и доложил Суровцеву.

— Отряди двух бойцов и пусть пошарят по этажам. Я уже послал троих. Надо искать. Никто нам на тележке боезапас не прикатит.

Прежде чем выполнить его распоряжение, Лобов достал блокнот и составил список своего взвода: «Гундарев, Собко, Киселев, Аветисян, Бондаренко, Иванов, Кандыба, Рассохин…»

Посланные за оружием бойцы Кандыба и Киселев притащили ящик с гранатами, и настроение несколько поднялось. С «карманной артиллерией» воевать куда как сподручнее…

Глава десятая

«Капитан» Синягин

Как ни устал «капитан» Синягин, но сна не было ни в одном глазу. Возможно, действовал тонизирующий шоколад «Кола», возможно, будоражило ожидание великого события. Под самое утро Синягин вышел во двор, поежился и взглянул на звездное небо. Вместо привычной ночной тишины оно испускало тяжкий переливчатый гуд. Это натужно ревели десятки тяжело нагруженных бомбовозов. Не гася навигационных огней, они шли на восток, пересекая незримую линию воздушной границы. Красно-зеленые точки рябили среди золотистых россыпей созвездий. Нет, это был не полет валькирий, это было торжественное и мрачное шествие Марса, это был грозный парад воздушной мощи Германии. Сердце Константина заколотилось радостно и яростно: вот оно — начинается!.. И через минуту-другую весь западный берег Буга озарился огнем, замигал орудийными вспышками. Брест вздрогнул, Брест проснулся… Синягин осенил себя крестным знамением.

Он снова ощутил себя сверхчеловеком. Да, это за его плечами стелется такая силища! Вместе с ней он очистит Россию от пут большевизма. Пора пришла, надо действовать дальше!

По плану он должен действовать в районе железнодорожного вокзала: делать все, чтобы затруднить отправку поездов и прибытие эшелонов, сеять панику и пугающие слухи. Он вскочил в седло мотоцикла, торкнул рычаг стартера. Вперед! На выезде из ворот невольно посмотрел в сторону Таниного дома. В его окнах горел свет. Таня! Ласковая волна прошла по сердцу. Чудно, но она оказалась самой настоящей девушкой. В эту летнюю и, увы, роковую для нее ночь она подарила ему свою девственность. И вот теперь ее судьба снова в его руках. Ведь только он может спасти ее из этого ада, который уже разверзнулся вокруг города. И, пожалуй, он сделает ей этот царский подарок. Новой России нужны будут красивые умные женщины.

Синягин притормозил у крыльца одноэтажного темно-кирпичного дома, посигналил. Таня выглянула в окно, а потом выскочила на улицу.

— Едем со мной! — крикнул ей Константин. — Отвезу на вокзал. Это война!

Таня не заставила себя долго ждать, швырнула сумку в коляску и села сзади, крепко обхватив «капитана» за пояс. Мотоцикл рванул и, бешено постреливая выхлопной трубой, понесся по мощеной улице.

Брестский вокзал был окутан дымом. Где-то что-то горело, по перронам метались ошалевшие от орудийной пальбы и бомбежки люди. На путях вкривь и вкось торчали вагоны съехавшего с рельс поезда. Все семафоры были опущены. Одинокий паровоз, тяжело и быстро дыша паром, уходил подальше от опасного места.

— Похоже, на поезд мы опоздали, — подвел итог картине Синягин.

— Что же теперь делать?! — испуганно воскликнула Таня.

Константин не успел ей ответить — к нему подбежал запыхавшийся майор-связист с планшеткой через плечо и с толстым портфелем в руке.

— Капитан, подбрось в Жабинку! Это очень важно! Мне надо кровь из носу быть сейчас в штабе корпуса!

— Ничем не могу помочь! — отмахнулся Синягин. — Бензин на нуле.

— Как мамзель свою катать, так бензин есть, а как делу помочь — кукиш?!

— Я не мамзель! — вспылила Таня. — Я дочь генерала Коробова.

У Синягина от такого заявления взлетели брови. Майор несколько осекся, но тут же принялся за свое:

— Тем более! Вы должны понять — я же выполняю приказание вашего отца. Мне нужно немедленно быть в штабе корпуса! От этого зависит жизнь многих людей! Понимаете?!

— Саша, может, подбросим его? — вопросительно посмотрела на своего возлюбленного Таня.

— Мне же свое задание надо выполнять!

Майор взвился:

— Тогда я вам приказываю как старший по званию — доставить меня в Жабинку!

— Старший по званию может мне приказать, если он из системы НКВД, — парировал Синягин. — А вы армеец. Мы из разных ведомств.

— Ведомство у нас сейчас одно! Ты что не видишь, что творится?! Добром не хочешь, так под дулом поедешь!

Майор выхватил из кобуры пистолет. Синягин смерил его взглядом и пожалел, что не успел хотя бы расстегнуть свою кобуру. Преимущество было на стороне майора. Он успеет выстрелить первым.

— Хорошо. Поехали.

Таня предложила майору место в коляске, но тот сел сзади водителя, не выпуская пистолета из руки. Синягин стронул машину с места и вырулил туда, куда указывал дорожный знак: «Жабинка. 27 км». План возник почти сразу: «Остановлюсь в безлюдном месте и попрошу толкать мотоцикл. Начнем вместе. А там я успею достать оружие — и пуля в лоб».

Но безлюдного места на дороге, ведущей через Жабинку на главную магистраль к Минску и Москве, не было. Дорогу им пересекла колонна грохочущих танков, уходивших тоже к Жабинке. Таня, которая сидела, съежившись от утреннего кошмара, вдруг выпрямилась и запела, подбадривая себя и других:

Мчались танки, ветер поднимая,

Наступала грозная броня.

И летела наземь вражья стая

Под напором стали и огня!

Синягин насторожился: не повредилась ли девушка в уме? Вот ведь как свезло! Захватить дочь самого командарма! Рассказать в полку — никто не поверит! И что с ней теперь делать? Отвезти к папе? Хороший ход, хорошее прикрытие — надо обдумать…

Танки шли с открытыми люками. На башнях сидели те, кто остался без машин и кто торопился изо всех сил покинуть горящий город. Многие машины несли свежие отметины попаданий, мазки копоти на броне, как будто только что вышли из боя. Он хорошо знал дислокацию советских частей в Бресте. По всей вероятности, это была 22-я танковая дивизия, которая выходила из Южного военного городка.

— Давай, давай! Двигай! — торопил его сзади майор.

— Ну, куда ж я под танки-то полезу? — огрызался Синягин. «Ну, погоди, дай мне только до первого леска добраться!.. Уж там-то я с тобой поговорю…»

Наконец-то дорога освободилась и мотоцикл с пассажирами двинулся дальше. Однако шоссе по-прежнему было забито грузовиками, автобусами, подводами… Люди покидали обреченный город, увозя и унося то, что можно было спасти. Больше всего Синягина поразил «ЗИС-5», в кузове которого громоздились деревянные бочки с пивом!

Все это двигалось, ехало, громыхало, торопилось — навстречу утреннему еще пока не жгучему и не слепящему солнцу. Туда же проносились и эскадрильи немецких самолетов. Там, впереди, уже что-то рвалось и дымилось. Синягин опасливо поглядывал на небо — как бы не попасть под дружественный огонь. Он клял себя последними словами за дурацкую сентиментальность — спасти девушку, отвезти ее на вокзал. А она вон — дочерью большевистского генерала оказалась! Бывает же такое! Он неприязненно покосился на Татьяну — та крепко держалась за скобу коляски; неуложеные волосы трепал утренний ветерок… Связался черт с младенцем, теперь расхлебывай дорожную кашу, да еще под конвоем этого бешеного майора! Алекс его сейчас ждет не дождется. А впрочем, пусть пока отдыхают. Работы вон еще сколько.

Но девчонка хороша! Даже в раздраженном состоянии он не мог этого не отметить. И любовался Таней краем глаза…

Тут ему в голову пришла замечательная мысль — добраться вместе с майором до штаба, надо было полагать, 28-го стрелкового корпуса. Уж там-то дичь покрупнее будет! Уж там-то можно будет разгуляться! Эх, нет худа без добра! Вперед!

И Синягин прибавил газу.

Где-то на полпути до Жабинки (Квакенбурга, как называли ее местные жители) нескончаемый поток беженцев был остановлен мощным налетом авиации. Синягин держался за автобусом защитного цвета, но там ехал отнюдь не штаб, салон его был набит мальчишками и девчонками с пионерскими галстуками. Водитель, спасаясь от свинцового града, выехал на обочину и встал под крону развесистого дуба. Так пережидают в грозу ливень. Но все же это была не гроза, и находиться в машине было опасно. Пионервожатая выскочила из автобуса и закричала:

— Ребята! Бежим в поле! Подальше от дороги! Быстрее! Быстрее! В поле! Поле!..

Синягин встал за автобусом и все трое, не сговариваясь, кинулись в кювет. Но канава была слишком мелкой, чтобы в ней можно было надежно укрыться. Таня была в светло-бежевом платье, слишком броском, чтобы быть незаметной. Синягин навалился на нее, чувствуя, как дрожит от страха горячее тело девушки. Ночью она тоже дрожала, но это была иная дрожь… Над дорогой с душераздирающим ревом пролетел «мессершмитт». Второй взял чуть правее и — Синягин глазам своим не поверил — ударил из пулеметов по бегущим детям. Первой, нелепо вскинув руки рухнула вожатая в синей юбке и белой блузке, вокруг нее стали падать дети — их швыряли наземь пули, бившие в спины. Но поредевшая стайка все еще продолжала бежать к спасительным елочкам… На нее зашел третий «мессер»… Синягин закрыл глаза. Две длинных очереди вспороли моторный вой. Когда он приоткрыл веки — увидел то, что врезалось в память на всю жизнь: девочка, зажав в руке салатовый сачок, бежала, путаясь в некошеной траве. До елочек оставалось совсем немного, когда четвертый истребитель достал ее точной трассой. Синягин снова зажмурил глаза, стараясь избавиться от жуткого зрелища. Да, это были дети большевиков, но все-таки это были дети… Русские дети, которых он пришел освобождать от гнета комиссаров… Он не успел закончить мысль… Снова раздался немыслимо близкий рев, и бешеная стукотня пулеметов. Правое плечо рванула обжигающая боль. Синягина схватил его левой рукой и пальцы утонули в крови, в разверстой мякоти. «Сейчас я потеряю сознание…» — бесстрастно отметил он. Но сознание не спешило его покидать, и он был вынужден констатировать, что плечо его пробито навылет и, возможно, задета кость — рука онемела враз, и он не мог пошевелить ни одним пальцем.

— Что с тобой? — вскинулась Таня. — Ранен? Боже!.. Кровищи-то сколько! Лежи! Ляг! Нет, лучше сядь… Я сейчас!..

Она попыталась оторвать низ подола от платья, но Синягин вовремя вспомнил про перевязочный пакет в полевой сумке.

— Возьми… Бинт… Там…

Таня порылась в полевой сумке и под фонариком, финкой и плиткой шоколада «Кола» достала завернутый в провощенную бумагу бинт. Ей даже в голову не пришло, что армейские перевязочные пакеты выглядят иначе. Просто в «Бранденбурге» не нашлось в последнюю минуту советских пачек и бинт упаковали в непромокаемую бумагу. Морщась от обильного вида крови, девушка все же вспорола финкой гимнастерку на плече и сделала тампон из бинта, сунула его в рану и как смогла, как учили на курсе медсестер, туго забинтовала руку. Все это время Синягин молча читал про себя молитвы: «Святый Боже, Святый крепкий, Святый Бессмертный — помилуй нас!..» И еще думал о том, что отцу, когда ему забивали гвозди в погоны, было еще больнее… Вот и он принял отцовскую муку, отцовский крест… Он запретил себе стонать, только скрежетал зубами. Плечо наливалось огненной болью… Кровь сочилась, не унимаясь. «Ну, вот и кончился мой фарт… Наверное, я умру… Слишком много вышло крови…» Белый свет и в самом деле мерк в глазах. Он достал из сумки плитку тонизирующего шоколада и откусил сразу две дольки, остальное протянул Тане. Огляделся. Мотоцикл валялся в кювете, задрав вверх переднее колесо. Рядом лежал труп майора, который так торопился в штаб корпуса. «И живые позавидуют мертвым, — усмехнулся Синягин. — Как все глупо… Принять смерть от союзников». Но тут он вспомнил бегущую девочку с салатовым сачком… У него тоже был такой сачок, только нежно-голубого цвета, и он ловил стрекоз у бабушки в имении на реке Россь.

Сознание покинуло его неожиданно и мягко…

* * *

Таня с ужасом оглядывалась по сторонам, ища хоть какой-нибудь помощи. Несколько грузовиков уже двинулись вперед, объезжая горящие, искореженные машины. Догнать их было уже невозможно. По-звериному дико орала женщина с оторванной ногой. Люди поспешно покидали страшное место. Кто-то пытался ползти. Кто-то брел, шатаясь…

Как замечательно, как хорошо все начиналось…

Таня досрочно сдала сессию и решила сделать родителям сюрприз — нагрянуть к ним в Кобрин в воскресенье. Но сначала она заедет в Брест к подруге-однокурснице, которая давно ее зазывала в гости. Собственно, вместе с Алей они и уехали в Брест в пятницу утром. Таня попросила своего «телохранителя», старшего лейтенанта Пашу Копытова, ничего не сообщать родителям. Паша Копыто (так она прозвала его за глаза) долго хмурил лоб — соображал, чем ему это выйдет, но Таня так проникновенно заглядывала ему в глаза, так уговаривала, что в конце концов телохранитель согласился.

— Ну, чего ты переживаешь? — увещевала его девушка. — Я же не одна еду — с подругой. И не куда-нибудь, а к родителям. Чего тут ехать-то — рукой подать. Пашенька, ну не порть сюрприза! Я сама тебе позвоню, как доберусь и попрошу папу объявить тебе благодарность за безупречную службу.

Паша смяк. И Таня, оторвавшись наконец от надоевшего конвоира, очертя голову ринулась в Брест, где ее ожидали два восхитительных дня, полные абсолютной свободы. И вправду, она сумела за эти 48 часов прожить целую жизнь — с настоящей взрослой любовью. Этот капитан на танцплощадке покорил ее с первого взгляда: стройный, сильный, голубоглазый, тонколицый… Он так красиво танцевал, так волнующе — совсем не грубо — прижимал ее к себе, а потом пошел бить наглеца, который толкнул их. Он был так мужественен и неотразим, что Таня не смогла устоять от его дерзкого поцелуя. Зачем она пошла с ним в пустой темный дом? Не понимала, чем это может кончиться? Понимала, и все равно пошла и никогда теперь об этом не пожалеет. Главное, чтобы он не счел ее девицей легкого поведения. Но ведь он же заехал за ней утром, когда все загремело и задрожало? Ведь он же приехал ее спасать, как настоящий рыцарь, и почти спас ее, увез из горящего города? Главное, добраться до Жабинки. А там и до Кобрина недалеко. Все складывалось вполне удачно — майор бы помог ей позвонить из штаба корпуса в штаб армии, папа прислал бы за ней машину — и вот они все вместе! Но тут налетели эти проклятые самолеты, и теперь уже надо было спасать самого спасителя. Это, конечно, другой поворот, но ведь все почти как в романе: она спасает своего возлюбленного, она его перевязала и сейчас будет спасать его дальше. Надо немедленно доставить его в госпиталь. Нужно остановить какую-нибудь машину… Но никаких машин на дороге не было. Промчался было броневик с повернутой назад башней, да выехали из-за поворота какие-то военные брички. Хоть бы грузовик какой-нибудь появился. Таня вышла на обочину шоссе, поглядывая в обе стороны. И тут она увидела старика-лесовика, который направлялся прямо к лежавшему в тени дуба «капитану». Таня бросилась к нему — может, он чем-то поможет.

Старик осмотрел раненого.

— Кто повязку наложил? — спросил он.

— Я… — оробела вдруг Таня.

— Молодец. Правильно наложила, — одобрил старик.

— А вы врач? — с надеждой спросила девушка.

— Врач не врач, но кое-что смыслю…

— Его надо срочно в больницу отвезти!

— В больницу… — усмехнулся старик. — Где она та больница теперь… Ему отлежаться надо. Давай унесем его с дороги. Поднимешь?

Дед приподнял раненого за левый бок, Таня взялась за ноги — там полегче, но ноша оказалась слишком тяжелой и для нее, и для старика.

— Погоди маленько, сейчас помощь приведу. Ты его попои пока, а то, видно, крови парень много потерял.

Дед отстегнул стеклянную фляжку, обшитую берестой, и протянул Тане.

— Спасибо. А как вас звать?

— Роман Михайлычем меня зови. Или дед Роман.

ИЗ ДОСЬЕ:

Роман Михайлович Лихоконь.

Родился в 1880 году в семье старообрядцев. Закончил фельдшерское училище в Пскове. Участвовал в Русско-японской войне в качестве помощника полкового врача.

Был женат на сестре милосердия Полине Митрофановне Поведенок, крестьянке из Кобринского уезда. Жена умерла в 1919 году бездетной.

Участвовал в Первой мировой войне военфельдшером санитарного поезда.

После смерти жены принял постриг в Крыпецкой обители и до самого ее закрытия был монахом. В 1928 году уехал на родину жены и поступил лесником в Кобринское лесничество. Срубил в лесу небольшую часовню и молился там по старообрядческому чину. Принимал верующих из местных деревень, оказывал им медицинскую помощь, лечил травами.

С приходом советской власти попал в списки социально вредных элементов, подлежащих депортации. Был арестован, но в день начала войны сумел сбежать из разбомбленного эшелона на свой лесной кордон.

* * *

Кордон Романа Лихоконя стоял в полуверсте от главной дороги на Минск. Именно этот отрезок пути от Бреста до Баранович в первый же день войны стал «дорогой смерти». По обе обочины неширокого шоссе валялись разбитые и сожженные самолетами грузовики и телеги, перевернутые мотоциклы и обозные фуры… Все они были сброшены туда либо взрывами бомб, либо скинуты беженцами и солдатами, чтобы не мешали уходить от наседающего врага. Дед Роман стоял в ельнике-подросте, смотрел на скорбную вереницу движущихся под палящим солнцем людей, крестился сам и осенял крестным знамением идущих и едущих. Там в ельнике он и стал свидетелем кровавой бойни, которую учинили три «юнкерса» и три «мессера». Сначала посыпались бомбы — точнехонько по дорожному полотну, по кузовами и кабинам машин, по толпам бредущих людей. Бомбы падали без свиста — с небольшой высоты: взрыв, взрыв, взрыв!.. Летели по сторонам доски кузовов и колеса, куски асфальта и разорванных в клочья лошадей, ветви придорожных кленов и чемоданы, тела убитых и оглушенных, тела красноармейцев и бабок-беженок, тела женщин и детей, всех, кто не успел увернуться в эту черную минуту от стремительных птиц, не успел броситься в кювет или просто прижаться к земле. Едва взмыли и скрылись в небесах бомбардировщики, едва оставшиеся в живых успели броситься в кусты и поле, как принеслось звено истребителей и прошлось в шесть огненных струй по бегущим людям. Рев разъяренных моторов глушил крики и вопли. Лихоконь тоже упал на землю. Но все же ему видно было, как «мессеры» гонялись за обезумевшими от страха людьми, как валили их на землю точными короткими очередями. «Господи, спаси люди твоя…» — шептал он со слезами на глазах. Такого он не видел ни в японскую, ни в германскую… Потом снова налетели когтистые «юнкерсы», сыпанули серию бомб, едва умчавшись от своих же взрывов, и снова их сменили истребители… Дорога смерти принимала новые жертвы, новые дымящие и горящие моторы. Но самый жуткий акт этой скоротечной трагедии наступил тогда, когда из темно-зеленого военного автобуса, укрывшегося под развесистой кроной придорожного дума, выскочила стайка детей — их увозили из пионерлагеря — и кинулась прочь от дороги. Они бежали все вместе, боясь отстать друг от друга. Им кричали «Ложись! Падайте! На землю!» Но дети стремились как можно быстрее покинуть страшное место. И тут, уже улетавшая тройка «мессеров» снова зашла на боевой курс. Самолеты летели так низко, что были видны головы летчиков под стеклянными фонарями. И летчики тоже хорошо видели, что по полю бегут не солдаты и не беженцы — дети. И рубанули по пестрой стайке из пулеметов. У Лихоконя застыл воздух в груди, и перехватило сердце. Он отказывался видеть, то что видел, но не смог закрыть веки… Это видели все, кто уцелел после налета. И все, кто лежал поближе к пестрой стайке, бросились к детям. А Лихоконь не смог подняться — как лежал, так и зарыдал, уткнувшись в жухлую хвою. Потом он поднялся и побрел — туда, к растерзанной дороге. Навстречу шла бабка в окровавленном платке и вела за руку перепуганного мальца лет пяти. Дед Роман молча взял у нее мальчонку и повел его прочь от дороги.

— Ты кто? — спросил его малыш.

— Я дед Роман.

— Ты мой дедушка?

— Ну, конечно, твой.

— А как ты здесь оказался?

— Я живу вон там, в лесу.

— А мой дедушка в Москве живет.

— А у каждого человека два дедушки.

— Значит, ты уже будешь третьим дедушкой. Потому что второй мой дедушка в Ленинграде живет… А почему ты плачешь?

— Соринка в глаз попала.

— А ты три к носу и все пройдет. Мама мне всегда так говорит.

— Умница! Так и сделаю. А как тебя зовут?

— Ну, какой же ты мой дедушка, если ты не знаешь, как меня зовут?

— Я знал, но забыл. Старенький я, вот и память слабая…

— Ну, вспомни! Я же Леша!

— Ах, да — вспомнил! Ну конечно, Леша, Алексей, значит. Алексий — Божий человек.

— И никакой я не Божий, а мамин с папой. А Бога, вообще-то, нет!

Их догнала бабка в белом платочке, сунула леснику чемоданчик и зашептала на ухо:

— Это иховы вещички. Мамка его там мертвая лежит. Я в кусты оттащила. Надо бы похоронить…

Лихоконь кивнул ей:

— Спасибо, милая душа, все исполню!

Мальчик краем уха услышал слово «мамка».

— А где моя мама?

— Она сейчас занята. А к вечеру, стало быть, может, к ужину к нам придет.

— А она знает, где ты живешь?

— Конечно. Меня тут все знают.

— Ты что — Дед Мороз? — улыбнулся Леша.

— Дед, но не Мороз. Дед Роман. И у меня коза есть.

— Живая?

— Надеюсь, что еще живая.

— А как ее зовут?

— Манька. Ты как себя чувствуешь? Страшно было?

— Не-а… Это же война. Папа говорит, на войне нельзя быть трусом.

— Это точно. А где папа-то?

— Он в Бресте с немцами бьется. Мы к нему в гости приезжали. Нам с мамой домой надо, в Москву! Ты к нам приедешь?

— Знамо дело, приеду!

Они пришли к избушке лесника. Навстречу им вышла молодая женщина.

— Ну, вот, Оленька, внучка привел. Знакомься. А я пойду по делу схожу.

— Есть хочешь, малыш? Давай я тебя покормлю! — присела перед ним Оля.

— Я не малыш! — сердито ответил мальчик. — А Манька где?

— А вон она пасется. Айда к ней!

Тем временем дед Роман взял лопату и отправился хоронить мать Леши. Она лежала там, где показала бабка, под высоким можжевельником. Там он и вырыл неглубокую могилку. Устлал ее пахучими зелеными ветками, бережно опустил тело. Женщина была в дорожном твидовом пиджачке, во внутреннем кармане которого оказался паспорт. Дед Роман прочел: «Рослякова Анастасия Сергеевна. 1919 года рождения. Москва».

Паспорт он переложил в свой карман, прочитал погребальную молитву и забросал тело землей.

— А крест, милая, попозжее поставлю. — Пообещал он покойной и отправился к дороге, где металась одинокая девичья фигурка.

Глава одиннадцатая

Кобринская побудка. Кобрин. 22 июня 1941 г. 2 часа ночи

К полуночи почти весь штаб 4-й армии собрался в двухэтажном особнячке. Генерал Коробов и полковник Сандалов уединились за картой в кабинете, остальные слонялись по комнатам, нервно курили, перекидывались ничего не значащими фразами. Все ждали чего-то необыкновенного — жуткого и грандиозного. Каждый чувствовал, что стоит на пороге, за которым вся нынешняя более-менее налаженная жизнь вдруг резко изменится. А пока — ночное затишье перед бурей.

Оперативный дежурный уже позвонил на электростанцию и узнал: в машинном зале произошел взрыв. Слово «диверсия» понеслось по всем кабинетам и этажам.

Командарм вызвал к себе начальника армейской связи полковника Литвиненко.

— Пусть через каждый час из всех дивизий и погранотряда докладывают обстановку! — распорядился Коробов.

Полковник Литвиненко стоял перед ним навытяжку, демонстрируя значимость момента.

— А пока звоните им сами!

— Есть!

— И в Малориту позвоните!

Литвиненко едва успел принять первые донесения из погранотряда и 42-й дивизии, как связь прекратилась.

— Что у вас со связью?! — скривился Коробов. — Как на охоту ехать, так собак кормить… Что успели сообщить?

— Сообщили то же, что и всегда: немцы за Бугом в полной готовности. Кое-где были слышны танковые моторы.

— Кое-где — это в Караганде? Или в Тересполе?

— Так доложили, товарищ командующий.

— А что со связью?

— Со штабом округа и со всеми войсками проволочная связь резко прекратилась. Подозреваю — диверсия. Исправной осталась одна линия на Пинск. Разослал людей по всем направлениям исправлять повреждения.

— Немедленный доклад о первом же факте восстановления связи! Товарищ Сандалов, где ваш доблестный заместитель Кривошеев? Направьте его в Брест для выяснения обстановки. И отправьте других командиров штаба в Высокое и Малориту… Так, все остальные — спускаемся вниз, в укрытие.

Укрытие находилось в подвале здания. Там уже стояли резервные телефонные аппараты, а на большем столе была разостлана карта, которую освещали, стоявшие по углам четыре керосиновые лампы. Коробов, Сандалов и все, кто стоял рядом, вперили молчаливые взгляды в карту. Гнетущая тишина воцарилась в полутемном подвале. Стояли и ждали неизбежного. Стояли, как на безмолвном молебне. Тайная вечеря штаба 4-й армии во главе с тем, кто уже был обречен на заклание…

Общее внимание привлек бражник, невесть как залетевший в укрытие. Тяжелая мохнатая бабочка старательно облетала все зажженные лампы, запах керосина ей не нравился; бражник пискнул и улетел в темноту.

— Пищит, а лезет, — прокомментировал полковой комиссар Семенков, и все нервно рассмеялись. Но окончательно обстановку разрядил телефонный звонок из Высоко-Литовского. Докладывал комендант укрепленного района генерал-майор Пузырев:

— У нас пока тихо. Но какая-то сволочь вырезала полсотни метров телеграфного провода. Связь восстановили. Ждем указаний.

— Ждите! — бросил в трубку Коробов. — Указания будут.

Спустя несколько минут восстановили связь с Брестом. Оттуда доложили то же самое — тихо, но на телеграфной трассе спилены столбы.

Сандалов посмотрел на часы: 3 часа 30 минут. В эту минуту в подвал вскочил взволнованный адъютант командарма:

— Товарищ командующий, вас Минск вызывает!

— Переключите аппарат.

— Есть!

Нежно, почти по-домашнему прозвенел мягкий зуммер. Коробов снял трубку, представился. Звонил Павлов. Никогда еще в голосе командующего округом, а теперь уже Западным фронтом Коробов не слышал таких теплых, почти товарищеских ноток. Он, словно другу, поверял великую тайну:

— В эту ночь ожидается провокационный налет фашистских банд на нашу территорию. Но мы не должны поддаваться на провокацию. Наша задача — только пленить банды. Государственную границу переходить запрещается. И артогонь за Буг не вести.

— Понял вас, товарищ командующий! Понял хорошо. Какие мероприятия разрешается провести?

— Все части армии привести в боевую готовность. Немедленно начинайте выдвигать из Крепости 42-ю дивизию, и пусть она скрытно занимает подготовленные позиции. То же самое всем частям 62-го укрепрайона. Скрытно занять все доты — достроенные и недостроенные! Полки авиадивизии перебазируйте на полевые аэродромы.

— Вас понял. Приступаю к исполнению!

— И последнее: не горячитесь там особенно. Может, пронесет…

* * *

Предрассветную тишину городка на Мухавце распорол подвывающий рев низколетящих и тяжелогруженых самолетов: «У-у-У-у-У-у…» Они заходили на Кобрин с севера.

— Наши?! — поднял голову командарм. И будто отвечая на его вопрос — череда взрывов — один за другим, слитно и врозь — дала злой ответ: не наши!

Бомбежка шла в районе кобринского аэродрома, где базировался полк 123-й смешанной авиадивизии, чей штаб находился здесь же, на первом этаже. Не дожидаясь никаких телефонных звонков, Коробов выскочил из кабинета. За ним поспевал Сандалов. На лестнице они столкнулись с комдивом — полковником Беловым. Бледнее мела, он был в полном смятении.

— Товарищ командующий, немцы бомбят наш аэродром. Большие потери. Ни один самолет взлететь пока не может.

— Хреново…

— Сейчас сюда прилетят.

Коробов переглянулся с начальником штаба. Тот понял его без слов.

— Все на выход! — прокричал Сандалов так, что слышно было на обоих этажах. — Брать только оперативные документы!

К нему подскочил дежурный по штабу.

— Гони всех во двор, и как можно быстрее! — наставлял его полковник. — Звони в гараж, пусть немедленно подают машины!

— Есть!

— Перемещаемся на полевой КП в Бухиничи!

— Есть, понял!

— Брать только секреты и оперативные документы! Действуй!

— Есть!

Сандалов бросился в свой кабинет и стал набивать брезентовый портфель документами. Он схватил тубу с картами, снял с вешалки противогаз и плащ-палатку. Кажется, все? Окинул взглядом кабинет, который три года был его вторым домом: стол, черная эбонитовая лампа, портрет Тимошенко на стене… Все это уже было ненужным, все это уже уплывало в прошлое… И не теряя больше ни секунды, бросился по лестнице, где возник небольшой затор — на площадке сошлись сразу два сейфа, облепленные носильщиками. На стальных боках алели строгие надписи: «Выносить в первую очередь!»

Во дворе уже толклись самые проворные — с опечатанными портфелями и чемоданами, тубами, вализами… Где-то неподалеку тарахтели моторы подъезжавших грузовиков, но их внезапно заглушил истошный рев пикирующих самолетов.

Шесть «юнкерсов» зашли со стороны Мухавца и, снизившись до ста метров, разошлись по заранее намеченным целям: одно звено обрушило бомбы на дома комсостава, другое — с душераздирающим ревом — пронеслось над гарнизонным футбольным полем — и накрыло здание штаба бомбовым веером. Бомбы обрушились без свиста — просто рвануло сразу — тут и там, и где-то за спиной, и где-то впереди.

По счастью, большая часть штабистов оказалась во дворе возле вынесенного для погрузки в машины имущества. И, заслышав рев атакующего звена, все как один полегли на землю.

Сандалов кинулся в придорожную канаву — неширокая и неглубокая — она все же спасала от взрывной волны, от осколков и осколков, летевших во все стороны. Сделав свое дело, самолеты ушли на запад. Полуоглушенный полковник поднялся на ноги и отряхнул китель. Фуражка улетела невесть куда.

От штаба осталась только одна стена: едкий дым и кирпичная пыль оседали на руины здания, повсюду летали листки служебных бумаг. Пять минут назад это пепелище было штабом 4-й армии и 123-й авиадивизии.

— Все вышли?! — крикнул Сандалов операторам, которые заглядывали под нагромождение кусков рухнувших стен.

— Похоже, не все, товарищ полковник! — откликнулся помощник начопера капитан Сивко. — Там комсомолец с политотдельцами свой сейф тащили. И, видимо, не успели…

Старший политрук Никита Горбенков, помощник по комсомольской работе начальника управления политпропаганды и инструктор отделения партучета, тоже старший политрук Валентин Курский навсегда остались под обломками. Их задавила насмерть рухнувшая стена в тот самый момент, когда они выносили железный ящик с партийными и комсомольскими документами. Это были первые потери штаба в первые часы войны.

— Полутонными шарахнули! — заметил начарт, осматривая воронку.

«Танюшка! — заныло сердце. — Как там они без меня?» — Сандалов глянул в сторону домов комсостава. По ним тоже пришелся бомбовой удар. Над кронами лип и тополей поднимался дым. Он с трудом удержал себя, чтобы не кинуться к своему дому — и всего-то триста шагов! Но здесь война, здесь его фронт и его окоп. Он не имел права покинуть сейчас своих людей ни на минуту. Даже ради самых родных и близких…

«Ну, Шлыков, сказал бы я тебе пару ласковых!» — полковник поискал глазами члена Военного Совета, но вспомнил, что тот еще с вечера укатил в Брест на спектакль московской оперетты «Свадьба в Малиновке». Вдруг некстати вспомнились опереточные фразы:

Приготовьтесь, фрау мадам,

Я урок вам первый дам:

Нужно к небу поднять глаза

И запрыгать — ну, как коза!

«Ну, попрыгай там теперь сам!» — Сандалов до боли в пальцах сжал кулаки.

— Быстрее, быстрее! Шевелись! — подгонял он штабистов, которые и без того суетились возле машин, перебрасывая через борта железные ящики. А опереточная песенка навязчиво вертелась в мозгу:

Повторяем: эйн-цвей-дрей,

Ну-ка, крутитесь побыстрей!

Неровен час — прилетят снова. И как быстро и точно накрыли они штаб!

Кто-то навел? Разумеется, в Кобрине действовала немецкая агентура, но и без них летчикам помог надежный ориентир — футбольное поле, чей овал почти упирался в здание штаба. План бывшего польского военного городка, в котором расположилось управление армии и некоторые части, наверняка попал в руки немцев после падения Варшавы и захвата архива военного министерства. Легко было догадаться, что штаб 4-й армии разместится не в казарме, а именно там, где был штаб польской дивизии.

Лишь в половине шестого утра, спустя два часа после налета, Сандалову удалось подойти к дому.

Пока из руин вытаскивали тела погибших политработников, пока с удвоенной энергией загружали штабные машины, Сандалов бросился посмотреть, что стало с жилыми коттеджами. Навстречу ему выбежала с почти безумными от горя глазами жена командарма — Нина Коробова.

— Занку мою не видели?! — вскрикнула она на рыдающей ноте и, не дожидаясь ответа, — по одному только виду полковника поняла, что не видел он ее дочери, — бросилась дальше. Сандалов даже не успел спросить ее о своих.

Дом, где оставались Лиза с Танюшей и Александрой Варсонофьевной, военная фортуна, увы, не пощадила. У Сандалова защемило сердце, когда он увидел закопченные стены с черными глазницами окон, проваленную крышу, сорванные двери, перебитую лестницу…

— Ваши живы! — крикнула ему какая-то женщина. — Они там, за КПП!

Но за воротами городка полковник своих не нашел. Жены командиров и ребятишки толпились в кустах между шоссе и Мухавцом. С осунувшимися, заплаканными лицами все они были одеты наспех, в руках держали не чемоданы, а узелочки. Стал расспрашивать соседок.

— Елизавете Павловне с дочкой и бабушкой удалось сесть на какую-то грузовую попутку, — сказала одна из женщин. — Уехали в чем были. Только сверточек с едой успели захватить!

— А с ними и семья полковника Белова, — заговорила другая. — Машина ушла, говорили, в Барановичи.

— А нам-то что делать? — заговорили все разом. — А когда за нами машину пришлют?!

Полковник потупил глаза. Конечно, всех нужно немедленно эвакуировать в тыл. Но на чем, какими средствами?..

— Машины придут, я уже дал распоряжение!

Сандалов вернулся к руинам штаба. На сердце, однако, слегка потеплело: живы! Уехали из этого ада…

Откуда-то возник тоже весь обсыпанный землей генерал Коробов, к нему подбежал заместитель начальника штаба полковник Долгов и доложил только что принятую телеграмму из округа. В ней повторялась директива Москвы:

«В течение 22–23.6.41 г. возможно внезапное нападение немцев. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Одновременно войскам быть в полной боевой готовности встретить внезапный удар немцев».

— Опять двадцать пять! — горестно воскликнул командарм. — Неужели ни Москва, ни округ до сих пор не верят, что началась настоящая война?!

Сандалов подумал: «Да ведь и мы с тобой до самой последней минуты не верили. Пока не увидели своими глазами развалины штаба армии, пока не услышали о гибели близких людей, все продолжали надеяться, что это еще не война…»

Сандалов вскочил в «эмку», где его уже нетерпеливо поджидал командарм.

— Едем в Буховичи, — сказал командующий, — узнаем, какая обстановка в Бресте, и доложим в округ, что началась настоящая война.

По пути обменялись впечатлениями.

— Все провокаций боялись, — скрипнул зубами Коробов. — А они вон сразу войной пошли!

— Да, это война… — вздохнул начальник штаба. — И к бабке не ходи — война.

— Что ж там сейчас в Бресте творится?.. Успел ли Попсуй-Шапка дивизию вывести?

Сандалов промолчал. Ничего обнадеживающего сказать командарму он не мог. Слишком хорошо знал, что такое старая крепость с теснинами каменных ворот.

— Ну, Шлыков влип со своей опереттой! Да еще и Рожкова потащил, — покачал головой Коробов. — «Свадьбы в Малиновке» ему захотелось. Будет нам теперь свадьба в Буховичах. Будет, а, Михеич?! — спросил он водителя, разбитного сержанта-сверхсрочника.

Тот привычно осклабился:

— Женился черт на Марфуше, оборвала она ему уши! Побьем немцев, товарищ генерал! Ведь никогда так не было, чтобы русский прусского не бивал!

— И то верно, Михеич, побьем!

* * *

В лесу возле деревни Буховичи находилось место, которое должен был занять штаб в военное время — полевой командный пункт 4-й армии. Здесь уже стояли четыре палатки и несколько столов на вбитых в землю кольях-ножках. И вовсю заливались соловьи. «Не хватает только костерка с шашлыком» — подумалось Сандалову. Но все посторонние мысли вылетели при виде расстеленной на одном из столов карты…

Лучше всех выжила в этом аду 75-я стрелковая дивизия. Она успела занять заранее подготовленные позиции под Малоритой, и два ее стрелковых полка вместе с полком артиллерийским и противотанковым дивизионом сумели отбить первый натиск врага. Об этом не без гордости доложил комдив, полковник Недвигин. Но что творилось западнее, под Брестом и Высоко-Литовском, Жабинкой и Пружанами Коробов не знал.

Он физически чувствовал, как рвут его армию, терзают, уничтожают по частям — кололо сердце, ныло в груди, разламывалась от боли голова. Его, коробовскую, армию бьют, молотят, сейчас по всему фронту, а он ничего не может сделать, чтобы хоть как-то спасти свои полки и дивизии, вывести их из-под удара! Для того чтобы что-то можно было сделать, надо знать, кто, где сейчас находится и что там происходит. Не менее важно было знать, какие вражеские силы обрушились на его боевые порядки. Но 4-я армия была лишена собственной разведки, а значит, была слепа. Московское начальство полагало, что все нужные сведения о противнике командарм получит именно из Москвы, где подобную информацию подготовят профессионалы зафронтовой разведки. Увы, никто ничего о противнике Коробову не сообщил заранее и тем более сейчас, когда связь почти не действовала, не мог сообщить. Да и знали ли там что-либо дельное — какими силами вермахт обрушился на 4-ю армию?

Вот если бы на карте проступили сейчас кровавые пятна, обозначающие положение его разбросанных и ничем не связанных войск! Хотя бы в самых общих чертах увидеть сейчас — кто, где держит оборону, кто отходит, кто рвется вперед, кто рассеян и уничтожен… Но карта в зеленых разводьях лесов и угодий бесстрастно молчала, как молчали и трубки телефонов, наушники радиостанции, безмолвствовали гонцы-посыльные, разосланные по дивизиям и не прибывшие пока делегаты связи. Впору было самому ехать на передовую, оставив совершенно бесполезный для него сейчас штаб.

Первым делом Коробов решил наведаться в 75-ю дивизию, чей штаб находился в Малорите. С ним по крайней мере была связь… Оттуда он позвонил Сандалову и приказал ему ехать на правый фланг армии — в 49-ю стрелковую дивизию, от которой не было ни слуху, ни духу.

— Посмотри, что там творится. Проверь взаимодействие с нашими соседями. Состыкуй Васильева с Богдановым, — наставлял командарм своего начштаба, веря в него, как в себя.

49-я стрелковая дивизия полковника Васильева занимала в полосе обороны 4-й армии правый фланг и находилась на стыке с соседней — 10-й армией. А стыки, как известно, всегда самое слабое место. Поэтому 49-ю надо было подкрепить танками 30-й дивизии полковника Богданова: «Состыкуй Васильева с Богдановым».

Мембрана не скрывала устало-тревожного тембра коробовского голоса:

— У нас тут слухи ходят, что немцы прорвались между Брестом и Высоко-Литовском и прут на Видомль.

Сандалов отчетливо представил себе карту правого фланга: 49-я стрелковая дивизия полковника Васильева вытянула свои боевые порядки вдоль русла Западного Буга, прикрывая границу вместе с дотами 62-го укрепрайона. По счастью, с 21 июня большая часть подразделений 49-й дивизии находились в лесу в летних лагерях у местечек Ментна и Котерка. Врага встретили как положено — в поле. Но если немцы и в самом деле прорвались, то остановить их сможет только броня 30-й танковой дивизии полковника Богданова.

Начштаба с радостью принял приказание командарма — лучше ехать навстречу опасности, чем ждать ее в полном неведении. Он оставил за себя зама, полковника Долгова, и тут же вскочил в штабную «эмку», где его поджидали два майора — один связист, другой — артиллерист. Вслед за ними тронулась в путь и вторая машина с начальником разведки и двумя бойцами охраны. Ехали в сторону Жабинки, поглядывая больше на небо, чем на дорогу. Немецкие бомбардировщики волна за волной густыми стаями шли на восток, оглашая все вокруг ноющим гудом на одной угрожающей ноте. Их сопровождали «мессершмитты». Несколько раз истребители отделялись от общего строя и прочесывали по пути Варшавское шоссе. Они пытались расстрелять легковушки с бреющего полета, и оба раза Сандалов и его спутники успевали выскочить из машин и залечь в кювете.

— На Кобрин идут! — чертыхнулся начальник разведки. — А может, и еще дальше… О, наши появились!

Четыре «чайки», по-видимому, с кобринского аэродрома, отважно ринулись на воздушную армаду. Они вклинились в боевой порядок бомбардировщиков, сломали его и ударили из всех своих пулеметов. Задымили два «юнкерса» и тут же повернули на запад. Воздушный бой разворачивался на небольшой высоте, и потому все происходящее казалось неким гладиаторским представлением. Сандалов и его спутники во все глаза следили за ходом поединка. Откуда-то вынырнула восьмерка Ме-109 и, пользуясь явным превосходством в скорости, взяла в оборот краснозвездные бипланы. Через несколько секунд один из них пустил струю черного дыма и пошел на снижение. Три «мессера» ринулись за ним — добивать, но ведомый, прикрывая командира, пошел на таран. Хорошо было видно, как полетели ошметки срубленного хвоста и обе машины вошли в штопор, из которого никто не вышел. Два взрыва громыхнули за перелеском…

Однако надо было двигаться в Высоко-Литовск, и как можно быстрее. В старинном городке на берегу тихой Пульвы располагался штаб 49-й дивизии. Нашли его легко — такого красивого здания, как бывший особняк Потоцких, — не было во всей округе. Комдив Васильев встретил начальство на ступенях парадного крыльца с обшарпанной колоннадой. И с ходу начал доклад:

— Противник прорвался на стыке 15-го полка и двинулся на Мотыкалы. В остальном позиции держим, но с большими потерями.

— Да-а… — озадачился Сандалов и снял фуражку. — Через Мотыкалы они прямиком на Брест пойдут…

— Из полков доложили, что личный состав выбит наполовину. Нам бы подкрепление подбросить, — вздохнул Васильев. — Без серьезной артиллерии долго не протянем.

— Установите связь с Богдановым: к вам на помощь идет 30-я танковая.

— Вот за это спасибо! — просиял Васильев. — Дорого яичко к Христову праздничку!

— Ну, праздничек у вас тот еще… Дай нам провожатого в 15-й полк.

— Ох, там жарко сейчас! — покачал головой Васильев. — Может, не стоит пока туда, а? Я ж за вас головой отвечаю.

— Ты за свою голову отвечай. Мы не на блины к тебе приехали… И сопровождать нас не надо. Оставайся в штабе. Ты тут нужнее.

Штаб 15-го стрелкового полка размещался неподалеку — в селе со смешным названием Вулька-Пузецка, близ шоссе Высоко-Литовск — Дрохичин. В том же селе дислоцировался 121-й противотанковый дивизион, который теперь тоже стоял на позициях.

Добрались до Вульки-Пузецкой минут за десять. Но в штабе, кроме дежурного, никого не было, все остальные находились на полковом КП. Из всех полков дивизии 15-й был ближе всех к госгранице, занимая рубеж рубеж Немирув — Волчин. Он уже понес и продолжал нести большие потери под почти беспрестанными авианалетами, ураганным артиллерийским и минометным огнем. Командир полка майор Нищенков сам проводил высокое начальство на позицию, отдав свою каску Сандалову. Но тот ее не надел, а нес за ремешок, словно лукошко.

Пехота закапывалась в песок Бугской поймы. Вели огонь и из недостроенных дотов 62-го «УРа». Некоторые окопы уже были соединены ходами сообщения, но много было одиночных ячеек. Сандалов и его командиры успели нырнуть в большой окоп, где размещался командный пункт полка до первого залпа очередного артналета. Били минами — видимо, заметили приезд начальства. Штабисты вжимались в сырые стенки окопа. Сверху сыпалась подброшенная взрывами земля.

— Да, — усмехнулся Сандалов, — на Гражданской было потише.

Теперь он воочию видел войну такой, какой она нагрянула.

— Это они еще вполсвиста пока! — отвечал Нищенков. — А вот самолеты налетят, тут небо с овчинку покажется. Вы же нашу специфику знаете: у нас личный состав — на две трети узбеки. Они по-русски только «обед» да «отбой» волокут. Многие не то что танка — трактора не видели. А уж про авиацию и говорить не приходится. Тут самолеты налетели — «беркут-шайтан!» кричат. С такими много не навоюешь…

Сандалов хорошо знал эту застарелую проблему 49-й дивизии. Сам не раз пытался тасовать командный состав так, чтобы хотя бы младшие командиры могли хорошо владеть русским языком.

— Ну, докладывайте, что у вас тут творится! — перешел Сандалов на официальный тон.

— С пяти утра держим оборону на рубеже Немирув-Волчин. Севернее Волчина нас поддерживает 31-й легкий артполк. Непосредственно в боевых порядках полка — орудия 121-го противотанкового дивизиона. Точными сведениями о противнике не располагаем. Но судя по всему, против нас действует не меньше пехотной дивизии. Наши потери: сто двадцать два убитых, полсотни тяжелораненых, многие легкораненые остаются в строю. Крайне необходима тяжелая артиллерия для контрбатарейной борьбы, и, конечно же, авиационное прикрытие. Острая нужда в боеприпасах.

— Учтем. Чем сможем — поможем, — неопределенно пообещал полковник. — С авиацией крайне сложно. Почти все истребители брошены на перехват бомбардировщиков. Держитесь! Подбросим вам танки из Пружан.

Огневой налет приутих, и Сандалов в бинокль осмотрел предполье полка. В недалеком сосняке располагались немцы, но они ничем себя не выдавали: окопов не рыли, огня не вели, готовились к новому броску. Накрыть бы этот перелесок из шестидюймовок или хотя бы одной эскадрильей! Но об этом приходилось только мечтать.

Сандалов не стал говорить Нищенкову, что в полосе дивизии действует целый немецкий корпус в составе трех пехотных дивизий со средствами усиления. Что толку от того, что майор узнает о том, что противник превосходит его полк втрое, если не вчетверо. У страха глаза велики. Но страха в глазах красноармейцев Сандалов не замечал. В воспаленных от бессонницы, зноя, пыли глазах читалась только безмерная усталость. Многие, прикорнув где придется, спали, уходя от страшной действительности, как от черного сна, в сны мирные, сладкие… Их не будил даже истошный вой подлетающих мин. Узкоглазый боец в гимнастерке без подворотничка приседал при каждом ближнем разрыве, сжимаясь в калачик. Воистину, шайтан перенес его из родного кишлака и бросил в этот окоп, вырытый в польской земле, под град немецких мин. А чем он еще мог объяснить себе в свои двадцать лет такую разительную перемену в жизни? Каким чужим и враждебным кажется ему все вокруг? Сандалову вдруг стало жалко его, и он легонько потрепал парня по худому мальчишечьему плечу:

— Ну, что загрустил, батыр?! В Ташкенте сейчас тоже жарко. Немца боишься?

Красноармеец понял только одно, что большому «курбаши» от него что-то нужно, и он старательно округлял щелки глаз, пытаясь понять, что от него хотят.

— Он русска не панимаит, — ответил вместо него такой же смуглый сержант. И быстро спросил бойца что-то на своем языке. Боец смущенно улыбнулся и что-то сказал.

— Он немца не баитса, — перевел сержант. — Беркут-шайтан баитса.

— Скажу ему, что на беркут-шайтаны есть другие беркуты с красными звездами. И они разнесут их так, что только перья полетят.

— Беркутлар кизил юлдузлар, — затараторил сержант, — билан немисларга оид беркут-шайтан.

Парень согласно закивал:

— Яхши, яхши!

Сандалов посмотрел на часы: пора было возвращаться.

— Какие будут указания, товарищ полковник? — понял смысл жеста майор Нищенков.

— Держаться, держаться и держаться! — сандалов крепко пожал руку майору. — Держись, Константин Борисович, сколько сможешь. Скоро танки подойдут.

Судьба майора К.Б. Нищенкова печальна. После разгрома своего полка и всей дивизии он ушел в леса. Возглавил партизанский отряд имени Кирова.

В 1943 году из-за линии фронта был переброшен командир спецотряда полковник Линьков, который без суда и следствия расстрелял К.Б. Нищенкова по ложному обвинению.

Сандалов не мог не заметить, что если в мирное время на визит командира такого ранга, как начальник штаба армии, подчиненные смотрели с опаской, то теперь, в боевой обстановке, они взирают на него с радостью. Одним своим присутствием он вселял надежду, что высокое начальство обо всем знает и скоро изменит все к лучшему.

До Вульки-Пузецкой добирались где ползком, где перебежками. У покинутого штабом здания их поджидала верная застоявшаяся «эмка». Через четверть часа Сандалов благополучно вернулся в Высоко-Литовск. Там его поджидали сразу две новости: одна — в виде простоволосого сельского священника в рваном подряснике, другая — в облике бравого старшего лейтенанта в летнем танкошлеме.

— Вот послушайте, как немцы прорвали наш левый фланг, — Васильев кивнул на старика. — Повтори, батя, что ты нам рассказал.

Батюшка, немолодой, худоскулый, пригладил редкие власы и положил руки на наперсный крест. Он старательно подбирал русские слова, путая их с польскими и белорусскими.

— Дык як раницай немцы у сяло прыйшли, так всих жыхаров согнали у статак, в стадо. И мяне наперадзе паставили, як казла на забой. Так и павяли на забой. На ваши окопы пагнали, а сами за спины наши схавалися. Так и пайшли. Ну, по жанчынам и дзецям, по старикам ваши хлопцы страляць не стали. Немцы падышли ближэй ды в атаку кинулися, а мы все попадали на зямлю, каб пули не попали. Зверы — и то так не робят. Прабач, Господзи!

Старик осенил себя крестным знамением.

— Вот, сволочи, живой щит впереди поставили! — не удержался комдив. — Ну, как с такими воевать? Варвары двадцатого века!

— Рассказ бати записать, — глянул Сандалов в сторону комиссара дивизии. — И в газету. Чтобы все знали. Ясно?

— Так точно! В окружную газету, виноват, во фронтовую газету пошлем.

— А откуда у нас танкисты?

— Старший лейтенант Хромов. — Представился танкист. — Прибыл делегатом связи от 30-й дивизии.

— Вот это ты молодец, что прибыл! Давай рассказывай.

Старший лейтенант покосился на священника, тот все понял и быстро удалился.

— Товарищ полковник, дивизия поднята по тревоге. Подверглась удару авиации противника. Есть потери — до десяти машин. В настоящее время выдвигается в назначенный район Видомля — Высокое. Но, по данным разведки, немцы уже захватили Видомль и движутся в Пружаны навстречу нашей дивизии.

Сандалов расправил вынутую из планшетки карту. Васильев встал рядом, заглядывая через плечо.

— Направьте два батальона с противотанковой батареей на рубеж Волчин — Видомль. Пусть закроют разрыв между вашей дивизией и танковой. Заодно поможете Богданову контратаковать противника. Я сейчас поеду именно туда.

Делегат связи сделал шаг вперед:

— Товарищ полковник, на Видомль надо добираться в объезд — через Каменец. Иначе напоретесь на противника.

— Ну, вот и хорошо, — усмехнулся Сандалов. — Двинемся вместе, на вашем танке. Я ведь в некотором роде тоже танкист — служил когда-то начальником штаба в механизированном полку. Так что тряхну стариной! А «эмки» пусть идут на Жабинку в объезд.

Сандалов забрался на горячий от долгого бега Т-26, влез в тесноватую башню. Наводчику пришлось устраиваться снаружи, за башней на уложенном брезентовом чехле, который почему-то не оставили в городке. А зря — лишний горючий материал. Командиры закрыли за собой люки, но тут в башню постучали чем-то железным.

— Эй, чугуны! Отворитеся!

Сандалов выглянул из люка: стучал прикладом винтовки немолодой старшина с медицинскими змеями на петлицах. Увидев полковника, старшина слегка опешил, но не растерялся:

— Товарищ полковник, раненого подбросьте до госпиталя. Ему ноги оторвало. У нас он не выживет.

— А где медсанбат?!

— В Каменце. Вы ведь туда едете?

— А где ваш транспорт?

— Транспорт-то есть. Горючего нема. Да кабы и было, растрясет его на грузовике. А на танке — в самый раз.

Старшина был прав. Танки не трясутся, танки качаются, ход у них более плавный, чем у той же полуторки.

— Давай сюда раненого! Постелите ему за башней.

Старшина с наводчиком быстро расстелили чехол поверх крыши моторного отделения и уложили короткое тело обезноженного бойца. Обе культи были туго перевязаны бинтами и замотаны поверх марли лентами солдатских обмоток. Однако красные пятна проступали и сквозь них. Узбекское лицо раненого потеряло всю свою восточную смуглость, оно побелело от потери крови.

— Вперед! — скомандовал Сандалов, и механик-водитель включил передачу.

До Каменца добрались довольно быстро. Слава богу, ни один «мессер» не спикировал на одинокий танк за те полчаса, которые ушли на дорогу. Сандалов и Хромов стояли каждый в своем люке и поглядывали то небо, то на подводы беженцев. Лошади шарахались от громыхающей, лязгающей стальной махины Порой их обгоняли грузовики, набитые всяким казенным скарбом — сейфами, ящиками, чемоданами, поверх которых восседали сотрудники партийных ли, государственных органов. Обогнал их автобус с синеверхими фуражками НКВД в окнах. Шли нестройными рядами мобилизованные мужики под присмотром военкоматских работников. Весь этот поток устремлялся на восток, в ближайший райцентр, где все надеялись найти приют, порядок, надежную оборону…

Сандалов напряженно высматривал, не мелькнет ли где красный крест санитарной машины… Он старался не думать, каково сейчас этому страдальцу за башней. А ведь и он мог бы оказаться на его месте, невзирая на огромную разницу в служебном положении. Пуля — дура, а авиабомба еще дурее… Наконец, гусеницы загрохотали по брусчатке старинного городка. В Каменце сдали полуживого безногого бойца в госпиталь и резко повернули на юг — в сторону Жабинки. Захваченный Видомль оставался по правую руку на западе.

Сандалов еще не знал, что эта дивизия уже не его, что несколько часов назад в Минске было принято решение о переподчинении 49-й дивизии штабу 10-й армии, как не знали об этом и в штабе самой 10-й армии, поскольку связи с Минском не было. Таким образом, 49-я стрелковая дивизия оказалась предоставлена сама себе. Только через двое суток полковнику Васильеву удалось связаться с командиром 13-го механизированного корпуса генералом Ахлюстиным. А пока, по великому счастью, на помощь стрелковой дивизии шли танки лучшей в 4-й армии 3-й дивизии, которой командовал полковник Богданов.

Тридцатая дивизия выдвигалась из Пружан двумя танковыми полками (в общей сложности 120 машин) и двумя батальонами мотострелкового полка. На километровом удалении поспевали за танками мотострелки на грузовиках, к которым были прицеплены орудия полковой артиллерии. Несколько ЗИСов тащили и дивизионные пушки, к которым удалось найти снаряды. Остальные части — артполк (без снарядов) и «безлошадные» мотострелки остались в военном городке на окраине Пружан. По счастью, оба танковых полка в роковую субботу ночевали на лесу — юго-западнее местечка, и потому были подняты по тревоге без потерь. Потери начались на марше — по пути к селу Поддубно. Немецкие самолеты атаковали неприкрытые с неба колонны. Огненные трассы легко прошивали сантиметровую броню башенных крыш и моторных отделений. Машины вспыхивали то тут, то там; редко кому из танкистов удавалось выпрыгнуть из них. Идущие следом танки сталкивали своих злосчастных собратьев на обочины, в кюветы и продолжали путь на запад. Т-26 были совершенно беззащитны против стальных коршунов; те расклевывали их, как курят, — в темечко. От горького отчаяния один из командиров высунулся из люка и стал стрелять в пикирующие бомбардировщики из пистолета.

Налеты заканчивались так же быстро, как и начинались. Это было жестокое избиение тихоходных наземных машин быстролетными воздушными.

Оставив на шоссе Пружаны — Высокое около трех десятков машин, остальные девяносто продолжали свой путь. В одиннадцать часов две колонны под командованием комдива полковника Богданова прошли Поддубное батальонными колоннами и вышли на перекресток чуть севернее села Пелище. Навстречу им мчались танки Гудериана, только что прорвавшие утлую оборону правого фланга 4-й армии — 49-й стрелковой дивизии. Они захватили городок Видомль с его кратчайшей дорогой на Брест и теперь рвались завершить охват города с севера. Это были передовые части 17-го моторизованного корпуса вермахта — авангарды 17-й и 18-й дивизий.

Волею судьбы они сошлись на двухкилометровом дефиле близ села Пелищи. И те, и другие, несмотря на мотоциклетную разведку, выскочили из леса неожиданно друг для друга. За кормой германских танков осталось урочище Зеленая горка, за кормой наших — урочище Вузка. Между ними лежал клеверный луг и овсяное поле, перехлестнутые крест-накрест дорогами с севера на юг и с востока на запад — из Каменца в Жабинку, и из Пружан в Высокое. На перекрестке стоял большой придорожный крест, срубленный лет сто назад из местной сосны с потемневшим медным распятием. Христос в терновом венце печально взирал на начинающуюся битву.

Из походных колонн танки сходу перестраивались в боевые порядки. Сандалов сразу же отметил, что богдановские танки развертывались грамотно — как на учениях — «елочкой»: четные машины уходили от головной — вправо, нечетные — влево. При всех этих маневрах башни смотрели в сторону противника и вели огонь — одни с ходу, другие — с коротких остановок.

Немецкие «панцеры» — их угловато-коробчатые контуры резали глаз непривычными очертаниями — съезжали на поле уступом вперед, повторяя клин классической тевтонской «свиньи». Наши Т-26 уходили от дороги уступом вправо, пытаясь развернуться потом в строй фронта.

Встречный бой начали головные машины, обменявшись поспешными неточными выстрелами. И тут же, будто бы по их сигналу загрохотала пушечная пальба. Били с дистанции пистолетного выстрела, били почти без промаха. Сандалов горестно охнул: башня головного танка вдруг слетела в сторону и подпрыгнула на ухабе, словно большая кастрюля с длинной ручкой. Обезглавленный Т-26 тут же окутался дымом. Оставалось только догадываться, что стало с экипажем, если в самой башне находилось два человека — командир и наводчик.

Этот печальный эпизод занял всего несколько секунд, и внимание полковника тут же переключилось на еще два загоревшихся танка — один наш, другой немецкий.

«Два-один в пользу немцев», — непроизвольно отметил Сандалов и тут же радостно скорректировал счет: «Два-два!» Посреди луга, взрытого гусеницами, полыхнул еще один немецкий танк.

Бой разгорался с каждой минутой. Броня шла на броню, броня крушила броню, остроклювая сталь прошивала борта и башни, рвала гусеницы, воспламеняла моторы… Одни машины кружили волчком, разматывая сбитую гусеницу; другие лезли на таран; третьи полыхали бензиновыми кострами, пока взрыв боекомплекта не раскрывал их, словно лопнувшие бутоны; четвертые били с коротких остановок по своим бронированным дуэлянтам и снова ползли вперед, тесня противника, выискивая-вынюхивая стальными хоботами жертву. Со стороны все это походило на схватку доисторических ящеров, каких-нибудь бронтозавров с тираннозаврами. Но эта была война машин, уже предсказанная фантастами. Правда, в машинах сидели живые люди, и, порой они выскакивали из объятых пламенем стальных коробок — обожженные, окровавленные, ожесточенные. Их косили из курсовых пулеметов. Черные фигурки танкистов хорошо были видны на ярко-зеленом ковре клевера. Ползком и перебежками, ковыляя и падая, они пытались покинуть это грохочущее поле смерти, изрытое воронками, истерзанное клыками гусениц…

Во встречном бою не бывает «ничьей». Наступательный порыв богдановских танков был сильнее, противник уже стал пятиться к спасительному леску, как в небе замелькали «юнкерсы». Они заходили на танки почти в отвесном пике. Одна из бомб угодила в командирский Т-26 с поручневой антенной вокруг башни. Чудовищная сила сорвала всю верхнюю часть корпуса вместе с недооторванной башней, и легко, словно картонку, зияющую прорезями и отверстиями, забросила на сосну; та согнулась под невыносимой тяжестью, но не сломалась.

— Эк его, сердешного! — горестно вскрикнул старлей, стоявший рядом в люке заряжающего. На глаза Хромова навернулись слезы.

В тучах дыма и пыли смешались все боевые порядки, и классический поначалу встречный танковый бой превратился в сплошное побоище. Пылала добрая дюжина машин и с той, и с этой стороны, и уже не понять было, кто горит: черный жирный дым скрывал и кресты на бортах, и звезды на башнях.

Удар с неба приостановил натиск 30-й дивизии, темп наступления резко упал. Машины замешкались, некоторые стали разворачиваться, подставляя борта под бронебойные снаряды. Минута, другая и краснозвездная лавина — или то, что от нее осталось — рассеется по полю на верную погибель. Сандалов захрустел костяшками пальцев. Но коварная военная Фортуна враз переиграла ситуацию. Самолеты улетели, а к перекрестку подоспел второй полк богдановской дивизии. Он был полон сил и наступательного задора, и его машины сразу же включились в бой. Немецкие командиры мгновенно оценили новый расклад и дали в эфир команду на отход. Огрызаясь из повернутых на корму башен, немецкие танки быстро втянулись в лесное шоссе, и пошли на запад — на Видомль. На поле боя остались около девяноста пробитых, раскроенных, горящих машин — немецких и советских — да круто покосившийся крест придорожного распятия.

Так закончилось первое во Второй мировой войне танковое сражение — 22 июня в 12.30 в километре от села Пелищи. Ничего подобного — дивизия на дивизию — ни в Польше, ни во Франции не было. Несколько позже под Алитусом пошла на немецкую броню 5-я танковая дивизия полковника Федорова. Жаль, что успех под Пелищами был недолог. Пока шел встречный бой у пересечения дорог, другая дивизия Гудериана обходила район с севера, нацеливаясь на Пружаны. Через сутки и там закипела горячая схватка.

Здесь в Пелищах Сандалова поджидали обе штабные легковушки, обогнувшие опасный район с юга. Но прежде чем отправиться на КП армии, он послал старшего лейтенанта Хромова за комдивом. Полковник Богданов не замедлил прибыть. Был он в черном танкистском комбинезоне, но при фуражке. Сандалов встретил его с улыбкой:

— Видел, как твои орлы долбили сегодня немцев!

— Эх, нам бы в каждый полк да хотя бы по десятку «тридцатьчетверок». Вот тогда бы уж долбанули, так долбанули: 76 мм против 37! Есть разница?!

Отдав все необходимые указания Богданову, начальник штаба армии двинулся на Жабинку. Еще вчера цветущий зеленый городок было не узнать. Чернел остов вокзала, а все пути были завалены разбитыми полусгоревшими вагонами. Беспомощно лежал на боку черный паровоз, из которого еще курился парок… На путях копошились железнодорожники, пытаясь еще что-то исправить, наладить… Со стороны Бреста долетал гул артиллерийской канонады. Это дралась окруженная Крепость.

Выехав на Варшавское шоссе, обе «эмки» попали в такой же плотный поток беженцев, подвод и грузовиков, что и на Пружанской дороге. Только здесь, на главной магистрали, ведущей в Минск, было еще и встречное движение войск, разрозненных автоколонн, отдельных маршевых рот. Порой все это стопорилось у какой-либо горящей после авианалета машины, и тогда приходилось объезжать затор прямо по полю, между придорожных деревьев.

Их пытались останавливать какие-то регулировщики, но, завидев «многошпальные» петлицы, пропускали «эмки» без очереди, отчего неразбериха на забитых перекрестках становилась еще больше…

Тем временем в Буховичах, на полевом КП 4-й армии, все томились в тревожном ожидании вестей из войск. Ни один из делегатов связи, посланных в дивизии, еще не вернулся.

Генерал Коробов вскинул бинокль и повел им вдоль дороги. Большак был пустынен, только дед в холщовых портах гнал хворостиной корову к дому. Эта мирная картинка так не вязалась с ожиданием военных передвижений, что командарм подержал ее в оптическом окружье много дольше, чем она того заслуживала. Ему вдруг захотелось поменяться судьбой с этим дедом и гнать сейчас корову к родному хлеву, где вот-вот ударят в подойник звонкие струйки парного молока… И не надо будет томиться в ожидании донесений от дивизий и корпусов, не надо будет переправлять их потом в Минск, в штаб фронта, откуда никогда ничего хорошего не услышишь…

Хорошо было Кутузову — залез на холм повыше, навел подзорную трубу, и вот они все твои войска — посылай нарочных, отдавай приказания… А тут, куда и сколько ни посылали делегатов связи — ни ответа, ни привета. Сгинули все, как один…

— Товарищ командующий, вроде машина пылит!

Коробов навел бинокль на облачко пыли. Это мчалась штабная легковушка, она держала курс как раз на опушку.

— Да это же Шлыков! — радостно воскликнул Сандалов. Он даже забыл все злые слова, которые посылал ему утром.

Шлыков предстал перед командармом помятым, пропыленным, но счастливым — отыскал своих! И первый ему вопрос:

— Как там в Бресте?

Коробов на минуту представил, что творилось утром в Бресте и в Крепости, и внутренне содрогнулся: мясорубка!

Оставалось только уповать на счастливое стечение обстоятельств, которые бы позволили большей часть войск выйти из цитадели…

Глава двенадцатая

В крепости

Ближе к вечеру немцы предприняли яростную атаку. Но сначала казарму хорошо обработала артиллерия. Подвал заволокло пылью и дымом, с кирпичных сводов скалывался острый красный щебень и больно бил по рукам и головам. Стальные осколки влетали в окна, рикошетировали от стен, находя свои жертвы в самых укромных местах. Сразу прибавилось убитых и раненых. Лобов вычеркнул из блокнота три фамилии — Собко, Иванова и Аветисяна.

Едва смолкли пушки, как к казарме ринулась цепь автоматчиков. Если бы не фланговый огонь из пулемета, так вовремя пришедшего на помощь, вряд ли удалось бы отбить этот штурмовой бросок. Но отбили, спасибо неизвестному пулеметчику.

У входа в подвал завязалась рукопашная: в дело пошли и штыки, и лопатки, и гранаты, и ножи, и даже кирпичи. Отбились. Немцы отошли, оставив трех убитых. С одного из них сняли фляжку, обшитую сукном, но вместо воды, как мечталось, в ней оказался шнапс. Водка ушла на обработку ран. Дали по глотку самым несчастным мученикам, доживавшим, должно быть, последние часы. Распределял спиртное сам капитан Суровцев, подраненный слегка в шею. Шею он замотал обрывком нательной рубахи, отчего походил на человека, у которого болит горло.

«Ну, где же наши? — эта мысль донимала не одного Лобова. — Должны же они знать, — рассуждал Сергей, — что в Крепости остались люди? Те, кто прорвался, наверняка уже сообщили, что тут творится. Почему же не идут на выручку? Одной бы танковой дивизией из Южного городка навалились, и немцы тут же бы убрались за Буг! Может быть, утром придут?! “Нам бы ночь продержаться да день простоять”», — припомнилась строчка из «Мальчиша-Кибальчиша».

Ночь прошла беспокойно, тревожно. Лобов выставил к амбразурам наблюдателей, а остальным объявил «отбой». Сам пристроился на сорванной с петель двери и попытался забыться на этом жестком ложе.

«Что это, — думал Сергей о случившемся, — кара за вчерашнее утреннее счастье? Ирина!.. Последний подарок судьбы, награда за предстоящую геройскую смерть?»

Впрочем, смерть вовсе не обещала быть «геройской». Врежет в лоб шальной осколок, вот и тухни тут в углу подвала. Трупный запах ощущался в подземелье все сильнее и все тошнотворнее.

Глухой полночью трое из бойцов попытались пробраться к реке за водой. Им удалось наполнить фляжки, но на обратном пути взвились осветительные ракеты и всех трех положили метрах в двадцати от стены казармы. Вот она, совсем негеройская смерть… Они лежали, сжимая в руках наполненные фляги. Казалось, окропи их живой водой из этих фляг, и они встанут. Но и окропить-то было некому. Моряк из третьего взвода смастерил из гвоздей «кошку», привязал ее к длинному куску электрошнура и попытался подцепить одну из фляжек. Все, кто мог, с замиранием сердца следили за его бросками. Следили и немцы. С пятой или шестой попытки ему удалось зацепить стеклянную баклажку, обшитую брезентом. И она поползла по земле, как черепаха. И уже почти добралась до стены, как раздался меткий выстрел и пуля раздробила стекло. Старшина все же успел вытащить истекающий драгоценной влагой трофей. Тут же нашлась кружка, в нее собрали остатки воды и, выбрав стеклянные крошки, отжали брезентовый чехол почти досуха.

Всего натекло чуть больше половины кружки. Ее отнесли раненым и каждому вливали в пересохший рот по столовой ложке живительной влаги. Великомученики блаженно шевелили губами, стараясь не упустить ни капли.

Тогда моряк забрался на второй этаж, скинул бушлат, оставшись в тельняшке, зажал зубами ленты бескозырки и сиганул, рассчитав прыжок так, чтобы приземлиться поближе к водоносам. И ему это удалось, он подкатился к ним, вырвал из окостеневших пальцев фляги и метнулся к окнам. Ни одного выстрела не раздалось вслед! То ли немцы были ошеломлены его стремительным курбетом, то ли пощадили удальца, то ли замешкались. Так или иначе, но в подвале оказались две фляги, полные до горловины, почти полтора литра холодной речной воды. Теперь хватило не только раненым. И все остальные смогли смочить горло хотя бы маленьким глоточком. Воду отмерял сам капитан Суровцев — ложка за ложкой.

«Будто поп причащает», — подумал Сергей, прикладываясь к ложке. Прохладный водяной шарик пробежал по сухому языку в иссохшую гортань. Вспышка наслаждения и снова аравийская жажда.

Но как странно выходит: из рук этого человека Сергей принял и его жену, и этот живительный эликсир из алюминиевой солдатской ложки. «Ирина! Где ты? Что с тобой?!»

— Опять немчура поперла! — закричал наблюдатель. — Гришь, слышь! — обратился он к моряку. — Это они за твой прыжок решили отомстить! Сволочи!

На сей раз автоматчики пытались подойти под черной завесой дымовых шашек. Немцы подобрались почти вплотную и стали забрасывать подвал гранатами. Одна из них завертелась прямо в ногах Сергея. С длинной деревянной ручкой, она была похожа на бабушкину колотушку, которой та толкла картошку, чтобы сделать пюре. Граната крутилась, как юла, как вертушка рулетки… «Ну, вот и все! Сейчас все кончится!» Но ничего не кончилось. Старшина-запорожец схватил гранату за рукоятку и зашвырнул ее в дальний угол, где лежали убитые. Рвануло, ударило горячим плотным воздухом так, что уши заложило пребольно… Лобов запоздало пригнулся и возблагодарил про себя старшину-спасителя. Тот даже не заметил его благодарного взгляда — побежал к свободному окну-амбразуре с винтовкой убитого бойца.

В подвал доносилась отдаленная ружейно-пулеметная пальба, ухали взрывы снарядов. Значит, крепость держалась. Значит, бьются и на других фортах, в других казематах, капонирах, казармах. Но где же наши полки и дивизии? Когда придут на помощь? С каждым таким вопрошанием на душе становилось все тоскливее и тоскливее. Надежда меркла, как свет в кинозале перед показом картины. И картина обещала быть страшной…

* * *

В Буховичи, на КП армии, полковнику Сандалову удалось добраться только к обеду первого дня войны. Три больших штабных палатки и радиомашина укрывались под сенью старой дубовой рощи.

Генерал Коробов — он давно уже вернулся с левого фланга — встретил начальника штаба удручающим известием:

— Только что доложили: немцы разбомбили два окружных артиллерийских склада: под Пинском и под Березой. Где теперь будем брать боеприпасы?

Сандалов представил масштаб и последствия этой потери: вся артиллерия 4-й армии через день-другой замолкнет.

Ошеломительные известия поступали на КП одно за другим. Командир авиационной дивизии доложил, что большая часть бомбардировщиков, стоявших в Пинске, сгорели на земле после первого же налета. 22-я танковая дивизия, понесшая немалые потери от утреннего артобстрела, отошла к Жабинке, теряя машины на переходе. Ее преследуют две немецкие танковые дивизии. К танкистам прибились команды новобранцев, жены офицеров с детьми, жители Бреста и даже артисты Московской эстрады, которые не успели уехать в столицу.

Тяжело ранен начальник штаба дивизии подполковник Кислицын. Смертельно ранен командир 44-го танкового полка майор Иван Квасс… Отовсюду прибывали посланные для связи штабист, принося неутешительные вести. Но проводной связи со штабом соседней армии, как и с Минском, не было. И лучше бы, если в тот день ее вообще не было.

К 16 часам на запасном командном пункте в Запрудах (20 километров северо-восточнее Кобрина) проводная связь со штабом Западного фронта вдруг заработала и принесла она роковое распоряжение. Генерал Коробов снял с аппарата Бодо ленту и громко прочитал ее всем присутствующим: «Командующий фронтом приказывает 4-й армии: контрударом, главным образом силами корпуса Оборина, разгромить противника в районе Бреста и выйти к границе…»

И в качестве комментария командарм развел руками. Бумажная лента, зажатая между пальцами, беспомощно затрепетала на палаточном сквозняке. Пораженные нелепостью распоряжения, все оторопели. Тени дубовых веток качались на полотняных скатах палатки, будто и древние дубы, чего только не повидавшие на своем веку, тоже удивленно разводили руками.

Первым пришел в себя член Военного Совета Шлыков:

— Что за бред?! У нас что ни дивизия, то сплошное рядно. Тут в обороне бы удержаться. И то сказать — за гриву не удержался, на хвосте не удержишься…

— Это полный блеф! — поддержал его Сандалов, перечитав своими глазами ленту. — Они придают нам в поддержку корпус Ахлюстина, который еще не сформирован. Добрые дяди…

Шлыков нервно прохаживался по палатке, комкая в пальцах незажженную папиросу.

— Они там ни черта не знают! — швырнул он папиросу в угол палатки. — Им надо все объяснить! Надо просить штаб фронта, чтобы нас немедленно ставили в оборону!

— Хотите, чтобы нас назвали трусами?! — озлился Коробов, и без того заведенный удручающими докладами. — Хотите, чтобы нас всех отстранили от командования?! Звоните! Предлагайте! Но только от себя лично! Вы что — не понимаете, откуда идет этот приказ?!

Все потупились, ибо прекрасно понимали, что приказ идет вовсе не от Павлова, не от командующего фронтом. Там в Москве сейчас очень важно доложить Вождю, что немецко-фашистские банды были остановлены на границе и Красная Армия перешла в решительное контрнаступление.

Вождю было важно услышать слово «контрнаступление». Еще более важно, это было тому, кто докладывал ему об итогах первого дня войны. А какой ценой оно достанется, это контрнаступление, и к чему оно приведет, тут уж другой вопрос. И решаться он будет в другое время.

— Передайте, что мы приступили к подготовке контрнаступления, — выдавил сквозь стиснутые зубы Коробов. — С рассветом 23 июня нанесем контрудар на брестском направлении…

* * *

В передышках между атаками Сергей доставал свою «лейку» и снимал. Снимал своих стрелков, стоящих у окон — света хватало, чтобы запечатлеть их осунувшиеся, заросшие, суровые лица. Снимал, как капитан Суровцев отмеряет воду раненым, как подносит к их губам ложку, наполненную живительной влагой. Пытался снимать атакующих немцев, но издалека они получались невыразительно. Зато вовремя успел снять расчет 45-миллимитровго орудия, вкатившего свою пушку на второй этаж казармы. Через десять минут «сорокапятка» была уничтожена прямым попаданием.

Бойцы, заметив, что их снимают, слегка веселели и улыбались. Фотоаппарат внушал надежду, что все будет хорошо. Раз снимают, значит, не так все страшно и есть шанс выжить. А если нет, так хоть на фото останешься. Может, к родным попадет…

Впервые за всю работу в редакции Сергей снимал так, как подсказывали душа и сердце, а не так, как надо было для подачи в газете. За работой фотокорреспондента в войсках обязательно присматривал приставленный к нему лейтенант или политрук — как бы не снял лишнего. Да и пленки его, сданные в редакционную фототеку, просматривал время от времени опекавший редакцию особист: как бы не вкралась какая-нибудь крамола. Здесь же присматривать за ним могла только смерть. И Лобов снимал все, что считал нужным, не опасаясь никакой цензуры. Ничего постановочного, ничего нарочитого — только правда, только как есть… Без громких слов он понимал, что именно сейчас он снимает Историю. И каждый его кадр станет потом документом истории. Армия, страна, мир должны знать, как держались в старой Крепости бойцы, брошенные на произвол судьбы, на верную погибель… Надежд на помощь уже не оставалось.

Снимал он до тех пор, пока один из осколков, летевших ему в грудь, не цокнул в стальной корпус аппарата. Удар был так силен, что Сергей едва устоял на ногах. Он тут же осмотрел фотокамеру: объектив цел, но корпус пробит до самой пленки. Часть ее, конечно же, засветилась, но то, что намотано на приемную катушку, могло уцелеть. При первой же возможности он перемотал отснятую часть в кассету, для чего пришлось уединиться в самом темном углу подвала и запрятать руки с «лейкой» в рукаве чьей-то шинели. Кассету с бесценным материалом, он залил свечным воском, а потом завернул в листок из блокнота с надписью: «Не вскрывать! Передать в редакцию газеты “Красноармейская правда». Кассету спрятал в левом нагрудном кармане, прикрыв ее обложкой удостоверения личности.

Искалеченную «лейку» тоже прибрал — положил на дно полевой сумки. Если доведется добраться до редакции — предъявит: казенное имущество не потеряно, а пострадало в бою. Да и по-человечески было жалко бездушную вроде бы машинку. Сколько езжено с ней, сколько кадров снято! Опять же и память об Ирине жила в стеклянном оке объектива…

Бессонница и жажда глушили голод. Но к исходу вторых суток вдруг дико захотелось есть. Эх, и хороша же была треска с гречкой в тот последний мирный ужин! Сергей пошарил в полевой сумке и обнаружил два бутерброда, которые Ирина успела сунуть ему на дорогу. Боже, как же она мила и заботлива! Да разве можно было променять такую женщину на кого-то еще?! Лобов развернул бумагу — машинописную! — и мысленно облизнулся: между ломтиков черного хлеба благоухала ароматная деревенская — «пальцемпханная» — колбаса, которую купить в Минске можно было только на базаре. Каждый ломтик был переложен укропом, уже подвядшим, но все равно пахучим.

Захотелось немедленно проглотить оба бутерброда разом. Но… С мальчишеских времен жевать украдкой от друзей считалось великим позором. Лобов огляделся: ближе всего к нему оказался капитан Суровцев, который писал что-то на листочке, подложив под него удостоверение личности. Было бы в высшей степени справедливо поделиться с ним едой, приготовленной его женой. И Сергей протянул ему самый большой бутерброд.

— Ух ты! — удивился капитан. — Откуда такая роскошь?

— В командировку взял да и забыл…

Капитан разделил бутерброд на две половинки

— Надо же! Моя жена такие же делает…

Сергей вспыхнул и потупил глаза. Вот это засветка! Но Суровцев не стал выяснять происхождение бутербродов.

— Надо по половинке раненым отдать.

Что и было исполнено. Но раненые есть не хотели. Раненые умирали от жажды…

— Воды… Воды… — шептали сухие растрескавшиеся губы…

Жажда… Какое обжигающее, иссушающее слово… Оно царапало горло гроздью острых крючков… Оно шипело, как испаряющаяся на огне вода… Язык, произнесший это гибельное слово, гортань и нёбо покрывались трещинами, как такыр в пустыни. Из всех напитков, испробованных Сергеем за его недолгую жизнь, чаще и мучительнее всего вспоминался бабушкин квас, который она готовила из овсяного отвара по старинным поморским рецептом. Этот нежный бодрящий напиток не шибал в нос, он наполнял рот, горло, желудок, все тело чем-то прохладным и целебным. Как ей удавалось творить такое чудо? «С молитовкой», — улыбалась она. А он тогда еще кривился: после московских ситро и лимонадов бабушкин квас казался кислятиной. Только потом он понял, что за божественный эликсир она готовила. «Эх, полглоточка бы сейчас того поморского кваса! Да что кваса — любой болотной жижи — лишь смочить пересохший рот!»

Прошел еще один день и еще одна ночь — в пороховой вони и трупном смраде… Сергею казалось, что прошла неделя, нет — вечность с того момента, когда Ирина поцеловала его на прощание, когда он вдыхал аромат жасмина в гостевой комнатке и когда он пил компот, оставленный ему Самвелом с обеда. Каким божественным напитком чудился этот армейский компот из залежалых сухофруктов! «Если выберусь из этого ада, — пообещал себе Лобов, — буду каждый день варить себе компот и пить его, не считая стаканов — пить, пить, пить…»

— Пить… Пить… — взывал к кирпичным сводам молоденький пограничник, раненный в живот. Положение его было безнадежным — он отходил, и в меркнувшем его сознании оставалось только одно желание, только одно слово: — Пить… Пить…

Капитан Суровцев скрасил его последние минуты еще одной ложкой воды.

Сергей обнаружил вдруг, что он тоже пьет — глотает густую соленую влагу. Это была кровь — его кровь! — из пробитой щеки. Разрывная пуля ударила в стенку и осколочек прошил щеку, наполнив рот болью и кровью. Он старательно сглатывал ее, пытаясь зализать ранку изнутри. Какие же муки должны были испытывать эти прошитые насквозь и кое-как перевязанные без йода и ихтиолки тяжело раненные бойцы?!

Под утро страдания многих из них оборвались. Немцы снова подобрались к казарме — наблюдатели их прозевали! — и забросали подвал гранатами. Одна из них попала в угол, где был устроен импровизированный лазарет.

Сергея спасла дубовая дверь, на которой он спал. Ее перевернуло первой же взрывной волной, и она щитом загородила его от осколков. От этого налета полегла половина его взвода, и, выбравшись из-под двери, Лобов повел оставшихся в живых в яростную контратаку — вслед за полуседым майором, который первым поднял свой взвод в штыки. Возглавил бросок капитан Суровцев. Сергей видел, как рослый рыжий автоматчик почти в упор прошил капитана очередью. Автоматчика положил из нагана майор Северьянов. Но командир уже был потерян… Его окровавленное тело успели втащить в подвал, и тут же казарма, и плац перед ней были накрыты минометными залпами. Лобов не сразу подошел к телу капитана. Его подозвал Северьянов, который осмотрел Суровцева и извлек из нагрудного кармана его документы. Он пролистал слипшиеся от крови странички и обнаружил в них маленькую — на паспорт — карточку жены. Снимал Сергей на Доску почета. Снимок Ирине так понравился, что она попросила уменьшить его на документы. Карточку Лобов переложил в свое удостоверение, пояснив майору:

— Отдам жене. Она у нас в редакции работает.

— Тогда и часы ей передай, — сказал Северьянов, снимая браслет с окостеневшего запястья капитана.

— Передам.

На часах была гравировка: «За отличную стрельбу. От наркома обороны маршала Тимошенко». Сергей почувствовал себя виноватым перед Суровцевым, хотя никогда и в мыслях не было причинить ему зло. Просто полюбили одну и ту же женщину, которая почему-то расхотела быть женой капитана Суровцева. Хотели разводиться, вот смерть их развела — неумолимый Разводящий…

«А на руках вмирае куренный…» Вот же напророчил старый хрен!» — помянул недобрым словом старшину-запорожца Сергей. Но потом вспомнил, как старшина спас его от гранаты, и тут же взял свои слова обратно.

Из удостоверения личности майор вылетела бумажка, которую Лобов подхватил на лету. Это была страничка, вырванная из «Полевой книжки командира». Вкривь и вкось — видимо, писалось в темноте, по ней шли стихотворные строчки:

Беспощадное солнце

Било в наши прицелы,

И молилась душа

О глоточке воды.

Ах, как молоды мы!

Ах, как яростно смелы!

Но над нами горит

Знак великой беды…

В этом аду капитан еще находил силы писать стихи! Лобов был изумлен и сражен. Стихи были написаны на мотив модного танго «Утомленное солнце». Мелодия сама собой зазвучала в ушах.

Мины рвались в жасмине.

Лепестки и осколки

Разлетались над нами

И ложились окрест.

Это было в июне.

Это было над Бугом.

Это было под городом

С гордым именем Брест…

Стихи, конечно же, предназначались Ирине. И он, разумеется, ей все передаст — и часы, и фотокарточку и эту страничку из «Полевой книжки»…

После отбитого штурма подсчитали потери. У Лобова во взводе оставалось семь штыков — и в прямом, и в фигуральном смысле слова: на семь винтовок пять патронов. Да у него в нагане — на три выстрела. В кармане у красноармейца Киселева чудом сохранилась «лимонка».

— Ну, где же наши? — спросил он у Лобова голосом упрямого ребенка, который никак не хочет понять, что чудес не бывает. Вместо ответа Сергей посмотрел на него тяжелым мутным взглядом…

— Когда придут — не знаю. Но придут обязательно.

Чей-то голос из полумрака ехидно хмыкнул:

— Ну, да… Придут, когда нас сгребут!

Теперь по боевому заместительству в командование остатками трех взводов вступил майор Северьянов.

Первым делом он созвал всех уцелевших командиров. На военный совет собрались пятеро: кроме Северьянова с Лобовым были еще моряк-старшина и два сержанта с «мишенями» в малиновых петлицах.

— В общем так, хлопцы, обстановка такая, что надо вырываться из этого мешка любой ценой. Вырываться и прорываться.

— А раненые как же? — спросил востроносый белесый сержантик с красными от недосыпа и сора глазами.

— Те, кто смогут, пойдут с нами, — вздохнул майор. Он и сам не знал толком, что делать с ранеными. — Тяжелых нам не унести. Придется оставить их на милость судьбы. Немцы все же Гаагскую конвенцию подписали. Должны им помощь оказать.

— Пожалел волк кобылу… — недоверчиво усмехнулся второй сержант в рыжих кудрях.

— Будем надеяться! — жестко отрезал Северьянов, давая понять, что проблема раненых закрыта. — Наша задача: разбиться на три группы и ночью, не поднимая шума до тех пор, пока это возможно, бежать к реке. Если повезет и ракет не будет, в воду не бросаться, а входить без брызг и плеска. Плыть как можно бесшумнее…

— А если не повезет? — уточнил моряк. — Пустят осветительную ракету?

— Если они обнаружат нас до реки, открываем огонь с ходу и бросаемся в воду кто как может. Тут уж не до плеска. Кстати, плавать все умеют? Кто не умеет?

— Я не умею, — не без стыда признался Лобов. — В северных краях жил, не научили…

Северьянов озадаченно потер лоб:

— Так… Пловцы помогают тем, кто не плавают. Для этого разобьемся на пары. Форсируем Мухавец в трех местах. И сразу же к внешнему валу — по трем направлениям — кому как повезет.

Разбились на группы по шесть-семь человек в каждой. Проверили оружие и снаряжение. Майор велел всем разуться. Бежать босиком — оно и тише будет и в реке плыть легче.

Впервые за последние дни чувство отупения и безразличия к своей жизни сменились желанием уцелеть, вырваться, выжить… Сергей завернул кассету в кусок промасленной бумаги из гранатного ящика. Пленка не должна была пострадать ни от воды, ни от света.

К Лобову подсел белокурый сержантик и вполголоса сообщил:

— Товарищ командир, а у этого, который как бы майор, сапоги немецкие и брюки не наши…

— Ну и что? Снял сапоги с убитого… Ты видел, как он в бою действовал?

— Видел. Но чудно как-то. И брюки тоже с убитого снял?

— Ладно. Благодарю за бдительность. Но больше об этом не распространяйся.

Сергей присмотрелся к новому командиру: он был одет в солдатскую ватную фуфайку, брюки — серые, явно не армейские, а сапоги точно — немецкие с короткими голенищами. Ну и что? Мало ли где он их добыл?

— Штыком и гранатой пробились ребята, — напевал себе под нос моряк-старшина, — остался в степи Железняк.

Возбуждение нарастало с каждым часом, приближавшим срок прорыва. Одну группу возглавил сам майор, другую должен был вести Лобов, а третью — моряк, которого уже успели прозвать Железняком.

Как всегда, перестрелка затихла ближе к полуночи. Прошел еще час и все три группы сгрудились у назначенных им окон. Майор подозвал Сергея и передал ему записку:

— Если не прорвусь, перешли в любой разведорган — но не ниже армейского. Тут мои данные. Прочти и запомни, если записку потеряешь. Дату поставишь сам. Если понадобится…

Сергей прочел: «Майор Юрий Иванович Северьянов (Лунь) погиб при защите Крепости в Бресте…… 1941 года. Сообщить в РУ РККА».

— Хорошо. Тогда и вы в редакцию передайте, если я не смогу.

Лобов показал сверточек с кассетой.

— Добро! Ну, давай обнимемся, что ли…

Они обнялись и разошлись к своим окнам.

Сергей еще раз оглядел своих подопечных. Их было пятеро. Кого-то из них он видит в последний раз. Да и они, быть может, видят его напоследок. Сердце заколотилось, как перед прыжком в бездну. Ну, же!.. Не тяни, майор! Вот уже последняя ракета — дальше должна быть хорошая пауза. Ракета снижалась, и тени от деревьев побежали быстро-быстро, как в стробоскопе. Все. Снова тьма — почти непроглядная после яркого света.

— Вперед! — крикнул Лунь, и все посыпались из окон. Сергей метнулся впереди своей группы. Своих он не видел, только слышал глухой топот босых ног. С наганом в руке, с сапогами, прихваченными поясом, он мчался к заветной реке.

Все окружающее пространство стало вдруг угрожающим и смертельно опасным. Из любой его точки могла ударить пуля, а то и целая очередь, прилететь мина, граната, снаряд…

За несколько метров до уреза воды взлетела очередная ракета. Несколько секунд немцы как бы присматривались к внезапно изменившейся обстановке. А потом ударили сразу из двух пулеметов. Тут же из разных мест повзлетали другие ракеты. Зыбкий свет заливал оба берега реки. Откуда-то из-за Бригидского моста шарахнули минометы. Группы сразу же поредели.

Бросились в Мухавец! Уже никто не заботился о бесшумном входе. Плыли и пили, жадно хватая пересохшими ртами взмутненную взрывами речную воду. Но и это было наслаждением — и наслаждением почему-то запретным. За эту обыденную в мирной жизни плотскую радость приходилось расплачиваться жизнями — пулей в лоб, в грудь, в шею… Но плыли и пили, оставляя порой за собой кровянистый след. А некоторых уже просто относило течением к Бугу или прибивало под прибрежные кусты…

Сергей, с трудом вытаскивал ноги из топкого ила, путаясь в крепких стеблях водяных лилий, с трудом выкарабкался на берег. Краем глаза он увидел, как Лунь выполз из воды и быстро-быстро, почти на четвереньках перебрался под широкий куст бересклета. Лобов тут же последовал его примеру. Вокруг по-прежнему все гремело, рвалось, свистело. Осколки мин рвали крону куста. Сергей уткнулся носом в срезанные веточки.

«Волчеягодник, дафна, — почти автоматически отметил он, — род растений семейства волчниковых. Народное название «Волчье лыко».

Майор одышливо хватал воздух ртом. Сидение в подвале здоровья не прибавило. Лежали молча, прижавшись щеками к спасительной земле. Спасет ли она от шальной мины? Пальба вскоре закончилась. Лишь редкие очереди вспарывали воду и прибрежный дерн. Сколько осталось лежать, скольких унесла река, скольким удалось прорваться — оставалось только гадать. Через какое-то время немцы стали прочесывать берег. Они шли вдоль вала, почти не опасаясь огня из опустевшей казармы. Сергей видел, как трое солдат направились к их кусту и покрепче сжал мокрый наган. Северьянов тоже взвел курок. Шагов за двадцать один из немцев полоснул по кустам короткой очередью.

Сергей дернулся, едва удержав вскрик: что-то горячее и острое впилось в левую лодыжку. Северьянов же разразился громкой немецкой фразой, из которой Сергей понял лишь первые три слова: «Шайзе! Нихт шиссен!!!», а из второй части только слово «арш» — задница. Солдаты взгоготнули и пошли дальше, обсуждая своего соплеменника, который не вовремя решил справить в кустах большую нужду. Путь ко рву был открыт. Это было последнее препятствие, которое надо было преодолеть, чтобы покинуть наконец территорию крепости-западни. Но каждый шаг отзывался в раненой ноге горячей болью. Морщась и стиснув зубы, Сергей с трудом поспевал за майором.

— Ранен? — обернулся тот на ходу.

— Зацепило…

— Потерпи. Через ров перемахнем… А там…

Ров перешли по пояс в воде, по колено в густом слое ила. Выбрались, будто Стикс перешли — из того света в этот, живой, настоящий. Сквозь ряску и черный ил, облепивший ноги, на правой лодыжке Лобова пробивалась струйка крови. Ремешком от фотоаппарата он сделал стяжку под коленом.

— Вперед, вперед! — торопил его Северьянов. Сам он мог давно уже скрыться в предутренней мгле, но не бросал ковыляющего, почти совершенно незнакомого ему политрука.

Иногда они припадали к земле, и тогда в мучениях Сергея наступала легкая передышка. Но потом снова надо было подниматься и волочить прострелянную ногу, опираясь на плечо майора. Так добрались они до ближайших строений городской окраины. Через пролом в заборе пролезли на чей-то участок и забрались в незакрытый сарайчик. Дверь в него подпирал кол, кол отбросили, и тут же поганая собачонка зашлась в заливистом лае. Лунь, высунув руку из-за двери, сумел вернуть кол на прежнее место. На собачий брех вышел хозяин. Осмотрев с высоты крыльца двор и не найдя ничего подозрительного, он сонно зевнул и пожурил пса:

— Каб цябе Пярун забиу! Разбрахауся, дармоед!

В сарайчике хранилось сено и хозяйственная рухлядь. Лунь нашел в сарайчике какую-то тряпку и первым делом протер оружие.

То ли от мокрой одежды, то ли от раны Сергея колотил нешуточный озноб. Пытаясь унять крупную дрожь, он стянул гимнастерку и галифе. Лунь последовал его примеру. Обмундирование развесили на просушку на жерди, перекинутые вместо потолка.

— Покажи ногу!

Сергей выставил ногу на порог, где из-за неплотно прикрытой двери было чуть посветлее, и Северьянов внимательно обследовал ранку.

— Навылет — это хорошо. И кость не задета. Легко отделался, казак!

— Почему казак?

— А так! Терпи, казак, атаманом будешь!

— А почему у вас сапоги немецкие?

— Молодец, наблюдательный парень! Да, сапоги немецкие… Значит, так надо. Про зафронтовую разведку слышал? Ну, вот больше пока не могу рассказать. Как говорится, заяц трепаться не любит… Смотри, тут сено есть. Давай, передохнем малость.

— А что утром будем делать?

— Утро вечера мудренее. Отбой!

Эта военная ночь над Брестом была насыщена тревогой и непокоем: то займется пальба в крепости и тут же стихнет, отзываясь потом редкими выстрелами; то угрожающе прогудят тяжелогруженые идущие на восток бомбардировщики, то всполошно зальется чей-то пес и его тут же поддержат другие собаки. И только под самое утро прокричал петух, но и в его крике не было радостного задора. Прокричал два раза и тут же смолк.

Едва рассвело, как дверь сарайчика противно заскрипела. И Северьянов, и Лобов — оба привскочили и тут же поняли по стариковскому бурчанию, что наведался хозяин. Дед с худым морщинистым лицом и сивыми усами осторожно заглянул в сарайчик:

— Вось божачка гасцёу прыдбау! А я думау: што сабака так разбрахауся? Можа, тхор забрауся?

— Здорово, дед! Не сердись, что без хозяина обошлись. Будить было жалко.

— Мяне будзиць ня трэба. Я раненька падымаюся.

— Мы долго не загостюем. Вот товарищу ногу подлечим и двинемся. У тебя йод есть? Или лекарства какие? Хорошо бы стрептоцид или марганцовка… Ну, и бинт бы не помешал.

Дед почесал в затылке:

— Я не аптэкар… Але ёд быу, здаецца… Ды вы у хату праходзьце!

— Ничего, мы здесь перекантуемся. Светиться не будем.

Дед вернулся нескоро. Зато принес глиняную миску с холодной отварной картошкой и полкрынки простокваши с ломтем хлеба. Как ни ныла нога, но первым делом Сергей вместе с Лунем накинулись на еду. Никогда еще простая картошка без масла и соли, запиваемая простоквашей, не казалась ему такой вкусной.

Потом осмотрели ногу, Лунь густо обмазал йодом обе ранки по краям и замотал ногу чистой тряпицей.

— На сваим вяселли спляшешь яшчэ! — довольно крякнул дед. Ему понравилось, как ловко управился с делом Лунь. — Ну, чистый лекарь!

— Какой же чистый, когда весь в грязи! — отшутился майор и перешел к главному: — Как нам отсюда выбраться-то? Нам в ближайший лес надо.

— Ды уж лес тутака ня близка. Ды и немцау на кожным вуглу….

— Может, пособишь?

— Ды як я вам пасаблю?

— Товарища моего раненого на телегу положим, сеном накроем, а мы с тобой, как два косаря, поедем в лесок сено косить. А?

Дед раздумчиво покачивал головой, играл косматыми бровями… Лунь развивал план:

— Только меня переодень в какую-нибудь хламиду да и пойдем. Я косить умею.

— А як немцы нас за цугундер возьмуць? Так и пакладуць радком… Не, браточки, вы уж як-небудзь сами. У мяне старая, гаспадарка якая-ниякая…

— Нам без тебя не выбраться, дед! А с немцами, если остановят, я сам разберусь. Я по-немецки не хуже немца шпрехаю.

— Не… Не паеду. Ды и кабыла на левую заднюю ахрамела. Да вецерынара трэба весци…

— Дед, как тебя звать-величать?

— Клявак Макар Иосифавич.

Лунь достал из кармана наган и выразительно покачал его на ладони.

— Слушайте, гражданин Клевак Макар Осипович, я как старший командир Красной Армии объявляю вас и ваш гужевой транспорт мобилизованным для нужд обороны страны!

Дед усмехнулся, невесело покачал головой:

— Ну, так бы адразу и казал…. Пане Езу Хрысце, Сыне Божы, змилуйся нада мною грэшным!

И пошел запрягать охромевшую кобылу. Лобов, подстелив на дно телеги непросохшую гимнастерку и галифе, лег в сырой майке и таких же трусах. Дед прикрыл его старой ряднушкой и завалил сеном. Лунь переоделся в драные полосатые портки и холщовую рубаху, подпоясался, как монах-францисканец, веревкой. Свое военное обмундирование — тоже непросохшее — уложил раненому в ноги.

— Серега, — предупредил он Лобова, пока дед ходил за лошадью, — ты пистоль наготове держи. Если что… Ну, ты меня понял!

Свой наган майор положил в карман крестьянских штанов. В барабане оставалось четыре патрона. Если что, за одного троих отдадут…

Старая каурая кобыленка и в самом деле слегка прихрамывала на левую заднюю. Покорная судьбе, она, не дожидаясь удара кнута, тронулась по одному только хозяйскому заклинанию:

— Нн-но, халера! Каб цябе вауки з’ели!

Телега медленно двинулась, вихляя всеми колесами. Дед присел на передок, а Северьянов с косой на плече пошел рядом. Сергей лежал лицом вниз и смотрел сквозь щели днища, как под ним медленно перемещается булыжная дорога — камень за камнем. Он и не подозревал, что обычная мостовая может быть такой разноцветной — сколько оттенков у серых, казалось бы, камней: и темно-сизый, и красноватый, и пестрый в крапинку… Он старался ни о чем не думать: ни о ноющей ране в левой ноге, ни о том, что любой немецкий патруль может остановить телегу, переворошить сено, найти его и тут же пристрелить. «А может быть, сразу и не пристрелят, начнут выяснять… — прикидывал он свое невеселое будущее. — Да потом все равно расстреляют. Раз прятались, значит, партизаны. Нет, уж лучше принять последний, но честный бой… А кто же Ирине передаст часы, стихи и фото? А кассету — в редакцию? Пленка, похоже, не промокла…»

— Слушай, Макар Осипович, — услышал он негромкий голос Северьянова. — Если немцы остановят, я сам буду с ними говорить. Но помни — мы с тобой родственники. Я твой зять. Муж твоей дочери.

— У мяне няма дачки…

— Есть. Ты только забыл, — усмехнулся майор. — И зовут ее Нюра. И живет она в Минске. А я приехал помочь тебе по хозяйству. Понял?

— Паменьш бы мне таких памочникау…

— Уж, какие есть, не обессудь. А траву я тебе помогу покосить. Целый воз привезешь. Ну, не горюй! Все будет как надо!

От его уверенного бодрого голоса и у Сергея на душе полегчало.

«А может, и вправду все обойдется?! Кому интересны мужики с телегой? У немцев сейчас своих забот хватает…»

И словно наперекор его мыслям, раздался лающий окрик:

— Хальт!

— Тпрру-у! Холера ясная! Каб цябе…

Дальше разговор пошел на немецком, и довольно бегло. О чем говорил майор с патрулем, Сергей так и не понял, но очень скоро телега двинулась снова.

— Ох и спрытна ж ты шпрехаешь, зяцёк! — изумился дед. — И дзе тольки навучыўся?

— Жизнь всему научит, — уклончиво отвечал Северьянов.

— Што ж ты им такога сказау, што яны нас прапусцили? — любопытствовал дед.

— Сказал, что я местный фольксдойче, а ты мой тесть и что война войной, а косить надо.

— Гэта ты правильна сказау, сынок. Вайна вайной, а касиць трэба.

Сергей разжал занемевшие пальцы на рукояти нагана. Похоже, этот майор выкрутиться из любой ситуации. Теперь в голове закружился новый хоровод тревог и опасений: «А если начнется заражение крови? Дергает-то как… А если гангрена начнется? Ногу отрежут. А кто резать-то будет? Где тут хирурга взять? А как с одной ногой жить? А как Ирина такого встретит? Нет, без ноги никак нельзя — жизнь кончится. Но ведь Северьянов вчера рану промыл, а сегодня йодом обработал — может, обойдется? Надо было бы подорожник положить. Да, обойдется! Конечно, же обойдется! — уверял себя Сергей. — Нельзя раскисать, нельзя падать духом».

Еще добрый час продолжалась это томительная поездка через город, пока наконец косари не выбрались на проселок и в щелях тележного днища не поплыла земля, прибитая колесами. Телега остановилась, грохот колес смолк, и Сергей вдруг услышал радостный гвалт лесных птиц. Они щебетали, щелкали, высвистывали на все лады и не вперебой друг дружку. И весь этот гомон после стольких дней пальбы и взрывов показался райским пением. Никакие звуки на земле не могли сравниться по радостной красоте с этой звенящей лесной какофонией. Потом Лобов услышал голоса своих спутников:

— Ну, давай покосим! — предлагал майор.

— Да не трэба. Ходьте хутчей до лесу, хлопцы! — не соглашался дед, торопясь, видимо, отделаться от незваных гостей.

— Нет, раз обещали покосить, значит, покосим! — упорствовал Северьянов. — Дай-ка мне косу — сто лет в руках не держал.

«Во дает! — удивился Лобов. — Тут немцев вокруг полно, а он косить вздумал».

Майор все-таки настоял на своем. Коса зашорхала по лесной траве, и под ее мерные мирные звуки Сергей вдруг уснул блаженным, почти мертвым сном. И будто бы они бегали с Ириной по этому лесу, и она была в том же самом красиво облегавшем и овевавшем ее платье, в котором он снимал ее в Уручье, и как будто бы они играли в прятки, и Сергей спрятался в копне сена, а она нашла его, разворошила и стала теребить: «Да вставай же! Надо идти!..»

— Вставай давай! Подъем! Надо идти! — тряс его майор.

Ирина померкла, собралась в точку и исчезла. Лобов с трудом перекинул ноги через борта телеги — майор и дед помогли ему встать на ноги.

— Ну, спасибо тебе, Макар Осипович! — обнял старика Северьянов. — Ты нас не просто выручил, ты нас просто спас!

— Ай, да што там! Вот вам торбочка на дорогу. Стара́я моя дала… Бульбы трохи да сала кавалок.

— А за это отдельное спасибо и тебе, и твоей старо́й! Спасибо, дед! Век тебя помнить буду, как отца родного!

— Кали што не так зробил — пробачьте! — усмехнулся дед и хлестнул кобылу. — Н-нно-о! Каб цябе Пярун забиу!

Сергей, опираясь одной рукой на плечо Северьянова, а другой на суковатую палку, заковылял в гущу сосняка — подальше хоть и от проселочной, но все же дороги. Не прошли они и ста шагов, как дед их догнал, оставив подводу на дороге.

— Хлопцы, вы трымайтесь вось таго кирунку! Вось туды, где дубы на горушке. А потом пойдете праз багно, праз болото по гати. И дойдете до вёски Параховня. Але в вёску не ходьте. Идите боком и тама снова гать и по той гати до хутора дойдете. На хуторе Франя живет, моя швагерка. Витанне от мяне передайте. Яна вас прыме!

— Спасибо, батя! Дай тебе Боже до ста лет дожить!

Часа два ушло на то, чтобы дотащиться до дубравы на пригорке. Под холмом уходила на восток еще одна проселочная дорога со следами недавней бомбежки. По обочинам чернели три сожженных грузовика и один автофургон. Два танка Т-34 и КВ сидели в болоте, уйдя в трясину почти по самые башни.

— Посиди отдохни… — усадил Сергея майор. — Пойду посмотрю — что там и как.

Северьянов спустился на дорогу и, оглядевшись по сторонам, пошел вдоль разбитой колонны. Из распахнутой дверцы ближайшего грузовика свисал на подножку обугленный шофер. Сквозь лопнувшую кожу белела черепная коробка. Северьянов с трудом отвел взгляд от ужасного зрелища. Он подошел к краю болота, куда вели гусеничные следы. Танки стояли с открытыми люками. По всей вероятности, экипажи загнали их туда, чтобы машины не достались немцам, — видно, кончилось горючее и на остатках газойля вломились в болото. А может, пытались увернуться от бомбежки да не рассчитали, что здесь трясина? Кто теперь скажет, что тут было и как?

Северьянов обошел перевернутый автофургон. Вокруг него были разбросаны самые невероятные вещи: коробки с нитками, расческами, пуговицами, пачки конвертов, связки подворотничков, шнурков, ремешков для часов и армейских петлиц… Все это было втоптано в грязь, раскидано по земле. По всей видимости, это была военторговская автолавка, накрытая близким взрывом бомбы. Поодаль от нее лежало тело продавщицы с закинутыми руками и задранной юбкой. Над ее спекшимися от крови волосами роились мухи. Осколок снес ей половину черепа. Северьянов прикрыл хозяйку всего этого добра куском обгоревшего брезента. Потом он заглянул в фургон — нет ли чего съестного или каких-либо лекарств? В мешанине товаров трудно было найти что-нибудь подходящее. В углу торчком стояла штука полусуконного отреза желтого цвета. Вот ее-то майор и достал — вполне пригодится на подстилку и на перевязки. Еще подобрал набор иголок, алюминиевую кружку, консервный нож и пару коробок с зубным порошком «Мятный».

Одну из них он протянул Лобову, когда вернулся на пригорок.

— Держи. Зубы будешь чистить.

— А чем?

— Пальцем… Как нога?

— Да дергает, зараза! Нарывает, наверное…

— Ну, тогда пошли, пока еще ковылять можешь.

Они спустились к берегу болота, нашли предсказанную стариком гать и двинулись в облаке мошки и комарья по скользким плохо уложенным бревнам. Сергей все время оглядывался на загнанные в болото танки.

— Машины-то секретные стоят. У нас танки КВ в опечатанных боксах стояли. Даже мехводов редко подпускали.

— А как же учились-то?

— Обучались на танкетках Т-27.

— Ну, это же все равно, что учиться водить трехтонку на мотоцикле!

— Точно так! Берегли моторесурс да секретность блюли. А теперь вон стоят — душа нараспашку!

— О чем говорить… Доучились, мать их в лоб!

Деревянный настил тянулся на километр, потом сразу открылось неширокое картофельное поле, а за ним и хатки небольшой деревушки. Стояли они к полю задами да баньками.

— Пороховня, — констатировал Северьянов. — Как дед и говорил. Обойдем ее стороной.

Двинулись вправо и по опушке заболоченного леса стали обходить деревню, пока не вышли на новую гать. С того — дальнего ее — конца проголосил петух.

Лобов утирал пот, проступивший и от напряженной ходьбы, и от разоравшегося летнего зноя.

— Устал? Пройти еще немного можешь? — вглядывался в него майор. — До хутора, судя по всему, рукой подать.

— Дотяну как-нибудь! — пообещал Сергей, приободренный близостью заветного хутора.

И дотянул, доковылял и рухнул уже у самого плетня, на котором висели пустые крынки. Кудлатый пес несколько раз гавкнул для приличия и лениво залег в выкопанную в тени лунку, охлаждая брюхо о прохладную землю. Солнце стояло в зените. Северьянов с отрезом под мышкой пошел искать хозяйку. Франя полола огород. Худощавая, лет пятидесяти женщина в выцветшем некогда синем платье с трудом разогнулась:

— Здравствуйте, тетя Франя! — улыбнулся Северьянов. — Швагер ваш, Макар Осипович, просил передать вам привет и вот эту штуку в подарок!

— С чегой-то он так раздобрился? — недоверчиво щупала ткань хозяйка хутора. — Снегу зимой не выпросишь, а тут — а божа ж мой! — да тут аршин десять буде! Ну, по́йдем в хату.

— Товарищ у меня занемог. Ногу поранил.

Франя размотала тряпку, сняла подувявшие подорожники и осмотрела рану. Она все еще сочилась кровью, а кожа вокруг приобрела синюшный цвет. Ничего не говоря, тетка принесла из погребца крынку сметаны и налила на рану. Густая холодная жижа приятно холодила нарывавшую голень.

— Ну, цярпи, хлопче, зараз больна буде, — пообещала Франя и подозвала собаку. — Яшка, Яшка, ходзи, гультай гэтакий!

Пес с опаской вошел в хату, обнюхал ногу, политую сметаной и стал слизывать лакомство. Потом шершавый язык коснулся и обнаженной ткани — Сергей вздрогнул от боли и закусил губу.

— Цярпи, цярпи, як девки церпять! — усмехнулась хозяйка. — Я вот косой ногу резанула — а ни фершала, а ни ко́го… Вот Яшка усе зализал. Лекарь мой волохатый!

Франя еще добавила сметаны, и Яшка, почуяв вкус крови, зализал с удвоенным старанием. Сергей знал, что собачья слюна обладает мощным бактерицидным действием, потому не противился странному лечению и терпел. Угроза гангрены висела над ним дамокловым мечом. Пот крупными каплями покрывал лоб и скатывался в уголки плотно сжатых губ. Наконец хозяйка прогнала собаку и наложила на рану свежих подорожников, забинтовала чистой тряпицей. Лобов обессиленно откинулся на спинку венского стула, невесть как занесенного в эту полесскую глухомань. Франя принялась накрывать на стол. Судя по всему, она была рада нежданным гостям — не так уж часто навещал ее кто-либо в дремучим заболотье. На столе к крынке сметаны добавился чугунок с отварной картошкой, шматок сала, кус сухого клинкового творога, соленые огурцы и свежая редиска с зеленым луком.

— Можа, шкварок насмажить? — спросила она. — Али яешню зробить?

— Не надо! И так вкусно! — отвечал с набитым ртом Северьянов.

— Так я вам бимбера налью!

— Вот это налей. Особенно болящему нашему воину.

— А что такое бимбер? — спросил Сергей.

— Да самогон местный. Крепкий, сволочь. Градусов под семьдесят. Я в Польше пробовал. Надо было тебе вместо наркоза налить.

Франя принесла запотевшую четверть и осторожно нацедила через тряпочку бимбер в граненые стопки.

— Ну, за хозяйку дома!

Самогонный ожог быстро заели холодными золотистыми огурчиками, картошкой с салом.

— Ну, вот мы и в раю! — расплылся в блаженной улыбке Северьянов.

— А может, и война уже кончилась? — с надеждой спросил Сергей. — Что-то ничего не слыхать — ни канонады, ни самолетов. Немцы у вас были?

— А нико́го у нас не было́! — отвечала раскрасневшаяся от бимбера Франя. Она тоже пригубила вместе с гостями. — Самолеты гудели, лятали, бомбы за Параховней кидали, але Божанька миловал.

— Немцы в болота не попрутся. Они по дорогам воюют, — заметил майор. — Видно, так далеко ушли, что ничего не слышно.

— А ребята в Крепости все еще, наверное, ждут…

Северьянов нахмурился и сам наполнил стопки.

— Эх, давай за наших! Нам повезло, пусть и им посчастливится!

Глава тринадцатая

Майор Макаров. Волковыск. 21 июня 1941 г.

Над полевым аэродромом витали клочья облаков, разорванных взлетающими самолетами.

Штабные палатки 27-го истребительного авиаполка стояли на берегу речушки Россь в десяти шагах от тихой заводи. Это было очень удобно: майор Макаров, командир полка, выскакивал на бережок прямо с койки и нагишом бросался в воду. Освеженный почти родниковой водицей, растирался казенным вафельным полотенцем, быстро одевался и шел на завтрак. И это субботнее утро началось точно так же. Натягивая гимнастерку с орденом Красной Звезды за финскую кампанию, Макаров крикнул адъютанту:

— Всех комэсков собери в штабе после завтрака. К девяти-ноль-ноль. И пусть прибудут и командиры звеньев. Все — какие в наличии. Задачи буду ставить.

— Есть! — долговязый капитан Дружников, отлученный от летной работы по здоровью, побежал оповещать командиров эскадрилий, а Макаров отправился в летную столовую, которая располагалась поодаль от палаточного городка. Под туго натянутым широким брезентовым тентом стояли дощатые столы и грубо сколоченные скамьи. Базирование под Волковыском, точнее, под поселком Россью, считалось временным, и все здесь было устроено по-полевому, на скорую руку — под топор и лопату.

— Ну, голуба моя, чем травить будешь? — спросил майор официантку Оленьку, усаживаясь за командирский столик.

— Скажете тоже, товарищ командир! — с деланой обидой состроила накрашенные глазки официантка. — У нас сегодня и омлетик с помидорчиками, и кашка рисовая на молочке, и какао. Можно сказать, воскресный завтрак.

— Почему воскресный? Сегодня суббота.

— Так вы же сами сказали — суббота будет выходным, а воскресенье — рабочим днем.

— Правильно сказал. Так и будет! Давай неси что-нибудь! Времени нет.

— У вас даже на себя нет времени! — нежно укорила его Оленька, знойная мечта летчиков-лейтенантов. Мечта эта иногда становилась приятной явью, но не для всех, а для особо бойких и симпатичных ястребков. Ольга принесла тарелку с омлетом, присыпанным зеленым лучком и кружку дымящегося какао на алюминиевом подносе.

— Ну, ты прямо с картины неизвестного художника «Шоколадница»! — усмехнулся Макаров, старательно отводя глаза от беззастенчиво широкого выреза в Олиной блузке. Понятно, что жарко, но надо будет сказать начпроду, чтобы призвал своих маркитанток обслуживать летчиков не в таких искусительных нарядах.

— Есть еще жареная курочка, — заговорщицки зашептала официантка. — Специально для вас, товарища комиссара и начальника штаба.

— Ну, тогда и начальника ТЭЧ[4] уважь. На стол мечи, что есть в печи!

Оля поспешила на кухню, покачивая полными бедрами. Язычок молнии на черной Олиной юбке был задран кверху.

Макаров всегда отмечал, как смотрит этот язычок — вверх, вниз или в бок. Он придумал для себя несколько примет: если язычок смотрит вверх — летный день будет удачным, вниз — плохим, направо — так себе, налево — значит налево.

Сегодня язычок застыл в левом положении, и это привело Макарова в хорошее настроение. Разумеется, разбитная официантка и не подозревала, что является барометром Фортуны.

После завтрака комэски и командиры звеньев собрались в большой штабной палатке.

— Все тут? — окинул орлиным оком комполка молодые веселые лица. — Довожу до вашего сведения, дорогие собратья по разуму и крыльям, что в понедельник, а еще лучше бы — во вторник, к нам прибывает комиссия из штаба округа проверять выполнение директивы ноль-триста сорок. Кто помнит, о чем эта директива? Я вам ее зачитывал. Ну? Марченко — доложи!

Командир третьей эскадрильи черноусый капитан в летном комбинезоне поднялся с места:

— Директива требует маскировки аэродромов и рассредоточения машин.

— Молодец! Возьми с полки пирожок! Более того, директива требует, чтобы взлетные полосы не выделялись на фоне земли.

— Так что ж их красить, что ли? — вопросил ироничный голос из задних рядов.

— Кирюхин, это ты такой догадливый? Конечно, красить! И желательно в цвет травы. Да еще цветочки нарисовать.

— Землю, что ли, красить? У нас же грунтовые полосы? — не унимался со своими вопросами командир звена старший лейтенант Кирюхин, человек ершистый и остроязыкий.

— Землю ты будешь красить в своем огороде, если доживешь до пенсии. А те, кто понимает директиву правильно, будут красить бетонки, где они есть, а также профильный настил. У нас, как метко подметил товарищ Кирюхин, аэродром грунтовый, но его тоже можно маскирнуть: изменить конфигурацию полосы, например. Кирюхин, отвечаю на твой следующий вопрос — чем изменить. Растянуть прямо по земле маскировочные сети.

— А если под винт попадет?

— Вот за что ты мне нравишься, Кирюхин, так это за твое всегда научное предвидение. Да, такой риск есть, но его можно свести к минимуму, если хорошо закрепить сети по всему периметру. Подумаем все вместе, общей полковой башкой, что еще можно сделать. Но главное, чтобы самолеты не стояли в линию, крылом к крылу. Надо укатить их в кусты, в подлесок. Расставить грамотно, чтобы не снижать готовность к взлету. Вот завтра этим делом и займемся. А пока — работа по планам командиров эскадрилий — до обеда. А после обеда — семь часов на разграбление города. То есть я хотел сказать, — поймал Макаров укоризненный взгляд комиссара, — на ознакомление с историческими местами города Волковыска. Все, орлы, разлетелись!

Комиссар полка, неплохой летчик, но педант и зануда, подошел к Макарову, когда все разбежались, и сделал кислую мину:

— Владимир Николаевич, вы уж как-то с ними слишком по-свойски. Вы ж командир полка, а не атаман ватаги. Публика и без того разболтанная. Построже бы с ними, по-военному.

— Ничего, Михалыч, со мной отцы-командиры так же, всю жизнь по-свойски, и ничего. Человеком, как видишь, стал. Ты же знаешь, я ведь и спросить могу. Главное, чтобы народ службу свою нес весело и в охотку. Идем, пока утренний клев, удочки закинем!

Но удочки закинуть не удалось. В воздухе звонко зарокотал мотор и над аэродромом появился самолет с черными в белой обводке крестами на крыльях.

— «Мессер»! Вот, сучий потрох, повадился! — ругнулся Макаров, поднимая телефонную трубку. — В пятый раз за неделю в гости просится. Дежурное звено — к взлету!

Кислая мина на лице комиссара сменилась испугом:

— А директива, Николаич?!

— Ну, да — огня не открывать, на провокации не поддаваться… Но это ж не провокация, а самая настоящая разведка. Пугануть надо гада!

— А потом нас из Минска так пуганут!

— Да хрен с ними, я не из пугливых.

— Уходит «мессер»! Не догонят наши.

— Уходит, потому что увидел, как дежурное звено выруливает… — майор снова снял трубку. — Отбой дежурному звену!.. Н-да… Маскируй, не маскируй, все равно получишь… А они сюда уже дорожку протоптали. И весь полк как на ладони. Надо бы, Михайлыч, как учили, как наука требует, эскадрильи по площадкам раскидать.

— Аэродромы подскока очень нужны…

— Да где их взять, эти аэродрома подскока? Тут уже каждая поляна арендована либо штурмовиками, либо бомберами, либо хрен знает кем еще…

— Я думаю, и у немцев та же проблема.

— Проблема будет у тех, по кому первому жахнут! А у нас тут сплошное непротивление злу насилием.

— Да с какой радости им на рожон-то лезть? — возразил комиссар. — Они же сами видят, у нас тут все наготове. Силища какая собрана.

— Хорошенькое наготове: сержантов повыпускали из училищ — у нас их аж двадцать душ — а что они могут? Взлет — «коробочка» — посадка? Боюсь их в воздух поднимать — сплошные ЧП пойдут.

— Но учить-то надо, пока время есть…

— Да откуда оно, это время? Мы с Румянцевым тут вдоль границы пролетели, я же рассказывал, у них уже орудия на позициях выставлены.

— Это они так, для острастки, чтобы мы не сунулись. Им еще Англию придавить надо. Как Францию — хотя бы на две части расколоть. А с Англией еще повозиться надо — у тех флот лучший в мире. Так что поживем еще маленько.

— Эх, Михайлыч, а еще комиссар!.. Вот так скажешь где-нибудь — у англичан лучший флот в мире, и загремишь под фанфары! Лучший в мире флот — это Рабоче-крестьянский Красный флот. А также Рабоче-крестьянский воздушный флот. И вообще, все Рабоче-крестьянское самое лучшее… Ну что, рыбалка наша накрылась… Надо в дивизию докладывать. Как будто они сами не знают…

А в целом суббота прошла спокойно. Макаров успел даже в Волковыск на мотоцикле к зазнобушке сгонять. Его роман с хозяйкой шляпной мастерской пани Хелены Кревской начался, как и все романы, неожиданно. Он зашел в шляпное ателье, чтобы заказать парадную фуражку (Хелена мастерила не только дамские шляпки, но и шила при «польском часе» фуражки-рогатувки для офицеров местного гарнизона). Увидев красивую 33-летнюю вдовушку с золотыми от природы волосами, Макаров даже забыл, зачем он пришел. И только навык летчика-истребителя мгновенно выходить из критических ситуаций, подсказал ему совершенно правильный ход:

— Я бы хотел, чтобы весь мой полк ходил в фуражках, сделанных в вашей мастерской!

— О, пан майор, я боюсь, что этот заказ я буду выполнять до конца жизни! — жеманно улыбнулась хозяйка.

— Вот и хорошо! Зато у вас никогда не будет простоев. Начнем с меня! Мне нужна вот такая фуражка, только новая, — Макаров достал из свертка свою старую фуражку. — Могу подарить вам эту — для образца.

— О, спасибо большое! Можно я выставлю ее в витрине, чтобы ко мне приходили военные заказчики?

— Даже нужно!

— А я подарю вам вот эту шляпку для вашей жонки.

— У меня нет жены.

— Ну, тогда для вашей коханки!

— У меня и коханки тоже нет.

— О, пан майор! То есть клямство! Для че́го смеетесь над бедной доверчивой провинциалкой? Нигды не поверю, чтоб такой видный красивый мужчина был один! Я вем — у пана много кобет!

— У пана много самолетов и ни одной кобеты, то бишь женщины. Потому что мы всегда поем: «Первым делом, первым делом самолеты. Ну, а девушки? А девушки — потом!»

Макаров пропел куплет приятным баритоном, чем окончательно сразил Хелену.

— Нельзя, конечно, жить без женщин! Поэтому вся надежда только на вас!

— На меня?! А чем я могу пану помочь?

— Найти мне коханку!

— О, это будет так трудно. Я не знаю паньского вкуса.

— Определить мой вкус довольно просто. Вам достаточно посмотреть в зеркало.

Хелена шутливо погрозила пальцем:

— Не надо так жартовать с одинокими женщинами!

— Какие тут могут быть шутки?! Я самый серьезный человек на свете.

Так, слово за слово — они быстро нашли общий язык. И когда Хелена выполнила заказ и преподнесла Макарову шедевр своего шляпно-фуражечного искусства, майор предложил отметить это событие в ресторане.

— Спасибо, я очень тронута! Але бардзо жаль, я не могу принять ваше приглашение. Мне бы хотелось разделить с вами эту радость. Но наш город так мал, что если мы пойдем с вами в ресторан, на утро весь Волковыск будет знать: пани Хелена закрутила роман с советским офицером.

— Понимаю. Тогда поедем в большой город, в Гродно, например, и отметим там.

— О, до Гродно так далеко…

— На машине — два часа езды. А то и полтора.

— Давайте лучше у меня отметим. Прямо здесь. Я живу наверху. Сделаю домашний торт.

— Ну, тогда за мной цветы и хорошее вино!

Договорились на субботу. И вот долгожданная суббота наступила, и майор Макаров несется в Волковыск на мотоцикле, загнав стрелку спидометра до упора. Первым делом он заехал в винную лавку и выбрал хорошее вино из старых запасов хозяина — «Блаубургундер» — голубое бургундское. Выложил за бутылку треть зарплаты и отправился за розами. «Сватовство майора, — усмехнулся он над собой. — Картина неизвестного художника». У Макарова была отличная зрительная память, но он плохо запоминал фамилии, и потому почти все художники, кроме Шишкина и Васнецова, у него были «неизвестными». К букету алых и белых роз он добавил и серебряную стрекозу с изумрудными крылышками, которую купил в ювелирной лавке «Бродский и сын». Стрекозу усадил на самую крупную розу. Все! Теперь можно было представать перед очами первой красавицы Волковыска, так он титуловал про себя Хелену. Нет, не все, надо было еще подъехать к парикмахерской, поправить полубокс и опрыскаться одеколоном «Шипр», что по-французски означало «Кипр», греко-турецкий остров в далеком Средиземном море, знакомый Макарову только по учебнику военной географии.

— О, яки пенкны ружи! — всплеснула красиво обнаженными руками Хелена. Она была в черном платье, облегавшем ее стройное тело по всем канонам варшавской моды. Но когда увидела еще и стрекозу — обрадовалась, как девочка, которой подарили новую куклу, и тут же пристроила изящную брошь на вуалетку новой шляпки.

Теперь настал ее черед делать сюрпризы. Хелена поставила на стол торт в виде… фуражки с шоколадным козырьком! Причем околыш был сделан из голубого крема. А к голубому околышу идеально подошло и голубое бургундское, которое Макаров разлил в хрустальные бокалы. Он с интересом разглядывал гостиную Хелены. Увешанная тяжелыми златоткаными гардинами и такими же шторами, она обещала хранить все тайны, свидетелями которых могли стать ее стены, ее гобелены и портрет некой ясновельможной пани в золоченом багете (разумеется, кисти неизвестного художника). Как потом выяснилось, она оказалась не кем иной, как возлюбленной Наполеона, пани Валевской. И, конечно же, висели на стенах фотокарточки в ажурных рамках, и вышивные изречения из «Катехизиса», и портрет покойного мужа Феликса.

После первого бокала и красивого тоста, сказанного Макаровым с большим вдохновением, Хелена зажгла свечу в красивом подсвечнике из варшавского серебра и включила электропатефон. Из-под острой иглы полились звуки фокстрота. Макаров не умел танцевать фокстрот, но этого от него и не требовалось. Они просто покачивались с Хеленой в такт музыке, обнимаясь, время от времени все плотнее и жарче. После третьего бокала хозяйка как-то сама собой оказалась на коленях у гостя. Но гость вел себя достаточно прилично: он не лез за корсаж и не пытался гладить колени. Макаров целовал Хелене руки, разглядывая иногда ее пальцы.

— Зачем я тебе? У тебя таких женщин, как я, — в каждом городе… Через пару дней ты забудешь меня.

— Даже если я сейчас просто встану и уйду, я все равно буду помнить и тебя, и этот вечер, и твой дом…

— Но я не хочу, чтобы ты просто встал и ушел!

И Хелена не отвела своих губ от неизбежного поцелуя…

В тот день перед роковым воскресеньем многие женщины были весьма благосклонны к мужчинам, добивавшимся их близости. Сами того не ведая, они подчинялись смутным велениям своего подсознания, а может быть, таинственным сигналам, тревожившим их из бездн вселенной. Сама мать-природа предчувствовала самое обильное за всю историю планеты кровопролитие.

* * *

Разумеется, Макаров мог остаться у Хелены до утра. Но при всем счастливом расслаблении душа его была не на месте.

— Ты ведь не обидишься, если я вернусь в полк?

— У меня муж тоже был военным, — вздохнула Хелена. — И я все понимаю… Поцелуй меня еще раз!

Поцелуй затянулся надолго… Слегка пошатываясь, Макаров стал одеваться. Хелена упаковала ему с собой половину торта. В новой фуражке и с вкуснейшим песочным тортом, пристроенным в шляпной коробке на багажнике, майор мчался на мотоцикле в Россь. Луч фары выхватывал неширокую шоссейку, беленые стволы лип, бежавших по обе стороны дороги. На полпути к аэродрому из придорожных кустов вдруг грянул винтовочный выстрел. Макаров покрепче сжал руль и прибавил газу. Вдогонку ему раздался еще один выстрел. Пуля сбила с дерева облачко известки и отлетела в темень. «Что за сволочь стреляет?! Послать бойцов прочесать лес! Да только будут ли там дожидаться облавы? Завтра доложу в особый отдел — пусть разбираются…»

Он приехал прямо на аэродром. Заглянул к дежурному по полку.

— Товарищ командир, за время вашего отсутствия никаких происшествий не случилось! — бодро доложил старший лейтенант Кирюхин.

— А у меня случилось! Какой-то гад стрелял по моему мотоциклу…

— Может, лес прочешем, товарищ майор?

— Толку-то… Дожидается он нас там, — Макаров похлопал мотоцикл по теплому баку. — «Скакун лихой, ты господина из боя вынес, как стрела…»

— Стихи неизвестного поэта? — не удержался старший лейтенант.

— Язва ты, Кирюхин, это же Лермонтов. Это у меня на художников память плохая, а Лермонтова я уважаю… Тоже ведь нашу лямку тянул, в караулы ходил, бойцов своих жучил… Кстати, я велел сегодня выставить усиленный караул к складу ГСМ и к пункту боепитания.

— Выставили усиленные наряды, товарищ майор. А первая эскадрилья уже свои самолеты по кустам растащила.

— Молодец! Возьми с полки пирожок. Кстати, о пирожках…

Макаров приоткрыл шляпную коробку и отломил кусок торта.

— Держи, заслужил!

— Ух, ты! Я думал, вы шутите! Ну, спасибо! Не иначе домашний?

— Ага, из Москвы с курьером прислали… Ну, ладно! Бди в оба. Я пойду прилягу. В случае чего — буди.

В палатке, которую Макаров делил вместе с комиссаром и начальником штаба, никого не было. Он стащил сапоги, снял портупею, полюбовался новенькой фуражкой и вытянулся поверх колючего солдатского одеяла, не раздеваясь, но расстегнув пуговицы ворота. Счастливо опустошенный, блаженно усталый майор мгновенно провалился в непроглядный сон…

Пробуждение его было ужасным. Какая-то ураганная сила смела палатку в речку, и Макаров проснулся даже не от встряски, а того, что тонет. Накрытый со всех сторон брезентом, он барахтался в воде, но руки повсюду нащупывали только мокрую плотную ткань. Глупо было утонуть, когда ты рожден для воздушного боя! От этой мысли майор пришел в ярость и наткнулся наконец на оконный проем. Окошко было перетянуто крест-накрест прочной тесьмой, и Макаров изо всех рванул их и выбрался из предательской ловушки. Только тут к нему вернулся слух, и он услышал рев чужих моторов и вой пикирующих самолетов, а затем серию взрывов — один за другим. Там, где был аэродром, предрассветный сумрак озарился огненной стеной. Именно там и рвались бомбы и что-то горело, и неслись оттуда крики… Подобрав с земли портупею и сапоги, майор ринулся туда, где терзали его беззащитный полк. Все зенитки, прикрывавшие Россь, еще в среду отправили на полигон в Крупки. Первое слово, которое ему пришло на ум — «провокация» — он сразу же отмел. Так грохотать и полыхать огнем могла только война. Чем ближе он подбегал к КДП, тем чаще приходилось падать наземь, спасаясь от разлетающихся осколков. Но все же добежал. Бледный Кирюхин выбежал ему на встречу и оба снова упали, на этот раз сбитые взрывной волной от совсем близко рванувшей бомбы. Сползлись.

— Товарищ майор, — задыхался дежурный по полку. — Они вторую эскадрилью почти полностью покрошили. Третью технари частично растащили, частично тушат…

— Как взлетная полоса?

— Похоже, что повреждена. Еще не смотрел.

— Кто из летчиков на месте?

— Только дежурное звено.

— Что с моей машиной?

— Она же во второй эскадрилье стояла…

— Понятно… Из дивизии не звонили?

— Никак нет. Связи вообще никакой.

«Юнкерсы» отбомбились в три волны и ушли на запад. По стоянкам метались люди, сбивая пламя с горящих самолетов, а уцелевшие — выкатывая подальше от огня.

Макаров бросился к дежурному звену. В кабинах истребителей И-16 сидели готовые к взлету летчики — младший лейтенант Серебровский и двое малознакомых, недавно прибывших в полк сержантов. Одному из них Макаров сделал жест — вылезай! Сам занял его место и крикнул подбежавшему Кирюхину:

— Срочно посыльного к начальнику штаба! Пусть возьмет мой мотоцикл. Связь восстановить в первую очередь.

— Есть!

— И правь тут службу сам. Все, что может летать — в воздух. Они, гады, снова прилетят.

Макаров на секунду задумался: возможно, здесь, на земле, он был бы нужнее, чем в небе. Но душа рвалась к отмщению. Да и кому, как не ему, встречать сейчас в воздухе новый налет?

Он покатил по полосе, проверяя нет ли воронок. Воронки были, но по бокам. Проскочить возможно. И стартовать лучше всего с другого конца. Оба ведомых проследовали за ним. Через несколько минут, разогнав свой «ишак» до взлетной скорости, Макаров плавно поднял машину в воздух. Под крылья ушли домики разбуженной Росси, майор заложил вираж в сторону Волковыска и стал набирать высоту. Серебровский и сержантик повторили его маневр. Осмотрелся в воздухе. Огненный шар солнца уже висел над восточным горизонтом, и вся западная полусфера была прекрасно освещена. Но ни одного самолета Макаров там не узрел. Сделал круг над Волковыском: кое-где в городе горели дома, расстилая черные дымы по утреннему ветерку. Но там, где жила Хелена, ничего не дымило. Костел на окраине — их всегдашний ориентир — отбрасывал длинную тень. Облака впечатывали свои рваные тени в зеленые пласты лесов.

Прошел к Слониму вдоль реки Щара. Извилистая речка, густо поросшая по берегам кустами и осинником, напоминала сверху длинную мохнатую гусеницу.

Слоним тоже горел. И тут он увидел девять «юнкерсов», шедших строем фронта курсом на юго-запад. Оглянулся на своих — идут за ним. Мысленно крикнул им: «Атакуем!» и пошел на сближение. «Ага, вон и прикрытие! Четыре “мессера” идут к нам наперехват. У них преимущество по высоте. Хреново! Зато им против солнца. Тоже не сахар. Все — дистанция боя!» Макаров выбрал головного. Тот уже ударил из обоих пулеметов, но обе трассы прошли выше. «Ну и мы тебя пуганем, — задрав нос своего «ишака», майор полоснул очередью по брюху «мессера». — Мимо. Разошлись без потерь. Но уж теперь мы свою высоту на развороте наберем». Стрелка альтиметра полезла вверх. «Хорошо. 950. Сходимся. Как ребятки? Ух, как далеко их разнесло. Ладно, сержантик желтоперый, но ты-то, Серебровский, куда от ведущего шарахнулся? Кто будет хвост прикрывать?! Учишь вас, учишь…

Так, опять атакуют. А мы вот с горочки скатимся да прямо уйдем на замыкающего «юнкерса». Да по крестам ему, по крестам! Из двух пулеметов. Да еще из пушечки тебя швакнем! Загорелся, родимый! Гори, гори ясно, чтобы не погасло! А что у нас сзади? А сзади на нас «мессер» выходит, а ведомые хрен знает где! Ну, погоди, Серебровский, дай только сесть… Так, уходим на вираже! «Ишачок»-то у нас более юркий! Вот и опять проскочил, падла, мимо! А кто у нас там так задымил? Сержантик горит… Подловили мальца. Ну, так прыгай же! Прыгай, пока высота позволяет! Эх, все… Кранты! Отлетался, сердешный…

Серебровский, а ты-то где? Ага, бой ведешь… Ну никакой слетанности! Я теперь опять в одиночку должен отбиваться. Вон еще один ко мне роет, а другой справа обходит… А мы сейчас в облако уйдем. Как оно удачно тут возникло. Не облако, а картина неизвестного художника. Оп-па! И мы в дамках! Молоко! Через минуту проскочим. Что там на выходе? Что, суки, потеряли?! Против солнца плохо видно? А вы как хотели?! Ну, так и получайте кулацкую пулю!»

Макаров поймал в прицел ближайший «мессер» и нажал на гашетку. Не столько глазом, сколько чутьем ощутил, как свинцовая трасса вошла во вражеский фюзеляж.

Точняк! Ну, вот ты уже и не игрок. Уходи, уходи… Тебя Серебровский добьет. Вон он, поджидает… А кто у нас там слева появился? Три «чайки» и три «ишака». Кто такие? Мои? Нет. Скорее всего пружанские ребята — из 33-го полка. Давайте к нам, орлы! А, у вас там своя свадьба. Ну, ничего, мы подсобим. Оба «мессера» назад повернули… Да, нет это они за Серебровским гонятся! Держись, младшой!.. Ну, вот и тебя завалили… Ты-то хоть выпрыгни! Молодец, сообразил!

Подожженный истребитель круто понесся к земле курносым носом. Но от него отделился комочек и в небе засиял белый купол. Один из «мессершмиттов» пошел прямо на снижающегося парашютиста. Простая цель. Одна очередь и вон — бессильно повис на стропах младший лейтенант Серебровский…

«Ну и суки же вы, лежачих бить! Ну погоди, я твой номер запомнил! Ты у меня без парашюта выпрыгнешь!»

Движок «ишака» взревел угрожающе и перешел на истошный вой форсажа. Макаров догонял «мессера», который, пройдя над лесом, куда упал самолет Серебровского, набирал высоту. Вот и выход на прицельную дистанцию. Сцепив зубы, нажал на гашетку… «А где она, карающая струя огня и свинца? Отказ пулеметов? И ШВАК молчит. Все ясно — боезапас кончился. Ну, гуляй пока, сволочь… Повезло тебе сейчас, но мы еще встретимся на узенькой дорожке. Уж номер твой я запомнил.

А что там братцы-пружанцы? О, молодцы, срубили фрица! Жаль, не моего… А дыму-то напустил — в полнеба. Каюк тебе неминуемый. Только никто тебя расстреливать на стропах не будет…»

Макаров взял курс на Россь. Посмотрел на часы — подлетное время пять минут. Боевой счет открыт: пока два-два в воздухе, а на земле — лучше и не считать…

Но считать пришлось, когда к подрулившему поближе к КДП истребителю подбежал старший лейтенант Кирюхин. Макаров заглушил двигатель и стащил с головы мокрый шлемофон.

— Товарищ майор, разрешите доложить обстановку!

— Докладывай!

— В строю четыре машины. Пятую техники доводят до ума. Разрешите боевой вылет?

— Пока не разрешаю. Ты мне сейчас здесь вот как нужен! Где начальник штаба? Где комиссар?

— Никто из посыльных не вернулся еще.

— Начальник штаба вернется, разрешаю вылет. Потери в живой силе?

— Шестеро убитых и двенадцать ранено. Из них пятеро летчиков.

— А остальные где?

— Десять человек здесь, остальные не вернулись из города.

— Заправляйте эту машину, а я пересяду на готовую. Летчиков ко мне!

Летчики сами бросились гурьбой к командиру полка, как только его увидели. Надо было бы их построить, но Макаров решил не терять времени:

— Товарищи, сами видите, что творится. Это война. И мы уже потеряли многих наших ребят. На моих глазах расстреляли на стропах Серебровского. Будем мстить за него и за всех наших. Сейчас трое — Волков, Дрозд и ты, Мамедов, — полетят со мной. Остальным быть в готовности. Возможно, техники наладят еще пару машин. Вопросы есть?

Летчики угрюмо молчали.

— Вопросов нет, — заключил Макаров. — Кого назвал — по машинам! Остальным помогать технарям!

Перед стартом Макаров разбил свою группу на пары. Он отобрал самых толковых и надежных, на его взгляд, летчиков.

— Дрозд — ты мой ведомый. Мамедов будет прикрывать Волкова. И ни в коем случае не бросать ведущих. Идти за ними мордой в хвост! Ведомые, потеряете ведущих — расстреляю лично! И последнее — всем следить за моими действиями! Все пошли, ребята! С Богом!

Небо снова покрылось моторным ревом. Взлетали попарно. Полосу аэродромщики успели привести в мало-мальский порядок. Едва поднялись, как увидели целую армаду «юнкерсов» и «хейнкелей», которые не спеша двигались на восток севернее Росси. Шли в сопровождении «мессеров». У Макарова дух захватило от этого зрелища, но уклоняться от боя было нельзя. С земли на них смотрели десятки глаз, все, что осталось от полка… Майор покачал крыльями: атакуем!

Вдруг вспомнился анекдот, рассказанный вчера Кирюхиным. Двое курсантов подрядились к бабке забить кабана. Хлев ходил ходуном: визг, крики, удары… Наконец, выходят, вытирая лбы.

«Ну, что, хлопцы, забили?» — «Забить не забили, но вломили по первое число!»

«Вот и мы сейчас забить не забьем, но вломим по первое число!»

С этой азартной мыслю, Макаров бросился в атаку. Его четверка сразу же сломала почти парадный воздушный строй. И завертелась карусель! Карусель смерти.

Это была яростная сечь пропеллеров и пулеметов. Мелькали крылья и хвосты, сверкали фонари и солнечные блики на крыльях. Да и само солнце прыгало с горизонта на горизонт и вертелось, как шарик рулетки. Небо, изрубленное на куски мечами винтов, падало на землю вместе с обломками самолетов.

Макаров потерял из виду всех своих в этой кутерьме. На пару секунд глаза выхватили, как «ишак» лейтенанта Волкова рубанул винтами хвост «юнкерса», и оба пошли вниз. Он не успел проследить, что было дальше — пришлось уворачиваться от трасс идущего почти в лоб мессера. Очередь прошила фанерное крыло, но в стороне от бензобака. Шесть дырок с рваными краями изуродовали лакированную плоскость.

Оглянулся — сзади Дрозд. Молодец! Потерялся, вернулся и занял свое место. А где Мамедов? Мамедова так нигде и не увидел. Неужели сожгли? Бомбардировщики в беспорядке уходили на запад, сбрасывая бомбы куда ни попадя. «Мессеры» надеялись добить дерзкую пару и заходили на боевой курс уже со стороны солнца, которое немало поднялось в свой особенный день — день самого дальнего удаления от Земли, в день солнцеворота. От скольких людей в это черное воскресенье оно ушло, отвернулось раз и навсегда…

Макаров бросил машину в крутое пике, благо «ястребок» позволял маневрировать быстро и резко. Он вывел истребитель в горизонтальный полет почти над самыми макушками елового леса. Но лейтенант Дрозд не успел за ним и попал в перекрестье двух сошедшихся на нем трасс. Брызнули стекла фонаря, полетела фанерная щепа… Изрешеченная машина закружилась сухим листом… Земля отметила место его падения огненным высверком и шапкой черного дыма.

Макаров уходил на свой аэродром один. Боезапас расстрелян, топливо на пределе. Но зеленая спираль Щары показала кратчайшее направление на Россь и он, оторвавшись от погони, скоро увидел родную посадочную полосу. Вдоль нее все еще дымили так ни разу и не взлетевшие машины, поврежденные предутренним налетом. Шасси, несмотря на пробитые крылья, благополучно выпустились, и все три колеса побежали по укатанной земле. Еще не дорулив до деревянной будки КДП, Макаров увидел, как к его машине бежит наперерез какая-то женщина. Он узнал ее почти сразу — Ольга, официантка летной столовой. За ней мчались двое — старший лейтенант Кирюхин и техник его машины сержант Зимовец.

«Что, они с ума сошли — за бабой в такое время гоняться?!» Макаров не успел толком возмутиться, как понял, что на аэродроме произошло неладное. И Ольга из последних сил прокричала ему одно лишь слово, которое он скорее прочитал по губам, чем расслышал из-за рокота мотора: «Немцы!»

— Немцы! — кричала Ольга, подбегая к остановившейся машине.

— Немцы! — эхом повторили это ненавистное слово Кирюхин и Зимовец, догонявшие ее.

Все было предельно ясно: немцы прорвались со стороны границы и захватили аэродром, который охранять-то было и некому. О чем Макаров не раз докладывал в штаб дивизии. Можно было, благо мотор еще не был заглушен, развернуться и улететь. А Ольгу, а Кирюхина с технарем здесь оставить? Но и в одноместный истребитель их не посадишь… Правда, майор Грицевец на Холхин-Голе вывез своего командира на том же И-16. Ну, можно Ольгу в кабину втиснуть, а остальных куда?

Макаров еще был весь в запале боя и потому решал задачи как истребитель — в секунды. Ольгу в кабину, остальных — на шасси! Продержатся как-нибудь минут десять-пятнадцать. За это время можно отлететь от Росси километров на полста… А садиться где? А садиться как?… Там разберемся, главное сейчас — улететь! В глазах всех троих такая надежда на спасение, что никого и не бросишь тут. «Всех возьму! — решил Макаров. — Будь что будет!»

— На шасси! — крикнул он. — Ремнями привяжитесь! Ольгу в кабину!

Его понимали с полуслова: Кирюхин вскочил на левую стойку, ухватившись рукой за откос, Зимовец — оседлал правую, уперев ноги в обтекатель колеса. Официантку посадил на плечи, заставив откинуться спиной на горб обтекателя. «Нет, так не войдет, свалится».

— Лицом вниз ложись! Руками обхватывай! Ноги в кабину!

Ольга покорно выполняла все указания. Он прихватил ее ноги наплечными ремнями. Ну, вот так-то лучше будет — задом вперед полетит, аэродинамика лучше. Как ни комичной казалась ее поза, Макаров, вминаясь затылком в мягкую попу — хороший подголовник, начал разгон. Навстречу по полосе уже бежали немецкие солдаты.

«Идиоты, куда ж вы лезете! Я же вас винтом посеку!»

Солдаты его поняли и разбежались по обочинам.

«Они же нас сейчас перестреляют!» — едва успел испугаться майор и довел сектор газа до предела.

Перегруженная машина не хотела отрываться от земли.

«Ох, кувыркнемся сейчас!»

Конец полосы стремительно приближался.

«Ну, давай, милый! Вытягивай!» — молил он своего издырявленного «ишака», выбрав штурвал на себя до упора.

Тросики элеронов натянулись до предела. Но вот передние шасси с трудом оторвались от земли, хвостовое колесо еще бежало по грунту, сотрясая машину. Однако и оно приподнялось в воздух. Стрелка скоростемера застыла на 110 км/час. Надо было подогнать ее хотя бы к 120… «Эх, ветерок бы под крылья! Тогда бы без проблем…»

Немцы изготовились к стрельбе с колена. Но увидев такой воздушный цирк, открыли рты: двое сумасшедших русских, скорчившись под крыльями, вцепились в стойки и подкосы шасси. А по фюзеляжу, за спиной пилота, распростерлась фрау со снесенными потоком волосами и юбкой. Они даже стрелять не стали в полной уверенности, что вся эта гроздь из человеческих тел и самолетных деталей вот-вот рухнет. Но «гроздь» не рухнула, она все же плавно поднялась в воздух и покинула пределы аэродрома. Только тогда солдаты пустили вслед улетающим «воздушным акробатам» несколько очередей…

Макаров почувствовал, как за шиворот ему потекло что-то горячее… Кровь? На секунду он провел по шее рукой. Нет, это была не кровь. Бедная пассажирка пустила от страха струю. Ну и ладно, лишь бы не кровь… Макаров похлопал Ольгу по заднице — не дрейфь! Самое страшное позади — в воздух поднялись. Нет, пожалуй, не менее страшное еще впереди — посадка: где и как?

Движок от небывалой перегрузки быстро грелся, температура масла угрожающе росла. Но упрямое поликарповское детище все же летело, распластав округлые куцые крылья. Пилотировать самолет, подавшись далеко вперед из-за мягкого пресса, давящего в спину, было чертовски неудобно. Задняя полусфера вообще не просматривалась, земля видна была лишь отчасти… Но триста метров высоты все же удалось набрать. Как там Кирюхин с Зимовцем? Крылья их загораживали. Но судя по сопротивлению воздуха — они еще держались. Надолго ли их хватит? А дальше куда? Компасная стрелка показывала 95 градусов — это восток, это хорошо… Но где наши и где теперь немцы? Куда садиться? На топливомер смотреть не хотелось. По всей вероятности, горючего хватит минут на пять-семь такого полета…

Под правым крылом блеснуло озеро. Сесть на воду? С выпущенными шасси? Утопия в прямом и переносном смысле слова. А вот ребята могли бы спрыгнуть в воду. Ударятся, конечно. Но это лучше, чем расшибить о грунт. А плавать-то умеют? Это уже другой вопрос. Главное, чтобы приводнились ногами вниз… Макаров снизился над озером и покачал крыльями. Ольга заерзала на фюзеляже, пришлось покрепче прижать ее ноги. Ну, ребята, разумейте маневр! Вот вам еще один заход! Прошел, едва ли не касаясь воды, — метрах в трех. Самолет резко качнуло влево! Первый пошел. Кирюхин оторвался и, видимо, уже плюхнулся. «Молодец, как летчик летчика понял без слов». А технарь еще сидит на колесе. «Ну же — не трусь! На скорости в сто километров шибануться о воду — радости мало. Но все шансы выжить есть. Давай, Зимовец, пошел!.. Нет, не хочет. Боится. Ну, все — теперь будем садиться; садиться там, где Фортуна укажет. А она тетка несговорчивая. Вон как вправо тянет — неравномерное обтекание воздушного потока — Кирюхин шасси освободил… Как он там? Не убился?»

Под крылом пошел лес. За ним — далеко-далеко — открывалось поле. Макаров повернул на него. «Нет, пожалуй, не долететь. Движок дожигает последние литры бензина. Сейчас чихать начнет… Высота? 200 метров, 180, 150… Тяга еще есть, но… Это агония… Истребитель качнуло — Зимовец полетел вниз! Куда, зачем? Сорвался или сам спрыгнул? Подумал, что на кроны мягче? Или решил посадку облегчить? В любом случае ему кранты… Спасибо тебе, браток! Ты был настоящим механиком и мужиком!»

Макаров убрал шасси. «Так, еще есть надежда сесть на брюхо. На ельник надо садиться, он густой и упругий… Задрать нос, чтобы не скапотировать и хвостом, хвостом по макушкам… Плавненько, плавненько… Газа уже нет. Тяги нет. Мотор предательски чихает… Господи, помоги!» Машину затрясло, подкинуло так, что Ольга чуть не слетела с фюзеляжа — удержали ремни под коленками. Еще удар, еще подбросило. Затрещали то ли ветки, то ли фанерная обшивка крыльев. «Гасим скорость…» Гаснет скорость… Лес хлещет машину по брюху и крыльям… Но «ишак» все же планирует и не опуская тяжелого носа садится на вершины сразу трех елей, и еще одна крыло подоткнула, но нос слишком тяжел… Удар о панель — лицо в кровь. Машина зависла под углом в сорок пять, застряв между пригнутыми в три тугих лука деревьями. Ольгу сбросило в кабину спиной на фонарь. «Ахнула! Сломала спину?» Он ощупал ей поясницу.

— Жива?

— Мамочки!..

— Жива, спрашиваю?! — в наступившей тишине голос Макарова раздавался на пол-леса.

— Кажется, да…

— А спина цела?

— Сильно болит.

— Позвоночник цел?

— Не знаю…

— Покачайся вправо-влево!

Покачалась. Не вскрикнула. Уже хорошо. Макаров осмотрелся: до земли метров шесть — не спрыгнуть. По дереву — до ствола еще надо добраться — тоже не слезешь.

— Привстань!

Ольга привстала, нарушив зыбкое равновесие, и машина угрожающе закачалась. Не хватало еще сверзиться с этой верхотуры вместе с «ишаком»! Майор с трудом вытащил из-под себя парашют, распустил его и сбросил вниз, прицепив стропы за борт кабины.

— Давай слезай потихонечку!

— Боюсь! Я высоты с детства боюсь…

— А ты вниз не смотри! За стропы руками берись и на меня смотри, и вниз так потихонечку езжай. Как в школе с каната слезала…

— Я на канат не лазила.

— Ну и плохо. Держись за руку… Теперь стропы в пучок — и пошла в низ! Пошла! Пошла!

Ольга съехала по стропам, ожегши, конечно, ладони. Все же оказалась на земле… Но центровка зависшей машины резко изменилась, и «ишак» тоже поехал вниз, но не так удачно. Ударился винтом в землю и круто — подломив правое крыло — накренился. Макаров не удержался в кабине — вывалился, ударился правой ногой и с ужасом услышал хруст сломанной кости. Правое бедро налилось нестерпимой болью. Но все-таки он отполз от машины — мало ли чего она могла еще вычудить после такой посадки? — прилег под кустом. Ольга бросилась к нему, не зная чем помочь.

— Похоже, ногу сломал. Долетался… — кривился майор от боли, но все попытался шутить. — Мало того что сломанный, так еще и обоссанный… Ну, никакого почтения к командованию.

— Товарищ майор! — взмолилась Ольга. — Я же…

— Да ладно! Замнем для ясности… И не такое бывает. Главное — на земле сидим, а не в небе кувыркаемся. Приземлились, можно сказать… Мать-тарарать!.. Дай бог, чтобы и ребятам нашим хотя бы не хуже было… Ты вот что давай… Я там по левому борту домишко какой-то видел… Мы от него, наверное, с километра два отлетели. К нему просека ведет. Ты давай туда слетай. Может, кто живет… Да погоди, егоза шустрая! Во-первых, не туда, а намного левее. Во-вторых, возьми нож и пару строп. Режь на кусочки да дорогу замечай, а то еще заблудишься, век не найдешь… Дуй, а я здесь полежу.

Ольга ушла в назначенном направлении. Макаров лег на живот — так было легче сломанной ноге — и стал рассматривать лесную землю. После заоблачных высот земля придвинулась к его глазам неожиданно близко, как будто от созерцания мира в телескоп, ему вдруг подставили окуляры микроскопа. Это было совсем другое пространство, где травинки стояли, как деревья, хвоинки громоздились, как баррикады бревен, а муравьи носились со скоростью гончих; еловая шишка казалось поверженной башней, причудливо сложенной из чешуек-кирпичиков. В этом тихом мире букашек и былинок не рвались снаряды, его не прошивали огненные трассы. В нем было все понятно и радостно, и он, командир 27-го истребительного авиаполка майор Макаров, вдруг снова стал мальчиком Вовой, который, отбросив сачок, прилег на землю, чтобы рассмотреть поближе жизнь муравьев и божьих коровок, а кто-то — мама или бабушка — заботливо расстелил на земле белый шелк, в который мальчик закутался с головой и блаженно уснул после всех передряг первого дня войны.

Глава четырнадцатая

На восток!

На ночь Франя постелила гостям в избе, а сама перебралась в овин, где у нее была летняя лежка. Утром Сергей открыл глаза и долго не мог понять, где он: по темным бревенчатым стенам были развешаны рушники, вышивки, пучки сушеных трав. Из дальнего угла на него глядели строгие глаза Спасителя, убранного васильками и ромашками. Майора рядом не было — он уже хлопотал по хозяйству: слышно было, как стучал во дворе топор и колотил молоток.

Перед завтраком Франя снова привела Яшку и сеанс «пёсотерапии», как назвал этот метод лечения Северьянов, повторился. Сергей стоически выдержал его без бимберного наркоза, а потом тоже взялся помогать хозяйке: чистил картошку и грибы, которые она уже успела насобирать — большей частью моховики да подосиновики. Зато обед вышел на славу — с густой грибной похлебкой, хорошо приправленной сметаной и толстая скворчащая на сале яишня, куда ушло не меньше десятка яиц. Хозяйство у Франи было небольшое, но справное: корова-кормилица, пять кур-несушек да с полдюжины кроликов. Излишки молока, сливок и творога Франя меняла в деревне на муку, сахар и сало. Все остальное было свое. Муж ее умер два года назад — фотография его в рамке, обвитой бессмертником, висела над железной кроватью. Крепкий мужик в мундире польского жолнежа смотрел спокойно и прямо, не ведая о недалеком уже конце.

— А дети есть? — спросил Северьянов, разглядывая портрет бывшего хозяина дома.

— Дачка одна. В Гародне с мужем живе.

— А у нее дети есть?

— Дзве дзяучынки! — улыбнулась Франя.

Северьянов тоже улыбнулся:

— Французы говорят: дети могут быть хорошими и плохими, а внуки — всегда изумительны!

— А у вас дети ёсць?

— Еще не обзавелся, — вздохнул майор. — Но пора уже…

На третьи сутки «пёсотерапии» вокруг раны исчезла синюшность, а сама она стала затягиваться розовой каемкой. «Ай да Яшка! Франя ему, должно быть, полкрынки сметаны скормила». Да еще Сергей в благодарность подсовывал псу шкурки от сала. На четвертый день Сергей уже смог наступать на ногу и ходить худо-бедно без посторонней помощи. Все дружно восхищались Яшкой и народной медициной. Но вскоре остро встал вопрос: что делать дальше? Куда идти? Лобов рвался в Минск, где, как он надеялся, его ждала Ирина.

— Надо идти в Минск! Минск — не Брест. Минск им не сдадут.

— Хорошо, коли так… — задумчиво соглашался Северьянов. — До Минска отсюда километров триста. Это нам топать почти неделю. Нога-то сдюжит? Рана не откроется?

Самому ему не очень хотелось в Минск. Ничего хорошего его там не ждало и ждать не могло: «Немцы в Минске — плохо, наши там — еще хуже, сразу же выяснять начнут кто такой, откуда? Шила в мешке не утаишь. Дознаются — сразу на Лубянку отправят, невозвращенца поймали. А там разговор короткий… Вернуться в Мемель к Вейге? И снова зажить тихой жизнью местного бюргера? Подловато будет, когда другие воюют. Это уже на дезертирство тянет, товарищ майор…» Северьянов терялся в выборе окончательного решения, и это лишало его душевного покоя и ночного сна. В конце концов он согласился с Лобовым — надо добраться до Минска, а там многое станет ясно. В Минск положили идти через сутки. Заготовили еду на дорогу, нашли Лобову гражданский костюм, оставшийся от покойного мужа Франи. Но Сергей наотрез отказался менять гимнастерку на пиджак.

— Да меня из газеты сразу попрут! Скажут, струсил и петлицы спорол. Я так пойду. Погибать — так в форме, а пробьемся, так, значит, тому и быть.

— Ну, смотри! — пожимал плечами Северьянов. — В форме добираться до Минска будет много труднее… Давай мне костюм, я в нем пойду. А то эта хламида тоже глаза режет.

На другой день решили накосить напоследок Фране сена, а с раннего утреца и двинуться в нелегкий путь.

— Сначала доберемся до Баранович, — рассуждал Северьянов, — а там сориентируемся что к чему.

Траву косили в две косы. Сергей делал упор на здоровую ногу. Косил он лучше, чем майор, — студентом на практике не одну копну сена сметал. Разделся по пояс, подставив белую спину под щедрое — июльское уже — солнышко. Жаворонки заливались из небесной выси, славя древний труд косарей. Растелешился и Северьянов, такой же сметанно-белый, как и его сотоварищ. В полдень развязали узелок, собранный им Франей, и налегли на бульбу с салом.

— Хороший хозяйка хлеб печет, — хрустел горбушкой Лобов. — В Минске такого не попробуешь.

И тут хлеб стал у него в горле комом: двое конных приближались к ним со стороны Пороховни. Одеты они были в полувоенную одежду: солдатские шаровары, вправлены в сапоги, но оба в пиджаках и кепках. За спинами торчали винтовки-трехлинейки.

— Эй, мужики! — крикнул один из всадников. — Вы здешние?

«Наши!» — отлегло от сердца у Сергея, но тут же оно заныло снова: на рукавах у незнакомцев белели повязки с черной надписью «Polizei».

— Да батрачим мы тут на хуторе… — неопределенно ответил Северьянов.

— Сами-то откуда?

— Из Бреста.

— Ну, ясно, что не местные. Документы есть?

— Вон наши документы! — кивнул майор на косы и показал ладони с белыми, только что набитыми мозолями.

— Сдается, мужики, что вы военные, — прищурился чубатый всадник с рябым лицом. — Вон у кореша твоего галифе командирского фасону.

Крыть было нечем, Лобов и в самом деле был в темно-синем галифе с черным кантом. И все же Северьянов попытался отбиться:

— Да сняли тут с одного жмурика. Не пропадать же добру.

Однако на рябого это не подействовало.

— Шагайте, ребята, с нами. У нас разберемся. Косы здесь пока кидайте!

У Лобова под кустом лежала и гимнастерка, но он сделал вид, что пришел на косьбу в одной майке. Так в ней и пошел — босиком и в майке. Сапоги — хромовые — тоже могли выдать его принадлежность к комсоставу. «Эх, прав был майор — уж лучше по-гражданке. Может быть, и сошло…»

Они вышли на гать, ведущую в деревню. Впереди ехал молодой полицай в клетчатой кепке и перепоясанным ремнем пиджаке. За хвостом его каурого жеребца шагал Лобов, за ним Северьянов и замыкал процессию чубатый на игреневой кобыле. Майор лихорадочно искал выход из гиблого положения. «Справа и слева — трясина, никуда не убежишь… Впереди — допросы и скорее всего расстрел. Возможно, в деревне остальной отряд, а эти патрулем на хутор проехали. И откуда такие гниды берутся? Немцам в услужение пошли! А ведь были же своими или такими считались… Впрочем, было бы дерьмо, а мухи найдутся…»

Решать и действовать надо прямо сейчас. Промедление смерти подобно!

Хорошо, что их не обыскали. Это шанс, и притом немалый: в кармане домотканых дедовских брюк лежал наган. Теперь вся надежда на него. Северьянов привычно проигрывал ситуацию, словно шахматный этюд, где надо ставить мат в два хода, то есть в два выстрела. «Первый — в чубатого. И без промаха и осечек, иначе хана. Головной полицай на первый выстрел обернется и скинет с плеча винтовку, прицелится… На все про все уйдет секунды три-четыре. Значит, надо уложиться в это время. Эх, Серега, зря ты оставил оружие в хате… Это как без Бога, не до порога; без нагана не до дивана. Главное, чтобы ты под пулю не угодил…»

Майор обернулся к чубатому.

— Хорошая лошадка! Можно ей хлебца дать?

— Дай, — ухмыльнулся тот.

Северьянов сунул руку в карман, нащупал наган и взвел курок. Осторожно, стараясь ни за что не зацепить его, вытащил и тут же направил на конвоира. У того округлились глаза и рука дернулась к винтовочному погону. Поздно! Выстрел почти в упор. Чубатый хватанул ртом воздуха и стал оседать на переднюю луку… «Теперь молодой. Ага!» Он уже обернулся и винтовку с плеча скинул… Выстрел! «Мимо!» А полицай уже целится. «Успеет, гад!» Гулко бабахнул винтовочный выстрел, не в пример наганному… Пуля прошила воздух рядом со щекой — конь оскользнулся на мокром бревне. «Ну, а теперь получай, скотина!» Лунь пошире расставил ноги и с двух рук вскинул наган. На сей раз без промаха всадил пулю под самый козырек клетчатой кепки — в лоб. Лицо полицая тут же залилось кровью, сам он, уронив винтовку, рухнул с седла, а жеребец, напуганный выстрелами, метнулся с настила и угодил в трясину по самое брюхо. Ну, вот и мат, пусть не в два, но в три хода, в три наганных выстрела.

Северьянов с трудом удержал взвившуюся было вслед за жеребцом кобылу. Покрепче взял ее под уздцы.

— Стоять! Каб тябе Пярун забил! — сорвалась с языка дедова ругань.

Лобов ошарашенно-восторженно смотрел на Северьянова.

— Чего лыбишься? Действуй давай! Винтовку бери!

Сергей подобрал обе винтовки. Тем временем майор обшарил карманы убитых, вытащил документы, а потом снял с обоих нарукавные повязки.

Жеребец бился в трясине, уходя все глубже и глубже. Он всхрапывал и даже тихо заржал, кося на людей лиловым глазом. Но что они могли сделать? Трусость всегда наказуема. Не надо было шарахаться…

— Давай и этих туда же! — распорядился Северьянов. Взяли тело Чубатого за руки, за ноги — раскачали и сбросили в трясину. За ним последовал и его напарник.

— Все! Домой, и как можно быстрее!

Они с трудом развернули кобылу на нешироком настиле, и майор повел ее под уздцы ускоренным шагом. Следом поспешал Сергей с двумя винтовками на обоих плечах. На выстрелы могла нагрянуть из деревни полицейская подмога. Лобов оглянулся — жеребец уже ушел в трясину по самую шею. Зыбки и бездонны полесские болота…

Франя слышала выстрелы и выбежала им навстречу.

— Все хозяюшка, уходим! Спасибо за хлеб, за соль! Немцев прогоним, в гости к тебе приедем!

— Дак что поесци возьмите!

— Уже взяли. Если полицаи приедут и будут спрашивать, скажи, что проходили тут двое с лошадью и вон туда пошли, — майор показал на юг. От хутора уходили две тележные колеи — одна на юг, другая на восток. — Мы тоже туда пойдем, чтоб следы остались, а потом лесом уйдем.

— Ховай вас Божанька!

Не теряя минуты, Северьянов и Лобов быстрым шагом двинулись по едва заметному шляху. Следы подков четко впечатывались в мягкую землю. Оба то и дело оглядывались. Погони пока не было.

— Как нога? — спросил майор.

— Нормально.

— Садись в седло, я за стремя, быстрее пойдем!

Так и сделали. Сергей с винтовками и узлом с едой взгромоздился на кобылу, Северьянов взялся за стремя, и уже не шагом, а мелкой рысью двинулись дальше. Через полкилометра свернули со шляха в лес. Майор затоптал следы копыт, забросал их старыми листьями. Вроде бы поворот на восток удалось скрыть. А теперь полный вперед на другую дорогу. Сергею пришлось слезть, чтобы не цепляться за ветки. Где шагом, где бегом выбрались они наконец на просеку, уходившую в глубину леса, перевели дух.

— А здорово вы их сняли! — улыбнулся Сергей.

— Оружие свое всегда при себе надо держать, а не под куст прятать.

— Виноват, товарищ майор! — весело отозвался Лобов. — Урок хороший получил.

— То-то же… Хоть ты и газетчик, но на войне будь как на войне… Давай документы посмотрим.

Он достал полицайские аусшвайсы. Они были без фотокарточек, и установить, кому какое удостоверение принадлежало, уже было нельзя. Да и какой в том толк? Один прозывался Семеном Лытко, другой — Василием Радунцом.

— Ты кем хочешь быть — Василием или Семеном? — спросил Северьянов, рассматривая документы на ходу.

— Я лучше Сергеем останусь.

— Возьми на всякий поганый случай, — майор протянул серую картонку. — Мало ли что — пригодится! Запомни свою новую кликуху: ты — Семен Лытко. Меня же Васей будешь звать. Надеюсь, до этого дело не дойдет. Но, как говорят немцы, если не повезет, то и покойник укусит.

— Откуда вы так хорошо знаете немецкую жизнь?

— Много будешь знать — плохо будешь спать!

— Это тоже немцы так говорят?

— Это я так говорю. Давай еще один марш-бросок — и привал.

Июньский лес был полон запахов, как парфюмерная лавка: пахло сосновой смолой, медом, цветочной пыльцой, сырой землей, грибной прелью… Лобов с жадность вдыхал душистый лесной воздух. Но обоняние, казалось, навсегда было отбито гарью и смрадом, которым он надышался в подвале казармы.

Часа через два они вышли на сухую светлую полянку, закрытую со всех сторон от случайного взгляда.

— Ну, вот здесь и передохнем, — майор стреножил кобылу, ослабил подпругу седла и пустил лошадь пастись. Сам же облюбовал широкий пень, вполне пригодный под походный столик.

— Ну, давай посмотрим, что нам Франя припасла!

Сергей вытащил из узелка пяток вареных яиц, кусок копченого сала, пересыпанного тмином, и ржаной каравай.

— Недурственный харч для военно-полевых условий! — одобрил майор и разбил яйцо о пенек.

— Так посмотришь вокруг, — задумчиво обронил Сергей, — и как будто нет никакой войны…

— Ага, посмотришь вокруг — да и какой-нибудь полицай из-под куста вынырнет…

— Но как вы их лихо свалили!

— Учись, студент, пока я жив… О, да тут еще и картошечка есть! Ну, мы с тобой, брат, не похудеем. Вот что, значит, к женщине правильный подход найти. Не зря я этот отрез через болота тащил…

— Я, думаю, ей таких шикарных подарков вовек не дарили.

— Хорош жрать! Мы тут за один присест половину провианта прикончили!

— Это от нервов. День сегодня такой выдался.

— У нас еще таких дней считать — не пересчитать. Подъем! Надо с ночлегом где-то определиться. По идее, безопаснее ночью передвигаться. Но это в нормальной местности. А здесь болотный лабиринт, того и гляди угодишь в трясину.

— Коня жалко… — вздохнул Сергей, вспомнив, как тонул каурый жеребец.

— Жалко у пчелки… Сердце у вас, товарищ младший политрук, мягкое, как валенок. На войне надо пожестче быть.

— Надо! — согласился Лобов, подтягивая подпругу седла.

К позднему вечеру они удалились от хутора, по прикидке Северьянова, километров на пятнадцать. Можно считать, от погони, если она была, оторвались.

Краснобокое солнце пробивалось сквозь чащу неровными краюхами. Оно уже ничего не освещало, а просто горело в вечернем сумраке, застряв меж сучковатых стволов. Ели высились тут тяжелые, обвисшие, словно огромные зеленые знамена.

Облюбовали вывернутую бурей сосну в стороне от просеки. Навалили под нее елового лапника да и сверху прикрыли. Получилось подобие очень жидкого шалаша. Но дождя ночью не предвиделось. Пустили кобылку на ночной выпас.

— Эх, — возмечтал Лобов, — была бы вместо коняки корова, молочка бы сейчас парного попили…

— Кобыл, между прочим, тоже доят. Кумыс — дело очень хорошее.

— Так это жеребых доят…

— А может, наша тоже жеребая?

— Да вроде не похожа.

— А ты попробуй, вдруг надоишь чего-нибудь?

— Коров доил — на практике, а кобыл — ни разу.

— Смелость города берет! Давай дерзай? Или боишься? — подначивал Северьянов, затаив улыбку. — Представляешь, какой доппаек у нас будет? Свое молоко!

Сергей нехотя поднялся и подошел к мирно пасущейся лошади. Огладил ее, сунул в губы корочку хлеба. Потом присел и нащупал сосцы. Кобыла удивленно на него посмотрела, отмахнулась хвостом и снова стала щипать траву.

— Не, не жеребая, — доложил Лобов. — Без молока будем жить. Зато вот жимолости набрал. — И высыпал целую пилотку сизовато-синих ягод.

— Нравишься ты мне, танкист! — усмехнулся майор. — Правильный у тебя подход к жизни… А ты уверен, что это не «волчьи ягоды»?

— Ну, жимолость, она, конечно, из семейства «волчьих ягод». По науке «лоницера ксилостеум». Но бывают съедобные виды жимолости, как этот. Ешьте, в ней магния больше, чем во всех других ягодах.

— Ну, ты еще и ботаник! А зачем мне магния столько? — осторожно попробовал ягоду Северьянов.

— Магния много не бывает. После кислорода и воды он основной элемент для нашего организма… От него прежде всего сердечный ритм зависит. А по жимолости я курсовую писал. Латинское название «Лоницера» от фамилии немецкого ботаника, физика и математика Адама Лоницера…

— И здесь без немцев не обошлось… — задумчиво молвил Северьянов. — Талантливый народ, а под Гитлером охренел… Значит так. Спать будем по очереди. Один в карауле. Хочешь, ты первым, хочешь — вторым. Мне все равно.

Лобов вызвался первым. Глядя на него, майор продекламировал:

— Вот как стало лишь смеркаться,

Старший сын пошел сбираться.

Взял он вилы и топор

И отправился в дозор. —

Помнишь, откуда это?

— «Конек-Горбунок».

— Молодец! Зачет по русской литературе, ботанике и животноводству!

— Там дальше идет про отца, который младшего сына уговаривает: «Послушай, побегай в дозор, Ванюша. Я куплю тебе лубков, дам гороху и бобов». Я эту вещь с детства помню.

— А я наизусть всю сказку знаю!

— Ух ты! Вот это память! А у меня стихи не держатся… Вот только то, что капитан Суровцев написал, запомнилось с первого раза: «Беспощадное солнце слепит наши прицелы…»

Ночь, подточенная птичьим голосами, рухнула наземь плотно и темно, открыв свою глубину до самого звездного дна. Она прошла спокойно, если не считать шума и треска, с каким выскочил дикий кабан на поляну. Кобыла испуганно заржала, а Лобов схватился за наган. Но кабан исчез так же внезапно, как и появился. Майор тут же проснулся и спать уже больше не мог. Позавтракали картошкой с жимолостью.

— Хорошая ягода, — похвалил Северьянов. — Чернику напоминает. Первый раз в жизни пробую.

— Надо бы нашей кобылке кличку придумать. А то и не подзовешь ее даже.

— Клички коней складываются из начальных слогов имен их родителей.

— Кто ж их знает… Назовем ее, исходя из обстоятельств. Попала она к нам в качестве трофея, пусть будет Трофой.

— Трофа, Трофа… — Северьянов попробовал кличку на звук. — Не годится. Трофа — Катастрофа, Дистрофа… Надо подумать…

— Ну, тогда по масти дают. Она у нас игреневая. Можно Греня.

— О, это звучит! — одобрил майор. — Жаль, кабана упустил. Запаслись бы мясом на весь путь.

— Я, честно говоря, не охотник. Вот сфотографировать бы его, красавца, — это да.

— Секач тебя так сфотографирует, что и про аппарат забудешь, — майор взял одну из полицейских винтовок, вынул затвор и заглянул в ствол. — Вот стервецы! Даже оружие свое ни разу не почистили. Все в нагаре…

* * *

Перед самым сном Лобов достал полевую книжку капитана Суровцева, чтобы подсушить ее страницы, все еще влажные после плавания в Мухавце. Еще было довольно светло, чтобы разбирать убористый, но четкий почерк бывшего владельца. Сергей вчитывался в стихотворные строчки.

На заре начинаются войны.

На заре часовым неспокойно.

На заре под жандармским конвоем

На расстрел отправляют героев.

Торопясь, запотевшие трубы

На заре протирают горнисты,

И чуть-чуть припухают губы

У любимых зарею росистой.

На заре синь плывет у реки,

Свой полет начинает Светило.

И едва прокричат петухи,

Исчезает нечистая сила…

* * *

Я к губам твоим

Припаду,

Как трубач к мундштуку фанфары,

И сыграю такую «Зорю»,

Что в глазах твоих вспыхнут

Пожары!

А от них запылает закат

Всеземной вековечный вечер,

Будто искру раздул стократ

Очень сильный и ласковый ветер.

* * *

Мы Родине меч и защита!

И пусть ни кола, ни двора.

В петлицах у нас зашита

Одолень-трава.

Каска насквозь пробита,

Цела зато голова!

В петлицах у нас зашита

Одолень-трава.

Вражья атака отбита,

Значит, молва права —

В петлицах у нас зашита

Одолень-трава.

А если и чудо не в силах.

И смерть предъявляет права.

Все ж прорастет на могилах

Из наших петлиц трава!

* * *

Мы идем в сиреневых шинелях,

В розовых кирзовых сапогах,

С золотыми лаврами в петлицах,

С звездами колючими во лбах.

Ровными рядами за плечами

Голубые светятся штыки.

Мы уходим белыми ночами

В черные простуженные дни.

Вихрятся разрывы. В дикой пляске

Вздыбленные дымные пески.

И летят расколотые каски,

Как с венков железных лепестки.

* * *

Чем пахнет смерть?

Ружейным маслом,

Солдатским потом,

Сапожной ваксой.

Чем пахнет смерть?

Сырой землею,

И талым снегом,

Полынным зноем.

Чем пахнет смерть?

Простой махоркой,

Горячей кровью,

Миндалем горьким.

Чем пахнет смерть?

На вкус? На ощупь?

Расскажут те,

Чьи ложа в рощах.

* * *

Ты закрой, пехота,

Свои пыльные глаза.

Ты присядь поодаль от дороги.

Горький пот — солдатская слеза.

Пехотинца, как и волка,

Кормят ноги.

Мы целуем фляги

В алюминиевые губы.

Мы ласкаем пулеметы,

Словно женские тела.

Вы запрячьте музыканты

Свои погнутые трубы

И сыграйте нам на скрипках

Про домашние дела…

* * *

А что такое — пядь?

Кровавый след пятерни

Солдата, что вечно спать

Рухнул на иглы стерни.

Алые,

Пятипалые

Левые и правые

Знаки эти хлесткие

Стоят на каждой березке.

Пядь, пядь — негде встать.

Рать, рать — не убрать…

ДОСЬЕ:

Капитан Алексей Суровцев родился в подмосковном городе Хотьково в ноябре 1910 года. Окончил Училище кремлевских курсантов. Мастер спорта по легкой атлетике и лыжам. Прошел финскую войну. Участвовал в западнобелорусском походе 1939 года. Отличился в бою под Гродно. Был награжден орденом Красной Звезды. За острые пререкания с начальником штаба полка был снят с должности командира разведроты и назначен инструктром физподготовки той же воинской части.

* * *

Едва поднялось солнце, как Лунь и Лобов двинулись навстречу светилу. Солнечные ручьи журчали безмятежными птичьими голосами. Но все пространство вокруг по-прежнему было наполнено затаенной угрозой. Враждебным было все — и голубое небо, захваченное немецкими самолетами, и этот светлый сосновый лес, оказавшийся в глубоком тылу вермахта. За любым поворотом просеки могла поджидать засада. И все же только в лесу они чувствовали себя хоть как-то защищенными от вражеского глаза, от прицельного выстрела. Но и это чувство оказалось совершенно обманчивым, когда, поравнявшись с густым ельником, они услышали грозное:

— Стой! Кто идет?

И тут же клацнул чей-то затвор.

— Свои идут! — откликнулся майор и потянулся к расстегнутой кобуре.

— Стой!!! — из ельника заметили движение его руки.

— Стою, хоть дой! — в рифму ответил Северьянов. «Не немцы — уже хорошо. Или полицаи выследили и перехватили?» И как бы отвечая на его вопрос, из ельника вышел невысокий красноармеец в обмотках, с черными петлицами на воротничке мятой гимнастерки. В руках он держал винтовку с примкнутым штыком. Маленькие черные глазки настороженно буравили пришельцев.

— Кто такие?

— Окруженцы мы. К своим идем.

— Документы есть?

— Есть.

Красноармеец несколько подобрел:

— Давайте вперед! Командир разберется.

Молча зашагали по тропе, на которую указал боец штыком. Северьянов приметил шоферские эмблемы на петлицах, небритую щетину на впалых щеках, фляжку на поясе.

— Куревом, часом, не богаты? — спросил конвоир.

— Не богаты, — отвечал Северьянов. — Поскольку не курим.

— Жаль… — вздохнул боец. — А мы тут уже и мох пробовали курить, и листья. Махорочки бы щепотку…

Чаща рвала солнечный свет в клочья, и они висели на кустах слепящим узорочьем, горели на ярой зелени мхов и болотц, застревали в ветках, листьях, стеблях…

Полузаросшая, почти нехоженая тропа вывела их на полянку, где под маскировочной сетью стоял ЗИС-5 с крытым кузовом. Чуть поодаль торчала мачта радиоантенны, укрепленная растяжками. Над небольшим кострищем висел закопченный котелок, распространяя умопомрачительный запах горячей тушенки.

— Товарищ лейтенант! — позвал боец. — Я тут окруженцев привел!

Из кузова выскочил чернявый лейтенант-связист, встревоженно оглядел пришедших, не забыв расстегнуть кобуру.

— Кто такие? Куда идете?

— Майор Северьянов и младший политрук Лобов. Выходим из окружения.

— Документы есть?

Лобов протянул редакционное удостоверение.

— Мать честная! — опешил лейтенант. — Пресса к нам пожаловала! Писать про нас будете или снимать?

— Снимать, — в тон ему ответил Сергей, радуясь, что колкое недоверие друг к другу слегка рассеялось.

— А у нас начальник связи был по кличке Фотограф. Он чуть что не так — сразу же: «снимаю!» — и снимал с должности.

Лейтенант вдруг заулыбался и, похоже, обрадовался нежданным гостям.

— Петрович! — кивнул он бойцу с шоферскими эмблемами. — Покорми людей.

— А чего их кормить? Сами поедят. Вон варево готово. А ложки небось у самих есть.

— Ложек у нас нет, — повеселел майор. — Но варево отведаем с большим удовольствием.

Сергей развязал весьма полегчавший узелок.

— О, да у вас хлеб есть! — восхитился лейтенант. — А мы тут уже неделю на одной тушенке сидим. Ох, и остобрыдло!

Сергей протянул ему краюху. Лейтенант поднес ее к носу и жадно вдохнул ржаной аромат. Петрович сунул в котелок две ложки, которые тут же оказались в руках у гостей и проворно заходили одна за другой. Варево — горячее и пряное — исчезло из котелка вмиг.

— Хотите еще откроем? — предложил лейтенант. — У нас этой тушенки еще целый ящик.

— Откуда такие сокровища?

— Грузовик с продовольствием немцы грохнули. Ну, кто сколько смог, тот и набрал. Мы с Петровичем пару ящиков себе загрузили.

— С Петровичем мы познакомились. А вас как зовут?

— Меня не зовут, я сам прихожу! — отшутился лейтенант. — Командир взвода связи при штабе корпуса. Валерий Павлович Чуднов. Родом из Сталинграда.

— О, в честь Чкалова назвали?!

— Ну, тогда еще про Чкалова не слыхали, когда я родился. Так само собой вышло.

— Надо было в авиацию идти.

— Меня к радио с детства тянуло.

— А что вы здесь делаете, Валерий Павлович?

— Да вот, как бы на позиции стоим.

— А связь со штабом корпуса есть?

— Связи никакой нет. Мы когда в колонне шли, немцы с самолета по нам шуганули. Убило обоих моих радистов, передатчик разбило… Уцелели только мы с Петровичем да машина. А ребята прекрасные были и дело свое знали…

— А как вы здесь-то оказались?

— Пока Петрович мотор чинил, колонна вперед ушла. Потом стали догонять да горючее вышло. Ну, я велел загнать машину в лес. Маскировку натянули. Стоим ждем.

— Чего ждете-то?

— Когда наши вернутся. А пока вверенную технику сберегаем.

— Н-да… — покачал головой Северьянов. — И давно вы ее сберегаете?

Лейтенант посмотрел на сосновый ствол с зарубками.

— Да вот уж вторая неделя пошла.

— И вы все здесь стоите?

— А где ж еще? Наши вернутся, заправимся — и в бой. Машина на ходу.

— А приемник работает?

— Работает. Но только весь эфир немцами забит. А у меня с немецким — швах.

— Дай-ка я послушаю!

— Только недолго. А то батареи почти подсели.

Северьянов влез в кузов, и лейтенант настроил приемник.

— Вот наушники. Может, расскажете чего.

Майор кивнул и углубился в эфир. Чуднов был прав — на всех волнах звучала немецкая речь. Передавали сводку новостей: «Доблестные германские войска оставили за собой всю Литву, Латвию, Эстонию, Белоруссию и большую часть Украины. Ожесточенные бои идут за Смоленск. Не за горами тот день, когда на картах наших танкистов появится слово “Москва”»…

— Хрен вам, а не Москау! — озлился Северьянов и сдернул наушники. Он еще не мог поверить услышанному. Не укладывалось в сознании…

— Что они говорят? — встревоженно вскинулся лейтенант.

— Да, брехня геббельсовская идет… Будто бы за бои за Смоленск начали. На Москву нацелились.

— Ну, это они хватанули! Им бы Минск для начала взять.

Северьянов снова надел наушники, поискал Москву, но Москва молчала. Зато пробилась слабая волна из Лондона. Вещала польская радиостанция Би-би-си. Северьянов слушал долго, пока лейтенант не забеспокоился:

— Батарея сядет! Я дольше трех минут в эфир не вхожу. Что там нового?

— Из Лондона подтвердили, что бои идут под Смоленском…

— Ни фига себе! — ахнул Чуднов. — Это ж наши не раньше чем через месяц вернутся…

— Думаю, что поболе… — мрачно подытожил майор.

— Чай готов! — пригласил к костру Петрович. — Чаек будете?

— Святое дело! — откликнулся Северьянов.

— Только у нас сахара нет.

— И так попьем.

— Да и заварки тоже нет.

— Ну, пригласил! — усмехнулся лейтенант. — Хреновая из тебя гейша, Петрович. Никакой чайной церемонии.

— А мы без церемониев. Я вон бадан-траву заварил да листья малины подсыпал.

За чаем вполне душистым, но отдающим все той же тушенкой — Петрович плохо отмыл котелок — обсуждали дальнейшую жизнь.

— Идти в Минск, Серега, нет никакого резона, — сказал Северьянов. — Там давно уже немцы.

— Тогда надо к своим пробиваться — через линию фронта.

— А ты знаешь, где эта линия фронта?

— Где?

— Под Смоленском! Я бы немцам не поверил, да англичане подтвердили.

Лобов поперхнулся горячим чаем.

— Ну и дела!

— Дела, как сажа бела! — вставил свое слово Петрович. — Англичане тоже соврут, недорого возьмут. Хотя особого резону врать им нет… Тогда теперь надо к зимовке готовиться. Конины у нас теперь навалом, — плотоядно посмотрел он в сторону пасущейся лошади.

— Но-но! Ты Греню не трожь! — возмутился Сергей. — Это наша боевая подруга!

Северьянов задумчиво разворошил палочкой угольки под котелком.

— А дело-то серьезное, мужики… Еще более серьезное, чем я думал…

На обед, ввиду серьезного положения, Петрович заложил в котел с варевом всего одну банку тушенки — на четверых едоков вышло не густо. Но все понимали — харч надо экономить.

На ночь устроились под крышей кузова, и только Петрович улегся в своей кабине. Северьянов предложил нести дозорную службу в районе просеки, и все с ним согласились. Разбили ночь по два часа на каждого. Бросили жребий. Первым ушел в дозор Сергей. Чуднов дал ему свою шинель, а сам укрылся брезентовым чехлом. На полу фургона было давно оборудовано неплохое ложе из елового лапника, под голову был пристроен мешок, набитый листьями. Покидать такую опочивальню и уходить в зябкую ночь совсем не хотелось, но служба и жребий требовали быть первым. Лобов, захватив с собой одну из трофейных винтовок, выбрался на просеку и залег между двумя пеньками так, чтобы лесная дорога открывалась как можно дальше. Если кто-то на ней появится, то совсем не темная ночь позволит различить человеческий силуэт метров за сто. Бледные и потому редкие звезды над лесом еще набрали золотистого света. Было тихо. Только отдаленный гул идущих где-то в далекой стороне самолетов напоминал, что война не знает перерывов на ночной отдых. Больше всего сейчас Сергея занимала не своя участь, а судьба Ирины в Минске. «Как она там? Ушла ли с редакций или осталась в оккупированном городе? Нет, скорее всего ушла с редакцией, хотя и не военнообязанная. Оставила на произвол судьбы маму и ушла? На нее это не похоже… Надо пробиваться в Минск, там сразу все прояснится. Если проникнуть в город «по-гражданке», остановиться есть где — баба Ядзя наверняка не откажет своему постояльцу».

Треснула ветка, и кто-то с шумом прошел по дальним кустам. «Облава?» Лобов передернул затвор. На просеку кто-то стремительно выкатился — то ли кубарем, то ли на четвереньках… Кабан! Сергей, почти не целясь, нажал на спуск. Сработало древнее охотничье чувство. Кабан пробежал несколько метров и завалился на бок. На звук выстрела прибежали с винтовками Чудов, Северьянов и Петрович. Майор сделал выговор насчет нарушения звукомаскировки, но когда все подошли к кабану, не смогли не порадоваться охотничьей добыче. Больше всех ликовал Петрович:

— Эх, и шашлычок заделаем!

Кабана все вчетвером, взявшись каждый за свою ногу, отнесли к машине. Лейтенант ушел в дозор — его очередь — а Сергей с Петровичем принялись свежевать тушу.

— Эт-то тебе, брат, не тушенка будет! — ликовал шофер. — Тут и печенка, и супец наваристый выйдет, и сала на зиму припасем, и окорока подвялим.

Ночь была испорчена, и все с воодушевлением принялись за разделку туши. Петрович раздул угли, извлек из винтовок шомпола, нанизал на них куски свеженины и приготовил великолепный шашлык.

— Ну, прямо как на даче живем! — заметил Лобов, стаскивая с шомпола последний кусок поджаристой кабанины.

— Кому война, а кому мать родна, — пробурчал Петрович, следуя его примеру.

Северьянову весьма не нравилась неопределенность их с Лобовым положения здесь. С одной стороны, вроде бы как гости, нашедшие приют у хлебосольного лейтенанта, с другой стороны — что же дальше? Жить, как на лесной даче, в ожидании, когда вернется в эти края Красная Армия? А если оставаться здесь, то он как старший по званию должен возглавить всю остальную троицу. Как отнесется к этому хозяин машины да и всего их положения лейтенант Чуднов? Он и так с недоверием посматривает на пришельца в гражданской рванине, объявившего себя майором.

Утром Северьянов еще раз прослушал эфир. Ничего нового из сообщений немцев и англичан не узнал. Но дело было вовсе не в этом. Сняв наушники, он вышел к костровищу, возле которого приканчивали завтрак все остальные.

— Внимание! У меня важное сообщение! Всем встать и построиться по ранжиру.

Народ с удивлением встал и построился, причем Лобов оказался на правом фланге, Чуднов в середке, а самым низкорослым оказался Петрович.

— Я только что получил на определенной волне кодированное сообщение о том, что назначаюсь командиром разведывательно-диверсионной группы. Объявляю весь наличный состав бойцами РДГ «Кобра».

Это название Северьянов придумал сам, его подсказало имя ближайшего белорусского города Кобрин.

— А на какой волне вы его приняли? — недоверчиво спросил лейтенант Чуднов.

— Прошу из строя вопросов не задавать! — отрезал майор. — Тем более что подобные частоты являются секретными! Объявляю порядок боевого заместительства: в случае моей гибели группу возглавляет младший политрук Лобов. Если он выходит из строя, группой командует лейтенант Чуднов. Вопросы есть?

— Есть! — шагнул из строя лейтенант Чуднов. — Чем мы должны заниматься?

— Хороший вопрос, — усмехнулся Северьянов. — Заниматься мы будем боевой подготовкой. А вот что мы будем делать и как воевать — обсудим вместе. Есть у меня план…

Глава пятнадцатая

«Так говорил Заратустра»

Проснулся Макаров от чьих-то голосов и сразу же нащупал положенный под голову пистолет.

— Да не мог он уползти далеко со сломанной ногой!

Этот голос принадлежал официантке летной столовой Ольге. Другой, незнакомый мужской голос, отвечал ей:

— Надобно бы по кругу обойти…

Макаров откликнулся из-под вороха парашютной ткани:

— Да не мог я уползти далеко со сломанной ногой!

— Товарищ майор! — обрадовалась Ольга. — Вы здесь?! А мы вас ищем! Мы за вами пришли!

— Кто это «мы»? — насторожился Макаров, разглядывая деда с короткой седой бородой, одетого в форменную куртку непонятного образца. В руках он держал руль видавшего виды велосипеда.

— Я здешний лесник, — представился дед. — Роман Михайлович Лихоконь. Пришел к вам по просьбе этой милой дамы. Вот и дощечки прихватил, чтобы, значит, вашу ногу в лубок взять.

Макаров молча разрешил взять сломанную ногу в лубок, который дед соорудил очень ловко, а потом с трудом взгромоздился на велосипед, который придерживали с двух сторон лесник и Ольга.

— Другого транспорта у меня нет, — извинялся дед. — А на ровере мы вас живо ко мне переправим. Я тут все стежки-дорожки знаю…

Кое-как, но все же с некоторым комфортом — Макаров сидел, свесив сломанную ногу, а здоровую уперев в педаль — они добрались до кордона лесника. В избу майор не захотел — полутемно и душно, попросился под адрыну — навес, где сушилось сено. Там его и разместили, постелив на сено рядно. А потом дед принес ему глиняную миску с творогом, сдобренным лесной малиной и медом диких пчел.

— Ну все, я в раю! — заключил Макаров, принимая из рук лесника миску.

Да, это был специальный рай для сбитых летчиков — в лесной глухомани, на сеновале рядом с пуней для кур и козы. Сама коза паслась неподалеку, привязанная к колышку, а куры бродили по всему двору. Ольгу определили на постой в баньку, срубленную у небольшого прудика, где, судя по большому сохнувшему сачку, водилась рыба. Но райская жизнь длилась недолго. Рядом, километрах в двух, проходила дорога, и немецкие самолеты превратили ее в «дорогу смерти». До кордона долетали тяжелые выбухи взрывов, вой пикирующих бомбардировщиков, бешеные перестуки пулеметных очередей. И вскоре дед Лихоконь приволок на волокуше из еловых лап тяжело раненного капитана. Ему помогала рослая красивая девушка, которая тащила волокушу наравне с дедом. Капитана с развороченным плечом переодели в чистую рубаху, перевязали и положили рядом с Макаровым. Раненый был без сознания, потом стал бредить, время от времени выкрикивая то русский мат, то непонятные немецкие слова. Макаров попросил, чтобы из гимнастерки достали удостоверение личности, долго листал его, слипшиеся от натекшей крови страницы. Капитан НКВД Валерий Иванович Ерофеев… Год рождения 1908… Русский… Уроженец г. Бежецка Калининской обл… Всю ночь его трясла лихорадка. Девушка Таня отпаивала своего подопечного какими-то дедовскими настоями и медом. К утру раненый пришел в себя и даже слегка разговорился.

— Что-то ты по-немецки во сне кричал! Не иначе как немецкий шпион… — шутливо заметил Макаров, но «капитан» Синягин слегка похолодел от этой шутки. Сунулся было за пистолетом, но гимнастерка с кобурой была где-то в избе. Он выдержал паузу и, морщась от боли, ответил:

— Работа у меня такая — с немецким языком.

— Разведчик? — уточнил майор.

— Что-то вроде этого…

— Ну, так доложи мне, товарищ разведчик, как же это вы все Гитлера проворонили? Почему же вы товарищу Сталину во время не доложили, что немцы вот-вот нападут?

Синягин отмалчивался, не зная что сказать. Его молчание заводило соседа все больше и больше.

— Какая ж вы, к черту, разведка, если даже не смогли диверсантов перехватить? По мне лично стреляли позавчера под Волковыском, когда я на мотоцикле ехал. Куда наше доблестное НКВД смотрело?

Макаров прекрасно понимал, что с сотрудниками опасного ведомства так не говорят, что любые его слова подобного рода могут быть потом запротоколированы и отправлены куда следует, и оттуда, откуда следует, придет неминуемое наказание, но его прорвало, и он рад был высказать в глаза одному из представителей этого мрачного наркомата все, что накипело на душе. А накипело многое. Майор был дважды свидетелем того, как выселяли местных жителей-поляков из Волковыска и Бреста. Бойцы конвойных войск в сине-красных фуражках сгоняли к товарным вагонам ни в чем не повинных обывателей с узлами, чемоданами, детскими колясками и всякой носимой рухлядью. Их отправляли в Сибирь как «социально вредный элемент», опасный в приграничной и вероятной прифронтовой полосе. Умом Макаров принимал доводы комиссара полка, вместе с которым наблюдали эти щемящую душу картины, но сердце не признавало этой расправы над мирными людьми. И разве не так отправили в Кудымкар брата деда только за то, что тот владел ветряной мельницей? Ну, не было до революции колхозов и общественной собственности — вот и владели те, кто мог, мельницами, маслобойнями, стирнями. Ведь надо же кому-то и хлеб молоть, и масло давить, и валенки валять… За что же их гнать из родных мест? В чем их вина?

— Да, натворили вы тут дел со своими коллегами! Местных жителей почем зря гнобили, — кипел майор. — Потому и стреляют нам в спины…

Макаров даже не представлял, как приятны были его обличения раненому энкаведешнику. Синягин и сам мог бы немало добавить к словам соседа, но молчал, играя свою роль до конца.

Так на кордоне оказались двое покалеченных мужчин и две молодых женщины, каждая из которых делала все, чтобы поднять на ноги своего подопечного. Макаров худо-бедно мог еще передвигаться на самодельных костылях да в деревянном лубке. Синягин же лежал, не вставая, временами терял сознание, выкрикивая в бреду какие-то странные слова.

Таня укладывала ему на лоб полотенце с куском льда из погреба, отпаивала клюквенным морсом…

Синягин в редких просветах бреда с тоской сознавал: такую рану не в каждой берлинской клинике вылечат. Нужны хирурги, лекарства, уход… Чего уж тут говорить о лесной сторожке?! В лучшем случае отодвинут его смерть на пару дней. «Но какой же счастливый этот дед! — вздыхал про себя Синягин. — Проживет еще две моих жизни, не меньше!» И тут же обрывал сам себя: «Не сметь ни о чем жалеть! Для хорошего воина «Ты должен!» звучит приятнее, чем «Я хочу!». Так говорил Заратустра!»

Он знал Ницше почти наизусть и по каждому случаю применял его максимы к себе.

«Гитлер прав: народ, который позволил в России воцариться безродным и инородным большевикам — унтерменши, недочеловеки, рабы. Такие будущей России не нужны, их надо уничтожать беспощадно, выжигать, как сухую, сорную траву. Немцы, хотят они того или не хотят, все равно расчистят путь к власти нам, защитникам монархии, униженному и рассеянному, но не уничтоженному русского дворянству. И пусть эта власть поначалу будет резко ограниченной, но рано или поздно они вывернутся из-под диктата фюрера, наберут державную силу и обретут достойный России суверенитет. Разве в Лондоне или Париже не понимают, что только Россия может быть надежным противовесом Германии? После Дюнкерка, наверное, уже поняли… И пусть поначалу Россия будет обрубленная со всех сторон — без Украины, Белоруссии, Прибалтики. Россия встанет даже из трех-четырех губерний. Возродится, как птица Феникс из пепла».

Рана заживлялась с большим трудом…

Почти неделю провели Макаров и Синягин бок о бок под навесом адрыны. Почти неделю говорили о жизни, о том, что тревожило сейчас и волновало больше всего — о разразившейся давно ожидаемой и все-таки внезапной войне. Синягин большей частью отмалчивался или же подначивал своего соседа на новые откровения. Майор его не опасался. Капитан не знал его фамилии и вряд ли когда узнает. Тем более оба ходят по краю бездны, в которую уже сорвалось столько людей. Хотелось выговориться до конца.

Порой, глядя на дрыны навеса, Синягин невольно вспоминал суждения Заратустры: «Где дом мой? Я спрашиваю о нем, ищу и искал его и нигде не нашел. О вечное везде, о вечное нигде, о вечное напрасно»…

* * *

Их невеселое, несмотря на все разговоры, лежание под навесом скрашивал мальчонка. Алеша приходил к раненым дядям и доверчиво усаживался в ногах. Больше всего общался с ним Макаров.

— Вот вернемся домой, я тебя на самолете прокачу! — обещал ему майор.

— А у тебя что, самолет есть? — сомневался Алеша.

— И не один, а целый полк самолетов. Был, по крайней мере, — вздыхал Макаров. — Но все равно, слово — олово. Раз я сказал, значит, полетаем. Дай только ногу подлечить.

— А ты таблетки пей! — советовал малыш. — Боишься таблетки пить? Они противные…

— Я даже уколов не боюсь. Но здесь нет ни таблеток, ни уколов.

— А у мамы в сумке таблетки есть. Вот она придет и вылечит тебя.

— Ну, тогда я ее тоже на самолете прокачу!

— Ой, ее лучше не надо. Она бояться будет. Она мышей боится.

— А ты мышей не боишься?

Алеша задумался, ему не хотелось выглядеть в глазах настоящего летчика обманщиком.

— Если издалека, то не боюсь. А вблизи — боюсь. А ты мышей боишься?

— Я-то? Ну, примерно так же, как и ты. Бежит и пусть себе бежит, а в руки взять противно. Грызуны, они всякие болезни переносят.

И началась новая жизнь — для всех разом. Дед сам пек хлеб, Ольга варила престранного вида, но очень вкусную грибную похлебку — лисички с картошкой на козьем молоке, жарила вычерпанных из прудика карасей, кроила из парашютного шелка простыни и наволочки (Лихоконь перетащил парашют на кордон — не пропадать же такому добру), а Макаров вязал из парашютных строп что-то вроде переметных сум для велосипеда.

* * *

На отрезке дороги Брест — Кобрин, там, где в нее впадает проселочная колея, уходящая в лес, появился полицейский патруль из двух человек: один конный, другой пеший. В седле сидел Лобов, с белой повязкой на рукаве пиджака «Polizei», а рядом прохаживался Северьянов с такой же повязкой и винтовкой за плечом. В кустах напротив полицейского пикета сидели в засаде Чуднов и Петрович. Подстерегали одиночную машину или мотоцикл, но, как назло, проходили либо колонны, либо бронетехника, либо обозы. Всякий раз в таком случае полицейские вскидывали руки в нацистском приветствии. В ответ им махали, улыбались. Значит, все было в порядке. Вот только добычи не было. Завидев очередной конный обоз, «полицаи» подошли поближе, и один из них, к удивлению начальника обоза, толстого тыловика с погонами обер-лейтенанта, попросил на хорошем немецком языке пачку сигарет. Офицер достал пару пачек.

— Твой друг тоже говорит по-немецки? — спросил он.

— Да, но очень плохо.

— А где ты так научился хорошо говорить?

— Я из Мемеля.

— О, почти земляк! А я из Кёнигсберга. А что ты здесь делаешь?

— Помогаю организовывать полицейскую службу.

— Понятно. Наверное, в Мемеле служил в полиции?

— Именно так. А ты кем работал?

— У меня была своя булочная на Химмельштрассе.

— Знаю! Хороший у тебя хлеб был.

Разговорились, как настоящие земляки. Под это дело обозник расщедрился на пару буханок хлеба и пачку кускового сахара. На том и расстались. Провиант и курево, на радость Петровичу, Лунь отнес в кусты и вернулся оттуда с двумя увесистыми бутербродами с запеченной кабаниной. Перекусили с Сергеем — время обеденное, а встали рано.

Потом со стороны Бреста показались танки. Головным шел — Сергей глазам своим не поверил! — наш Т-26. Но мог ли он, бывший танкист, не узнать родной силуэт?! За ним проглядывала покатая башня «тридцатьчетверки». Радостно дрогнуло сердце: это наши прорвали оборону и берут немцев в клещи! Танки подошли ближе, и Лобов, и Лунь с ледяным отчаянием увидели черные тевтонские кресты в белых каемках, намалеванные на башнях танков и бортах грузовиков. Три ЗИС-5 замыкали колонну. На дверцах их кабин и даже на крышах тоже чернели ненавистные кресты. Немцы перегоняли трофейную технику. Оба «полицая» с тоской в глазах провожали взглядами военнопленные машины.

И снова потянулось напряженное ожидание.

«Хорошо им там, в кустах, лежать, — позавидовал Лунь, вглядываясь в придорожный ельничек. — А особенно Петровичу. Вот уж дорвался до курева!»

Сам он никогда не курил, сигарету подносил к губам только ради того, чтобы поддержать разговор с нужным фигурантом. При этом никогда не затягивался. В душе он презирал людей, подверженных табачному пороку. «Слабаки! Уверяют себя, что сигаретный дым успокаивает нервы. Это что же за нервы такие, что их нужно постоянно успокаивать?! Офицер, а тем более разведчик, должен владеть своими нервами, а не уподобляться истеричным институткам-кокаинисткам. Одной потребностью меньше — одним шансом победить больше. Молодец Лобов — тоже не курит, хотя и отчаянно переживает о своей невесте…»

Солнце клонилось к вечеру, но ничего путного на дороге так и не появилось. Это походило на рыбную ловлю, только без клева. Лунь уже стал сомневаться в реальности своего замысла, как из-за поворота со стороны Бреста выскочила легковушка. Но, увы, следом за ней появились и мотоциклисты.

— Видать, важная птица едет! — первым заметил машину с высоты своего седла Лобов.

— Хороша Маша, да не наша! — невесело откликнулся майор. — Похоже, пора сматывать удочки…

— Может, ночью повезет?

— Ночью могут не заметить повязок и полоснуть для острастки.

А мотоциклисты обогнали машину и понеслись своим ходом. Легковушка же — это был черный «опель-кадет» — сбавила ход и подъехала к «полицаям». Задняя дверь приоткрылась, и из-за нее выглянул немолодой гладко выбритый офицер.

— Где ест дорога на Тэвли? — спросил он, с трудом подбирая слова.

Лунь оживился и ответил ему по-немецки:

— У вас есть карта, господин майор?

Немец заулыбался, заслышав родную речь, чего никак не ожидал от обычного русского полицая. Кроме него и водителя, в машине никого не было. Лунь многозначительно глянул на Лобова: берем! Сергей спрыгнул на землю, держа Греню под уздцы.

— У меня есть карта, но я не нашел на ней поворота на Тевли. Вероятно, здесь проложили новую дорогу.

— Да, вы правы. Дорогу проложили только в мае и ее не успели нанести. Давайте карту, я покажу.

Майор стал расстегивать планшетку.

Лобов же, как было договорено раньше, подошел к дверце водителя и поднес пальцы к губам: «Закурить не найдется?» Шофер полез за сигаретами в бардачок, подставив под дуло нагана стриженый затылок.

Выстрел!

Солдат завалился на соседнее сиденье, Сергей перевел наган на майора, который уже находился на мушке Луня.

— Вы арестованы! Любое движение будет стоить вам жизни!

Офицер и не думал сопротивляться — к машине бежали из кустов еще двое: Чуднов и Петрович. Дальше действовали так, как уже не раз проиграли на полянке: Лунь подсел к майору слева, Лобов — справа. Петрович, подвинув убитого шофера, сел за руль. А Чуднов вскочил в седло и погнал Греню на лесной проселок. Туда же вывернул и Петрович. Лунь успел посмотреть в оба конца дороги — все чисто, на дороге никого. Вся операция заняла не более пяти минут. Пленный молча позволил забрать из кобуры свой парабеллум. Лоб и шея его покрылись крупными каплями пота.

— Куда вы меня везете? — выдавил он.

— Слушать сказки Венского леса, — отвечал ему Лунь. — Сказки будете рассказывать вы.

— Вы оставите мне жизнь?

— Оставим. Если не будете рассказывать сказки, а говорить правду.

— Я скажу вам всю правду.

— Тогда достаньте для начала ваши документы!

Майор послушно полез в карман за удостоверением.

Тем временем Петрович вырулил на полянку, где их сиротливо поджидал радиофургон. В его кузове Северьянов и начал допрос.

— Я майор Вальтер Вебер, начальник тыла 45-й пехотной дивизии. Ехал в Тевли для организации продуктового склада.

— Кто командир дивизии?

— Генерал-майор Шлиппер.

— Из каких частей состоит дивизия и где они дислоцированы?

Вебер отвечал по-военному кратко и точно. Записав его ответы, Лунь велел майору снять китель. Тот насупился:

— Я хотел бы умереть в мундире. Это моя единственная просьба…

— Никто не собирается вас расстреливать, — солгал Лунь. — В этой форме у вас слишком вызывающий вид. Вам лучше переодеться.

Майор нехотя расстегнул пуговицы. Под мундиром у него оказалась спортивная майка с прямокрылым имперским орлом на груди, перехлестнутая зелеными подтяжками.

— Надеюсь, брюки можно оставить?

— Можно. Следуйте за мной, я покажу, где вы будете сейчас жить.

Пленный пошел вперед, за ним — слегка поотстав, шагал Лунь. Он тихо клял эту подлую участь разведчика — стрелять в спину, стрелять в затылок, стрелять в безоружного… Одно дело — в открытом бою, другое — вот так: по-палачески. Но иного выхода не было: диверсанты в плен не берут.

«Ну, хорошо, — убеждал себя Лунь. — А как же они всем вермахтом ударили по спящей армии?! Ударили втихаря, внезапно, по-иезуитски?!» Он вспомнил Крепость, подвал, умирающего капитана Суровцева, распалил в себе гнев и, подведя майора к овражку, выстрелил ему под левую лопатку, обтянутую белой майкой. Немец рухнул в овражек, даже не оглянувшись; под тяжестью его тела затрещали сухие веточки больной пожелтевшей ольхи…

В лагере Луня встретил радостный Петрович:

— Смотрите, товарищ майор, что я нашел!

Из распахнутого багажника «кадета» он извлек канистру с бензином.

— Целехонькая! Под горловину!

В стороне под кустом лежало тело убитого шофера.

— Спасибо вам за курево, товарищ майор!

— Кури на здоровье! Только сначала сними с немца обмундирование.

Лобов с Чудновым увлеченно рассматривали извлеченную из планшетки карту и спорили, пытаясь определить свое место. Все были в приподнятом настроении — удача окрыляла.

— Шофера в овраг, — распорядился Лунь. — С майора снять сапоги и брюки. Все немецкое обмундирование сложить в легковушку… Петрович, лопата в твоем хозяйстве найдется?

— Найдется.

— Закопай обоих.

Все приказания Луня выполнялись беспрекословно. В нем признали командира. Пока все занимались захоронением трупов, майор тщательно осмотрел машину. Надо было хоть как-то изменить номер пропавшего «кадета» — мало ли кто сможет узнать его на дорогах? Лунь долго изучал цифры. Восьмерку можно легко превратить в тройку. Он достал наган и точным выстрелом пробил дырку посреди восьмерки.

«Вот и гадай теперь, то ли это “восемь”, то ли “три”? — удовлетворенно подумал он. — Попала в номер шальная пуля — и взятки гладки».

Последнюю цифру «4» он замазал солидолом и припудрил пылью. Тоже убедительно получилось. «Ну, вот теперь и на люди можно!»

* * *

В деревне Волкогонье играли свадьбу. Староста выдавал дочь за начальника местной полиции. Столы были расставлены в палисаднике прямо под вишнями. Заливалась гармошка, а в паузах, когда гармониста поили, играл патефон.

— Пир во время чумы! — усмехнулся Лунь, вылезая из машины. Он был в мундире майора-тыловика, за рулем сидел Лобов в форме солдата-шофера.

— Значит так, — наставлял его Лунь. — Ты молчишь — русского не знаешь. Если, не дай бог, кто-то спросит по-немецки, тоже молчишь или отвечаешь на какой-нибудь тарабарщине, потому что ты эстонец.

— Яволь!

— Молодец! Можешь, когда захочешь. Пошли!.. Оружие наготове.

Хозяин дома — лысый грузный мужичок в плисовой жилетке — завидев немецкого офицера, радостно бросился ему навстречу.

— Проходите, пан офицер, будьте добренькими! — с хмельным радушием приглашал он. — Свадьба у нас туточки. Дочку родную замуж отдаю! Кали ласка — за стол!

Лунь надменно, как и подобает истинному арийцу, оглядел застолье.

Невеста — весьма хорошенькая — сияла глуповато-счастливой улыбкой. Жених, рослый парень в черном пиджаке поверх желтой рубахи, не выпускал подругу из объятий. Из нагрудного кармана у него торчал белый бумазейный цветок. Дружки-свидетели сидели рядом и были уже изрядно навеселе.

Заезжим гостям преподнесли по стакану бимбера.

— Зовьет та любофьь! Как у вас говорят, — поднял стакан Лунь. — На здравье млодых!

Стол восторженно загудел: немец, а так хорошо знает обычай!

— Горько! — завопил один из дружков-полицаев, и молодые снова сцепились в страстном объятии. Лунь слегка отхлебнул из стакана и тут же навалился на еду. На тарелке у него дрожал кусок студня, приправленного сметаной и хреном. Сама собой выросла горка квашеной капусты, увенчанная соленым помидором. Рука с вилкой дотянулась до миски с отварной бульбой, присыпанной укропом. Лобов тоже не терялся, отхватив себе ломоть с хлебом и толстым куском ветчины. На тарелку ему положили полукольцо жареной колбасы с маринованным патисоном. Самогон он не пил, а прикладывался к кружке с домашним квасом. Утолив первый голод, Лунь отозвал старосту в сторону:

— Я долшен знат, как идет заготовка провиант для германьски армий.

— Идут заготовки, идут, ваше высокоблагородие! — уверял его староста. — Все к сроку сдадим!

— Это карош! Молодьец! Но у моего нашальника сегодня день рождений. Загрузи мне в машину.

— Чего изволите, господин офицер?

— Сало есть?

— А якжешь!

— Мука?

— Ёсць!

— Сакар?

— Цукру не маем. Чаго нема, таго нема…

В результате переговоров на заднее сиденье «кадета» уместили по мешку с мукой и картошкой, куль с лущеным горохом, два могучих свиных окорока, три кольца домашней колбасы, увесистый шмат сала, три больших ржаных каравая, бидон подсолнечного масла, четверть самогона, корзина с яйцами и большой узел с репчатым луком.

— А неплохо мы объели вермахт! — радовался всю обратную дорогу Лунь, поглядывая на гору продуктов. — Нам бы еще так боеприпасами разжиться да пару автоматов прихватить.

— Не говоря уже о гранатах, — улыбался Лобов, до крайности довольный операцией «Свадьба», как назвал их вылазку майор.

Когда же в лагере Петрович с Чудновым стали перетаскивать мешки и кули в фургон, шофер от избытка чувств даже загундел себе под нос:

— Любо, братцы, любо,

Любо, братцы, жить!

С нашим атаманом

Не приходится тужить…

После плотного ужина принялись обсуждать план следующей операции. Лунь дал ей кодовое название — операция «Хохцайт-2».

Глава шестнадцатая

Последняя рюмка генерала Павлова

Тени смерти носятся недаром

Над рекою Стикс.

Дай ты, Боже, силы командарму,

Командарму Икс…

Арсений Несмелов

На шестой день войны пал Минск. Это казалось невероятным! Ни в каких штабных играх такой вариант не рассматривался. И все же 28 июня немецкие танки вошли в Минск. Сталин был потрясен этим известием. Это был самый болезненный удар, который он испытал за все дни столь неожиданно вспыхнувшей войны. Падение Минска решило и судьбу командующего Западным фронтом. Из фаворита он мгновенно превратился в личного врага Вождя. Подумать только: всего шесть дней — и вот уже немцы в Минске, почти на полпути к Москве. Что же будет еще через шесть дней? Танки Гота и Гудериана выйдут к Смоленску? Все это весьма походило на предательство. И это на самом деле было предательством. Только не генерала армии Павлова. Предал и Павлова, и Сталина, не говоря уже о своем армейском начальстве, 29-й литовский стрелковый корпус, который открыл танкам Гота стык Западного и Северо-Западного фронтов. Литовские солдаты, всего лишь год пробывшие красноармейцами, перестреляли своих советских командиров и разбежались по хуторам. Одни переходили на сторону немцев повзводно и поротно, другие, не долго думая, открыли огонь по советским войскам, которые и без того находились в тяжелейшем положении. В 130-километровую брешь хлынула танковая лавина Гота и, обойдя доты «линии Сталина», минского укрепрайона, вышла в тыл второго эшелона Западного фронта. Резервов, чтобы остановить этот натиск, у Павлова не было, все резервы давно уже были брошены в бой, включая и собственный взвод охраны. Судьба Минска была решена в считанные часы. О том, почему немецкие танки оказались под Минском, по чьей вине они так легко прошли пол-Белоруссии, Сталину никто докладывать не стал. Павлов невольно принял на себя чужую вину, вину того высокого начальника из Генштаба, который поставил неустойчивый в политическом отношении литовский корпус прикрывать стык фронтов. Это авантюра зародилась в недрах Генштаба еще в 1940 году, когда всю литовскую армию одним чохом переиначили в стрелковый корпус РККА. Даже на мундиры не стали тратиться, просто приказали снять погоны и пришить петлицы. Вместо пилоток солдаты корпуса носили свои форменные литовские кепи. Все сделали по известной притче: «Порося, порося, превратися в карася!» Оставили до поры до времени на своих должностях и офицеров Войска литовского. Бывшего главнокомандующего Вооруженными силами Литвы дивизионного генерала Винцаса Виткаускаса назначили командиром нового корпуса, присвоив ему советское звание генерал-лейтенанта. А через несколько месяцев арестовали его и заменили на генерала Самохина. Сменили и всех литовских офицеров на советских. Однако крепче от этого национальный корпус не стал. Ибо живые люди — не оловянные солдатики, у бывших литовских солдат остались свои политические убеждения, своя вера и в роковый час они сделали свой выбор, увы, не в пользу новой власти…

Знал ли о предательстве 29-го корпуса Павлов? Скорее всего не знал. Иначе бы на суде обязательно рассказал, кто его так подставил, открыв правый фланг для немецких танков. Но он ничего об этом не сказал. С 29-м корпусом разобрались только к сентябрю сорок первого: штаб и остатки его дивизий расформировали.

* * *

Свою последнюю рюмку водки генерал армии Павлов выпил утром 3 июля под могилевским городком Довском. Именно сюда перебрался из сданного Минска штаб Западного фронта. Война войной, а завтрак по расписанию. Так, по крайней мере, было заведено в штабе фронта. И в брезентовой палатке, насквозь просвечиваемой июльским солнцем, был накрыт раскладной столик на четыре персоны: самого Павлова, начальника штаба фронта генерала Климовских, начальника связи фронта Григорьева и члена Военного Совета. Настроение было приподнятым: только что позвонили из штаба 4-й армии: атаки немцев на бобруйском направлении отбиты. За это стоило и по рюмочке пропустить. Собственно, завтрак генерала армии всегда начинался с рюмки холодной водки, но только одной, «не пьянства ради и бодрости для». Вот и в этот раз большой глоток хорошо пошел под соловьиные трели соснового леса. Но разговор за столом, накрытым белоснежной скатертью, завязаться не успел. На штабной поляне совершенно неожиданно возник старый боевой товарищ Павлова — генерал-лейтенант Андрей Еременко. Вот неожиданность, хоть и приятная! Павлов выскочил из палатки, протянул руку другу.

— Иваныч, какими судьбами?! С неба свалился?

— С неба, — сухо подтвердил Еременко. Он и в самом деле перелетел ночью из Москвы на двухместном истребителе под Могилев, проведя накануне весь вечер в Кремле, в кабинете Сталина.

Особой радости от встречи с давним другом не проявил, от объятий уклонился, отказался он и от завтрака с граненым графинчиком. Вместо долгих объяснений молча протянул Павлову приказ наркома обороны Сталина о назначении генерал-лейтенанта Еременко командующим Западным фронтом.

— Все ясно, — побледнел Павлов. — Поздравляю… А меня куда?

И тут же осекся, поглядев в холодные глаза бывшего друга.

— Дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут, — отделался тот старой офицерской шуткой, прекрасно зная, что над Павловым уже навис «карающий меч пролетарского гнева».

— Ну, тогда принимай обстановку.

И они пошли к картам… Следующее утро, 4 июля, принесло Павлову еще большую тревогу, когда он увидел шагающими по поляне двух маршалов — Ворошилова и Шапошникова. Его как бывшего командующего никто не предупредил об их визите, и Павлов не ждал от их появления ничего хорошего. Ворошилов первым подошел к нему, и глядя на искаженное болью и дурными предчувствиями лицо Павлова, выдавил улыбку из-под аккуратно подстриженных усов и произнес вполголоса:

— Ну, ну, чего распереживался-то?! Успокойся… Покажи мне свой маузер.

Павлов с каменным лицом молча протянул оружие. Он понимал, что это значит. Ворошилов зачем-то отнес маузер Шапошникову и показал ему.

— Ну, что? Будем начинать?

— Будем, — согласился тот и сделал кому-то знак. Тут же из зарослей сосновой опушки вышли двое в синеверхих фуражках. Мрачный спектакль разыгрывался точно по сценарию. Павлов стиснул кулаки и зубы, чтобы не разрыдаться. Архангелы в форме НКВД шли к нему. У них были каменные лица и стальные пальцы. Один сорвал с его френча Золотую Звезду Героя, другой отработанным прием рванул с воротника черные петлицы с пятью звездочками и танковыми эмблемами.

— Финита ля комедиа, — услышал за спиной Павлов, но не обернулся, чтобы посмотреть, кто это сказал.

Ту же арестную процедуру прошли и генерал Климовских, и начарт — начальник артиллерии фронта генерал Клыч, и начальник связи Григорьев… А 9 июля был арестован и командующий 4-й армией генерал-майор Коробов. За несколько дней до ареста, не чуя нависшей над ним беды, он отправил домой свое последнее письмо: «Лида, береги детей! Война, видимо, будет продолжительной и очень суровой». Это было его нечаянное завещание.

Всех арестованных «по делу Павлова» отправили в Лефортово — старинную военную тюрьму на востоке Москвы.

* * *

Как и большинство людей, подавленных неоспоримым авторитетом государства и партии, Коробов чувствовал себя виновным в том, что произошло. Однако ему не было известно, что из всех трех командармов Западного фронта только ему удалось отвести свою потрепанную, полуразбитую, но все же армию на сколь-нибудь определенные рубежи обороны. Остальные — Кузнецов и Голубев, командармы 10-й и 3-й армии — блуждали в белорусских лесах, выходя разрозненно, кто как может, из глубокого немецкого охвата. И это несмотря на то, что главный удар вермахта пришелся все же по рубежам 4-й армии…

После допросов и избиений ему стало казаться, что он и в самом деле виноват горше всех, потому что упустил то-то, не успел сделать того-то… Ведь собирался же выводить войска тихой сапой: по батальону от каждой дивизии. По личной договоренности с каждым комдивом, так, чтобы не знали остальные командиры. Каждый день, точнее, ночь, выводить в поле по батальону под видом отработки ночного марша. И оставлять в лесах стоять лагерем. Поднять батальон — это все же не дивизию вывести. И немецкой агентуре не так заметно, и свои стукачи доносить в Минск не станут. А если и донесут, ну, простите великодушно: хотел провести боевое сколачивание без осложнения международной обстановки. Он даже график себе наметил: от какой дивизии какой батальон в какой день выводить в позиционный район. Но… Не успел. А может быть, духу не хватило, чтобы так раз и начать это скрытое разворачивание. А как бы пригодились 22 июня эти три-четыре-пять батальонов, готовых к немедленному бою!

Как бы ни терзал себя Коробов, все равно ему было неведомо, что его судьба была предрешена не его ошибками, а его успехом. Вывести армию из-под ураганного удара на тыловые позиции, занять, пусть не бог весть как укрепленные, рубежи — это успех. Как и то, что весь штаб армии не разбрелся по лесам и болотам, а был здесь, под рукой у начальства. Но уж лучше бы он еще выбредал по белорусским пущам, чем оказался под карающей рукой московского начальства. И уж, конечно, невдомек ему было, что зампредсовнаркома Мехлис включил его в расстрельный список только потому, что надо было наказать хоть одного командующего армией. Неважно какого — вышел бы первым Голубев или Кузнецов — поставили бы Голубева или Кузнецова, главное, чтобы был командарм, главное, чтобы подбор был солидным — от командующего фронтом до командующего армией! Можно было бы, конечно, и начальника штаба прихватить, но, во-первых, это уже не тот уровень, а во-вторых, надо кому-то и армией потом командовать.

Поначалу Павлов спасал себя, топя всех остальных, в том числе и Коробова.

На вопрос следователя о причинах поражения войск Западного фронта Павлов перевел стрелку на командующего 4-й армией:

— На их участке — Коробова и Сандалова — совершила прорыв аж до самого Рогачева основная мехгруппа противника и в таких быстрых темпах только потому, что командование не выполнило моих приказов о заблаговременном выводе частей из Бреста.

Коробов, глядя в заплывшие от ударов глаза Павлова, твердо ответил:

— Приказ о выводе частей из Бреста никем не отдавался. Я лично такого приказа не видел!

Павлов отвел глаза в сторону, но стоял на своем:

— В июне месяце по моему приказу был направлен командир 28-го стрелкового корпуса Попов с заданием к 15 июня все войска вывести из Бреста в лагеря.

Коробов только развел руками:

— Я об этом не знал! — И добавил с горькой иронией: — Значит, Попова надо привлекать к уголовной ответственности за то, что он не выполнил приказа командующего.

Никто Попова под суд не отдал, ибо даже такому судилищу было понятно, что приказы подчиненным через голову их непосредственного начальства не отдаются. Да и само это заявление, по счастью, никто всерьез не принял.

Генерал Павлов лучше, чем кто бы то ни было, понимал маловиновность Коробова. Поняв, что его собственная песенка спета, он попытался сделать напоследок доброе дело: спасти Коробова. В своем последнем слове он сказал: «Удара трех механизированных дивизий Коробов выдержать не мог, так как у него не было реальных сил противостоять натиску вчетверо превосходящего противника, да еще на таком растянутом фронте». Но и это заявление судьи пропустили мимо ушей.

Если бы у Павлова был адвокат, он мог бы сделать хороший ход, напомнив судьям истинную причину падения Минска. «Ваша честь, — мог бы он сказать Ульриху (и это было бы чистой правдой). — Вина за судьбу Минска целиком лежит на командующем Прибалтийским военном округе генерал-полковнике Ф.И. Кузнецове. Ведь это он совершил роковую ошибку, поставив на стыке с Западным фронтом литовскую национальную дивизию. Литовцы воевать за Сталина не хотели и в первый же день войны, перебив поставленных над ними советских командиров, разбежались, открыв танковой группировке Гота брешь шириной в 130 километров. Именно в нее и хлынули пять танковых дивизий в обход Минского укрепрайона. Остановить эту непредвиденную танковую лавину Павлов уже не мог: фронт и так уже израсходовал и без того недостаточные резервы.

Но не было у Павлова адвоката, и даже если бы этот факт и прозвучал в военном суде, он уже ничего не смог бы изменить в уже предрешенной судьбе генерала.

Если верить Хрущеву, тот отговаривал Сталина от назначения Павлова на пост командующего Особым Западным военным округом: ограниченный кругозор, неразвит и т. п. Можно было подумать, что у Хрущева был безграничный кругозор и университетское образование…

Сталин не хуже Хрущева знал все недостатки и достоинства танкового генерала. Именно благодаря Павлову на посту начальника Автобронетанкового управления в войска без промедления пошли танки нового поколения — Т-34 и КВ — лучшие танки Второй мировой войны. Павлов был хорошим организатором и безукоризненным исполнителем, обладавшим к тому же реальным боевым опытом ожесточенной испанской войны, где доказал в боях свое личное бесстрашие и мастерство в управлении танками. Именно такой человек — лично преданный ему, организатор и исполнитель — нужен был Вождю во главе Особого Западного военного округа. Он не видел, да и не собирался видеть в нем выдающегося полководца. Направление было настолько важным, что всеми военными делами в Белоруссии управляли из Москвы, а не из Минска. Поэтому нельзя судить о полководческих качествах Павлова — он просто не успел их проявить, показать себя в искусстве управления войсками. Да и никто из тогдашних генералов и маршалов, окажись они в ситуации Павлова, не смог бы управлять армиями и корпусами в условиях всеобщего хаоса и неразберихи, в условиях полного господства немецкой авиации в воздухе и стремительного продвижения танковых клиньев на земле. Если классного боксера огрели сзади дубиной, трудно требовать от него правильной техники ведения боя. Невозможно управлять самолетом, если перебиты тяги ко всем рулям и к тому же все приборы на приборной доске либо врут, либо молчат. Павлов оказался именно в таком отчаянном положении — пилота практически неуправляемого самолета.

* * *

Суд над Павловым, Климовских, Григорьевым и Коробовым состоялся ровно через месяц после начала войны. Процесс проходил ночью в Лефортовском следственном изоляторе. Председатель Военной коллегии армвоенюрист Ульрих открыл заседание в 00.20 минут 22 июля 1941 года.

Окна были плотно завешаны черными шторами.

Генерал Павлов, с кровавыми подтеками на лице, заявил в своем последнем слове:

— Я прошу исключить из моих показаний вражескую деятельность! Я никогда не был врагом своего народа и служил только своей Родине, а не какой-то иностранной державе. Эти показания были из меня выбиты физической силой.

В это время завыли сирены ПВО, оповещая столицу об очередном налете немецких бомбардировщиков. Армвоенюрист Ульрих втянул в плечи лысую голову и стал тыкать в подсудимых пальцем:

— Вот видите, до чего вы довели?! В страшном сне не придумать — Москву бомбят!

Генерал Коробов обратился к Ульриху с просьбой:

— Если так надо, чтобы меня больше не было в этой жизни, дайте мне возможность погибнуть от вражеской пули. Обещаю погибнуть в первом же бою.

— Погибнуть в бою за Родину — это честь, а не наказание, — отрезал Ульрих, вытирая с лысины холодный пот. — Скажите спасибо, что вас не повесили!

— Спасибо и на этом, — горько усмехнулся генерал.

Воистину в Красной Армии всегда боялись собственного начальства больше, чем вероятного противника. Выходит, что не зря боялись. Расстрельную пулю примет генерал не от врага, а от собственного начальства. Да и пулю бы можно было принять, если бы оно, это клятое начальство, не опозорило его так перед смертью, назвав трусом, растяпой, едва ли не предателем. Только через пятнадцать лет все эти наветы будут сняты, но уже другим судом… А Ульрих тоже получит то, что присудил Коробову и Павлову — свою расстрельную пулю. Рикошетом вернулась она к нему.

* * *

По одной из версий расстрелы происходили сразу после суда в подвалах соседних зданий, где располагался политотдел особых войск НКВД (дом № 8 по Никольской улице). Руководил расстрелами комендант НКВД В.М. Блохин.

…Коробов шел по длинному сводчатому коридору. За ним шагал исполнитель — пожилой младший лейтенант НКВД, от которого разило вчерашней выпивкой. Правую руку он держал на расстегнутой кобуре. Коробов в который раз пожалел, что его не убило бомбой там, в штабе, в Кобрине — ровно месяц назад. Себя он уже не жалел. Страшно было подумать, что теперь станет с Лидой, Таней и Заной.

Коробов не хотел, чтобы ему стреляли в затылок. Он резко обернулся в тот самый момент, когда исполнитель уже поднял наган. Младший лейтенант никак не ожидал резкого поворота своего подопечного и от неожиданности нажал на спуск. Пуля вошла в лоб. Это была последняя удача в недолгой жизни молодого генерала…

* * *

Спустя две недели после расстрела генералов Западного фронта в большом котле под Уманью сгинули войска сразу трех армий: 6-й, 12-й и 26-й. И это при том что в отличие от армий Западного фронта полки и дивизии Юго-Западного встретили первые залпы войны не в койках, а на своих боевых позициях. Тем не менее расстрельный зуд в Кремле приутих и командующего Юго-Западного фронта генерала М. Кирпоноса отзывать не стали и под суд не отдали. Не стали судить и расстреливать и командующих Южным и Северо-Западным фронтами, хотя на их участках произошли точно такие же поражения, что и на просторах Белоруссии. Просто они были первыми — генералы Павлов, Коробов и иже с ними. Просто по ним пришелся самый первый и главный удар вермахта и по ним же прошелся потом и первый гнев Вождя, обескураженного убийственным началом войны…

Глава семнадцатая

«Кобра» переползает в Минск

Лунь понимал: рано или поздно, а скорее всего — рано, немцы вычислят участки дорог, где пропадают их машины, и начнут прочесывать окрестные леса. Предвестником возможной облавы стала «рама», летавшая время от времени над лесом и шоссейными дорогами. Вряд ли самолет-разведчик смог засечь их машину и их становище. Все было хорошо прикрыто густым ельником и широкой маскировочной сетью. Жалко было покидать обжитое место, да еще близ родничка в овраге. Но уходить все же придется. На войне побеждают те, кому ничего не жаль, кто не испытывает жалости не только к врагу, но и к себе самому. К тому же Луню порядком надоело «мышковать» на дорогах — все это комариные укусы. Хотелось нанести удар почувствительнее! Но для этого надо было перебираться поближе к большому транспортному узлу, а значит, к Минску. Там будут другие возможности. Конечно, опасно отправляться в самое логово германского зверя, но, как говорят китайцы, безопаснее всего в пасти тигра.

Едва Лунь заговорил о Минске с Сергеем, как тот радостно его поддержал:

— Конечно, надо перемещаться в Минск!

Он не стал развивать свою мысль насчет того, что в Минске он, может быть, разыщет Ирину. Но очень верил, что найдет ее именно там. Разумеется, она могла эвакуироваться вместе с редакцией на Восток, однако могло быть всякое, тем более что Ирина не была военнослужащей, а числилась вольнонаемной.

Лейтенант и Петрович к идее перебраться в Минск отнеслись с большим сомнением и даже тревогой.

— Так это ж все равно что в плен сдаться! — мрачно заявил лейтенант.

— Но, но! Разговорчики! — прикрикнул на него Лунь. — Рассуждать насчет плена я бы поостерегся! Мы разведывательно-диверсионная группа и обязаны действовать в любых условиях, в том числе и в подполье.

— Оно, конечно, вам из погреба виднее, — осторожно высказался Петрович. — А с машиной что делать? Сжечь?

— Я тебе сожгу! — шутливо погрозил ему пальцем Лунь. — А на чем мы в Минск поедем?!

И, не дожидаясь дальнейших сомнений и возражений, стал излагать свой давным-давно до деталей продуманный план.

— У тебя, я видел, черная краска есть? Нанесем на кабину и кузов кресты, и чем тебе не трофейная машина? Видел, как немцы наши танки перегоняли? У них всякое лыко в строку… Короче, едем колонной: впереди «опель», за ним — ваша радиомашина. Все в немецкой форме. Следуем к новому месту дислокации.

— А если что спросят по-немецки? — вопросил Петрович.

— Спрашивать будут меня — старшего колонны. Я отвечу. Остальные молчат и выполняют мои простейшие команды: хальт, цурюк, форвертс, комм цу мир! Полагаю, переводчик вам тут не нужен. А вообще, по легенде, вы все мобилизованные эстонские остзейцы и ни хрена по-немецки пока не понимаете.

— Так мы и эстонского не знаем!

— Его тут никто не знает. Если уж прижмут, несите всякую чушь вроде: «Куррат ялги муста мяэ»! Или что сами придумаете.

— А где мы будем жить в Минске? — не унимался Петрович.

— В отеле «Метрополь»! Встанем на постой в какой-нибудь усадьбе на окраине.

— Да хоть у моей хозяйки! — поддержал Луня Сергей. — У нее там и сад, и огород.

— К твоей хозяйке нельзя, — резонно заметил Лунь. — Она ж тебя узнает. Мы найдем другую хозяйку, мало ли их в Минске?.. Запасов еды нам месяца на полтора точно хватит, а там еще добудем… Так, вопросы еще есть? Вопросов нет. Разбирайте и примеряйте обмундирование!

Сергей облачился в мундир штаб-фельдфебеля, а лейтенант и Петрович натянули на себя униформу рядовых пехотинцев. Лунь со знанием дела проверил их внешний вид. Любая мелочь могла оказаться роковой. Но на первый взгляд все было в порядке.

Петрович смотал маскировочную сеть, разбросал кострище, а потом взялся выводить черные кресты на дверцах кабины и бортах кузова. Лунь с Сергеем намечали по карте маршрут. Лишь один лейтенант не мог найти себе дела и, нахохлившись, расхаживал по полянке…

— На крыше тоже малюй кресты! — наставлял Лунь Петровича. — У них так принято — чтобы свои самолеты не долбанули.

— Не их, так наши долбанут! — хмыкнул шофер.

— Наших, к сожалению, что-то не видать, — вздохнул Лунь и залез в кузов, чтобы послушать перед дальней дорогой последние известия.

К полудню все было готово к маршу.

Перед выездом из просеки на шоссе Лунь еще раз осмотрел их куцую колонну: впереди «опель», за ним радиомашина советского образца, но с тевтонскими крестами на бортах и дверцах кабины. Номер на легковушке почти нечитаемый: с прострелянной цифрой и немного замазанный грязью. Номер на фургоне скопирован по стандартам вермахта.

Лунь велел всем выйти и придирчиво осмотрел каждого. Лучше всех сидела чужеземная форма на Лобове: безупречный пехотный обер-фельдфебель: плечист и белокур, ни дать ни взять уроженец какой-нибудь Вестфалии или Тюрингии. Даром что немецким владел слабовато.

Петрович вполне соответствовал своей шоферской профессии, благо и мундир ему достался с плеча убитого водителя. Следы крови были тщательно замыты, а обшлага несколько длинноватых рукавов Петрович аккуратно подшил; в его шоферском чемоданчике хранились инструменты на всякие нужды — от ключей до игл, от крючков-грузил-блесен до малого хирургического набора, подобранного в разбитом лазарете.

Лейтенант, ставший по случаю ефрейтором, тоже не вызывал никаких нареканий. Все на месте: и нашивки, и эмблемы, и петлички…

— Помните, — предупреждал их в который раз Лунь. — Вы эстонцы, поэтому не суетитесь, помните, что народ этот нетороплив и основателен по своей сути. На людях общайтесь между собой на любой тарабарщине. Только не переусердствуйте.

Выехали на Минское шоссе. Лунь с замиранием сердца ждал встречи с немецкими машинами. Вот и первый встречный грузовик. Проскочил мимо. Никаких проблем. «А какие могут быть проблемы, когда мы так поднаторели?» — обнадеживал себя Лунь. Но все же холодок в груди не прошел и после того, как разминулись с первой большой колонной войскового обоза. И когда проехали — вполне благополучно — первый блокпост перед Барановичами…

В Минск въехали после полудня. Лунь решил остановиться в ближайшем предместье — в Малиновке. Остановив машины, он обошел ближайшие улочки и выбрал угловой частный дом за высоким глухим забором по Курганной улице. Внутрь усадьбы вели потемневшие от времени резные ворота с прорезанной в левом полотнище калиткой. Калитка оказалась запертой, и Лунь громко постучал в нее рукоятью парабеллума. Лязгнул запор, и в просвете калитки возникло испуганное лицо всклокоченного хозяина.

— Проше пана!

«Пан», не дожидаясь приглашения, прошел во двор. За ним проследовал и Лобов. Они поднялись по ступенькам в хату, вошли, не снимая фуражек в комнаты.

— Дас ист гут! — изрек майор. И на хорошо ломаном русском языке пояснил хозяину: — Тут будьет стоят германски зольдатен. Откривай ворота!

Хозяин, испуганно покосившись на ствол пистолета, указующий на ворота, бросился отодвигать запоры. Первой въехала радиомашина, за ней «опель».

* * *

Как ни терпелось Лобову побыстрее выбраться на улицу Немиги, найти — обязательно найти! — он в этом не сомневался — знакомый дом, а в нем Ирину, обнять ее, зацеловать, — все же взял в толк, что в комендантский час лучше не шастать по городу даже в немецкой форме, тем паче с весьма нетвердым знанием языка. Надо было подумать еще, как предстать перед возлюбленной, чтобы не шокировать ее вражеским мундиром.

Может, одолжить у хозяина какой-нибуль пиджак? Утешало то, что Лунь согласился ехать на улицу Немиги сразу же — утром. К тому же он обещал взять Ирину в их боевую группу. Главное, чтобы она была жива и здорова!

От волнения Сергей не мог спать и вызвался бодрствовать всю ночь в карауле, оберегая сон сотоварищей.

Июльская ночь выдалась теплой, и он почти до рассвета ходил по саду с винтовкой, поглядывая по сторонам, а чаще всего на звездное небо. Под мерцание созвездий он вспоминал все нежнейшие подробности их единственного, но такого бурного любовного свидания, всю ночь он шептал ей сокровенные слова, вел беседы, рассказывая о том, что ему выпало пережить и перенести. И только она, его манящий огонек, выводила его, спасала и вот теперь почти привела к порогу, который он покинул в ту последнюю мирную субботу. От наплыва чувств он даже стал складывать стихотворные строчки. Но ничего путного в блокнот так и не записал. У капитана Суровцева получалось лучше: «Беспощадное солнце нас слепило в прицелы…»

Под самое утро его сменил Лунь, которому тоже не спалось, и в тишине и покое одолевали мысли о Сольвейге. Как она там? Что думает об его исчезновении? А может уже мысленно похоронила его и со свойственным прибалтам практицизмом уже начала новую жизнь? Здесь, в Минске, он должен найти способ позвонить в Мемель. Благо телефоны жены — и домашний, и рабочий — он знал наизусть.

Сергей спать не пошел, и они, забравшись в фургон радиомашины, вполголоса обсуждали планы минской жизни. Собственно, все идеи исходили от Луня как командира диверсионной группы, а Сергей почти бездумно соглашался с ним, поскольку мысли его были заняты Ириной.

— Фронт ушел далеко на восток, — рассуждал Лунь. — Помочь мы можем только одним — срывом снабжения передовых армий. Видел вчера на переезде стоял ремонтный поезд? Они перешивают нашу колею на свой европейский размер, а значит, будут напрямую гонять эшелоны из Германии. Пустить бы для начала этот поезд под откос!

— Но там же работают наши пленные. В основном именно они и вкалывают.

— Раз на немцев вкалывают, значит, это уже не военнопленные, а живая рабочая сила противника. А кроме того, там и немецкие инженеры, мастера, спецы… Проблема, где достать взрывчатку.

В семь утра Лунь объявил подъем:

— Штейн ауф! — кричал он так, чтобы слышали в округе. Пока делали зарядку, хозяйка принесла чайник с кипятком и накрыла нехитрый стол. Она ловила на себе откровенные мужские взгляды «немецких» солдат и поспешила убраться в баньку, оставив на столе миску нарезанных помидоров, свежих огурцов, а также крынку кислого молока. Начпрод Петрович добавил от щедрот своих кольцо деревенской колбасы, пачку немецких галет, а самое главное — полкаравая подсохшего, но все равно вкусного белорусского хлеба, который пах мельницей, пекарней, тмином и чем-то еще полузабыто-родным…

* * *

В семь утра, оставив Петровича с лейтенантом на хозяйстве и строго-настрого наказав им не вступать в общение с хозяевами и соседями, Лунь и Лобов выехали на «опеле» за ворота. За рулем сидел Сергей, он хорошо знал Минск и довольно скоро выбрался на нужную трассу. Путь к Ирининому дому пролегал через центр, и Лобов с трудом узнавал знакомые улицы. Все здесь носило следы жесточайшей бомбардировки. А вокруг привокзальной площади и вовсе застыл зловещий хоровод многоэтажных руин. Редкие прохожие жались к стенам — подальше от проезжей части, по которой громыхали то танки, то крытые грузовики-фуры, то с пулеметным треском проскакивали стайки мотоциклистов. На углах появились чистильщики обуви — либо пацаны, либо старики поджидали клиентов в армейских сапогах. Двое подростков несли на палке тяжелый чемодан, с трудом поспевая за лощеным фельдфебелем. Такое Лобов видел разве что на картинках из жизни британских колоний. Увы, теперь это был его родной Минск. Родной, потому что здесь он нашел и свою главную работу, и свою настоящую любовь…

Ну вот наконец и улица Немиги, и угол знакомого сквера…

Дом Ирины — трехэтажка из темно-красного кирпича — еще издали вызвал недобрые предчувствия. Его черепичная крыша рябила черными дырами, а над разбитыми окнами второго и третьего этажей чернели языки пожарной копоти. Подъехали поближе. Сергей выскочил из машины и бросился к знакомому подъезду. Полусорванная дверь преградила ему путь. Сердце защемило.

— Да нет тут никого! — сказала бабка, вынося из дома узел с недосгоревшим скарбом.

— А где же все? — от растерянности Сергей спросил ее по-русски, и бабка, не замечая, что немец говорит не по-немецки, пожала плечами:

— А кто где! Расселились после пожара по родным да знакомым.

— А тут Ирина жила в 8-й квартире… Молодая женщина. Где она?

— Беленькая така?

— Ну да! Золотистая! — слабая надежда затлела в душе.

— Да кто ж ее знает…

— Она хоть жива?!

— Да вроде видела я ее на рынке — шторы продавала… А вы ей кто? Родственник али так?

— Родственник, родственник! — нетерпеливо подтвердил Сергей, и бабка недоуменно покосилась на его погоны.

— Что, из самой Германии родственник?

— Где этот рынок? — не ответил на ее вопрос Сергей.

— Рынок-то за костелом на Немиге. Только не рынок это, а самая настоящая барахолка. У кого что есть, тот туда и несет…

Бабка явно рассчитывала на продолжение интересного разговора с надеждой окончательно выяснить родственные отношения белокурой соседки с этим немецким солдатом, но «немец», зажав пилотку в кулаке, бросился к машине.

— Она жива, она где-то здесь! — торопливо пояснял он Луню. — Бабка видела ее на барахолке, а барахолка тут неподалеку…

Не ожидая одобрения командира искать Ирину на рынке, он рванул машину с места.

— Погоди, погоди! — остановил его Лунь. — Во-первых, немецким офицерам запрещено шляться по рынкам. Во-вторых, для рынка еще рановато…

— Что же делать? Как ее найти?

— Найдем! Все надо делать цивилизованно. У нее наверняка есть аусшвайс. А раз так, значит, в полиции знают ее адрес. Фамилия, имя, отчество?

— Ирина Алексеевна Суровцева.

Разыскали ближайший полицейский участок. Лунь важно, как подобает немецкому офицеру, вошел внутрь. Сергей тихо восхитился: как уверенно тот чувствует себя среди всех этих враждебных людей — полицаев, немецкой солдатни, всего, что нагрянуло, навалилось, придавило его город. Он тихо сидел за рулем, томительно выжидая минуты… Лунь степенно вышел из полицейского участка, помахивая листком бумаги.

— Язык, он не только до Киева доведет… Поехали в гости к твоей красавице!

Ирина по полицейской справке жила на Пинской улице, в доме 12. Лобов знал эту улицу, в этом доме жила Виктория Викторовна, Виквика, старший корректор редакции. Конечно же, Ирина должна была остановиться у своей подруги. Как ему сразу это в голову не пришло! Но когда Сергей постучал в знакомую дверь, оттуда выглянул небритый, похмельного вида дядя и ничего вразумительного сказать не мог. Толковал про некую Полину Карповну и уверял, что никакой Виктории Викторовны здесь нет, что вся квартира принадлежит ему и никаких посторонних лиц в ней нет и не будет.

Оборвалась последняя ниточка.

— Ладно, — тяжело вздохнул Сергей, — тогда давай двинем ко мне, заберем мои вещи. Если они, конечно, там остались.

— Думаю, что не стоит этого делать, — возразил Лунь. — Ни к чему тебе там светиться. Да еще в немецкой форме.

— Баба Ядзя свой человек. Никому никогда не выдаст. У нее можно было бы и нам всем разместиться. Или как запасной аэродром держать.

— Уверен? — уточнил Лунь. Мысль о «запасном аэродроме» ему понравилась.

— Как в себе самом!

— Ну, тогда крути «баранку».

Через четверть часа Лобов притормозил возле ворот бабы Ядзи.

— Накинь плащ-палатку, — велел Лунь. — А то напугаешь старушку до смерти.

Сергей набросил камуфляжную накидку и, оставив пилотку на сиденье, выбрался из машины. Он постучал в дверь и чуть не свалился с крыльца: дверь ему открыла… Ирина! От неожиданности оба опешили, а потом просто вцепились друг в друга, задыхаясь в объятиях, в невысказанных словах, в нахлынувшем счастье. Ирина увела его в его же флигелек, куда она перебралась после пожара, после гибели Виквики, после всех ужасов воздушных налетов, немецкого вторжения и «нового порядка».

— Я знала, что только здесь я смогу тебя найти! Что ты обязательно вернешься! Что ты заговоренный! Так баба Ядзя сказала. А она такую жизнь прожила, что и во сне не приснится…

— Она в доме?

— Нет. Уехала к брату в Пуховичи. Там полегче будет. А я вот здесь перебиваюсь.

— Почему не уехала с редакцией?

— Уехала бы. Но они так быстро собрались, да и никого из гражданских не взяли. А ты-то как?!

Вместо ответа Сергей жадно припал к ее губам. В перерывах между поцелуями он сбивчиво рассказывал свою эпопею, пока не хлопнула калитка и не захрустел гравий под сапогами Луня.

— Вон мой командир! Идем, познакомлю. Только ты не пугайся — он в немецкой форме. Так надо!

Лунь встретил Ирину с улыбкой, будто давнюю знакомую.

— Очень рад! Сергей так вас искал, так ждал… И слава богу, не зря!

— Ой, да идемте на кухню! — всполошилась Ирина. — Я вас покормлю с дороги!

Угощение было более чем скромным: тушеная капуста с отварной картошкой — все, что еще можно было купить на те скудные гроши, которые Ирина выручала от продажи своих нарядов и украшений. Зато кофе из остатков довоенных запасов был отменно хорош!

— Как у вас с немецким? — спросил Ирину Лунь и слегка проэкзаменовал ее.

— Неплохо, — одобрил он. — По произношению сойдете за латышку.

Он оставил их наедине, пообещав заехать к 9 утра, и отправился к своим. И до утра Сергей не выпускал Ирину из своих объятий, и до утра громкие часы-ходики с чугунными шишками-гирьками щедро отмеряли им часы и минуты блаженства.

* * *

По пути домой Лунь еще раз проехал по центру, пытаясь оценить обстановку. Город был забит тыловыми частями, штабами, госпиталями, автомобильными колоннами, резервными частями. Вся эта моторизованная орда готова была устремиться еще дальше — на восток — по первому взмаху фельдмаршальского жезла. Но немалая часть ее обживала город, приспосабливала его для нужд вермахта и блага Третьего рейха. На улице Стахевича Лунь заметил вывеску офицерского казино. Остановился и стал читать объявления.

«1 августа офицеры Минского гарнизона приглашаются на вечер, посвященный новым победам германского оружия. Поощряется вход с дамами».

Он вошел в казино, выпил за стойкой бара чашечку кофе, намного худшего, чем у Ирины, при этом внимательно разглядывал немногочисленных пока посетителей. Повеяло привычной кенигсбергской жизнью. Покончив с кофе, Лунь поднялся на второй этаж — в кабинет начальника казино и, щелкнув каблуками, вскинул руку:

— Хайль Гитлер!

— Зиг хайль! — ответил ему тем же жестом болезненно худой майор с черной повязкой на глазу.

— Господин майор, не могли бы вы оказать небольшую услугу офицеру абвера?

— Сочту за честь!

— Мне нужно срочно позвонить в Мемель.

— О, у нас связь только с Берлином — и то через полевой коммутатор.

— Но ведь через Берлин можно связаться с Мемелем?

— Вполне возможно. Но ни разу не пробовал.

Начальник казино снял трубку и после нескольких кодовых слов вышел на центральную телефонную станцию Берлина.

— Мемель на проводе, — сообщила дежурная телефонистка.

Лунь назвал номер домашнего телефона Вейги и затаил дыхание.

— Алло, алло, Вейга! Вейга?! — закричал в трубку Лунь и тут же осекся. Чужой старушечий голос сообщил ей, что это не Вейга.

— А где Вейга?! Позовите ее к телефону!

— Ее невозможно позвать, — мрачно ответила старуха. — Вейги больше нет.

— Как «нет»?! — оборвалось сердце у Луня.

— Ее убило при бомбежке.

Лунь не хотел верить этим словам. Ему казалось, что если что-то еще уточнить, то может выясниться ошибка.

— Когда это случилось?

— В первый же день войны, когда прилетели русские самолеты.

Лунь придавил рычаг трубкой так, будто заткнул рот, сообщивший черную весть. Вейги больше нет! В это невозможно было поверить! Это не укладывалось в сознании: ее нет! Его Вейги — стремительной, смелой, доброй, любящей, стильной, красивой, страстной — больше нет…

— Если бы я был рядом с ней, этого бы не случилось, — выдавил из себя Лунь и сжал зубы еще плотнее, чтобы не разрыдаться.

— Что-то случилось? — участливо спросил майор и без ответа понял, что в жизни офицера абвера произошло что-то страшное; он достал из шкафчика бутылку коньяка, налил половину стакана и протянул Луню тем жестом, каким предлагают лекарство.

— Выпейте, дружище! Станет легче! Я знаю…

Лунь опрокинул стакан, не чувствуя ни вкуса, ни крепости напитка. Но спазм, сжавший сердце стальной хваткой, приослаб. Одноглазый майор о чем-то говорил, видимо, рассказывал о своих потерях, но Лунь его не слушал: перед глазами стояла, жила, улыбалась, хмурилась, смеялась, изумлялась, радовалась Вейга…

Они были вместе всего два года, но этих немногих лет хватило, чтобы они успели стать одним целым… И сколько уже всего, оказывается, было в их недолгой жизни: и чайка, бросившая мешочек с ключами, и ее приезд в Кёнигсберг, и кафе на Мельничном мысу, и фотосессия в ателье, и их расставание в Седльце…

— На этой проклятой войне женщины и дети гибнут почти так же, как солдаты, — тяжело вздохнул начальник казино. — Приходите к нам в субботу на вечер! Немного развеетесь. — И протянул ладонь. — Меня зовут Рихард.

— Вальтер, — крепко сжал его руку Лунь. — Спасибо, дружище, за все!

Он спустился в зал, хотел взять еще коньяку, но передумал: нельзя расслабляться, надо брать себя в руки. Сел за руль и помчался в Малиновку.

Петрович и Чуднов обрадовались ему, как родному. Им было весьма неуютно во враждебном городе — без языка, без прикрытия. Они сидели в фургоне, не высовывая носа, как дети, напуганные долгим отсутствием матери.

Лунь учинил им строгую проверку урока и тут же задал им новые слова и выражения. Все это отвлекало от мыслей о Вейге…

* * *

На банной каменке Двойра жарила лук, а Борух молча чистил картошку. Жена, как всегда, донимала его упреками:

— Я же тебе говорила, надо ехать в Оршу!

— А что, в Орше нет немцев?

— Ну, тогда надо было ехать сразу в Москву!

— А кто у тебя в Москве?

— Лучше никого не иметь в Москве, чем кучу родственников в минском гетто!

Помолчали.

— Ну, мы, слава богу, пока не в гетто! — вздохнула Двойра.

— Пока нет. А что завтра? В доме полно немцев.

— Странные немцы. Я сама слышала, как они говорят по-русски.

— А что, немцы не могут говорить по-русски? А полицаи на каком говорят?

— Так это ж не полицаи.

— Двойра, откуда ты все знаешь, когда Циля осталась в Бресте?

— Бедная Циля! Она осталась в Бресте!

— А мы с тобой очень богатые? Тут никому не надо фото. Даже на могилку. Азохен вэй, товарищи бояре! Приехали в столицу!

— Скажи мне лучше, как идти на базар. Если я пойду прямо, а потом поверну направо — там будет базар?

— Он там будет, даже если ты повернешь налево. Только не надо тебе туда ходить. Ты так похожа на еврейку, что тебя в первую же облаву отправят в гетто. И будешь ходить с желтой звездой.

— А ты не похож на еврея?

— Ну, если только в профиль. А так меня даже за поляка принимали.

— Как говорил мой дед: «Вос тойг мир майн поймаш рэйдн, аз тэ лозт мих ин хойф нит арайн?[5]». А куда ты спрячешь свой профиль?

— Кому он нужен, мой профиль?

— Да тем же полицаям, которые будут проводить облаву.

— Полицаи, как ты говоришь, у нас в доме. И никто не спросил, почему с таким профилем и не в гетто?

— Ой, Борусь, как мне страшно за тобой!

— Эс зол зих горнит трефн вос эс кон зих трефн![6]

Глава восемнадцатая

На лесном кордоне

Едва поднявшись на ноги, Синягин, улучив минуту, когда в избе никого не было, встал под иконы, висевшие в красном углу, и принялся благодарить Всевышнего за свое чудесное спасение. Крестился он левой рукой, правая — покоилась на перевязи.

— Прими, Господи, — шептали его губы, — благодарение раба твоего за все, что ниспослал мне в эту войну, и за то, что не оставил меня без благодати своей на поле брани…

Много видел Роман Лихоконь на своем веку, а такого и представить себе не мог — чтоб красный командир поклоны перед иконами отвешивал! Стоял он на пороге и тихо смотрел на диковинное зрелище. Потом окликнул «капитана»:

— Пойдем, что покажу!

Синягин молча пошел за стариком. Шли они не долго — пока едва заметная тропка не привела их в густой березняк, а там — на маленькой полянке стояла на четырех пнях, как на курьих ножках, часовенка, срубленная из сосновых плах.

— Сам срубил, — похвастал дед. — Здесь сам молюсь, и ты молись. Отсюда молитва доходчивей.

Роман Михайлович зажег свечу перед образом Казанской Божьей Матери.

Синягин тихо обомлел: так вот где она, русская душа, спасалась от большевистской ереси! Вот как она приоткрылась ему. Сначала пришлось собственной кровью полить эту землю и только потом увидеть этот потаенный храм… И встал он на колени перед старинной иконой, на рябиновой доске, писаной по старообрядческому чину, и молился истово. Дед тоже преклонил колени и стал просить здравия всем своим подопечным и упокоения души убиенной рабы Божией Татианы…

Возвращались вместе.

— Об этом месте — никому! — попросил Лихоконь.

Синягин молча пожал ему сухую жилистую ладонь.

В его душе поразительным образом уживались изречения Заратустры и Заповеди Христа. Он полагал, что в отношении врагов он имеет право быть сверхчеловеком. Ницше укреплял его воинский дух. В остальном, с друзьями, а также близкими и ближними — он держался в рамках христианской морали. Ходил на исповеди и соблюдал посты, как это делали все его предки на протяжении десяти веков. Он полагал, что именно православие сделало из христианства — религии рабов — веру защитников Родины.

* * *

Как-то Макаров помогал леснику ставить самовар — щепил лучину для растопки. Убедившись, что Алеши поблизости нет, завел с дедом непростой разговор:

— Я бы мальчонку к себе в часть взял. Был бы он у нас сыном полка. Классного летчика бы из него вырастил.

Старик призадумался, потом усмехнулся:

— Да и где он твой полк-то?

— Полк пока без меня воюет. Но я к нему выйду. Шасси вот подремонтирую — и в путь.

— Что ж, и мальчишку с собой потащишь?

— А чего его тащить? Сам пойдет. Мы уже сговорились — ему летать охота.

— Мне, может, тоже летать охота… Но куда вы по войне пойдете? А как немец вас сцапает? И себя, и парнишку погубишь. Пускай он пока здесь обретается — будет у меня заместо внука. Плохо ли ему здесь на молоке да на малине? У него тут и мамка неподалеку лежит… А как с полком вернешься, так и забирай его.

Макаров потер шею, что было у него признаком крайнего замешательства.

— А, пожалуй, ты прав… Ты мальчонку сохрани. Будешь ему дедом. А я вроде как отцом. Я бы его и в свои сыновья взял, детей пока не имею… А этого бы вырастил. Запал, стервец, в душу!

— Да и мне запал, — признался старик. — Смышленый парнишка, ловкий такой, боевой… Я тут кругом сирота…

— Лады! На том и порешим… А тебя я, Роман Михайлович, к правительственной награде представлю — за спасение наших людей. К ордену представлю!

Лихоконь невесело усмехнулся:

— Был у меня орденок, да и тот пришлось в реку бросить.

— Что за орден?

— Святого Станислава третьей степени. За бои под Мукденом получил. Ага… Назвали меня тут умные головы «царским прихвостнем» за этот орденок. Обещали срок дать. Ну и бросил я его в Ясельду.

— Дуроломов во все времена хватало, — вздохнул Макаров. — Их бы туда — под Мукден или бы к нам, под Волковыск. Так и медальке бы поклонились, не то что ордену…

— А эта бабенка молодая, — кивнул старик на Ольгу, хлопотавшую по хозяйству, — она тебе кто?

— Да никто. Официантка из летной столовой. Вывез ее от немцев на самолете, да сам видишь — далеко не улетели.

— Ты бы ее тоже тут оставил, при мальчонке… Я-то в любой день могу преставиться. Нажил себе хворостей бессчетно…

— Поговорю я с ней. Может, и останется.

Но Ольга оставаться не захотела:

— У меня в Минске родня. Мне надо в Минск идти. А мальчика могу с собой захватить. Вроде как мой сынок.

— Ну, ты это с дедом решай…

Решали, как быть дальше, и Синягин с Таней. Все чаще и чаще они удалялись в лес вдвоем и там, вдоволь нацеловавшись-намиловавшись, обсуждали дальнейшую жизнь.

— Мне нужно родителей отыскать, — говорила Таня. — Они там с ума, наверное, сходят. Папа, конечно, воюет, а мама с сестрой — даже страшно про них подумать.

— А как ты собираешься найти их?

— Пойду вместе с тобой на восток. Перейдем через линию фронта. А там-то уж сразу найду.

— Я-то с тобой никак пойти не смогу. Мне тут надо оставаться — в тылу у немцев. Работа у меня такая.

— Понимаю… — огорчилась Таня. — А я думала вместе пойдем…

— Вместе мы с тобой под венец пойдем, — отшучивался Синягин, — когда война кончится.

— Мне под венец нельзя, — девушка всерьез воспринимала его слова. — Сам понимаешь, папа такой пост занимает… Не хочется его подводить. Да и тебе не разрешат.

— Ничего. Мы с тобой потом сюда приедем. Нас дед обвенчает.

Шутил, шутил Синягин, а потом решил проводить Таню и Макарова до линии фронта — подстраховать, мало ли что. Пусть живут хорошие русские люди. Он знал, что может спасти от гибели этих двух понравившихся ему людей — Татьяну и майора-летчика. Подобно чародею, он мог благополучно переправить их к своим. Их судьбы во многом были теперь и в его власти, и это наполняло его арийской гордостью, возвращало уверенность в своих сверхчеловеческих качествах. Да, он спасет их! Они будут жить благодаря его воле, его великодушию…

* * *

Синягин продумал свой новый план до деталей и положил себе четыре дня на его выполнение. Главное, действовать так, как его учили в «Бранденбурге»: стремительно, ошеломительно, дерзко.

Для начала он попросил у Романа Михайловича его лучший костюм, который старик приготовил себе на похороны.

— Я верну вам его через четыре дня в целости и сохранности да еще с новым галстуком, — пообещал он леснику, и тот достал из шкафа черный полушерстяной пиджак, сшитый по польской моде начала двадцатых годов. Свою энкавэдэшную форму Синягин спрятал.

В тот же день, выйдя на трассу и остановив немецкую машину, шедшую в Минск с ящиками советской трофейной тушенки, Синягин приехал в город. Без особого труда разыскал отделение абвера и доложил о своем прибытии, кратко описав все, что с ним произошло. Он сообщил, что завербовал и сколотил группу из двух человек для действий в советском тылу. Дал вымышленные имена Макарову и Тане, придумал биографии и план их диверсионной деятельности. Взялся лично переправить их через линию фронта и попросил на время легковую машину. Капитан, который его принимал, связался с его начальством, и Синягин получил карт-бланш. Он взял под отчет пятьсот рейхсмарок на оперативные расходы и первым делом купил себе неброский дорожный костюм, новый галстук для Романа Михайловича, бутылку хорошего шнапса для Макарова и флакончик французских духов для Тани. Все это он нашел в спецмагазине для высших чинов вермахта, куда имели вход и офицеры абвера. Но самое главное, на следующее утро ему дали весьма помятую служебную «опель-олимпию» для того, чтобы он смог перебросить свою группу к линии фронта, а также пропуск для передвижения в полосе военных действий вермахта.

Синягин вернулся на «опеле» туда, откуда и прибыл. Надежно упрятав машину в лесном кустарнике, он возник перед обитателями лесного кордона, как удачливый охотник на немецкие авто. Подарки, выданные за трофеи, порадовали всех, а больше всего, наверное, Таню, которая никогда не знала запаха самых лучших духов в мире.

— Почти как «Красная Москва», — благодарно улыбнулась она Синягину.

— Завтра ночью едем в сторону Орши, а потом рванем на Смоленск, — делился планом поездки тот. — Бои идут уже на территории Смоленской области. Там перейдем линию фронта.

— Может, прямо на машине и в Москву прикатим? — недоверчиво усмехнулся Макаров. — Как-то все у тебя легко и просто. А если фрицы остановят?

— Я знаю, что им сказать, — коротко отрезал Синягин. — Это моя работа.

— Ну, ну… А пистолет-то я с собой прихвачу! — заметил майор. — В дороге пригодится.

Ранним утром они тепло распрощались со стариком и двинулись на Слуцк, Бобруйск и Могилев. От Могилева повернули на Оршу. Никто их не останавливал и не проверял. За ветровым стеклом их «опель-олимпии» алел треугольник спецпропуска, который хорошо знала полевая жандармерия. Макаров только диву давался, как легко и уверенно проезжал Синягин все блокпосты, каким запасливым он оказался, упрятав в багажник пару канистр с бензином и даже большой пакет с бутербродами. За двое суток добрались до Орши и даже дальше.

Никакой линии фронта за Смоленском не было. Немецкие и советские полки, батальоны, роты были перемешаны между селами и городками, как бело-черные фигуры в одной шахматной коробке. Немецкие части проникали намного восточнее русских, русские же вели бои, двигаясь с запада на восток, наносили удары и с севера, и с юга.

Съехав с проселка, Синягин спрятал машину в кустах вблизи проваленного деревянного мостика через неизвестную речушку.

— Дальше надо идти пешком, — сказал он, вылезая из машины.

— Тогда переодевайся в свою форму, — Макаров достал из багажника плотно упакованный сверток, где были уложены отстиранная от крови и зашитая Таней капитанская гимнастерка и синеверхая фуражка.

— Зачем? — удивился Синягин.

— Как «зачем»? Ты что, с нами не пойдешь?

— Ты нас бросаешь? — изумилась Таня.

— Я должен вернуться. Этого требует моя служба, — замялся Синягин.

— Служба службой, но ты хотя бы сдай нас на руки. Подтверди, что мы не праздношатающиеся, не дезертиры… — вертел его фуражку Макаров. — Ты все-таки из органов. Тебе поверят. А потом возвращайся куда тебе надо.

Таня смотрела на него умоляюще. Они оба не понимали, что он и так сделал для них невозможное. Конечно, оставлять их одних в этом лесу — значит, бросить на произвол судьбы. Могут и на немецкий патруль напороться. Тогда им точно — крышка… Такую дорогу зазря проделать. Синягин тяжело вздохнул и стал переодеваться в ненавистную форму…

Они перешли по разломанному мосту речушку и пошли по заливному лугу, держась поближе к опушке. Шли долго, часа три.

И там, где, по расчетам Синягина, должна была располагаться немецкая пехота, навстречу им вышла разведка советского стрелкового полка. Три бойца с карабинами во главе с вислоусым сержантом остановили их и стали расспрашивать, не встречали ли они по пути немцев и свободна ли деревня, которую они обогнули. Макаров осветил им ближнюю обстановку, после чего разведчики отвели «окруженцев» в тыл и передали своему ротному. Смертельно усталый старлей не выказал ни малейшей радости от встречи с соотечественниками, хотя Таня готова была броситься ему на шею от счастья — наконец-то у своих! Первым делом он потребовал документы. Таня протянула ему студенческий билет, Синягин — мастерски сработанное удостоверение НКВД…

— А вы почему без документов? — спросил старшой летчика.

— А мы в полет документы не берем, — сказал майор и добавил веское слово: — Не положено.

Ротный кликнул бойца — рослого рыжего малого с медалью «За отвагу» на выгоревшей гимнастерке и велел ему «отвести товарищей, куда надо».

«Куда надо» находилось в старом картофелехранилище, наполовину вкопанном в землю. В этом неказистом сооружении и должны были решиться судьбы всех троих. А судьбами вершил старший лейтенант кавказской наружности с сильным не то грузинским, не то азербайджанским говорком. Он сидел за опрокинутой кверху дном рассохшейся бочкой. «Вылитый Вакх, — отметил про себя Синягин. — Бог виноделия советского разлива». «Вакх» бегло оглядел вошедших и начал опрос с Татьяны.

— Вы кто?

— Я дочь генерала Коробова, Татьяна Коробова.

Сообщение это произвело на особиста сильное впечатление.

— Очень хорошо! — радостно оживился он. — Очень хорошо!

Ему хватило ума, чтобы не сообщить девушке, что ее отец, командующий 4-й армией, был расстрелян 22 июля. Узнает, когда прибудет на место, а то еще истерику закатит или сбежит по дороге.

Зазуммерил полевой телефон, стоявший на ящике рядом с бочкой. Старший лейтенант снял трубку:

— Мамедов слушает!.. Понял… Есть…

Разговор по проводу чем-то его озаботил, но лицо его скоро приняло выражение крайнего служебного довольства. Улов обещал быть неплохим. Шутка ли, задержал члена семьи врага народа. Однако надо было все запротоколировать, чтобы начальство знало, кто проявил бдительность и распорядительность. Он быстро набрасывал на бумажном листке вопросы и ответы:

— Откуда, куда и с какой целью идете?

— Иду из Бреста, где проводила воскресные дни у подруги. Иду в Москву с целью увидеть и успокоить маму.

— Увидите, дорогая, маму, увидите! Сегодня же увидите… Подпишите вот здесь и здесь… Как раз машина в Москву уходит, я вам сопровождающего дам. Чтобы все было хорошо.

— Вот спасибо вам огромное! — обрадовалась Таня. — А как же остальные?

Растерянно оглянулась она на Синягина и Макарова.

— Все остальные — люди военные. Они пока здесь останутся. Воевать будут. А вам в Москву надо немедленно, пока машина есть. Такая вам удача! Маму обрадуете.

Машина, грузовик с фанерным фургоном, шла не в Москву, а в Можайск, где находился особый отдел армии. Но там, конечно же, отправят дочь расстрелянного генерала по назначению. Скорее всего в Москву, а может быть, и еще дальше. Главное, чтобы не сбежала по дороге, если что-то узнает… Для конвоирования важной птицы Мамедов отправлял с Таней своего ординарца — остроносого шустрого паренька с увесистой кобурой на солдатском ремне.

Таня обняла Синягина:

— Спасибо тебе за все! Адрес мой знаешь… Буду тебя очень ждать. И, пожалуйста, не забывай отвечать на мои письма. Буду писать очень часто.

Они расцеловались. Обняла Таня и майора Макарова:

— И вас всегда-всегда буду рада видеть у нас дома!

Больше она ни с кем из них не увиделась. До Можайска Таня не доехала — на машину напали немецкие самолеты. Одной пулеметной очередью были убиты и провожатый-конвоир, и водитель грузовика. Пришлось пешком с оставшимися в живых пассажирами добираться до Можайска по шпалам, тропам, обходным дорогам. И только через трое суток она пришла в Москву, на родной Сивцев Вражек, позвонила в дверь. Этот звонок, это ее явление на родном пороге воскресили поседевшую от горя маму. Лидия Николаевна уже знала о расстреле мужа, оплакивала его и пропавшую без вести дочь. Если бы рядом не было Заны — наложила бы на себя руки. Но Зана не отходила от матери ни на шаг. Все вместе, втроем, уехали из Москвы на малую родину — в город Петров под Саратовом. Но прожили там недолго. Лидию Николаевну и Таню в одно ненастное утро арестовали как членов семьи врага народа. Четырнадцатилетней Зане грозил «спецдетдом», своего рода детская тюрьма с правом учебы в закрытой школе, но от принудительной отправки она успела улизнуть в Казань, где жила дальняя родственница отца. После недолгого суда Лидию Николаевну отправили в нижнетагильский женский лагерь, а Таню — в Караганду, в печально известный Карлаг. Таня счастливо выжила на сельхозработах и даже сумела сдать экзамены за пятый курс биофака. Зачетку и студбилет она сохранила, спрятав их в стареньком бельишке. На зоне же сидел весь цвет профессуры минского (да и не только минского) университета. Они-то, светила науки, обвиненные в исповедовании вейсманизма-морганизма, и доучивали злосчастную студентку, и экзамены потом принимали. Благо находились не в бараках лагеря, а в спецсовхозе Карлага. Там же Таня нашла и суженого — 40-летнего агронома с Украины, угодившего в лагерь за верность вредоносной травопольной системе.

СУДЬБА:

После окончания десятилетнего срока она навсегда осталась жить в Караганде. Ехать ей было некуда: квартиру в Москве отобрали, поскольку жилье на Сивцевом Вражке считалось служебным. В Минске у них тоже была казенная квартира. Разве что домик в Петрове у бабушки? Но туда не захотел ехать муж. В Караганду же, к дочери, вернулась из Нижнего Тагила и мама. В Москве и под Москвой жить Лидии Николаевне запрещалось, зато здесь, в сорока километрах от Караганды, у них была своя совхозная хибара, тоже служебная жилплощадь. Но никто их отсюда не гнал, и они продолжали работать в совхозе как вольные, заведя на своем подворье кур и огород.

Судьба Заны, несмотря на то что ей удалось избежать после совершеннолетия лагеря, сложилась тоже нелегко.

Тогда, в 1941-м, Лидия Николаевна отыскала дочь на второй день войны в госпитале, куда увезли раненого одноклассника Заны — Генку. Именно Занка дотащила его, окровавленного и потерявшего сознание, до грузовика и вместе с ним отправилась из Кобрина в Березу.

— Ты понимаешь, что я пережила в тот день? — допытывалась в слезах радости Лидия Николаевна.

— Мама, но я же не могла бросить Генку!

— А меня могла? Я же чуть с ума не сошла: ни тебя, ни Тани!

Зана виновато молчала. Теперь уже до самой Москвы, до самого Петровска они не расставались ни на один час.

Из Казани Сюзанна уехала в неведомый и далекий Самарканд, где никому не было до нее дела, и там закончила Институт советской торговли. А оттуда — по распределению — отправилась на Сахалин. Попробуй найди ее там, на далеком острове, на краю земли!

Вышла замуж за военного летчика. Но бдительные кадровики вскоре его предупредили: ты женат на дочери репрессированного генерала. Или жена — или карьера. Он выбрал карьеру. Забрал трехлетнего сына и уехал в другой гарнизон.

Железным посохом прошлась судьба отца и по судьбе младшей дочери. Разрушила семью, лишила сына… Но она, как учил отец, не сдавалась. Уехала во Владивосток, вышла замуж за гражданского моряка. Родила от него дочь Марину. Овдовела. И доживала свой век вместе с дочерью в однокомнатной квартирке в Камском переулке.

* * *

Отправив дочь генерала Коробова в Можайск, старший лейтенант Мамедов занялся личностью второго «окруженца» — летчика-майора. И здесь не обошлось без стычки, которая могла бы очень плохо закончиться для Макарова.

— Ты кто? — спросил кавказец, выкладывая на бочку новый лист бумаги.

— Я командир истребительного полка майор Макаров. И прошу мне не «тыкать»! Я все-таки старший по званию.

Особист вспылил:

— Старший по званию здесь я! А ты, — нажал он на слово «ты», — подозрительный «окруженец», без документов, без знаков различия, без оружия!

Тут взвился Макаров:

— Как это «без оружия»?! — он выхватил из-за пазухи пистолет ТТ. — А это ты видел?! Вот это мое табельное оружие, которое я никогда не терял! А ты, сука, сейчас позвонишь старшему авиационному начальнику и спросишь его, кто такой майор Макаров из Росси и как доставить его на ближайший аэродром.

Макаров недвусмысленно тыкал стволом в коробку полевого телефона. И старлей, понимая, что совершил грубейшую, недопустимую для особиста ошибку — не обыскал доставленных ему людей, — нехотя снял трубку и покрутил ручку магнето.

— «Роща», «Роща», дай «Акацию»!.. «Акация»? Старший лейтенант Мамедов, особый отдел. Тут у меня человек задержан. Говорит, что командир авиаполка майор Макаров. Такого знаете? Нет?

Макаров вырвал у старшого трубку, не сводя с него пистолета.

— Командир 112-го истребительного авиаполка майор Макаров. Вышел из окружения. Прошу разрешения прибыть для дальнейшего прохождения службы!

После пяти минут уточнений и разъяснений, называния фамилий и обстоятельств Макаров с торжествующим видом протянул трубку особисту.

— Есть, товарищ полковник, — скривился тот. — Понял, товарищ полковник. Но в протоколе я сошлюсь на вас… Есть… Спасибо за разъяснение.

Положил трубку в гнездо и, не глядя на Макарова, процедил сквозь зубы:

— Вы свободны. Следуйте в штаб армии…

На прощание Макаров крепко обнял Синягина.

— Ну, капитан, не поминай лихом! После войны свидимся, коли живыми будем. — И погрозил пальцем старлею: — Смотри, моего друга не обижай! Мы с ним вместе выходили, раны вместе лечили.

Майор Макаров прибыл в штаб воздушной армии, где его поджидал бывший училищный однокашник.

Полк ему не дали. Назначили с понижением — командиром эскадрильи. Войну полковник Макаров закончил под Веной командиром авиадивизии, с тремя орденами Красного Знамени, орденом Богдана Хмельницкого и густой завесой медалей. Но погиб в конце 1945 года в автокатастрофе под Вильнюсом.

* * *

Теперь Синягин остался наедине со старшим лейтенантом Мамедовым. Тот расстегнул кобуру и, наученный горьким опытом, осведомился:

— Оружие есть?

— Есть, — Синягин, поколебавшись несколько секунд, положил на бочку свой ТТ, и Мамедов тут же извлек из него обойму.

Синягин досадовал на себя за то, что влип в эту проверочную историю, но не сомневался, что благополучно выпутается. Что стоит против него, тренированного «брандербужца», этот полуграмотный чернявый старлей?! Но тот вцепился в него мертвой хваткой, возможно, возмещая фиаско с майором. А может быть, чутье подсказывало ему, что на сей раз он имеет дело со скрытым врагом. Его весьма насторожили несколько путаные ответы этого, якобы, капитана НКВД. Старая, весьма примитивная легенда, пригодная для первых дней войны, здесь явно не проходила.

Синягин не смог правильно назвать училище, в котором он обучался, назвал наугад — Ленинградское, и тут же поплыл на дополнительных вопросах. Въедливый кавказец прихватывал его на мелочах, которых Синягин не знал, но обязан был знать как капитан НКВД. В конце концов Синягин стал прикидывать, как лучше вырубить этого дотошного чекиста. Помимо всего прочего, это был именно тот самый враг, из-за которого он и вступил в германскую армию — чекист, комиссар, сталинист. Он собирался врезать ему ребром ладони по шее, в том месте, где проходит сонная артерия. Убийственный удар! Надо было только занять удобную позицию для быстрого и точного броска. А дальше? А дальше забрать его оружие, документы и уйти в лес, из которого его сюда привели. Тем более что неподалеку разгорелась отчаянная стрельба. Долго-долго, захлебываясь в собственном лае, били пулеметы и ахали минометные залпы.

«А может быть, просто тянуть время?»

Старшему лейтенанту Мамедову тоже хотелось побыстрее избавиться от подозрительного типа: «Пустить бы его в расход по обстоятельствам военного времени и резко ухудшившейся ситуации на фронте! Грохнуть его, именем Родины, прямо здесь, да и закопать в картофельном бурте. Благо все равно эту деревню, судя по нарастающей перестрелке, придется покидать…»

Сомнения и колебания обоих решил подполковник с перевязанной головой. Он распахнул дверь и, разглядев в полутьме двух командиров, заорал:

— Какого хрена вы здесь сидите? У меня всех ротных повыбивало, а вы тут отсиживаетесь?!

— Никак нет! — привскочил Мамедов. — Проясняю подозрительную личность.

— Сейчас сюда немцы нагрянут! Они вас обоих прояснят! Марш в строй!

Пререкаться с разъяренным подполковником было опасно: слишком убедительно он размахивал наганом. Синягин подскочил к бочке и схватил свой пистолет. Особист мрачно глянул на него и расстегнул кобуру. Оба зло схлестнулись глазами.

— За мной! — крикнул подполковник и перескочил высокий порог бурта, за ним сиганул Синягин, ожидая выстрела в спину, но выстрела не последовало. Они отбежали шагов на сорок, ккогда над головой провыли три мины, и две из них угодили в картофелехранилище. Крыша вздыбилась и рухнула. Все трое невольно оглянулись и ощутили себя величайшими счастливцами.

— Старшой, беги вон в тот овражек и принимай роту. Или то, что от нее осталось. А ты, капитан, — за мной!

Они бросились в сторону большого колхозного сада, разбитого по склону пологого холма. Но не добежали, кинулись в траву — пули настойчиво искали их непокрытые головы. Поползли. Синягин лихорадочно соображал, как выйти из этой трагикомической ситуации. Этот подполковник, комбат или командир полка, ни сном, ни духом не чуял, что вверяет роту в руки немецкого диверсанта. А кавказец вовсе не так прост — сразу почуял неладное… Подполковник же в запале боя готов хоть папу римского на роту поставить, лишь бы рота не рассеялась, не разбежалась… Пристрелить бы его сейчас да уползти, хотя бы в ту лощинку, а там и до леса рукой подать. Но в пистолете, как назло, не было ни одного патрона! Хитрый жук особист успел вытащить из него обойму.

— Товарищ подполковник, — окликнул командира Синягин. — Поделитесь патронами. Магазин пустой. Даже застрелиться нечем.

— Ты эти мысль брось, капитан. Застрелиться каждый дурак сможет… Держи! — подполковник выгреб из кармана пригоршню патронов и протянул их, словно горсть орехов. — Во врага надо стрелять, а не в себя.

Ох, не чуял подполковник, кому дает патроны!

Укрывшись под корневищем вывороченной сосны, Синягин зарядил пистолет. Патронов хватило на всю обойму да еще два осталось в запасе. На душе полегчало — горе безоружному на войне.

Его поражала эта беспредельная русская доверчивость: никто не чуял в нем лютого опасного врага — ни Таня, ни выходивший его дед-лесовик, ни веселый летчик Макаров, ни этот отчаянный подполковник… Это надо же — взять и отсыпать патроны своему вероятному убийце! Один лишь этот старлей, как его, Мамедов, взял след своим точным нюхом. Но спасибо подполковнику — выручил… На свою голову.

Они добрались до сада. Яблони с обвисшими под тяжестью наливающихся плодов ветвями, уходили по южному скату ровными рядами, оставляя северо-западный склон голым. Под ним пробегала узкая полузаросшая рогозом речушка, а через нее был перекинут деревянный — в один пролет — мосток, который и прикрывала, зарывшись в неглубокие окопчики, весьма поредевшая рота.

— Эй! — крикнул подполковник ближайшему бойцу. — Позови командира. Кто у вас тут командует?

— Старшина Синягин.

«Ух, ты! — удивился капитан. — Однофамилец!»

Он ни разу еще не встречал людей с этой звучной, но довольно редкой фамилией.

Старшина не заставил себя долго ждать. Прибежал, отряхивая с колен налипшую глину. Был он немолод, широколиц, с прокуренными до рыжины усами, со старшинской «пилой» в малиновых петлицах и в новенькой неисцарапанной каске на голове. По каске ползла садовая улитка. Чему-то усмехнувшись, подполковник сбил улитку щелчком.

— Старшина Синягин по вашему приказанию прибыл!

— Принимай нового ротного, старшина.

Константин протянул руку:

— Я тоже Синягин. Может, родственники?

— А все может быть, — улыбнулся старшина. — Мы муромские. А вы откель?

«А мы берлинские», — отметил про себя капитан, но вслух сказал:

— А мы с Дона.

— Ну тоже недалече.

— Так, старшина, — оборвал его подполковник. — Доложи обстановку!

— Немцев мы не пустили. Хотели туточки прорваться. Ну, они нас из минометов покрошили. В первом взводе — он там, в низинке, штыков десять осталось… У меня тут поболе — семнадцать бойцов. А в третьем — еще не доложили. Там тоже не больше… Куда раненых, товарищ подполковник? У нас их двенадцать душ…

— За ранеными пришлю при первой возможности…

— Да и боеприпас на исходе. Гранат и вовсе нет, хоть яблоками отбивайся, — старшина пнул яблоко: вся трава была усеяна зелеными яблоками, сбитыми взрывными волнами.

— Вижу и танков у тебя маловато, — невесело сострил подполковник. — И в артиллерии нехватка. Был бы у меня склад, я бы вам все отдал.

— Знать бы прикуп, жил бы в Сочи…

— Вот тебе новый ротный, с него и спрашивай. А я что смогу, то подброшу. И вам в первую очередь. А пока боевая задача одна: удержать эту высотку и этот мостик любой ценой! Капитан, это надо сделать, — уже не приказал, а попросил подполковник. — Иначе нам всем хана.

— Будем держаться, — обнадежил его Синягин и тут поймал на себе три внимательных взгляда: три красноармейца — мятые пилотки съезжали с их стриженых голов — смотрели на него из окопов, как из недорытых могил, смотрели с надеждой и верой: «Ты командир, — читалось в их глазах, — ты все знаешь и умеешь, ты придумаешь, как отвести ворога и спасти нас!»

У Синягина даже мурашки по спине побежали от их пронзительных взглядов. Они, эти обреченные мужики и парни, уже стояли одной ногой в своих могилах. Они уже видели, как полегла большая часть их роты, и теперь в новом бою их ожидала та же участь — окровавленные тела, разбитые головы, хриплые стоны смертельно раненных… И если Синягин уже наметил план своих действий — «сейчас под видом того, что мне нужно в первый взвод, спущусь в низинку и там исчезну в кустах», — то теперь он решил повременить. «А подыграю-ка я красным! Право, в этом есть нечто забавное… Пусть тевтоны не думают, что русские так и лягут им под ноги…Уж слишком легко маршируют они на восток…»

— Старшина, что у вас из оружия?

— Два «дегтяря», винтовки да пара «лимонок», если наберется, то и ладно.

— Негусто…

— Они сейчас танки пустят. У них, как только найдет коса на камень, так они сразу танки пускают — пехоте дорогу пробивать.

Это Синягин знал и без старшины. Цепким взглядом он еще раз окинул местность. Берега у речушки топкие, хотя и неширокая, но танки не пройдут.

— Мостик надо взорвать! — распорядился он.

— Чем прикажете? — насупился старшина. — У нас ни крошки тола. Была бы хоть одна граната поувесистей… «Лимонкой» его разве возьмешь?

— Топоры, пилы есть?

— Откуда?

— Есть пила! — откликнулся паренек из окопа. — Там в саду возле сторожки стояла.

— А ну, дуй за ней! — приказал старшина.

Синягин излагал свой план боя коротко и безоговорочно, как приказ:

— Мостовые опоры подпилить. Под первым же танком мостик рухнет. Остальные съедут с проселка и станут долбать нас из пушек. Поэтому пулеметные гнезда раньше времени не открывать. А всему взводу, выставив наблюдателя, перебраться за обратный скат.

— Минометами достанут, — усомнился старшина.

— Минометчики пойдут в боевых порядках пехоты. Поэтому первый взвод с ручным пулеметом ударит им во фланг и отсечет их от танков. Для этого возьмешь взвод и займешь позицию за речушкой.

— Понял, — одобрительно кивнул однофамилец.

— А третий взвод будет в резерве. И если пехота прорвется и полезет на высотку, ее встретим мы — с фронта, резерв — с фланга.

В училище на ящике с песком Синягин решал и не такие тактические задачи. Им давали знания до уровня командира батальона. Плюс спецподготовка. Все это позволяло Синягину надеяться, что он выиграет бой даже такими малыми силами. Неожиданность плюс грамотный расчет. Ему очень хотелось проверить свои командные способности на практике. То, что он мог попасть под «дружественный» огонь, только подогревало азарт. В конце концов, риск, авантюры, бой — это его стихия. Именно в ней он ощущал себя сверхчеловеком.

«Только один этот бой, а потом уйду, — обещал себе Синягин. — Не мешало бы раздобыть каску. Риск риском, а осторожность не помешает». Он подобрал с бруствера каску убежавшего за пилой бойца и пошел вместе со старшиной осматривать позиции.

— Откуда полк? — спросил Синягин.

— Из Сибири прислали. С Алтая.

— А сам муромский?

— Так точно. Призвали на финскую. А теперь вот здесь…

— Ну и где легче?

— Тут жарче… — уклончиво ответил старшина.

Солнце и в самом деле жгло немилосердно. Боец принес и пилу, и топор, так что три красноармейца довольно быстро подпилили-подрубили опоры мостика и вовремя: из-за опушки, которую огибал проселок, послышался гул танковых моторов.

— Все! Разбежались по местам! — успел пожать руку старшине Синягин. Он бросился на высотку и приказал всем окапываться с обратной стороны ската. Сам же остался с наблюдателем. Подобрал крупное яблоко, обтер его подолом гимнастерки и яростно вгрызся в сочную мякоть. Яблоко вполне заменяло ему сейчас сигарету.

Из-за опушки, нещадно пыля, выкатили три танка в сопровождении с полдюжины мотоциклистов. С замиранием сердца Синягин следил за движением головной машины. Танк все ближе и ближе приближался к мостику. Сбавил ход, и зря — на большой скорости мог бы проскочить. Состорожничал и… уткнулся лобовой броней в край подломившегося моста. Древняя, затаившаяся в крови, радость охотника, загнавшего дичь в ловчую яму, обуяла Синягина. Он едва не хлопнул в ладоши!

Танк, шедший в хвосте колонны, двинулся вдоль речушки, выискивая брод, другой — подцепил застрявшую машину и стал вытаскивать ее на дорогу. Мотоциклисты спешились, пытаясь помочь танкистам, и в этом момент из придорожных кустов ударил пулемет, захлопали выстрелы винтовок — первый взвод открыл огонь. Молодец, старшина — выждал и ударил в самый раз!

Конечно, это была всего-навсего разведка, а не основные силы. Но все же, как говаривал Наполеон, главное — ввязаться в драку, а там посмотрим. Оба танка развернули свои башни в сторону кустарника и подняли там своими залпами тучи дыма, пыли, земли. Мотоциклисты тоже ударили по засевшим синягинцам. Яростная пальба огласила окрестность. Все повисло на волоске. Теперь требовался лишь один толчок, чтобы решить исход боя. Синягин в одно мгновение просчитал ситуацию. Его не подвели ни глазомер, ни чувство времени, ни дерзость замысла. Все как учили, тренировали, натаскивали… Он поднимает свой взвод в атаку — бесшумно, без выстрелов. Они быстро скатываются со склона и, пока противник повернут к ним спинами и кормами танков, наносят свой внезапный удар. И первый взвод, несомненно, поддержит их из своей лощины. Мотоциклисты, если не успеют удрать, полягут на дороге. Ну, а танки… В полку «Бранденбург» учили, как брать танки, заскочив на броню. Тем паче, что один из них безнадежно застрял в продавленном мостике. Все это пронеслось, просчиталось, выстроилось в секунды.

Оглядев ближайших бойцов, Синягин крикнул и вправо и влево:

— Передать по цепи: «Приготовиться к атаке»!

И секунд через пять первым поднялся из окопчика.

— За мной — вперед!

Краем глаза заметил, как справа и слева поднялись фигурки красноармейцев. Но они его ничуть не заботили. В атаку шел прежде всего он сам — человек, который может все! Неустрашимый и устрашающий, сильный и побеждающий, всезнающий и всемогущий… Полубог-полузверь… Голубоглазая бестия… Дрожите, тевтоны!

Он был на взлете воинской доблести всех своих ратных предков, когда чья-то пуля — непонятно чья: немецкая или русская, шальная или прицельная — навылет прошила его ликующее сердце. И он упал — головой к врагу, ногами к безвестной ему деревеньке Садки. Воистину, свой среди чужих, чужой среди своих…

Глава девятнадцатая

Бал в офицерском казино

И была ночь… Быть может, самая счастливая ночь из того мрака, который обрушился на Минск с момента его падения. И это ночное счастье творили двое — Сергей и Ирина, содрогаясь, пронзаемые одной молнией, опаляемые одной страстью… Тела их сплетались в один любовный венок. И каждый понимал, что эта близость, это празднество дано им свыше, вопреки сотням смертей, которые обрушивались на них и пролетали мимо. И, значит, эта ночь, и это слияние были предрешены в тех горних сферах, где ткутся судьбы людей…

Ирина поглащала его жадными содроганиями. А он наполнял ее горячей силой крови, пульсирующей в трепетной оболочке его плоти…

Под утро, придя в себя после неистовой ночи, Сергей рассказал Ирине о капитане Суровцеве, о том, как принял он свой смертный час. Ирина молча закрыла глаза…

После завтрака Сергей восстановил свою фотолабораторию и проявил брестскую пленку. Дрожащими от волнения пальцами он держал мокрую ленту и просматривал кадры на просвет. Одно за другим оживали в его памяти те яростные огненные отчаянные мгновения. Почти все снимки удались. Это был великолепный репортаж — лучший в его жизни! — о первом дне войны. Вот только предлагать его пока было некому. Но в любом случае проявленную пленку хранить было легче, чем непроявленную.

Лунь, приехавший, как обещал, пленку тоже просмотрел и нашел ее очень удачной. А уж он-то знал толк в фотографии. Правда, идею с фотолабораторией напрочь забраковал:

— Если гестапо найдет твои бачки и кюветы, головы не сносить никому в этом доме. Да и дом сожгут. Для них это равносильно подпольной типографии.

Лобов скрепя сердце разорил лабораторию, рассовав, впрочем, и красный фонарь, и бачок, и контактную рамку по дальним углам чердака. Потом был устроен генеральный смотр Ирининым нарядам. Она сохранила три самых лучших своих платья, и когда, надев голубое в белый горошек да еще с жемчужным ожерельем, вышла к строгим ценителям, Лобов и Лунь невольно ахнули.

— Ну, настоящая Лорелейн! — оценил Лунь.

— Елена Прекрасная! — в тон ему заметил Сергей.

Именно в этом наряде и отправилась Ирина с Лунем в офицерское казино на субботний вечер. В фойе и в зале собрались около сотни офицеров с дамами и без дам. У входа в казино стояли два эсэсовца, которые проверяли документы у дам младших офицеров, старших же пропускали, уважительно прищелкивая каблуками. Столь же почтительно пропустили они и майора с дамой в голубом платье, слегка оторопев при виде златоволосой ундины. Первым делом Лунь поднялся в кабинет начальника казино и представил ему свою спутницу:

— Фройляйн Ирен!

Он едва не сказал — Вейга…

Рихард был не один, он сидел по-приятельски с рыжеволосым гауптманом с авиационными «птичками» в петлицах — за кофе с коньяком.

— Гауптман Ванзенегер![7] — назвался авиатор и привычно улыбнулся, предупреждая улыбку собеседника. — Не удивляйтесь моей странной фамилии! Ее получил мой прадед от самого Бисмарка! Он служил у него денщиком и мастерски истреблял клопов.

Рихард позвонил в бар, и оттуда принесли поднос с канапе, шпротами и яблоками, а также бокал рейнского для Ирины. Ирина лишь слегка поддерживала общий разговор, который вился вокруг родных для каждого из троих мест в Германии. Так выяснилось, что начальник казино Рихард Рокк родом из Пассау, «баварской Венеции», а Ванзенегер — уроженец Штральзунда. Но поскольку все бывали в Кёнигсберге, наперебой — чтобы сделать приятное гостю — стали расхваливать столицу Пруссии. Из общих увлечений определилась рыбалка. Причем капитан Ванзенегер как житель портового города оказался заядлым и многоопытным рыбаком. Именно он и пригласил всех присутствующих порыбачить в Свислочи. Приглашение было принято единодушно. Сговорились о месте и времени встречи.

— Нашей милой даме наскучило слушать мужские разговоры, — заметил Рокк. — Идемте в зал, там уже в разгаре танцы!

В зале Ирина имела успех. Ее беспрестанно приглашали то на вальсы, то на фокстроты. При этом кавалеры просили разрешение у майора, на лице которого застыла невеселая мина. То ли он ревновал свою подругу, то ли его снедала иная печаль. Но благодаря Ирине Лунь познакомился с весьма важной для него персоной — комендантом минского вокзала оберст-лейтенантом Крамером. Тот был уже навеселе, и трудно было сказать, кто ему больше понравился — фройляйн Ирен или ее бравый спутник, но только без особых церемоний он предложил Луню выпить на брудершафт, что и было исполнено под аплодисменты ундины.

— Если тебе нужно будет срочно отправиться в Варшаву или Берлин — приходи ко мне запросто, как к другу! — предложил Крамер новому знакомцу. — Но лучше в Варшаву! Там такие пани, — погрозил он пальцем, — не хуже, чем у тебя! Скажи, где ты нашел такую красотку? В ней есть что-то от Марлен Дитрих, будь она неладна!

Лунь с трудом отвязался от нализавшегося коменданта, но его визитку бережно упрятал в офицерское удостоверение. Сделав Ирине знак, он увел ее из казино, где градус веселья уже достиг своего апогея.

— Спасибо! — поблагодарил он ее в машине. — Вы сыграли свою роль блестяще. Браво! Примите мои аплодисменты.

— Честно говоря, было довольно противно. Начальник казино еще ничего, можно сказать, джентльмен. Но остальные — липкие пошляки.

— На войне как на войне. Даже если линия фронта проходит через казино.

Полная луна заливала город почти дневным светом. Тем страшнее было зрелище, которое Лунь и Ирина увидели в ветровом стекле: перед дрожжевым заводом покачивались на веревках пятеро повешенных: четверо мужчин и одна девушка. На груди висели таблички «Они вредили германской армии».

Лунь недоумевал: «Немцы — народ великих ученых и мыслителей, нация передовых технологий, а по психологии — средневековые варвары: повесить, отрубить голову, сжечь в печи… Откуда такая дьявольская жестокость? Ну расстреляли бы, если попались. Но смаковать зачем?»

Всю дорогу оба подавленно молчали. Лунь отвез Ирину в Кальварийский проезд, где ее давно и нетерпеливо поджидал Сергей.

Пока Ирина приводила себя в домашний вид, мужчины поставили самовар и заварили чай.

— Послушал, как тут всякие голоса в эфире вещают… — Лунь неспешно помешивал ложечкой в чашке. — Все нас обвиняют, что войну развязали. Мы-де заключили с Гитлером договор, и тот — с развязанными руками — напал на Польшу… Вот Чемберлену можно было договор с Гитлером заключать, и Чехословакию им совершенно не жалко. Отдали на заклание, и все. А нам подписывать такой же договор с Гитлером, по их мнению, — западло! Как же так — Сталин развязал Гитлеру руки в Польше?! Но ведь если бы Гитлер потребовал сначала Польшу, то Чемберлен и Польшу бы ему сдал, как сдал Чехословакию. Но нам, видите ли, нельзя повторять шаги Чемберлена. Двойная мораль — морально то, что выгодно Англии. А вообще-то, Запад должен Сталина в задницу целовать за свое спасение!

— Какое спасение? Мы что — их уже спасли?

— Мы их уже спасли! Тем, что Сталин не присоединился к Тройственному союзу, к оси Берлин — Рим — Токио. А ведь ему предлагали. Но он не вступил! А вступил бы в этот сговор, кранты и Европе, и Америке! Так скажите спасибо, что не вступил и на себя теперь удар принял. Как там, в Англии, небось радуются, что вермахт от них оттянули. Это же мы их теперь от высадки на острова спасаем! Не полезет туда Гитлер, пока он в России воюет.

— Не могу понять, зачем Гитлер второй раз на одни и те же грабли наступил: нельзя Германии на два фронта воевать!

— А где ты видел второй фронт? Гитлер от Черчилля фору получил ровно настолько, сколько ему нужно разгромить СССР. А за это время Черчилль армию свою укрепит, оборону наладит.

— А потом ударит?

— Если поймет, что вермахт выдохся и ослаб.

— А если вермахт останется боеспособным?

— Будет искать хитрого союза с Осью. Возможно, и сам присоединится. На все пойдет, лишь бы Англию от вторжения уберечь.

Разговор прервала Ирина. Она подсела за стол в домашнем халатике и обхватила голову руками:

— Хватит о политике, хватит о немцах! Давайте о чем-нибудь другом! Давайте что-нибудь споем! Только тихо-тихо… Но споем. Без наших песен душа пересохла…

И откинувшись на спинку стула, завела красивым грудным голосом:

Ночь светла… Над рекой

Тихо светит луна.

И блестит серебром

Голубая волна…

Сергей и Лунь подтянули, покачиваясь в такт мелодии. Перед глазами Луня невольно встали те пятеро повешенных в воротах дрожжевого завода. «Ночь светла…» Уж лучше бы стояла глухая темень…

Глава двадцатая

Рыбалка на Свислочи

На рыбалку выбрались в воскресный день. Сначала Лунь с Ириной, одетой по-дорожному, заехали в казино за майором Рокком (он жил в комнате рядом со своим кабинетом), затем у моста через Свислочь встретили гауптмана Ванзенегера, который прикатил к месту встречи на мотоцикле с коляской. Из коляски торчали удочки и объемистый рюкзак.

Они выехали из Минска за Заславль и расположились на живописной речной излучине, хорошо укрытой от дороги прибрежными кустами. Рыбалка не задалась — то ли поздно приехали, то ли место неловное попалось, но Ванзенегера это не расстроило.

— Я обещал вам штральзундский фишзуппе, и я им вас угощу.

Гауптман извлек из рюкзака толовую шашку, приладил шнур со взрывателем, поджег и бросил подальше — в самый омуток. Взметнулся столб воды. Ирина, как и полагается благовоспитанной фройляйн, громко взвизгнула, потешая мужчин, а Ванзенегер уже зорко высматривал всплывшую рыбу.

— Если рыба не идет к человеку, то человек идет к рыбе.

— Военная рыбалка, — отозвался ему в тон Рокк, разжигая костер.

Гауптман достал еще пару шашек, но глушеной рыбы хватало более чем. Лунь взвесил брикет на ладони.

— Какое надежное средство для безотказной рыбалки!

— Хотите, возьмите себе про запас! — предложил Ванзенегер. — Пригодится на будущее.

— Спасибо! — обрадовался Лунь. — Непременно пригодится.

— Вот вам четыре штуки. Хватит?

— За глаза!

Рыбный суп вышел на славу! Тем более что Рокк захватил с собой портативный патефон с набором французских пластинок. Когда французы надоели, поставили пластинку с любимым маршем Рокка — «Хохенфридбергер».

— По преданию его написал сам Фридрих Великий! — прокомментировал он и стал не совсем трезво дирижировать патефону.

* * *

Дома, выложив на стол четыре брикета взрывчатки, Лунь не мог не похвастать перед своими бойцами уловом.

— Вещь! — одобрил Петрович. — На целое кило потянет!

— Да, в магазине не купишь, — усмехнулся Чуднов.

— У немцев взяли, немцам и вернем! — потирал руки Лунь. — Только в другой упаковке. Теперь можно и дельце замутить…

«Дельце» само собой наметилось на железной дороге. Грузовой поток военной техники, шедший на восток, нарастал день ото дня. Об этом говорил и комендант вокзала, да и со стороны было видно, как уходят в направлении Смоленска и Москвы платформы с танками и орудиями, бочками с бензином и ящиками с боеприпасами. Остановить этот поток было невозможно, но затруднить, прервать хотя бы на время представлялось вполне реальным, имея на руках запас взрывчатки.

Конечно, Луню было привычнее заниматься своим исконным делом — создавать агентурную сеть и добывать информацию, но сейчас, без связи с Центром, было важно другое: действовать по-боевому — уничтожать живую силу противника.

В железнодорожных диверсиях Лунь никогда не участвовал, хотя и обучался взрывному делу в разведшколе весьма основательно. Преподавал заградительное дело на железных дорогах сам полковник Старинов, ас минных диверсий. Но одно дело — учеба, другое — практика… По замыслу все казалось просто: подсесть в эшелон, заложить взрывчатку в вагоне — где-нибудь во втором или третьем от паровоза, поджечь шнур и быстро перейти в головную часть состава. Локомотив и первые два вагона уцелеют, зато весь остальной эшелон пойдет под откос. Был бы взрыватель замедленного действия, все можно было бы решить по-другому, но с примитивным бикфордовым шнуром приходилось действовать именно так.

Прогуливаясь по вокзалу, Лунь обратил внимание, что немцы ставят пассажирские вагоны ближе к паровозу, а дальше идут товарные вагоны и платформы. Поэтому и выбрал тактику обрыва эшелона как можно ближе к голове состава. Хорошо бы действовать в паре, но никто из его бойцов не владел языком в той мере, чтобы сойти за немецкого солдата. Оставалось полагаться только на себя.

Прорабатывал он и чисто партизанский вариант: заложить взрывчатку под рельсы и дождаться прохода поезда. Но это не гарантировало ни скрытности действий, ни точного времени взрыва.

* * *

Лунь… Вся его жизнь состояла из сплошных уловок, выкручиваний, легенд, прикрытий, одним словом — из лжи, спасавшей его, как маскировочная сеть. Иногда ему казалось, что еще немного — и он сам запутается в ней, не отличая придуманного от действительного, и вся его прошлая жизнь растворится в чужих, навязанных ему биографиях. Но такова участь нелегала. Он всегда вне закона, и закон всегда простирает над ним карающий меч.

Все это имело смысл ради идеи служения своему отечеству. Хотя по требованию высшей морали, не говоря уже про библейские заповеди, нельзя быть бесчестным даже ради высокой цели. Здесь, в чужой и враждебной стране, свои законодатели-моралисты позволяли ему выйти на время из сферы высшей морали и даже просто за рамки приличия обычного человека. Так физик может войти на время в зону облучения, а потом, пробыв в ней строго предписанные часы и минуты, вернуться под биозащиту. Но время пребывания нелегала не предусматривало безопасной для души и совести нормы. Нелегал «облучался» иногда на всю катушку. И не всегда это проходило для него бесследно, безболезненно. Что-то безвозвратно умирало в нем, ибо нельзя — даже служа своему отечеству в спецорганах — оставлять совесть и благочестие на хранение в сейфе начальства, как оставляют там перед загранкомандировкой партийный билет и подлинный паспорт.

Но у Луня не было даже такого прикрытия — «во имя высших интересов отечества». Отечество вывело его за рамки своего закона. И теперь он был вне закона повсюду!

Война вернула ему смысл существования: невзирая ни на что он все равно помогал своему отечеству. И делал это совершенно бескорыстно, не ожидая наград и почестей. В глубине души он надеялся на прощение неведомой ему вины. И ведомой тоже — вины невозвращенца.

Это была его личная война с Германией, неизвестная его начальству и потому никому неподотчетная. Он был главнокомандующим и начальником штаба, и бойцом своей крохотной армии под названием «Кобра». У этой армии уже был свой боевой счет и, по великому счастью, пока еще не было потерь.

* * *

В тот день по Минску прошла очередная полицейская облава. Боруху чудом удалось проскользнуть сквозь оцепление, и он вернулся с рынка сам не свой. Двойра даже налила ему полстакана бимбера, припрятанного в завалинке бани. Борух долго думал, потом сказал:

— Двойра, иди к тому немцу, который тут главный, и понравься ему.

— И сколько раз ему понравиться? — угрожающе подбоченилась Двойра.

— Сколько ему надо, столько и понравься! У нас нет другого спасения. Вымоли у него бумагу, что нас нельзя переселять в гетто. Что мы тут нужнее для германской армии. Что мы работаем на нее. Ну, он сам придумает, как лучше написать. Иначе нам хана.

Теперь настала очередь задуматься Двойре.

— А ты потом не станешь меня бить, как за Марка?

— К Марку ты ходила развлекаться. А здесь — по делу. И какому делу!

Двойра не стала препираться. Выждав, когда Лунь остался в хате один, она подоткнула повыше юбку и пришла в комнаты с ведром и тряпкой.

— Я не помешаю пану офицеру, если помою полы?

Лунь молча кивнул, углубленный в процесс бритья. Он был в трусах и форменной майке с прямокрылым орлом на груди. Перед ним стояло зеркальце, мельхиоровая чашечка с мыльной пеной и помазком, мельхиоровый пенальчик с кристаллом квасцов, чтобы замазывать кровь на порезах, флакончик одеколона. Двойра бросила на квартиранта умильный взгляд:

— Ой, таки давайте я вам поможу! Я работала во фризерне и знаю, как брить мужчин! Могу и шевелюру подравнять, и все что хотите!

Лунь оглядел женщину и сел на венский стул, как садятся в парикмахерское кресло. Бритва в руках Двойры порхала нежно и ласково, как сверкающая бабочка. Да она и сама была — вся нежность и забота. Она умела улыбаться мужчинам, она умела им нравиться, она умела говорить им лестные слова… И не закончив бритья, она оказалась в своей былой супружеской постели вместе с бравым майором, благоухающим кельнской водой…

…Двойра приходила к Луню еще несколько раз, так что однажды Петрович стал напевать песню про атамана, который «только ночь с ней провозжался, сам наутро бабой стал». Луню было неловко смотреть в глаза товарищам. Командир, а тем более командир разведывательно-диверсионной группы, должен был безупречен во всем. Ибо в любой момент он может предстать перед судом Вечности… Но и командирам ничто человеческое не чуждо.

В один прекрасный день Двойра высказала ему просьбу о защитном документе. Отказать ей было невозможно: Лунь и сам понимал, что они с мужем живут здесь под дамокловым мечом, который, по счастью, еще не опустился на их семитские головы.

— Я подумаю, как это сделать! — пообещал он. И подумал, и сделал. В приемной начальника офицерского казино стояла пишущая машинка. С разрешения начальника Лунь настучал на бланке казино текст: «Настоящее свидетельство выдано гражданам города Минска Боруху и Двойре Гиппенрейтерам в том, что они являются караимами и не подлежат, согласно расовой политике рейха, переселению в еврейское гетто, поскольку караимы не считаются семитским народом, несмотря на иудейское вероисповедование».

Начальник казино, несмотря на все уговоры Луня, отказался подписать бумагу. Тогда Лунь это сделал за него, изобразив неразборчивый росчерк и придумав должность: «Советник гауляйтера по расовым вопросам, профессор…» Потом свел с монеты в одну марку имперского орла со свастикой и оттиснул подобие слабой, слегка размазанной печати. Главное, что документ был с реквизитами минского офицерского казино. Какая-никакая, но все же официальная бумага, и на первых порах могла выручить. Во всяком случае, Двойра была в восторге, когда он вручил ей «свидетельство», и одарила благодетеля пылкой плотской любовью.

Глава двадцать первая

Майор с чемоданчиком

В один прекрасный день, когда у перрона полуразрушенного минского вокзала застыл длинный эшелон с локомотивом в сторону Орши, к вокзалу подкатил видавший виды «опель-кадетт». Водитель, обер-фельдфебель, помог майору достать из багажника чемоданчик в брезентовом чехле.

— Еще раз повтори свою задачу, — тихо попросил Лунь.

— С отправлением поезда еду в Борисов, занимаю малозаметное место на вокзальной площади и жду вас.

— Все верно. Постарайся не торчать все время в машине. Оставь ее открытой. Избегай каких-либо контактов с немцами.

— Да уж какие там контакты с моим «дойчем»! — усмехнулся Лобов. — Язык мой — теперь воистину враг мой.

— Взрыв произойдет на подъезде к Борисову. Накинь мне пару часов, чтобы добраться от места крушения до борисовского вокзала.

— Понял. Буду ждать до упора.

— Если со мной что-то случится, берешь командование группой на себя и уходишь из Минска в леса. Точно так же, как мы прибыли. Не вздумайте оставаться — гестапо работает четко: выловит всех, как бы вы ни таились. А в лесах есть шанс.

— Да это я прекрасно понимаю.

— Ну, действуй по обстоятельствам! Голова у тебя на плечах. А плечи широкие! Жаль, не могу тебя обнять. Но я очень рад, что судьба свела нас на одном пути, наверное, самом трудном в моей жизни.

— И я вам тоже очень благодарен! Без вас точно пропал бы… Век буду помнить! Но верю в вашу звезду.

— Бывай, танкист-фотограф-агроном!

Они крепко пожали друг другу руки, и майор взбежал по ступенькам в здание вокзала.

— Ну, что?! — встретил его радостной улыбкой военный комендант. — В Берлин или Варшаву?!

— В Москву!

— Достойно! Но пока дальше Орши отправить не смогу.

— Ну, тогда до Орши.

— На фронт за крестом? — спросил подполковник, подписывая посадочный талон.

— Надеюсь, мы еще обмоем мой крест вместе!

— Желаю успеха, господин бравый майор!

Подполковник налил из карманной фляжечки по стопочке коньяка, а затем сам проводил друга к вагону. Вагон, как по заказу, оказался третьим от паровоза. Впрочем, их было всего четыре пульмана, в котором размещались офицеры танковой дивизии, уходившей на подкрепление группы армий «Центр». За ними тянулась длинная вереница платформ с незачехленными танками и бронетранспортерами. Все они были обречены на гибель с того момента, когда в вагон № 3 сел новый пассажир в мундире пехотного майора. Обречены были и его попутчики по 3-му и 4-му вагону. Им не суждено было доехать к месту высадки. Эти мысли грели душу Луня, наполняли его гордостью: это его персональный вклад в дело разгрома гитлеровской армии!

Нещадно пекло солнце, и окна в вагонах были открыты. Попутчики по купе, куда комендант определил Луня, сидели в майках, но на крючках висели мундиры с погонами майоров и одного подполковника. Все трое были штабистами, и они охотно приняли в свою компанию — уже довольно теплую — нового камрада. Отмечали день рождения майора по имени Вилли. Пришлось поднять алюминиевый походный стаканчик за его 33-летие.

Лунь еще раз и не без горечи подумал о жестокости своей военной профессии. Вот сейчас он вольно или невольно приговорил к смерти всю компанию этих жизнерадостных людей, к уничтожению взрывом своего «адского» чемоданчика, но также, вольно или невольно, ему приходится пить за здоровье своих жертв. И никто из них ни сном ни духом не подозревает в нем своего убийцу. Тем не менее через час-другой он отправит их на тот свет, потому что на этом свете — они его враги, враги его Родины. Отмечали бы свои дни рождения у себя дома, а не в захваченном Минске, не в России, куда они притащили с собой всю эту вереницу танков, бронированных машин смерти. И потому за ваш упокой, господа танкисты! Ваша гибель на совести того, кому вы все кричите «хайль!», на совести тех, кто вас сюда прислал.

Поезд наконец дернулся, по сцепкам прокатился лязг рывка, и эшелон, набирая скорость, двинулся на восток. Лунь встал и прошел в туалет. Вагон был старой советской постройки с жесткими деревянными сиденьями и большими тамбурами. «Оставить чемоданчик в туалете, поджечь шнур и тут же перейти в передний вагон? Да, это было бы проще всего. Но проход по вагону с чемоданчиком вызвал бы вопросы попутчиков: “Вы нас покидаете?” — “Да, покидаю. Выхожу в Борисове”. — “Ну, тогда по рюмке на прощание. Станция еще не скоро”». Он прокрутил этот вероятный диалог про себя. «Нет, так нельзя: его уход перед самым взрывом будет слишком заметным. Те, кому повезет уцелеть, потом могут припомнить, как все было».

«Но где же поджигать шнур? Да прямо в купе. Офицеры уже достаточно накачались, чтобы быть начеку. К тому же они нещадно курят. Взять сигарету. Положить чемоданчик на колени. Сделать вид, что в нем надо что-то найти. И сигаретой, которая ненароком должна оказаться в пальцах правой руки, поджечь шнур. Он горит бездымно с легким шипением, но шум поезда и пьяная перепалка наверняка его заглушит. Закрыть чемоданчик, поставить его под полку и выйти в туалет.

Не слишком ли нагло и дерзко?»

Лунь еще раз оглядел своих попутчиков, достал чемоданчик и снова упрятал под полку. Никто не обратил на его действия ни малейшего внимания.

«А фуражка? Ее ведь надо взять с собой. Без нее непросто будет добраться до Минска, да и в городе офицеру без фуражки никак нельзя. И ни в каком немецком “военторге” ее не купишь. В туалет в фуражке не ходят. Взять фуражку — это значит, что он собирается покинуть компанию. Опять пойдут вопросы — “вы куда?” Фуражка — мелочь, но именно мелочь может все испортить. Дьявол таится в мелочах. И без фуражки нельзя, и с фуражкой так просто не выйдешь… Забыть фуражку в туалете заранее? А потом по пути в передний вагон забрать? Может быть… Если никто не запрется в туалете в этот момент. Да черт с ней, с фуражкой! — разозлился Лунь. — Снявши голову, по фуражке не плачут! Э, нет… На воре и шапка горит! Уходить надо с фуражкой… На худой конец можно сказать: “Пойду, проведаю друга”. И машинально взять фуражку, не надевая ее. Да машинально — чисто офицерский рефлекс: без фуражки все равно что голый».

На том и порешил.

День клонился к вечеру. Эшелон приближался к Борисову. Именинник Вилли храпел, привалившись в угол купе, двое других азартно спорили о какой-то Марте и ее порядочности. Лунь закурил сигарету и с деланым равнодушием посмотрел в окно. Поезд шел на хорошей скорости — то, что нужно. После двух-трех затяжек Лунь неторопливо достал чемоданчик, положил его на колени и стал в нем рыться, вынув изо рта сигарету. Время горения шнура было рассчитано на полторы минуты. Огонек затлел сразу и стал не спеша пожирать пороховую жилу — по сантиметру в секунду.

Лунь снова взял сигарету в рот, закрыл чемоданчик, поставил его под лавку, мысленно отсчитывая секунды: «…Одиннадцать, двенадцать, тринадцать…»

Взял фуражку. Ему даже не понадобилось произносить приготовленную фразу насчет друга в головном вагоне — никому не было до него никакого дела.

Лунь вышел в коридор…

«…Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять…» Быстро прошел в головную часть вагона, рванул ручку в переходной тамбур… Дверь не открылась! Рванул еще раз — намертво! Кто и зачем запер эту дверь? Раздумывать было некогда! Надо было мгновенно все переиграть!

«…сорок пять, сорок шесть, сорок семь…»

Он выглянул в окно тамбура — выпрыгнуть на ходу? Скорость поезда не оставляла надежд на благополучное приземление. Тогда срочно надо назад — в хвостовые вагоны — подальше от места взрыва. Они, конечно, полетят под откос, но все же есть шансы уцелеть.

«…семьдесят два, семьдесят три, семьдесят четыре…»

Еще не поздно было вернуться в свое купе, схватить чемоданчик и выдернуть шнур. Никто ничего бы не заметил. Но это означало поражение в первом же серьезном бою.

Лунь быстрым шагом прошел в другой конец вагона и перешел из своего третьего в четвертый. Прошел и его насквозь, вошел в тамбур. Торцевая дверь была заперта. Дальше шли платформы с танками. Ствол ближайшей к нему машины был нацелен прямо ему в грудь.

«…восемьдесят пять, восемьдесят шесть, восемьдесят семь…»

При резкой остановке вся эта бронированная махина по инерции ринется вперед и сомнет тамбур. Если только этот вагон не опрокинется первым. И все-таки надо прыгать! Еще есть несколько секунд… Он шагнул к двери и открыл запор. Душа взвыла от ужаса: «Господи, помилуй!..»

* * *

Лобов примчался в Борисов часа за полтора, как он рассчитал, до прибытия эшелона. Он без труда нашел на малолюдной вокзальной площади укромное место в густой тени трех почти сросшихся кленов. Гражданского населения на площади почти не было, если не считать старика-инвалида, сидевшего возле клумбы в безнадежном ожидании милостыни, да мальчишки-чистильщика, примостившего свой ящик на вокзальных ступеньках. Время от времени из станционного здания выглядывал фельджандарм и, не найдя ничего, заслуживающего внимания, скрывался в служебке. Приехал крытый брезентом грузовик. Четверо солдат выгрузили длинные ящики и отнесли их на перрон. Часа через два обстановка на станции резко изменилась: жандарм и начальник станции побежали в западный конец перрона, и вскоре оттуда отправилась в сторону Минска мотодрезина с красной пожарной цистерной на прицепе. Затем в ту же сторону поспешил старенький маневровый паровозик с железнодорожным краном и платформой, набитой рабочими-ремонтниками. Похоже, что операция удалась — вся эта техника спешила на помощь взорванному эшелону. Это радовало Сергея, но с каждым томительным часом росла и тревога: «Что с командиром? Почему его все нет и нет? Добирается по шпалам? Ранен? Погиб? Арестован?» Лобов терялся в догадках и предположениях. Жизнь без Луня, без его начала, опыта, уверенности в успехе пугала мрачной неопределенностью. «Как действовать дальше? Как выбираться из Минска, не зная толком языка? Прикидываться эстонцами? Не прокатит. Как человек, столь плохо владеющий немецким языком, может дослужиться до обер-фельдфебеля? А если установят, что они носят форму вермахта незаконно, то это расстрел на месте. Тут уж лучше в перестрелке погибнуть… Да и в какие леса вести мне лейтенанта Чуднова, Петровича и Ирину? Какая из них диверсионная группа без оружия, продовольствия, взрывчатки? Где и как все это добывать? Нет, нет! Лунь обязательно вернется и все будет, как прежде!»

Сергей ждал его до полуночи, пока на его машину не стал поглядывать станционный фельджандарм. «Подойдет еще, будь он неладен, о чем-нибудь спросит…» Лобов уехал с площади и встал в темной улочке. Здесь его Лунь, конечно, не найдет, но если самому прогуливаться в виду площади, то… Нет, не годится. Нарвешься на патруль в комендантский час. Да и площадь не освещена — не видно ни зги.

Надо возвращаться. Надо ехать в Минск, как этого не хотелось. Или переждать где-нибудь за городом, а утром наведаться на станцию. Вдруг Лунь появится именно утром? Улыбнется и скажет: «Все в порядке, старина! Дело сделано!» Сергей ухватился за эту последнюю надежду. Он выбрал именно этот последний вариант и тут же не спеша выехал из Борисова, не включая фар. Он не раз бывал в городе и знал малозаметную дорогу, что вела на танковый полигон в обход нынешнего немецкого блокпоста. По ней и двинулся, благо из облаков выплыла почти полная луна. Километра через три он свернул на директрису, которая пересекала густой соснячок. Лес манил его, обещая надежное убежище. Сергей включил на секунды фары, чтобы найти удобный въезд в сосновый частокол. И тут же по фарам секанула автоматная очередь, вторая прошлась по колесам, третья — оставила в ветровом стекле сразу три лучистые дырки. Он пригнулся до самых педалей, но кто-то с силой рванул дверцу:

— А ну, вылезай, немчура поганая!

Лобов колобком выкатился из кабины.

— Хальт! Стоять, сука!

Никогда еще слово «сука» не звучало так радостно и приветливо! «Свои!»

— Ребята, да я не немец! Русский я!

— Тем хуже для тебя, тварь продажная! А ну, шевелись!

Кто-то больно ткнул его стволом в спину.

— Да дайте же мне сказать!

— Иди, сволочь, скажешь еще. Все расскажешь!.. Слышь, Степаныч, думали, «языка» взяли, а это туфта какая-то… Может, сразу в расход?

Степаныч ответил не сразу. Сергей с замиранием сердца ждал, что он скажет.

— Кого взяли, того и взяли… Пусть командир решает. Наше дело — привести…

Шли по ночному лесу довольно долго — или так показалось Сергею. Но с каждым шагом он боялся все меньше и меньше. Верилось: «Выкручусь! Свои как-никак…»

Наконец, спустились, пригибаясь в землянку. При свете свечи, который после ночной темени показался ослепительным, Сергей увидел лобастое лицо с нахмуренными бровями. Небритые щеки подпирали малиновые петлицы без знаков различия: ни «кубарей», ни «шпал», ни треугольничков.

— Ну, и кого вы привели? — спросил неизвестный в пространство.

Лобов не дал им ответить и поспешно представился:

— Заместитель командира разведывательно-диверсионной группы «Кобра» младший политрук Лобов.

— Ишь ты, какой прыткий! «Кобра»!.. — усмехнулся бровастый. — А может, ты гадюка? Почем я знаю? Документы есть?

— Есть. Но только чужие, — Лобов протянул свой «зольдатенбух».

— Обер-фельдфебель Отто Кирхгартен… — почти по складам прочел командир неизвестного ранга.

— Это документ убитого фрица. Там фото. Можете сравнить — похож я или нет?

— Да вроде не шибко… А, Степаныч?

— Мало сходства, — пригляделся Степаныч. — У него залысины, а этот вроде как кучерявый…

— Тогда на хрен тебе такая липа? — удивился командир, возвращая Лобову солдатскую книжку.

— Другого документа все равно нет.

— Ну, ладно. Документ можно любой сварганить. Чему я должен верить? Ну, не Отто ты, этот самый Кирхер… Ну, убедил. А дальше — кто ты есть? Может, ты перебежчик, предатель?

— Если бы я был перебежчиком, у меня были бы погоны рядового. Обер-фельдфебеля перебежчикам не дают. Да и вообще, их в лагерь отправляют.

— А машина у тебя откуда? — вставил свое слово Степаныч.

— Машина тоже трофейная. Я на ней приехал, чтобы забрать своего командира. Он сегодня под Борисовом эшелон взорвал. Может, слышали?

— Нет. Ничего мы не слышали. Но завтра выясню — врешь ты, парень, или правду сказал. От того и жизнь твоя будет зависеть… Из каких краев будешь-то, господин фельдфебель?

Пропустив мимо ушей «фельдфебеля», Сергей повел рассказ про Сталинград, про сельхозинститут, про танковую «учебку» и финскую войну, про редакцию газеты и про выход из Бреста…

Слушатели даже опешили:

— Ну, ты мастак баланду травить! — покачал головой командир в малиновых петлицах. — И танкист, и ботаник, и фотокорреспондент. И швец, и жнец, и на дуде игрец!

— Одно слово — Кобра изворотливая! — хмыкнул Степаныч.

— Да он больше на ужа под вилами похож, — вставил кто-то.

— А скажи мне, танкист-ботаник, фотограф-политрук, а что это за травка такая? — командир отряда покрутил в пальцах стебелек мяты.

— Мята перечная, род многолетних, семейство густоцветных, — доложил Сергей, слегка улыбаясь. («Нашел, на чем поймать!»)

— Ну, а почва у нас тут какая? — поднес экзаменатор свечу к потолку землянки.

Сергей размял комочек, отковыряв его с верха земляной стенки.

— Серый лесной подзол. Может, вам про почвенную теорию Докучаева рассказать или про севооборот?

— Ну, давай про Докучаева изложи, — милостиво разрешил командир. Ему уже и самому становилось интересно.

Сергей откашлялся, как перед докладом:

— Василий Васильевич Докучаев первым создал научную классификацию почв. Он утверждал, что почва — это как бы промежуточный этап между живым организмом и неживой природой, то есть почву можно рассматривать как полуживую природу, поскольку она обладает неким зачатком обмена веществ, и прежде всего газообмена и водной среды…

Лобов сел на своего конька — писал по Докучаеву диплом. Командир замахал руками:

— Хорош, хорош! Тормози… Теперь проверим, какой из тебя танкист. Ну-ка, Степаныч, спроси его!

— А на какой машине ты мехводом был? — вопросил Степаныч.

— На Т-26.

— Сколько твой танк весил?

— Двенадцать тонн.

— Ой, брешешь! Многовато будет.

— А нам поставили усиленные рессоры, да еще экраны установили. И броню подбашенной коробки усилили до 20 миллиметров. Вот и набежала пара тонн.

— Ну, ладно. А ширину гусеницы помнишь?

— 26 сантиметров.

— А стопорение траковых пальцев какое было?

— Сначала шплинты были, потом на кольца заменили.

— Ну, ладно, в танках шурупишь. А кто ты там еще у нас? Политрук?

— Ну, политрук я только по званию. Мне в редакции дали, поскольку у меня высшее образование.

— Все равно на политзанятия ходил. Марксизм-ленинизм учил. Ну-ка, три источника — три составные части марксизма-ленинизма?

Наверное, они все-таки хотели его завалить. А потом пристрелить без особых угрызений совести. Так начинало уже казаться Сергею. Слишком уж долго шли испытания.

— Та-а-ак… Диалектику Маркс взял у Гегеля, материализм — у Фейербаха, а политическую экономию у Адама Смита и Рикардо….

— Хм… Взял… Творчески переработал! Ну ладно, в целом зачет… Теселкин!

— Я!

— Ты у нас фотограф. Ну-ка поинтересуйся!

— Интересуюсь: какие химикаты входят в проявитель?

Сергей облегченно вздохнул. Он снова попадал в свою стихию:

— Метол. Но я еще и гидрохинон добавляю. И как антиокислитель — сульфат натрия. А чтобы «вуали» не было, добавляю бромид натрия.

— Ишь ты, силен! Насчет бромида я и не знал, — удивился Теселкин.

— Ладно, хлопцы, — распорядился командир. — Налейте этой Кобре чаю.

В кружку с чаем командир бросил листочки той самой мяты, с которой и начал экзаменовку. Но испытания еще не кончились. Командир снял со столика газету, которая покрывала его вместо скатерти. Это был старый, еще довоенный номер «Красноармейской правды».

— Кто там у вас главным редактором был?

— Ответственный редактор — полковой комиссар Макеев.

Командир заглянул в выходные данные газеты и удовлетворенно крякнул:

— В точку! Есть такой!

— А вот и мой материальчик! — радостно воскликнул Сергей, увидев две знакомые фотографии. — Это репортаж из пружанского гарнизона. Вот тут под текстом подпись идет: «Мл. политрук С. Лобов».

Это был триумф! Полная победа! Газету передавали из рук в руки, подносили поближе к свече.

— Ну, газете я доверяю! — обрадованно заключил командир. Документ, однако. Так что живи, товарищ политрук, он же обер-фельдфебель. Вот только непонятно мне, зачем ты немецкую форму напялил?

— Я же объяснял: у нас все в группе в немецкой форме — с убитых фрицев поснимали. И не моя она вовсе: вон даже брюки велики. Немец толстопузый был.

Лобов расстегнул китель и продемонстрировал всем, насколько велики ему брюки.

— Тоже аргумент! — усмехнулся командир.

— А иначе бы нас в Минск не пропустили.

— А чего вас в Минск понесло?

— Задание из Центра, из Москвы получили: срывать немецкие перевозки. Вот вчера и сорвали… Товарищ командир, отпустите меня в Минск, меня там мои люди ждут!

— Что за люди?

— Экипаж радиомашины. Мы же радиомашину туда перегнали.

— Радио, говоришь? Интересное кино! Сюда бы ее перегнать. Вот бы где сгодилась! А, Степаныч?

— Еще как сгодилась бы!

— А на что? Вышел в эфир, немцы тут же тебя запеленговали — и кукен-квакен!

— Так там еще и приемник есть. Слушать новости будем.

— Вот приемник — это дело! В легковушку бы его загрузить да сюда доставить… Эй, танкист-фотограф, бери своих людей, приемник и все, что сможете, да и валите к нам сюда. У нас та же задача, что и у вас. Вместе немцев крушить будем.

Сергей согласился не раздумывая. Это был выход из тупика: да и Лунь приказал в леса уходить. Вот он, лес — лучшего и не надо.

— Привезу, если только машина моя заведется.

— Да, машину мы вчера малость поколотили, — почесал в затылке Степаныч.

— Проверьте — может, на ходу еще!

Утром осмотрели «опель». Оба передних ската были пробиты, разбита фара, три дырки в ветровом стекле и пробоина в радиаторе. Но движок завелся исправно. Одно колесо заменили на запаску, в другом, как могли, заклеили камеру, забили деревянную пробку в продырявленный радиатор, правда, он подтекал, но до Минска дотянуть можно было вполне. Главное — двигатель завелся.

— Не обманешь? Привезешь? — испытывающе посмотрел Лобову в глаза командир.

— Привезу! — твердо пообещал Сергей. — Мне бы только на немцев не напороться.

— Не напорись, пожалуйста, очень тебя прошу! Нам радио позарез нужно!

— Там в нашей группе еще женщина есть. Моя жена…

— Ну, жену оставь дома. Воевать — не бабье дело… Хотя бери и ее — за врача будет. Ну, с Богом, политрук… И смотри в оба, Серега! К вечеру ждем на этом же месте.

Лобов развернулся, выехал на шоссе и погнал в Минск, сторонясь встречных войсковых колонн…

* * *

До Минска добрался вполне благополучно и въехал в город не по шоссе, где стоял большой блокпост, а по хорошо ему известной дороге со стороны Уручья. Навстречу проехала вереница вело-пехотинцев, раздетых до маек. Мундиры их были приторочены к багажникам и прикрыты касками. Винтовки закинуты за спину, пилотки на затылках… Завидев изрешеченный «опель», самокатчики отдавали честь мужественному водителю. Лобов тоже приветствовал их ладонью.

Первым делом Сергей завернул на Немигу. Ирина, по счастью, была дома: выбежала к нему, заслышав хлопок автомобильной дверцы.

— Где ты пропадал? Я всю ночь не спала!

— Я-то не пропал. Пропал Лунь. Вот это беда…

Сергей вкратце рассказал все, что с ним приключилось.

— Собирайся! Возьмем только самое необходимое и будем перебираться в лес.

Ирина невесело задумалась:

— Может, я пока останусь здесь?

— Что значит «пока»? Да ни в коем случае! Тебе здесь никак нельзя оставаться. Сообщат немцам, что жена советского командира, что работала в военной газете — и все! И никакой пощады!

Ирина тяжело вздохнула и открыла спортивный чемоданчик. Сергей помог ей уложить свитер, вязаные носки, пакет с бельем, аптечку, мыло, русско-немецкий словарь, кружку, коробочку с нитками и иглами, флакончик «Красной Москвы», кошелек с советскими червонцами… Туда же лег и его гражданский костюм, старенький «Фотокор», справочник «Определитель трав и цветов», набор для бритья…

К полудню они приехали в Малиновку. Войдя во двор, Лобов, к величайшему своему изумлению, не обнаружил радиомашины. Он обошел дом — никого! Из баньки вышел хозяин.

— Где наши? — Сергей даже забыл ломать язык, как это делал Лунь.

— Вчера уехали! — развел руками Борух.

— Куда?

— А кто ж нам скажет?

Сергей взял себя в руки и снова стал «немцем»:

— Они оставляйт письмо, запьиска?

— Але ниц ничего!

«Уехали!» Это был шок! «Не дождались. Сбежали. Решили действовать по-своему. Но куда они могли уехать? На старое место? Вряд ли… Да что толку гадать?» Было горько еще и оттого, что теперь Сергей не мог выполнить свое почти клятвенное обещание привести радиоприемник. Сочтут брехуном, а то еще и кем-нибудь похуже…

— Пан офицер, пан офицер! — умолял его Борух. — Не кидайте нас! Живите в нашей хате! Мы за вами ходить будем, як за родным! Нам без вас — смерть!

«Пан офицер» уныло смерил его взглядом и вернулся к жене. Ирина обняла растерянного и расстроенного Сергея:

— Давай, и вправду здесь останемся? Я должна тебе кое-что сказать…

Они вошли в дом.

— Что случилось? — с тревогой спросил Лобов.

— Пока ничего, — загадочно улыбнулась Ирина. — Но однажды это случится. Похоже, у нас будет ребенок.

Лобов обескураженно захлопал ресницами. Смысл сказанного дошел до него не сразу. Но дошел! И тогда он, глупо хихикнув, подхватил Ирину на руки, закружил по комнате и приземлил на постель.

— Когда это будет? — спросил он, покрывая ее лицо быстрыми радостными поцелуями.

— Наверное, в феврале…

— А кто — мальчик или девочка?

— Ты почти угадал: кто-нибудь из них.

— Я знаю — будет мальчик.

— Ну, хорошо, я согласна на мальчика.

— А как мы его назовем?

— Ну, конечно, Сережкой. И будет у нас Сергей Сергеевич!

— Нет. Давай назовем в честь Луня — Николаем, Колей!

Лунь не пришел и на следующий день. Не пришел сюда никогда…

Глава двадцать вторая

Новогрудская катаринка

«В раю все белое, — отметил про себя Лунь, и это была его первая мысль после долгого забытья. — В раю тепло, сухо, не трясет и не качает… И в раю говорят почему-то по-болгарски… Но почему по-болгарски?»

Черноволосая женщина в белом говорила такому же черноволосому — во всем белом — ангелу на очень знакомом, но все же малопонятном языке. Лунь напряг все свои лингвистические способности, но, кроме слов «врач», «голямо» (большой) и «взглавница» (подушка), ничего не разобрал. Ангелы говорили слишком быстро.

— Какво да се прави?

— Главен врач знае, какво му трябва.

— Като по-немски гръбнак?

— Рюкграт.

«Позвоночник — отметил про себя Лунь. — Но при чем в раю позвоночник?» Он приподнял голову с подушки и увидел, что он в санитарном вагоне и все койки и гамаки, натянутые между верхними полками, были забиты перевязанными, загипсованными людьми… Лунь попытался перевернуться на бок, но ощутил резкую боль в спине.

— Лежите, лежите! Вам нельзя шевелиться! — встревожилась черноглазая женщина в белой шапочке с красным крестом. Она говорила по-немецки.

— Где я? — с трудом выдохнул Лунь.

— Вы в болгарском санитарном поезде.

— Почему в болгарском? — удивился Лунь.

— Потому что Болгария пришла на помощь дружественной Великой Германии и прислала свой санитарный поезд, — заученно ответила медсестра и поправила Луню сползшее одеяло. Он бессильно откинулся на подушку и только тут заметил, что в «раю» совсем не так мягко, как могло бы быть, что лежит он на ужасно жестком и плоском ложе и что запах в «раю» мог бы быть более благоуханным, а не разить хлоркой, лекарствами и еще какой-то мерзкой вонью вроде гнилого лука.

— У вас сломан позвоночник, — перехватила его недоуменный взгляд болгарка. — И сильное сотрясение мозга. Вам нельзя двигаться. Лежите, пожалуйста, тихо.

Лунь попытался припомнить, что же с ним случилось…

…Отсчитывая секунды, он вышел в последний тамбур последнего пассажирского вагона. В грудь ему смотрел ствол танковой пушки… Да, это было последнее, что он помнил… Нет, еще помнил, как вздыбился и накренился от взрыва вагон, как все полетело в тартарары… И дикая боль, и провальная темень…

«Значит, все-таки эшелон ушел под откос. Значит, все было не зря!»

Лунь смежил веки, стараясь не слышать стонов и вскриков своих попутчиков по несчастью. Возможно, среди них были и те, кто ехал с ним в эшелоне… Но он среди них… Значит, его не раскрыли. Значит, пока держат за своего… Он успокоился, но вскоре новый рой не менее тревожных мыслей полез в голову: «А где Лобов? Он же должен был ждать меня в Борисове? А вся группа? Как она теперь будет без меня? Куда везут? Может быть, в Минск?»

Он скосил глаза и увидел соседа, с подвешенной ногой. Однако это не мешало ему читать газету.

— Куда нас везут? — спросил Лунь. — В Минск?

— Нет, — отозвался сосед. — Мы только что проехали Брест-Литовск… Скорее всего в Варшаву или во Франкфурт.

«Хорошо бы в Варшаву! Тогда бы Вейга смогла приехать в госпиталь…» И тут он вспомнил, что Вейги больше нет. И что во всем этом взметенном, ожесточенном мире у него никого больше нет. Нет даже этого замечательного парня — Сергея Лобова… И ему стало глубоко безразлично, куда его везут и что с ним сделают…

* * *

А Лобов тем временем терзался совсем другими мыслями: как жить-выживать, да еще вместе с Ириной, которая обещала подарить ему его маленькое подобие и продолжателя его жизни в иных временах и веках? Денег, оккупационных марок, осталось — кот наплакал. Все продукты и обе канистры с бензином увезли связисты, будь они неладны! В баке «опеля» оставалась самая малость. Да и от машины надо как-то избавляться теперь, как и от фельдфебельского обличья тоже. И деньги на еду где-то надо добывать. Ирине теперь голодать никак нельзя. А еще зима на носу… Если только наши не вернутся — хана! Ну, хотя бы к Новому году Минск отбили!

Сергей загнал машину в пустующий сарай — чтобы никому не мозолила глаза — и в тот же день они благоразумно перебрались на Немигу в дом бабы Ядзи.

* * *

Чуднов и Петрович выехали утром. Бак был заправлен до горловины, правда, разносортным бензином, слитым из разных канистр. Видимо, это и послужило причиной того, что перед самым блокпостом на выезде из города заглох двигатель. Петрович выскочил из кабины и поднял капот. Но тут ему закричал начальник блокпоста:

— Какого черта ты встал посередине! Съезжай на обочину!

Петрович не понял ни слова. Тогда к машине подбежали еще трое автоматчиков, чтобы скатить ее на обочину. К их величайшему удивлению, водитель радиомашины, облаченный в немецкую униформу, не отвечал на вопросы, которые сыпались на него со всех сторон. Он мычал что-то невразумительное, и было видно, что ничего не понимает. Чуднов отсиживался в кабине, не в силах ничем ему помочь. Тогда унтер-офицер потребовал документы. Петрович решил, что дело кончено, выхватил гранату и был тут же прошит автоматной очередью. «Лимонка» с невыдернутой чекой покатилась по асфальту. Из машины вытащили Чуднова, скрутили ему руки. Через час он уже стоял в кабинете шефа минского гестапо оберста Цубербиллера.

— Кто вы такой и зачем вы надели немецкую форму? Где вы ее взяли?!

Чуднов обреченно молчал.

— Я так плохо говорю по-русски, что вы меня не понимаете? — саркастически спрашивал оберст. — Может быть, мне перейти на белорусский? Вы белорус?

— Нет, — выдавил из себя арестант.

— О, вы умеете говорить! — делано обрадовался гестаповец. — А я уже хотел пригласить глухонемого переводчика. Итак, назовите себя! Представьтесь! А то как-то невежливо получается: военный человек должен уметь представляться. Раз уж вы надели военную форму, так ведите себя как солдат.

Чуднов молча рассматривал носки своих сапог. Гестаповец поиграл пальцами, как будто пробежался по невидимой клавиатуре.

— Посмотрите на мои руки! Вы думаете, ваша жизнь в моих руках? Нет, она на кончике вашего языка. Если ваш язык не хочет спасти вас, то зачем он вам нужен? Может быть, мы сначала его удалим, как ненужный вам орган?

Оберст щелкнул конторскими ножницами. От этого металлического звука Чуднов как будто пробудился, он поднял голову и быстро заговорил:

— Я буду говорить! Я все расскажу. Только оставьте мне жизнь! Я все расскажу!

И он действительно рассказал все, что знал о группе «Кобра», о Луне и Лобове. Оберст едва успевал помечать в своем блокноте важные моменты: лейтенант Красной Армии Чуднов Владлен Григорьевич… Командир взвода радиорелейной связи… Попал в окружение…

— Под какой фамилией действовал ваш майор? Ведь у него были немецкие документы. Вспомните его фамилию!

— Мы никогда к нему не обращались по немецкой фамилии. Он как-то назвал ее однажды. Фамилия была на «В»…

— Вагнер, Вертер, Вреде, Вольф?! — перечислял Цубербиллер распространенные немецкие фамилии на «В». — Вернер?

— Что-то среднее между Вертер и Вернер…

— Может быть, Вебер?

— Да, кажется, так! Майор Вебер.

— А имя?

— Имени я никогда не слыхал.

— Хорошо. А у этого комиссара какая была немецкая фамилия?

— Мы с ним так мало общались… Боюсь, не вспомню.

— Попытайтесь. Это важнее для вас, чем для меня. Итак, какие и от кого задания они получали?

Чуднов рассказал о планах диверсий на железной дороге:

— Они с Лобовым отправились взрывать воинский состав. Лобов должен был встретить майора в Борисове и привезти на нашу базу. Но они оба не вернулись. И мы решили уехать из Минска в какую-нибудь деревню…

— Ваши намерения мне неинтересны. Где находилась ваша база?

— Где-то на окраине Минска. Точного адреса я не знаю. Но могу показать.

— Хорошо. Поедете с моими людьми.

Отправив айнзатц-команду вместе с Чудновым, Цубербиллер засел за телефон. Сделав дюжину звонков, он положил перед собой лист чистой бумаги и исписанный блокнот. Дело о крушении эшелона WZ 4/771 прояснялось довольно быстро. Этот русский лейтенант дал хороший ключ. Теперь надо было во что бы то ни стало найти этого псевдомайора Вебера. В минском гарнизоне оказалось четыре Вебера, но ни один из них не был майором и в день гибели эшелона все четверо находились в своих подразделениях. В сводках о без вести пропавших значился майор Вальтер Вебер и его водитель, рядовой Бенке. Именно документы Бенке и были обнаружены на теле убитого русского водителя. Значит, русский лейтенант не солгал: Вебер!

Взрыв в эшелоне был внутренним. Вебер мог заложить адскую машинку в вагон и покинуть эшелон. Не камикадзе же он, в самом деле, чтобы ехать в обреченном поезде? Но тогда зачем его ждал в Борисове другой диверсант? Цубербиллер заглянул в блокнот — «Лобов». Шеф гестапо меланхолично нарисовал на листе паровоз с вагончиками. Внутри одного из них изобразил черного человечка. У человечка было три пути: ехать до Борисова, заложить мину, спрыгнуть с поезда — либо до Борисова, либо после него — смотря по тому, где он намеревался произвести взрыв.

«Взрыв произошел в трех километрах от Борисова. Значит, Вебер успел покинуть поезд незадолго до взрыва, а потом добраться до Борисова. Это заняло бы у него не больше часа. Почему же он не вернулся на базу, где его ждали?» Цубербиллер нарисовал человечка в квадратике, которым он пометил город Борисов. «Здесь у Вебера было два пути: либо уехать в неизвестном направлении с поджидавшим его там Лобовым, либо Лобов по какой-то причине не смог его увезти из Борисова, и Вебер остался в городе. Скорее всего именно так и произошло». Цубербиллер обвел квадратик красной чертой и поставил знак вопроса. «Не исключено, что он мог остаться в уцелевшей части эшелона и потом вместе с ним прибыть в Борисов».

Цубербиллер позвонил в Борисов и распорядился провести тотальную проверку всех жителей города и всех офицеров, которые находятся сейчас там. Сообщить ему список раненых из числа тех, что были доставлены после крушения и размещены в борисовском госпитале.

* * *

Айнзатц-команда оцепила дом Гиппенрейтера и тщательно обыскала хату, баню и все сараи. Перепуганная Двойра (муж был на рынке) бойко отвечала на все вопросы. Да, стояли у них на постое немецкие солдаты. Да, был среди них майор, который хорошо говорил по-русски. Но как уехал четыре дня назад, так и не появлялся. Вещи его остались. Двойра благоразумно умолчала о возвращении Лобова.

Обыск и осмотр вещей Вебера — смены белья, полевого бинокля «Цейсс» да бритвенного прибора — ничего не дал. Все это были вещи настоящего майора Вебера. Двойра нашла еще его офицерский плащ.

— Юде? — спросил ее начальник айнзатц-команды.

— Найн, найн! — замахала руками Двойра. — Караимы мы! Вот и документ у нас есть! Адонамй Яшума хамашимах!

Офицер прочитал бумагу, недоверчиво скривил губы, но ничего не сказал. У него сейчас было другое задание, не имевшее отношения к «окончательному решению еврейского вопроса». Он забрал бинокль, бритвенный прибор и плащ, оставил двух человек в засаде и вернулся на доклад.

Тем временем Цубербиллер получил список пострадавших при взрыве в эшелоне. Майор Вебер в нем не значился. Но зато начальник борисовского госпиталя сообщил, что пятеро пассажиров эшелона W 4/771, получивших особо тяжелые повреждения, были переданы в санитарный поезд болгарского Красного Креста. У Цубирбиллера была волчья хватка, и он немедленно навел справки о болгарском санитарном поезде. Поезд вышел из Варшавы и был на подходе ко Львову. Надо было подождать не более пяти часов.

* * *

Когда Борух вернулся с рынка, перепуганная Двойра отвела его в баньку и рассказала про утренний «жах» и как их спасла ее «караимская» справка.

— У нас жили бандиты, Борух! И немцы их ищут!

— Бандиты ищут бандитов, а честных людей отправляют в гетто, — резюмировал Борух. — Нам надо тикать отсюда! И как можно скорее.

— Надо тикать к тете Асе в Оршу! Я тебе сразу говорила.

— Ага. Твоя тетя Ася давно уже держит нам место в гетто. Тикать надо в Раков.

— А кто нам держит место в Ракове?

— У нас там есть знакомая душа — ксендз. Возможно, он отвезет нас на своей машине в Новогрудок. Это ближе, чем Орша.

Двойра задумалась и просияла:

— В Новогрудке у меня есть тетя Бася!

— Вот видишь, и ты столько лет молчала про нее! Она будет так рада увидеть свою племянницу!

— А в Новогрудке есть гетто?

— Гетто сегодня есть везде, где есть евреи. Но мы теперь караимы, и потому надо держаться ближе к Литве, к Тракаю.

— А ты знаешь караимский язык?

— Немцы его тоже не знают. Но у нас есть документ.

— Борух, разве ты забыл, что бьют не по паспорту…

— Не забыл. Но лучше вспомни, нет ли у тебя в родне караимов?

— У меня их столько же, сколько у тебя калмыков. Но тетя Бася нас примет, хоть мы и караимы! Дай Бог ей здоровья и многих лет!

— Дай Бог! Хорошо, когда мы думаем вместе. Дай, я тебя поцелую!

— Я тебе не противна после этого бандита, который меня изнасиловал?!

— Бедная девочка, тебе столько пришлось пережить! Иди, я обниму тебя!

* * *

Офицер гестапо встретил болгарский санитарный поезд во Львове и тут же потребовал регистрационный журнал. Записи в журнале делал болгарский санитар на болгарском языке. Он не очень разбирался в чинах вермахта, и поэтому всех записал как «нем. офиц.». Фамилия «Вебер» начиналась с кириллической буквы «В», которую офицер прочитал как немецкое «В» — Бебер. Телефонная связь между Львовом и Минске была не очень надежной. И сквозь треск и шипенье в трубке Цубербиллеру послышалось — Бибер. Именно так он и пометил себе в блокноте. Майора Вебера в болгарском санитарном поезде не было. Один черт знал, куда он провалился!

Но тут в Орше произошла новая железнодорожная диверсия, и Цубербиллер решил искать майора Вебера в Орше. Ведь тому ничего не стоило перебраться туда из Борисова даже пешком. А уж если его поджидала там машина… Как же он сразу не догадался, что именно Орша, мощный железнодорожный узел на пути к Москве, привлечет внимание главаря «Кобры»?! И в Оршу полетели строгие директивы…

* * *

В засаде немцы просидели у Гиппенрейтеров двое суток, а потом неожиданно покинули дом. Борух и Двойра, не дожидаясь новых визитов, тут же стали собираться в дорогу. Взяли только самое необходимое, погрузив узлы на старый ржавый велосипед без цепи. Они везли его по очереди, как тележку, до самого Ракова, и к вечеру уже были у ксендза. Тот встретил по-родственному, но поспешил утром пристроить их на подводу, которая шла в сторону Воложина. И только на третьи сутки кружным путем Гиппенрейтеры добрались до Новогрудка. Тетя Бася была жива и здорова и отвела им комнату в своем каменном доме напротив усадьбы Адама Мицкевича.

Борух нашел на чердаке у тети Баси старую катаринку[8], наладил ее и теперь пел под нее песенки на городской площади:

Когда я был мальчишкой,

Носил я брюки клеш,

Соломенную шляпу,

В кармане финский нож…

Он переделывал слова, и блатная припевка обрастала бесконечными куплетами:

Когда же стал я фраер,

Носил я макинтош,

Велюровую шляпу,

В кармане финский нож…

И уж совсем на злобу дня пел в угоду публике:

Когда я стал зольдатен,

Носил стальной я шлем.

Мундир «фельд-грау». Вальтер.

И кортик «золинген»…

Катаринка играла три мелодии: вторая была — полька, а третья — полонез Огинского. Двойра обходила публику со шляпой и делала книксен, когда в шляпу бросали гроши. Деньги были самые разные — и польские злотые, и советские рубли, и оккупационные марки, и даже медные николаевские пятаки. Дома они сортировали выручку, раскладывая деньги по стопочкам.

— Деньги мусором не бывают, — приговаривал при этом Борух. — И ломаный грош в дело сгодится.

За день собиралась сумма, вполне достаточная, чтобы купить нехитрой еды на двоих.

В начале 1942 года Гиппенрейтеров отправили в гетто, которое размещалось за Замковым холмом. К осени следующего года немцы решили ликвидировать гетто и всех его обитателей. Но 1 сентября 1943 года новогрудские монахини — сестры назаретские — совершили свой подвиг во славу Христа. Они заменили собой одиннадцать евреев, которых вели на расстрел. Сестер расстреляли… Среди одиннадцати выкупленных ими ценой своей жизни человек были и Борух с Двойрой. Они без промедления покинули Новогрудок и ночью ушли в еврейский партизанский отряд, который скрывался в Налибокской пуще. Там они дождались лета 1944-го, когда Советская Армия, в ходе операции «Багратион» освободила почти всю территорию Белоруссии. И Гиппенрейтеры вернулись в родной Брест. Беспрепятственно вселились в свой старый — проданный Алексу — дом, и фотоателье «Искусство портрета» заработало с прежним усердием…

* * *

В тот октябрьский день 1941 года Лобовы удачно продали Иринину швейную машинку на толкучке и возвращались, увлеченно обсуждая, что надо купить в первую очередь на вырученные деньги. Сергей не сразу обратил внимание на крытые грузовики, которые стояли по обе стороны улицы, заехав на тротуары. Тех, кто шел впереди, останавливали, кого-то пропускали, а кого-то уводили за грузовики.

«Облава? — мелькнуло в голове. — Проверка документов?» Но с аусшвайсами у них было все в порядке, и Сергей смело шел вперед. Светло-рыжий автоматчик в выгоревшей пилотке, не глядя на протянутый документ, тут же отвел Сергея с Ириной в сторону, где уже столпилось с полусотни человек.

— В чем дело? Наши документы в полном порядке! — возмущенно заговорила на немецком Ирина. Солдат заглянул в ее аусшвайс и велел оставаться на месте. Лобов затравленно оглянулся: нельзя ли куда-нибудь улизнуть, но улица была надежно перекрыта, и отбор людей шел полным ходом — с четкостью хорошо налаженной машины.

— Куда они нас? — испуганно спросил чей-то девичий голосок.

— Куда, куда… — мрачно ответил стоявший к ней спиной парень. — В Германию, на работы повезут. Влипли, как куры в ощип!

Сергей еще не успел осознать сказанное, как солдаты стали загонять отобранную молодежь в крытые фуры. При этом они пребольно орудовали прикладами и грозно покрикивали. Чтобы уберечь живот Ирины от давки, Сергей подхватил ее на руки и сам поставил в кузов. Им удалось найти местечко в углу у кабины.

— Они что, и в самом деле нас в Германию повезут? — вопрошала Ирина, широко раскрыв глаза.

Сергей не знал, что ответить. Но на всякий случай приободрил:

— Повезут только нужных специалистов. А мы им совершенно не нужны.

— Им все нужны, — невесело откликнулся из темного угла парень. — Были бы руки-ноги.

Но Сергей упорно не хотел этому верить. Он обнимал Ирину за плечи и твердил, что будет еще один отбор и их обязательно отсеют. Зачем им нужны беременные женщины?

Ирина сидела, нахохлившись, сжавшись, как больная птица.

Грузовики остановились на вокзальной площади, всех высадили и погнали через пути к длинному составу-порожняку. Таких вагонов Сергей еще не видел. Это были немецкие грузовые полувагоны, без крыш, с бортами по грудь человека. Их даже скотовозами нельзя было назвать, потому что скот все-таки надо было защищать от дождя и дорожного ветра. Но рабы обходились завоевателям намного дешевле породистых коров.

Сергею удалось пробиться сквозь плотно стоящих людей к торцу вагона, за которым виднелся торец соседнего — женского — вагона. Как ни всматривался он, но Ирину так и не увидел в толчее голов в косынках, платочках и простоволосых.

— Позовите Ирину Лобову сюда! — попросил Сергей ближайшую к нему девушку.

— Лобова! — крикнула она. — Ирина! Есть Лобова? Иди сюда!

И, о счастье! Ирина протиснулась сквозь плотную толпу, и теперь они могли переговариваться и даже дотягиваться друг до друга, доставая кончиками пальцев кончики пальцев. На душе полегчало.

О, великая сила любви! Так случилось, что их души расцвели в этот великий разгул смерти, в этом смертельно опасном, оккупированном врагом городе. Но даже в этих условиях мир казался светлым и радостным лишь потому, что они были вместе. Разве что тревога друг за друга придавала этой радости и некую горечь, и пугающую остроту. А так — стоило только обняться, прижаться поплотнее, пожарче, и вот оно — счастье! Главное человеческое счастье обоюдной любви… И что с того, что в городе заправляют оккупанты. Рано или поздно они исчезнут, а любовь — останется…

Вместо эпилога

Разбитая, но не рассеянная 4-я армия, потеряв почти все свои танки и грузовики, самолеты и тяжелую артиллерию, отходила по расходящимся направлениям — на Барановичи, на Слуцк и Бобруйск. Но она не исчезала ни с полей сражений, ни с оперативных карт.

Ни одна армия мира не испытывала во Второй мировой войне такого сокрушительного удара, который обрушился на армию генерала Коробова в те июньские дни. Огневой мощи такой концентрации не испытали соседи 4-й армии ни с левого, ни с правого флангов, ибо главный удар Гитлера был нацелен на Москву по кратчайшему направлению: через Брест, Минск и Смоленск… Но 4-я армия не разбежалась, не рассеялась. Отступая, она все же пыталась задержать продвижение немецких войск и под Слуцком, и под Бобруйском, и под Гомелем, и под Кричевом… Части 4-й армии продолжали оборонять Брестскую крепость, даже потеряв всякую надежду на помощь извне.

Второго июля 4-ю армию в силу ее малочисленности подчинили в оперативном отношении 21-й армии, а затем вывели во второй эшелон Западного фронта. После ареста генерала Коробова армию возглавил начальник ее штаба полковник Леонид Сандалов. Через три дня его сменил генерал-майор Константин Рокоссовский, но, так и не вступив в должность, был отозван под Смоленск. И есть в том великая историческая справедливость, что именно Сандалову, ставшему генералом и фактически возглавившему 20-ю армию, пришлось отстаивать Москву на все том же самом трудном направлении. Воистину, «от Москвы до Бреста»…

Примечания

1

Тюрьма в Берлине, где преступников обезглавливали с помощью «чисто арийской» гильотины «файльбайль».

2

Продай мне удочки (польск.).

3

Свеж, здоров и сошел с ума.

4

ТЭЧ — технико-эксплуатационная часть.

5

Зачем мне мой польский, если меня во двор не пускают?

6

Пусть совсем не случится то, что может случиться.

7

Необычная немецкая фамили: Ванзен — клоп, егер — охотник. Что-то вроде Клопобой.

8

Шарманка.

Content

Николай Андреевич Черкашин
Нелегал из Кёнигсберга

От автора

Глава первая Лунь

Глава вторая Мемельская чайка, или Турист из Кёнигсберга

Глава третья Роковая дата

Глава четвертая Брест — город невест. 17–21 июня 1941 г.

Глава пятая Семья генерала Коробова

Глава шестая Редакционный роман. Минск. 21 июня 1941 г.

Глава седьмая Таня и Зана — Танзана

Глава восьмая «Эстонцы» действуют в Бресте

Глава девятая Брестская побудка

Глава десятая «Капитан» Синягин

Глава одиннадцатая Кобринская побудка. Кобрин. 22 июня 1941 г. 2 часа ночи

Глава двенадцатая В крепости

Глава тринадцатая Майор Макаров. Волковыск. 21 июня 1941 г.

Глава четырнадцатая На восток!

Глава пятнадцатая «Так говорил Заратустра»

Глава шестнадцатая Последняя рюмка генерала Павлова

Глава семнадцатая «Кобра» переползает в Минск

Глава восемнадцатая На лесном кордоне

Глава девятнадцатая Бал в офицерском казино

Глава двадцатая Рыбалка на Свислочи

Глава двадцать первая Майор с чемоданчиком

Глава двадцать вторая Новогрудская катаринка

Вместо эпилога

Примечания