Любви все роботы покорны (сборник)

© Алмазная А., Анискова Н., Бакулин В., Бариста А., Богатырева Т., Богданов Б., Бражко Н., Ви Г., Виниковецкий Г., Вознесенский В., Возняков Н., Гамаюнов Е., Гелприн М., Голиков А., Гореликова А., Грановская И., Громов А., Данихнов В., Дробкова М.,Загороднева Н., Зарубина Д., Змушко А., Золотько А., Зонис Ю., Игнатьев С., Каримова К., Копернин В., Кривчиков К., Кудлач Я., Леданика О., Либерман М., Логинов С., Лукин Е., Маковецкая М., Малахова В., Марышев В., Меро М., Минаков И., Мусин Р., Мюллер О., Налетова Ю., Николаев А., Олди Г.Л., Перова Н., Пыхачев А., Радутный Р., Рашевский М., Рыженкова Ю., Сивинских А., Ситников Ю., Скворцов В., Скоробогатов А., Соколенко В., Тиге С., Тихомиров М., Трищенко С., Трускиновская Д., Тулина С., Фомичев С., Хорсун М., Чекмаев С., Шатохина О., Шауров Э., Шиков Е., Шишковчук А., Шорин Д., Шухардина А., 2015

© Состав и оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

I. Андроиды восьмого дня

Далия Трускиновская

Тридцать три невесты

Итак, ребятишки, на чем мы вчера остановились?.. Анализировали маршрут экспедиции Клауса Гердера. Насколько я помню, проанализировали и нашли все восемнадцать ошибок, которые сделал Гердер. Но, с одной стороны, мы их нашли и даже составили список, а с другой – мы забыли задать себе вопрос: а как вообще могло получиться, что опытный капитан Гердер совершил эти ошибки? Даю подсказку: какую из них следует считать первой?

Ох, детки, детки…

Ладно, скажу сам. Первая была – за десять лет до экспедиции, когда Клаус Гердер женился на Мэри Орнано… Чего ржете?! Чистая правда.

Не надо жениться на тоненьких глазастых девочках из релакс-зоны. Это – акулы. Это – паучихи. Знаете, что у некоторых видов пауков самка после страстных объятий откусывает голову самцу? Ну вот, Мэри Орнано откусила голову капитану Гердеру. И дальше он летал уже без головы.

Она стала вить гнездо.

А знаете, что женщине нужно для полноценного гнезда? Не просто дом, мебель, детки, цветочки. Ей нужно, чтобы все соседи померли от зависти.

Вот именно поэтому Гердер хватался за все, где только можно заработать деньги. Когда Институт палеоконтакта получил по завещанию сумасшедшего миллиардера какие-то невероятные миллиарды при условии, что удастся найти наших предков на шестой Альфы Центавра, Гердер из шкуры вон лез, чтобы стать капитаном экспедиции. Ну и стал.

Он подписал контракт, по которому получал гонорар, достаточный, чтобы купить собственную орбитальную станцию. Думаете, Мэри Орнано пришла в восторг? Она изругала Гердера последними словами – мол, плохо торговался. И он ушел в экспедицию, имея в голове одну мысль: где бы еще раздобыть денежек.

Сынок, вытащи-ка в голокуб крейсер «Золото Рейна», поверни его правым боком, теперь дай вид сверху. Человечка, человечка поставь возле люка, чтобы был понятен масштаб!

«Золото Рейна», чтоб вы знали, Институт палеоконтакта не купил, а взял в аренду. Сэкономил! А почему арендная плата была меньше обычной – никто спросить не догадался. Правду обнаружил Гердер, когда знакомился с крейсером.

Собственно, не было большой беды в том, что в грузовых отсеках были сняты кое-где перегородки и устроены такие емкости, вроде цистерн хитрой формы. «Золото Рейна» лет десять назад, когда оно еще называлось «Аривара Нарихира», экологи использовали для перевозки редких животных. Гердеру вообще грузовой отсек был без надобности. Но отстегнуть и оставить в порту приписки, сами понимаете, он не мог.

Вытаскивать эти цистерны и восстанавливать грузовой отсек в девственном виде – не просто сложно, а очень сложно. Подробностей не помню, а помню только, что при установке всей этой дребедени что-то жизненно важное повредили, так что лучше было грузовой отсек лишний раз не трогать. То есть трогать-то можно, но ремонт обойдется больше кадастровой стоимости всего «Золота Рейна». Вот почему арендная плата была процентов на пятнадцать ниже нормальной.

Так вот, взяв на борт компанию шарлатанов в количестве десяти человек и компанию ветеранов разведкорпуса в количестве двадцати человек, чтобы охранять шарлатанов и бить их по рукам, если полезут куда-то не туда, Гердер стартовал и взял курс на первый портал, откуда мог прыгнуть приблизительно в сторону Альфы Центавра. Тогда уже научились отслеживать эти блуждающие порталы, но куда крейсер вывалится после прыжка, Гердер понятия не имел.

А теперь – немного про ветеранов разведкорпуса. Если человеку осточертели говорящие вулканы, живущие в стратосфере крылатые лягушки, хроноклазмы планетарного масштаба и растения, способные всосать в себя и переварить грузового робота, то он может уйти на пенсию в сорок лет. Многие так и делают. Но, посидев дома с полгода, они начинают тосковать и нанимаются на не слишком сложную работу. Так, чтобы задницей к дивану совсем не прирасти.

Когда Гердер вызвал меня на связь, мы с Гробусом мастерили перегонный куб. Кто такой Гробус? Хм… Почитайте в учебнике главу о конфликте с Амангельдой. Там есть эпизод, когда разведкорпус высаживается на спину тамошнего плавучего чудища, вроде огромной черепахи. Так вот – сумасшедший, который прыгал по голове этой черепахи, чтобы заставить ее двигаться в нужном направлении, и был Гробус.

Мы уточнили условия, подумали и согласились. Работа предстояла несложная, суточные нам обещали приличные, а до того времени, когда нас обоих пригласили преподавать в высшем училище разведкорпуса, еще оставалось лет пятнадцать. Земных лет, ребятишки. Это больше, чем вам кажется.

Мы еще думали – брать ли с собой перегонный куб. И решили – брать, в полете доработаем, и будут у нас тихие мужские радости…

Повторите вопрос, курсант! Ах, в учебнике нет фамилии «Гробус»! Естественно, нет. Когда вы натворите в космосе столько, чтобы попасть в учебники, там под вашей физиономией будет подписано «Родриго Перфильев», а не «Засранец Род»… Ну, хорош бы я был, если бы не знал, как вас прозвали после того печального случая в аэродинамической трубе!

Очень давно профессор Виленский проспорил свою голову. Ему пришлось обриться наголо и вытатуировать на черепе карту звездного неба – без подробностей, главным образом зодиак, в двести пятьдесят шесть цветов. А как из Глобуса он стал Гробусом – объяснять, я считаю, незачем. Ну да, профессор Виленский, кто же еще…

Так вот, мы прибыли на борт с четырьмя большими сумками багажа, разместились в каютах, познакомились с шарлатанами и взялись за свой перегонный куб, потому что других дел пока не предвиделось. Да, еще мы, ветераны, составили график дежурств в капитанской рубке. Это было необходимо – дежурить там попарно. Господа из Института палеоконтакта оказались склочниками и интриганами. Они повадились бегать к Гердеру, чтобы кляузничать и ныть. Когда он пытался выставить их из рубки, они закатывали истерики.

Ну, вроде вводная получилась очень подробная. Стало быть, действующие лица этой трагедии – Клаус Гердер, штурман Бванга Нгуенга, врач Ван Ду Фу и мы с Гробусом.

Пять человек, находившихся в рубке, когда нас вызвал на связь незнакомый борт.

Мы вышли из прокола в очень удачном месте – почти в кубе пересечения трасс, где можно было напороться на наших союзников по Амангельдийскому конфликту – сами посмотрите в учебнике, на что они похожи, все пять рас. Но там же выскакивали из проколов и совершенно непредсказуемые сюрпризы.

Неопознанный борт как раз и был таким сюрпризом. Но мы имели туманное представление о порте его приписки. Когда мы приняли его позывные, Бванга сразу задал нужную программу транслейтеру.

– Двигатель «Шестиногий хвостатый», – так буквально перевел транслейтер обращение. – Просит помощи за материальную компенсацию.

Гердер насторожился.

– Предлагает за единицу груза эквивалент эталонной унции фербеллина. Доставка…

Тут транслейтер назвал точные координаты, которые к вам, ребятишки, не имеют ни малейшего отношения.

– Для этого нам придется сделать приличный крюк, – ответил Гердер, но по его лицу мы поняли: согласен на какой угодно крюк, только перед нами неловко. Унция фербеллина – это вообще-то годовое жалованье капитана дальних трасс.

– Нам известно, – согласился транслейтер. – Это оплачивается.

– Но… но… у нас проблемы с грузовым отсеком, – совсем уж жалобно бормочет Гердер. – Мы бы охотно помогли, но грузовой отсек…

– Мы просканировали ваше судно, – отвечает транслейтер. – У вас есть подходящее помещение для нашего груза. У других такого нет. Ваша атмосфера – наша атмосфера. Поэтому обращаемся. Дело выгодное. Аванс хороший. Груз не беспокойный. Тихий, мирный груз. Шуметь не будет.

– Он живой? – спрашивает озадаченный Гердер.

– Живой весьма. Совершенно разумный… – тут транслейтер делает очень выразительную паузу. – Насколько это вообще возможно.

– Не хочу рисковать, – заявляет Гердер. Но в голосе звучит мольба: уговорите меня, уговорите меня!

– Груз может подписать конвенцию. Весь. Любым способом. Может всю дорогу спать. Это опционально.

– Спать? – тут Гердер задумался. – А много этого груза?

– Примерно восемьдесят земных центнеров. Вместе с кормом и гигиеной.

– Хм…

Сами понимаете, ребятишки, для такого крейсера, как «Золото Рейна», это, это… ну, как для вас – коробка с китайским завтраком.

Гердер стал торговаться и выторговал и себе, и нам, Гробусу и мне то есть, повышенную ставку. Отдельно оговорили вознаграждение штурману и врачу – только потому, что они случайно оказались в рубке во время переговоров!

Потом транслейтер отключился, а мы устроили военный совет.

Встал вопрос: что делать с нашими шарлатанами, да и с нами заодно? Мы с Гробусом посоветовали уложить шарлатанов в анабиозные ванны, потому что знать правду им незачем. Они и так бегали к Гердеру ябедничать друг на дружку, а что будет, если крейсер изменит маршрут? Они же, когда вернутся в свой Институт палеоконтакта, первым делом донесут обо всем начальству. Оставалось восемнадцать ветеранов.

А у нас, если вы помните, был при себе недоделанный перегонный куб.

– Все очень просто, – говорит Гробус. – Мы доводим конструкцию до совершенства и пускаем в оборот каждый день литров по сорок отличного спиртного. Что такое разведкорпус – я знаю. Если ребят поить регулярно, они не заметят, даже когда мы возьмем на борт филакрийского осьминога, а он, дай ему филакрийские демоны здоровья, может поковырять в зубах Эйфелевой башней.

– А закуска? – спрашивает умный Ван Ду Фу.

Закуска рационом не была предусмотрена. Вообще наше питание больше всего подходило для детского госпиталя – одни витамины, да клетчатка, да последние достижения диетологии. Кстати, ребятишки, имеет смысл брать с собой в рейс соленые огурцы в штатной емкости для петриола, она гибкая, ее легко к брюху примотать и пронести на борт. Правда, отмывать придется долго, и все равно у огурцов будет какой-то загадочный привкус, и не каждый желудок согласится с этим привкусом, но такая закуска все же лучше тюбика с перловой кашей.

Мы вспомнили, как однажды перепрограммировали кулинарный автомат – и как раз с этой же целью. Бванга обещал поколдовать, чтобы на выходе было что-то вроде копченых соевых сосисок. В общем, к часу погрузки мы запугали наших шарлатанов метеоритным дождем, показав им запись этой беды из штурманской энциклопедии Бванги. Пока мы распихивали их по ваннам, вовсю трудился перегонный куб. Гердер пригласил ветеранов отметить день рождения, и к моменту стыковки мы имели восемнадцать блаженных тел без малейших признаков разума.

Так вот, люк… Сынок, сними-ка с голограммочки наружную стенку. Да, вот именно сюда поочередно пришли четыре катера нашего нанимателя. Первым делом мы выгрузили то, что транслейтер назвал «гигиеной». Это были большие мешки, в которых колыхалась, как потом обнаружилось, густая жидкая грязь. Мы с Гробусом на карах доставили их в грузовой отсек и при помощи портальных кранов разложили по цистернам. Вот, вот, видите – это опоры портальных кранов…

Затем явилось лицо, сопровождающее груз…

Ну, лицо – это слишком красиво сказано. Первые две экспедиции, побывавшие на Тауринде, поверили датчикам, показавшим состав атмосферы, фактически идентичный земной. Но он там бывает таким примерно полгода. Потом начинает цвести эта проклятая лилия Меркуса, и тот, кто подышал ее пыльцой, разбухает, как на дрожжах. Человек изнутри становится этой самой лилией, будь она неладна! Нескольких парней удалось спасти, остальные укоренились и потом цвели, как ненормальные, даже в скафандре было страшно подойти.

Так вот, вылезло сопровождающее лицо, формально – человекообразное, но с физиономией вооооттакущей, мало чуть поменьше аварийного люка в ремонтном катере. Красота у него была такая: все то же, что на человеческой роже, только растянутое вширь на полметра. Ну и рот, соответственно, как у хищной лягушки. Весило это лицо примерно полтораста кило и было одето в парадную мантию из красных и бурых листьев. Да, и еще – оно было покрыто мелкой лиловой чешуей. А на груди висел транслейтер. Живописное, доложу я вам, чудище.

Мы с Гробусом переглянулись, а во взгляде вопрос, один на двоих: когда перегонный куб выдаст следующую порцию?!

Все бы ничего, но запах гнилого болота…

– Доктор Кырдык, – представилось чудище. Тут мы с Гробусом еле устояли на ногах.

Кырдык объяснил Гердеру, что сопровождает груз, а груз – тридцать три девственницы той же самой породы. И, чтобы у нас не осталось вопросов, описал ситуацию.

Эти человекообразные, называющие себя мырриями, были довольно умелыми трассовиками и колонизировали несколько крупных астероидов на трассах, ведущих к подходящим для них звездным системам. Естественно, обживали эти астероиды чешуйчатые мужчины. И, когда все там было обустроено, они запросили свое начальство на предмет невест.

Невестой космического строителя может быть только девственница, это – главное. Выйти замуж за такого героя – большая честь. Был объявлен конкурс и собран первый девственный десант. Кырдык строго сказал, что мы не должны облизываться на этих невест – не для нас они себя хранят. Мы поклялись, что будем мужественно сдерживать свои страстные порывы.

На самом деле у нас с Гробусом был один страстный порыв на двоих: лечь в анабиозную ванну, да поскорее! Чтобы не видеть эту процессию…

После того как Гердер подписал контракт с феноменальной неустойкой (особо оговаривалась неприкосновенность девственниц) и отправил его в нотариальную контору ближайшей мыррийской колонии, Кырдык и наш Ван Ду Фу развели красавиц по цистернам. Обнаружилось полное соответствие – они прекрасно разместились по трое в каждой, поверх мешков, потом мешки продырявили – и наступило для них мыррианское счастье. Из грязи торчали только ноздри.

– Для красоты и любовного призыва, – объяснил доктор Кырдык. – Целебный состав, который улучшает кожу и придает ей изумительный аромат.

– И что, они всю дорогу будут так сидеть? – спросил Гердер.

– Мы обещали, что с ними не будет проблем, – ответил Кырдык. – Они тихие и благовоспитанные, как положено девственницам.

Н-ну… тихими я бы их не назвал… Они перекликались, испуская трели и свист. Если закрыть глаза – кажется, будто ты в джунглях Амазонки.

Кырдык занял огромное корыто, в котором прежние арендаторы «Золота Рейна» устроили грядку с укропом и петрушкой, мы выдали ему несколько ведер воды, и наше безумное судно взяло курс на жениховский астероид.

– Сколько такая невеста может весить? – спросил Гробус, когда мы шли к своей каюте. – Не меньше двух центнеров?

– Кило сто семьдесят, пожалуй, – ответил я. И, как оказалось, ошибся. У мырриек было принято при первом знакомстве раздувать шейные и брюшные мешки, чтобы казаться больше и привлекательнее. Мы, с их точки зрения, были совсем негодными самцами, и они раздулись из чистой вежливости.

Потом мы занялись кубом и, честно говоря, злоупотребили его продукцией.

Пока мы расслаблялись после потрясения, незаметно уснули и проспали часов пять, «Золото Рейна» вышло к неожиданному порталу. Приборы показали, что нырять можно. Бванга пытался отговорить Гердера, потому что в лоциях он такого блуждающего портала не нашел. Но Гердер попросил его сделать расчеты и понял, что этак мы гораздо скорее попадем к нужному астероиду. Они поссорились, потом помирились, и «Золото Рейна» вошло в портал.

Нас разбудил гудок тревоги.

Для человека, который выпил больше, чем мог, но меньше, чем хотел, такие сигналы – смерть. Но мы с Гробусом встали, кое-как утвердились на ногах и пошли в рубку. Там собрались Гердер, Бванга, Ван Ду Фу и Кырдык. Одно то, что Кырдык в рубке, было дурным знаком – выходит, положение опасное.

– Нас атакуют, – сказал Бванга. – Этот проклятый портал оказался синкрессионно ориентированным по пяти позициям!

– Ага, – ответили мы.

– Делайте что хотите, но разбудите ветеранов, – приказал Гердер.

– Невозможно, капитан! – доложил Гробус.

– Если они в таком состоянии припрутся в рубку, вас это не обрадует, – добавил я. – А кто хоть атакует?

Транслейтер исправно переводил нашу беседу Кырдыку. Это были довольно тихие трели и скрипы. Вдруг Кырдык заорал – и мы чуть не оглохли. Это было хуже, чем ревун на Ганимеде-Втором, который должен покрыть двести километров.

– Я говорил! Я предупреждал! Я требовал конвой! Им жалко унции фербеллина! – взывал Кырдык. И мы поняли, что не только Институт палеоконтакта хорошо сэкономил, арендовав «Золото Рейна», но и мыррийское начальство – наняв Гердера для перевозки девственниц.

Так вот, ребятишки, атаковали нас мыррийские пираты. Им, понимаете ли, тоже хотелось девственниц. Они умели рассчитывать эту здешнюю синкрессионность, а Бванга – нет. Вот они нас и подстерегли.

От них пришел ультиматум – мы должны передать им девственниц и проваливать хоть в преисподнюю.

– Да что такого в этих девственницах?! Почему из-за них такая суета? – удивились мы с Гробусом.

Кырдык объяснил. Оказывается, первый мужчина оставляет в девственнице что-то вроде ментального маяка. После чего она сорок два цикла может принимать только его, первого, – пока маячок не погаснет. Это значит, что верность мыррийской супруги гарантирована почище вклада в «Сириус-банке». Мы спросили, сколько длится цикл, но ответ был увязан с оборотами двух дневных светил и четырех ночных, так что мы ни хрена не поняли.

– А они за невест уже заплатили! – взывал Кырдык. – Это же бешеные деньги! Мое бюро разорится!

– И тут деньги… – пробормотал Гробус. – Что же делать?..

– Им нужны именно жены? – уточнил я. – Пиратам нужны жены?

– Да! – рявкнул Кырдык. – Взять в жены девственницу – это же великая удача!

– Это у вас такая редкость? – спросил Гробус.

– У нас вообще женщин мало рождается, – признался Кырдык. – А есть еще такие, которые не хотят выходить замуж. Они ищут докторов и что-то такое делают со своим циклом. А потом меняют мужчин! Представляете – они сами, по своей воле, сходятся и расходятся с мужчинами! Куда катится мир?!

– Как мы можем оборонять судно? – поинтересовался тогда Гробус у Гердера.

– Никак, – признался Гердер.

Институт палеоконтакта мог арендовать судно с полным боекомплектом. Но всех сбила с толку экономия. А «Золото Рейна» хоть и числится крейсером, но ни одного разрядника даже не имеет. Вот такая беда.

– Они не станут нас расстреливать, – сказал Бванга. – Им нужны девственницы, а не космическая пыль. Значит, бросят на нас десант с резаками. Если они просканировали нас, то знают, как отрезать рубку от грузового отсека. После чего судно станет жестянкой, не способной выполнить даже торможение. Я складываю с себя полномочия и ухожу.

– Куда? – спросил Ван Ду Фу.

– К предкам.

Бванга недавно вернулся к вере своего народа, вставил в нос два кольца и вывешивал поверх комбеза ожерелье из фальшивых клыков леопарда. Его понятие о чести было, на наш взгляд, чересчур уж строгим. Он взял деньги за работу, но не смог ее выполнить из-за форс-мажорных обстоятельств – ну, случается! Это не повод перерезать себе глотку осколком ритуального каменного ножа.

Мы с Гробусом переглянулись. Терять штурмана мы совершенно не желали. И, опять же, нас посетила одна мудрая мысль на двоих: куб! Нужно было заманить Бвангу в нашу каюту и напоить до поросячьего визга. А пока он будет отлеживаться, мы что-нибудь придумаем.

Или мы не ветераны???

– Капитан, если мы хотим сохранить судно и продолжить экспедицию, придется впустить пиратов, – сказал Гробус. – Тихо, тихо, про девственность я знаю! Но лучше заплатить неустойку, чем остаться на мертвом судне хрен знает в каких космических гребенях. Возьмите себя в руки, капитан! В конце концов, это наше судно, и мы знаем его особенности, а пираты – нет.

– Можно приготовить им ловушку, – добавил я. – Главное – потянуть время, чтобы успеть подготовить ловушку. Да что вы, в самом деле, капитан! У вас есть два трезвых ветерана разведкорпуса! Гробус, беги, принеси нашу продукцию, хотя бы грамм триста. И емкости не забудь!

Конечно, он притащил больше. Мы разлили продукцию, причем самая большая порция досталась Гердеру, и Гробус произнес любимый тост разведки:

– Ну, за успех нашего безнадежного дела!

Доктор Кырдык не очень понял смысл ритуала, но честно выпил свои двадцать пять грамм – больше ему наливать мы не рискнули, черт его разберет, этот мыррийский метаболизм.

– А теперь я пошел к предкам, – вдруг сказал Бванга.

– Гробус, беги за продукцией, – шепнул я. – Друг мой Бванга, мы все уважаем твое решение и не станем тебе мешать. Это честное решение настоящего мужчины, это твой выбор, предки будут тобой довольны… Господин Ван, что по этому поводу говорил Конфуций?

Наш судовой врач, естественно, конфуцианец и всегда охотно рассказывает истории из древней китайской жизни. К тому же он не дурак! Он понял мой замысел и открыл рот…

– Во времена династии Чжоу, в царствование славного императора Чэнь-вана… – торжественно начал он, и я вздохнул с облегчением: Бванга не станет перебивать старика, иначе ему достанется от предков, а Ван Ду Фу наверняка подкинет ему ценных идей, как следует этих самых предков ублажать.

– Пришел ультиматум от пиратов, – похоронным голосом сообщил Гердер. – Или мы выводим к ним девственниц, или они идут в атаку.

– Куда выводим? В открытый космос, что ли? – удивился я. – Капитан, скажите им, чтобы еще раз просканировали судно. Если они найдут катер, в который можно поместить тридцать три здоровенные туши, то я этот катер съем! И даже без кетчупа!

Вообще-то он нашей посудине полагался. Но его еще экологи куда-то подевали, а вместо него притащили катеришко на четыре персоны, и как им удалось, возвращая судно, обвести вокруг пальца его хозяев, – не спрашивайте, не знаю, могу только подозревать.

Да и этот, на четыре персоны, мне большого доверия не внушал. Мы с капитаном поспорили о его недостатках, но каждый остался при своем мнении.

Прибежал Гробус, принес продукцию, мы отвлекли Ван Ду Фу от культа почитания предков при династии Мин и героическим усилием влили в Бвангу примерно пол-литра. Эту проблему, стало быть, решили.

Оставались девственницы.

– Капитан, а что, если их лишить девственности? – спросил я. – Тогда они уже не нужны пиратам, их жизни ничто не угрожает, и…

– Ты сам этим займешься?

– Н-ну-у-у-у… По-моему, ответственность за такой акт должен взять на себя старший по званию, – предположил я.

– Неизвестно, может ли земной мужчина проделать это с мыррийской девушкой, – заметил Гробус. – Доктор Кырдык! Что вы об этом думаете?

Доктора не было!

Он исчез вместе с транслейтером.

Вот тут-то мы и охнули. Ведь он слышал все, что мы наговорили про маленький катер. Ситуация сложилась такая, что впоследствии, когда мыррийское начальство начнет разбираться, немало шишек рухнет на докторскую голову – или что там у них растет вместо шишек? Кырдык связался с каким-то подозрительным судном, он на свой страх и риск загрузил туда мыррийское сокровище – тридцать три девственницы, а насколько строгое там законодательство – мы могли только предполагать. В архивах разведкорпуса есть доклады о всяких карательных мерах, и я не удивлюсь, если доктору грозило лишение чешуи особо извращенным способом.

Он мог податься к пиратам и предупредить их о нашем плане устроить ловушку…

И у нас не было времени устраивать походный вытрезвитель для тех восемнадцати ветеранов, которых мы сами же и напоили!

– Так-так-так… – забормотал Гробус. – Камеры слежения!

Они в транспортном отсеке имелись. Но что с них пользы? Если Кырдык там, то мы просто не успеем ему помешать. Катер имеет автономное управление, и знающий человек легко может отключить централизованное. Кырдык, конечно, не человек, но настолько его лягушачьих мозгов хватит.

– Тем хуже для него, – решил Гердер. – В конце концов, за девственность отвечает он. А мы отвечаем за груз. Итак, к моменту, когда в люк вползет первый пиратский катер, девственницы должны быть лишены девственности. Вперед!

– Я буду контролировать процесс, – сразу заявил Ван Ду Фу. – Мне семьдесят четыре года, я и с одной-то не справлюсь. Но могу помогать советами.

– Тридцать три на троих – это одиннадцать, – посчитал Гробус.

– На двоих, – поправил Гердер.

– Это почему же?

– А я осуществляю общее руководство.

– По шестнадцать с половиной, что ли? – осведомился я. И, поскольку это было невозможно, мы с Гробусом яростно заспорили, кому – шестнадцать, а кому – семнадцать. В процессе мы на несколько минут забыли, что речь не о земных, а о мыррийских девицах. Вспомнили – и сразу заткнулись.

А Гердер в это время уже вел переговоры с пиратами и объяснял им, что на подготовку транспортного отсека потребуется именно час. При этом он осторожно пытался выяснить, вступил ли с пиратами в контакт доктор Кырдык. Он еще не покинул «Золото Рейна», но, возможно, уже приближался к маленькому катеру.

– Час… – прошептал Гробус. – Шестьдесят на шестнадцать…

– Три минуты сорок пять секунд.

– Черт возьми, ведь еще нужно их уговорить!

– Погоди… Вот что! Нужно их вытащить из цистерн и уговаривать всех сразу!

– Уговаривать будешь ты!

– Нет, ты!

Мы сцепились и стали припоминать, кто, кого, когда и где уговаривал. Оказалось, что ни Гробус, ни я отродясь не имели дела с девственницами. Да и откуда бы им взяться в Дальнем Космосе на трассах?

А эти в придачу еще и чешуйчатые…

– Вы контракт подписывали? – строго спросил Гердер. – Пункт про форс-мажорные обстоятельства помните? Идите и решайте проблему!

– Транслейтер хоть дайте, капитан…

Он чуть ли не пинками загнал нас в грузовой отсек. Мы брели туда, как на эшафот. Ван Ду Фу успокаивал, как умел. Но и врачу было здорово не по себе. Кто их, мыррийских девиц, разберет – может, у них устройство какое-нибудь для землянина ядовитое, а времени на анализы нет?

Тридцать три невесты бодрствовали, перекликались нежными трелями и пересвистывались. Транслейтер доложил – предвкушают блаженство.

– Будет им блаженство… – проворчал Гробус. – Господин Ван, может, вы их попробуете уговорить? Вы человек умный, Конфуция читали… Капитан, дайте доктору транслейтер!

Ван Ду Фу собрался с духом и заговорил:

– Когда во времена династии Тан китайская медицина сделала огромный шаг вперед и появились трактаты об искусстве спальных покоев…

Тридцать три головы разом высунулись из цистерн. Мы с Гробусом охнули.

– Их же еще помыть надо!.. – простонал Гробус.

– И вытереть насухо!

– Влипли…

Мы не представляли себе, как будем обнимать этих девиц. По мыррийским понятиям, они были красавицы, а по нашим – горе и беда…

Однако другого способа спастись мы не видели. Да и этот выглядел как-то сомнительно – пираты, узнав такую новость, могут изувечить «Золото Рейна» всерьез и надолго.

– На сохранившихся раскрашенных гравюрах эпохи Мин мы видим любовную игру мужчины и четырех женщин, – вещал Ван Ду Фу, совершенно позабыв о цели своего доклада. Девственницы слушали, приоткрыв рты.

– Доктор, переходите к проблеме… – прошипел Гробус. – Время же идет!

Но наш китаец так увлекся воспоминаниями об эпохе Мин, что Гердер силой отнял у него транслейтер.

Речь капитана была такая, что короче некуда: он приказал нашему грузу немедленно приготовиться к страстным объятиям. После чего мы дружно закрыли уши.

Оказалось, девственниц этих голыми руками не возьмешь. Они, сердито скрежеща, полезли из цистерн и пошли на нас, по пути вооружаясь всем, что под руку подвернется.

Мы успели выскочить из грузового отсека, вытащить Ван Ду Фу и включить аварийные замки.

– Вот теперь все точно погибло! – сказал Гробус. – Они устроят драку с пиратами, и ценный груз будет попорчен.

– Зато мы остались живы, – пробормотал я. Когда эти девицы шли на нас, растопырив здоровенные ручищи, я как-то сразу вообразил их страстные объятия и позавидовал тому пауку, которому самочка откусывает голову.

– Ненадолго, – утешил Гробус. – Эти сволочи от злости покалечат судно, и будем мы болтаться в вакууме, теряя кислород…

Смерть от удушья представилась нам во всей своей мерзости.

– А, может, девочки их отправят на тот свет?

– Девочки безоружны.

– Так дадим им оружие!

Естественно, у нас имелись штатные стволы – антиметеоритная пушка и тому подобные штуки. Но что может натворить антиметеоритная пушка в грузовом отсеке – понимают даже малые дети. Вся надежда была на нештатные стволы, которые всеми правдами и неправдами протащили на борт ветераны.

Мы с Гробусом переглянулись – и понеслись по каютам.

Добыча была жалкой – всего-навсего охотничий арбалет. Ветераны умеют прятать оружие – по себе знаю. А времени на правильный обыск у нас не было.

– Они швартуются к транспортному отсеку, – мрачно сказал Гердер. – Придется впустить. Вот, смотрите…

Экранчик его коммуникатора показал пиратов, которые на всякий случай прихватили с собой два плазменных резака.

– Я открываю люк, – Гердер вздохнул. – И иду переписывать завещание.

Мы с Гробусом могли уйти на катере. Но восемнадцать пьяных соратников? Что любопытно, про шарлатанов мы тогда напрочь забыли.

Гердер был в таком состоянии, что мы действительно за него испугались. Он брел, не разбирая дороги, почему-то в сторону судового кухонного комплекса. И тыкал пальцем в голографический экран коммуникатора. Очевидно, переделывал завещание.

– О филакрийские демоны! Он же идет к утилизатору! – сообразил Гробус.

Это были бы прекрасные похороны – рухнуть в бак утилизатора и вернуться к боевым товарищам в виде котлет по-венериански.

Мы побежали следом, Ван Ду Фу вырвался на повороте вперед. Он-то и споткнулся о доктора Кырдыка.

Доктор лежал на железном полу и спал.

Мы стали его трясти, и он просвистел такое, что целомудренный транслейтер отказался переводить.

– Что это с ним? – удивился китаец. – Дайте-ка я его обследую.

Ван Ду Фу умеет ставить точный диагноз по пульсу, по оттенкам цвета радужки, по ауре и, кажется, по электропроводимости ушных раковин. Он опустился на колени, попробовал и так и сяк, наконец объявил:

– Тяжелое отравление, господа.

– Но что он мог съесть? Он же все время был с нами! – удивился Гробус.

– Не съесть, а выпить! – заорал я. – Он же пил за успех нашего безнадежного дела!

– Но он только пригубил!

– Как видишь, этого достаточно.

– Ура! У нас есть оружие!

Оставался один вопрос: как заставить пиратов выпить хоть столовую ложку нашего продукта.

– Они откажутся. Они сразу заподозрят неладное, – сказал Гердер.

– Тогда надо напоить девчонок! – воскликнул Гробус. – Пьяная девственница… ну, вы понимаете!.. Мы хотя бы судно спасем! И наших!

– Кырдык – здоровый дядька, и то от капельки продукта скопытился, – сказал я. – А девочки-то весят меньше. Как бы мы их на тот свет не отправили.

– Они вошли в грузовой отсек, – замогильным голосом сообщил Гердер.

Мы разом повернулись к экрану.

Понять, что пираты с девственницами говорят друг другу, мы, конечно, не смогли, транслейтеру такой галдеж не по зубам. Но вскоре стало ясно – они разделились на парочки. И тут такое началось!..

Кому сказать – не поверят.

Я видел брачные танцы стимфалийских псевдокроликов. Так эти чем-то напоминали…

– Ну, хоть груз останется цел, – заметил Гробус. – И корабль…

– Не останется. Пираты заберут девчонок, – возразил Гердер. – Не мешайте, я займусь завещанием.

– А красиво, – глядя на экран, мечтательно произнес Гробус. – Даже художественно. Нет, правда, наводит на эротические размышления…

– Давно же ты не обнимал подружку, если лягушачий балет наводит тебя на размышления…

Доктор Кырдык пришел в себя и сел.

– Где я и кто я? – спросил он.

Мы с Гробусом посмотрели на него сверху вниз, как взрослые на неразумного младенца. А как еще смотреть на здоровенного дядьку, окосевшего от крошечного стаканчика продукта?

– Девственницы! – вдруг заорал он.

Скрывать правду не было смысла.

– Вот твои девственницы, – мы показали ему экран.

– Надо что-то делать! Надо что-то делать! – завопил Кырдык. – У нас всего пять эталонных периодов! Через пять периодов начнется!

Он схватился за голову и застонал. Мы не поняли, это отчаяние или похмелье.

– Ну что же, хоть посмотрим, как это делают братья по разуму, – философски заметил Гробус. – Может, чему-нибудь научимся.

– Если ты будешь вертеться перед подругой, хлопая себя по бокам и прыгая, вряд ли придется применить новые знания в полном объеме. К тому же, посмотри, у них совсем другое устройство…

– Даже непонятно, как они это пустят в ход…

– Сейчас увидим…

– Сделайте что-нибудь, сделайте что-нибудь! – причитал Кырдык.

– Мы можем только выпить за здоровье новобрачных! – рявкнул я.

– За мной! – вдруг крикнул Гробус и что было духу припустил по коридору.

Я догнал его у входа в нашу каюту.

– Ты с ума сошел? – спросил я.

– Пары продукта! Где канистра из-под капусты?

– Точно!

Продукта было немало – и того, что выдал за последнее время перегонный куб, и припасенного впрок. С этим страшным оружием мы понеслись к грузовому отсеку и через вентиляционный люк распылили его над пиратами и девственницами.

Мы успели!

Им оказалось достаточно подышать парами качественного продукта, чтобы сперва рухнуть друг другу в объятия, а потом, не завершив начатого процесса, свалиться на пол.

Теперь нашей главной задачей было – раздобыть нужное количество тросов, чтобы связать всю компанию – тридцать три девственницы и восемнадцать пиратов.

Где мы взяли эти тросы?

А вот подумайте, ребятишки. Посмотрите на внутренности «Золота Рейна» и сами сообразите, откуда мы их отцепили.

Вот почему судно оказалось там, где ему выныривать не полагалось, вот почему оно подкралось к шестой Альфы Центавра с какой-то непонятной стороны, вот откуда взялся список ошибок, который мы сегодня так старательно анализировали.

Правда, Гердер пытался нас надуть при окончательном расчете, а делать этого не следовало. Старый хитрый Ван Ду Фу, как выяснилось, сохранил запись брачных танцев в грузовом отсеке и пригрозил передать ее мыррийским властям.

А доктор Кырдык, наоборот, оказался очень благодарной рептилией. Он нам подарил по две унции фербеллина.

Правда, нам с Гробусом пришлось несколько лет скрываться от восемнадцати ветеранов, очень обиженных на наш обман, но это уже совсем другая история. И никакой эротики в ней, к счастью, нет.

Евгений Лукин

В Стране Заходящего Солнца

По мнению японских специалистов, чрезмерное увлечение работой не менее вредно, чем наркомания. В Японии убеждены, что «трудоголиков» следует лечить и перевоспитывать.

(Из газет)

– В наркологию? – не поверил Руслан. – Как это в наркологию? За что?

– Не за что, а почему, – ворчливо поправил его майор, проглядывая вчерашний протокол. – Лечиться пора… И скажи спасибо, что в наркологию, а не к судье. Припаял бы он тебе сейчас пятнадцать суток принудительного отдыха… А так ты, считай, сутками отделался… Ого! – подивился он, приподнимая брови. – Еще и сопротивление при задержании оказал?..

– Да не оказывал я!

– Как это не оказывал? «Совершил попытку отнять изъятое орудие правонарушения…» Было?

– Ну, было, но…

– Поехали, – сказал майор и, сложив протоколы в папку, поднялся из-за стола.

* * *

В подержанный японский микроавтобус загрузили пятерых: четверо попались вчера по той же самой статье, что и Руслан, пятого, как ни странно, взяли за пьянку. Этот сразу отсел поглубже в уголок и с ухмылкой стал разглядывать остальных.

– Довыделывались, чижики? – осведомился он не без ехидства. И, не получив ответа, продолжал самодовольно: – А мне вот все побоку!.. В наркологию? Давай в наркологию… Напужали ежа… голым профилем! Взять с меня нечего, а укол-то, он денежек стоит!..

– Примолкни, а? – хмуро попросил Руслан. – Без тебя тошно…

Плечо после вчерашнего удара резиновой палкой ныло до сих пор. Алкаш открыл было рот, но, взглянув на мрачные лица товарищей по несчастью, счел за лучшее не куражиться и последовал совету Руслана. А тот, кряхтя, запустил пятерню за ворот рубашки и принялся разминать ушиб…

– Дубинкой, что ли? – скорее с любопытством, нежели с сочувствием осведомились справа.

– Ну!.. – процедил он.

Майор все не показывался. Шофер в гражданском придремал, уронив руки на руль, а голову – на руки. Дверца открыта, документы вернули – бери и смывайся! Только ведь некуда смыться-то… Адрес теперь в ментовке известен, если что – домой нагрянут…

– Так тебя, значит, не в конторе загребли? – сообразил наконец сосед справа. – Посреди улицы, что ли?.. А как это ты умудрился?

– Как-как! – сердито сказал Руслан. – В ночном киоске гвоздодер купил… А рядом доска валяется, гвоздь из нее торчит… Ну, я распаковал гвоздодер да опробовал…

Спросивший негромко присвистнул.

– То есть «с особым цинизмом»… – с видом знатока перевел он услышанное на язык протокола. – Да еще, наверно, сопротивление довесят, раз палкой звезданули…

– Уже довесили… – Руслан вздохнул и отвернулся.

– А нас с корешем прямо в фирме взяли, тепленькими… – небрежно растягивая слова, сообщил, как похвастался, все тот же сосед, надо полагать, попадавший в такую переделку не впервые. – Рабочий день кончился давно, а мы сидим пашем… Вдруг – трах-тарарах!.. Дверь с петель снесли, врываются в намордниках, с автоматами… «Встать! Лицом к стене! Руки за голову! Проверка!..» К-козлы… «Да мы ж, – говорю, – не за тем остались! Мы ж эти… из сексуальных меньшинств!..» А какое там – «из сексуальных»! Компьютеры врублены, на столе – документы…

К концу рассказа он все же скис и, вяло махнув рукой, прервал дозволенные речи.

– А меня вот жена сдала, – помявшись, решил поддержать разговор мужичок с морщинистым пожамканным личиком. Подумал – и добавил в сердцах: – Сука… Из-за комода с ней погрызлись. На хрен, говорю, покупать – сам сделаю! А она мне, слышь: сделаешь – заложу… Сделал вон уже, говорит, одно убоище – взглянуть страшно… Ну ладно! Вот пускай хоть наволочку еще одну сошьет! Простыню одну пускай попробует подрубить!.. Гадом буду, пойду в ментовку и стукну!

– За домашнее хозяйство не привлекают, – напомнил сквозь зубы Руслан.

– Тем более баб…

– Ни черта себе законодательство!.. – не преминул съязвить приунывший сосед справа. – Это, наверное, только у нас в России так заведено: раз баба – значит, всегда права…

Пострадавший из-за супруги морщинистый мужичок выругался вполголоса, но тут наконец рядом с машиной объявился майор. Осунувшийся, озабоченный, он уселся на переднее сиденье и, захлопнув дверцу, положил папку на колени.

– Хорош спать! – бросил он встрепенувшемуся водителю. – Погнали…

После мерзкого, тускло освещенного клоповника, где нар было куда меньше, чем задержанных, весенний денек сиял особенно приветливо. Машина проскочила мимо ряда ярко окрашенных круглосуточных киосков, за стеклами которых соблазнительно мерцали столярные и слесарные инструменты. Раньше ларьков было пять. Теперь – три. Второй и четвертый куда-то делись, и теперь на их месте остались лишь два квадрата долбленого асфальта. Давят, давят ларечников… Скоро, глядишь, и стамеску негде будет купить… На красный свет остановились неподалеку от стройки. Там за невысоким бетонным забором вовсю кланялись два новеньких итальянских крана и блестели щеголеватые каски оливково-смуглых рабочих. Тоже, видать, откуда-нибудь из Италии. По найму…

– Господин майор! – жалобно и почему-то с украинским прононсом обратился к начальству неугомонный нарушитель, что сидел справа от Руслана. – Ну шо ж это деется! На глазах пашуть, а вы смотрите!..

Майор хмуро покосился в окошко, посопел.

– Это иностранцы, – буркнул он. – Им можно…

– Та я вроде тоже… – с надеждой усилив акцент, намекнул задержанный.

– А вот не фиг по российскому паспорту жить!.. – огрызнулся майор. – Иностранец… блин!

Машина свернула в извилистый пыльный переулок и вскоре затормозила возле облупленного угла пятиэтажки, стены которой когда-то давным-давно были выкрашены в тоскливый желтовато-серый цвет, ставший со временем еще более серым, тоскливым и желтоватым. С торца здания имелось снабженное навесом ветхое деревянное крылечко, ведущее к распахнутой двери. Чуть ниже таблички с надписью «Наркология» не без особого цинизма было процарапано: «Нам секса не надо – работу давай!»

Врачиха, как выяснилось, еще не прибыла, и задержанным велели подождать в предбаннике, увешанном душераздирающими плакатами. На одном из них изможденный трудоголик с безумными, как у героев Достоевского, глазами наносил страшный удар топором по розовому сердечку с двумя ангелочками внутри – женой и сыном. Страшная молниевидная трещина разваливала сердечко надвое.

– А не знаешь, чья сегодня смена? Пряповой или этой… постарше?.. – отрывисто осведомился у Руслана встрепанный нарушитель, до сей поры не проронивший ни слова.

– Без понятия, – со вздохом отозвался тот. – Я тут вообще впервые…

– Лучше, если постарше, – понизив голос, доверительно сообщил встрепанный. – А Пряпова – зверь. Вконец уже затыкала… процедурами своими…

Руслан неопределенно повел ноющим после вчерашнего плечом и перешел к следующему плакату. На нем был изображен горбатый уродец, опирающийся на пару костылей, в левом из которых Руслан, присмотревшись, вскоре узнал молоток, в правом – коловорот. Внизу красовалось глумливое изречение:

«Работай, работай, работай:

ты будешь с уродским горбом!

(Александр Блок)».

Третий плакат был особенно мерзок. Рыжая, младенчески розовая девица стояла в бесстыдно-игривой позе и с улыбкой сожаления смотрела на согнувшегося над письменным столом хилого очкарика, вперившего взор в груду служебных бумаг. «И это все, что ты можешь?» – прочел Руслан в голубеньком облачке, клубящемся возле ядовито изогнутых уст красотки.

* * *

Наркологиня Пряпова оказалась холеной, слегка уже увядшей стервой с брезгливо поджатым, тронутым вишневой помадой ртом. Переодевшись, вышла в белом халате на голое тело и равнодушно оглядела доставленных.

– Ну, это старые знакомые… – безошибочно отсеяла она спутников Руслана. – А вот с вами мы еще не встречались… Часто вкалываете?

– Н-ну… как все… – несколько замялся он. – Дома, перед едой, для аппетита… А так я вообще-то лентяй… Для меня шуруп ввернуть или там полку повесить…

– А вот это я слышу каждый день… – невозмутимо заметила она, присаживаясь за стол. Майор любезно пододвинул ей протокол, касающийся вчерашних подвигов Руслана. – Кроме заядлых трудоголиков, к вашему сведению, никто себя лентяем не считает… Ну а конкретно? Вот вы купили вчера гвоздодер. В двенадцатом часу ночи. Зачем?

– Так гвоздь же из пола вылез! – вскричал Руслан. – Два раза ногу об него сшиб! Хотите – разуюсь?..

– А чем вам помешал тот гвоздь, который вы выдернули из доски прямо у киоска? В присутствии свидетелей. При детях…

Руслан смешался окончательно.

– Не видел я, что там дети… – буркнул он.

– То есть контролировать себя вы уже не можете… – с удовлетворением подвела итог нарколог Пряпова. – Женаты?

– Разведен…

– Ну, вот видите! Значит, и жена не выдержала… Как ей с вами жить? Дома все время грохот, опилки… В постели ей от вас никаких радостей! Потому что устаете, работаете до упаду… Выматываете и себя, и окружающих…

– Да мы с ней развелись, когда еще закон о трудоголиках не вышел…

Наркологиню Пряпову это не смутило ничуть.

– Дело не в законе, – холодно обронила она, – а в невозможности обстановки, которую вы создали… Вы бы хоть себя пожалели! Вы же худой, как скелет!

– Я – худой? – возмутился Руслан. – Простите, но мои семьдесят три килограмма всегда при мне!

Майор и врачиха переглянулись с утомленным видом.

– Что ж, пойдемте проверимся… – Она встала.

Провожаемый сочувственными взглядами прочих трудоголиков Руслан был препровожден в крохотный процедурный кабинетик с кушеткой, затянутой зеленой клеенкой. Первым делом зверь-наркологиня измерила жертве давление и нашла его повышенным.

– Вот видите…

– Да оно у меня всегда такое! И потом я ж ночь не спал!

– Бессонница? – хищно спросила она.

– Да нет! Нар не хватило…

– Хорошо. Раздевайтесь. Нет, рубашку можно не снимать.

Она скинула халат и, подстелив простынку, возлегла. Руслан покорно разулся, снял брюки, трусы и, наскоро приведя себя в состояние относительной готовности, принял протянутый пакетик с презервативом. А то еще, не дай бог, импотентом объявит…

– Так… – озабоченно хмурясь, командовала она. – Глубже… Еще глубже…

«Интересно, чем эта тумбочка облицована? – механически двигая тазом, думал Руслан. – Неужели натуральный шпон? Или нет… Наверное, все-таки пластик. Уж больно узор ровный… Колька говорит, он такую машинку себе смастерил: заряжаешь в нее полено и начинаешь крутить… А резец плавающий… Ну и разматываешь заготовку, как рулон…»

– Достаточно, – сухо сказала наркологиня, сменяя фронтальную позицию на коленно-локтевую. – У вас что, всегда такая задержка оргазма?

Захваченный врасплох Руслан не нашелся, что ответить, но тут дверь в процедурную приоткрылась.

– Ольга Петровна, можно я карточки возьму? – спросил вежливый девичий голос с едва уловимой картавинкой.

– Леночка, вы же видите, у меня пациент!.. – не оборачиваясь, раздраженно ответила наркологиня. – Подождите минуту… А вы продолжайте, продолжайте, чего остановились?

«Минуту? – Руслан ударился в панику. – То есть у меня всего минута…»

Он плотно зажмурился, чтобы не видеть холеного гладкого крупа наркологини, и наддал, отчаянно пытаясь представить себе что-нибудь и впрямь соблазнительное. Однако успехом это не увенчалось.

– Достаточно, – объявила Пряпова. – Одевайтесь.

И пока смущенный и расстроенный Руслан освобождался от презерватива, наркологиня надела халат и, присев к столу, принялась заполнять какую-то карточку.

– Лечиться будем… – с прискорбием сообщила она. – Довели вы себя… Ваше счастье, что болезнь не слишком запущена. А то еще полгода – и, учтите, импотенция была бы вам обеспечена…

* * *

– Следующий… – буркнул Руслан, в унынии покидая процедурную.

За то время, пока наркологиня проверяла, насколько он подорвал здоровье чрезмерными нагрузками, народ в приемной успел отчасти смениться.

Майор с алкашом, которому все было побоку, куда-то отбыли. Зато возникла рыхлая зареванная женщина лет сорока. Время от времени она ударяла жирным кулачком в сгорбленную повинную спину одного из трудоголиков и, плача, величала ударяемого то варваром, то иродом. Не иначе – жена… Картавая черноглазая блондинка Леночка выписала Руслану счет, просмотрев который, он опешил.

– Да нет у меня с собой таких денег!

И это было чистой правдой. Мелочь ему наутро вернули до копеечки, а вот купюра покрупнее пропала. В описи изъятого при обыске о ней также не было ни слова…

– Принесете потом, – успокоила Леночка. – Все равно вам завтра в девять утра на повторную процедуру… А не явитесь – отправим в клинику с милицией…

* * *

Дома Руслан кое-как принял душ и, добравшись до дивана, сразу провалился в сон. Проснулся часам к двум – от голода. Смастерил пару многоэтажных бутербродов и включил телевизор. На экране, как по заказу, возникла атлетического сложения тетя в белом халатике. Руслан чуть не подавился.

– А что мы можем? – запальчиво вопрошала она. – Что мы можем?..

Отъявленный трудоголик, самостройщик, пробу ставить негде, а в клинику его не отправишь, пока нет заявления от соседей или от родственников!..

Руслан приглушенно чертыхнулся и перескочил на другую программу. Там хрустели челюсти и расплескивались витрины. Положительный герой добивал отрицательного. Руслан потосковал с минуту и вновь потянулся к пульту.

Картина сменилась. На экране зашевелился розовый клубок обнаженных тел.

– Трахни меня в задницу, милый… – равнодушно прогнусил переводчик.

Н-да, лучше уж вернуться на первый канал, что вскоре Руслан и сделал.

Мелькнуло серьезное личико ведущей, а затем глазам предстало насупленное, гладко выбритое рыло какого-то государственного мужа.

– Нет… – покряхтывая, заговорил гладко выбритый. – Здесь я с вами решительно не согласен… Трудоголики наносят обществу гораздо больший вред, чем наркоманы. Если наркоманы даже в какой-то степени положительно влияют на товарооборот, то трудоголики в прямом смысле подрывают экономику страны… В мировом сообществе государств давно уже сложилась система разделения обязанностей. Мы разрешаем Западу добывать наше сырье, а Запад предоставляет нам товары и кредиты… Если же мы начнем еще что-то производить сами, хотя бы даже для внутреннего рынка, то равновесие неминуемо нарушится…

– То есть выходит, что борьба в основном ведется со злоупотреблениями именно в области производительного труда? – сосредоточенно наморщив лобик, перебила ведущая. – Но ведь трудоголики встречаются и среди бизнесменов, и среди служащих… Даже среди преступников…

– С медицинской точки зрения – да… – вынужден был признать гладко выбритый. – С медицинской точки зрения все они наносят одинаково непоправимый вред своему здоровью… Но я повторяю: речь идет еще и о здоровье социума в целом. Простите, но как-то даже нелепо сравнивать общественно полезный бизнес и самую черную созидаловку!..

– Однако созидалы, как их называют, тоже приносят определенную прибыль, разве не так?.. – не отставала въедливая ведущая. – В конце концов они покупают инструменты, материалы…

– Это мнимая прибыль! – вскинулся гладко выбритый. – Алкоголик, допустим, купил бутылку – выпил. А этот купит молоток и тут же сколотит десяток табуреток. Причем семь из них – на продажу…

Руслан прожевал последний кусок бутерброда и собрался уже погасить ящик вовсе, но тут в дверь позвонили. Сердце екнуло. Слава богу, что хоть тайник с инструментами не раскрыл… Руслан оставил телевизор включенным и пошел открывать.

На пороге стоял друг и учитель Колька. Смотрел он, как всегда, исподлобья и вообще вид имел самый угрюмый. Светлый ношеный костюм, в руке – банка «Холстена». Впрочем, Руслан готов был поспорить, что в банке этой содержится отнюдь не пиво, а, скажем, нитрокраска или что-нибудь в этом роде. Хотя с виду банка целенькая, невскрытая… И запаха не чувствуется…

– Привет, – насупившись, бросил Колька. – Мне тут шепнули: замели тебя вчера… Правда, что ли?

– Правда… – со вздохом отвечал Руслан. – Заходи, чайку попьем…

Гость ругнулся шепотом и, покручивая головой, переступил порог. Пока он разувался, Руслан заглянул на кухню, поставил чайник. Затем оба проследовали в комнату, где взахлеб бормотал телевизор.

– Вот вы говорите: наносится ущерб, – продолжала вредничать ведущая. – А так ли уж он велик?.. Ну, процент, ну, от силы, полтора процента… И потом, разве могут изделия, производимые психически неуравновешенными людьми, одиночками, конкурировать с продукцией известнейших западных фирм?..

– А вы представляете, сколько это будет в денежном выражении – полтора процента? – осерчал гладко выбритый. – Это очень много! Это недопустимо много!.. Что же касается конкуренции… – Рыло насупилось. – Тут еще вот какой нюанс… Часто самопальную продукцию покупают не за качество и не за красоту, а как бы в пику закону… Процветает тайная торговля так называемыми трудофильмами, откровенно смакующими процесс работы… Пиратски тиражируются и, что самое печальное, пользуются спросом запрещенные минздравом старые ленты тоталитарных времен…

– Туши агитку! – хмуро скомандовал Колька. – И давай рассказывай. Как ты влетел-то?

Руслан послушно выключил телевизор и стал рассказывать.

Колька слушал и свирепо гримасничал.

– Короче! – прервал он, уперев крепкий указательный палец в грудь хозяину. – Ты в наркологии что-нибудь подписывал? Ну, бумагу там какую-нибудь…

– Да нет, – печально отозвался Руслан. – Вот только счет дали… Надо зайти оплатить… Мне тут завтра в девять процедуру назначили…

– И не вздумай даже! – взвыл Колька, выхватывая у него из рук заполненный Леночкой бланк. – Не ходи и не плати! Совсем с ума стряхнулся?.. Заплатишь разок – они ж потом с тебя не слезут, так и будут деньги тянуть…

– А если не явлюсь – в клинику положат… – сдавленно сообщил Руслан.

Устрашающе сопя, Колька изучал документ. Наконец фыркнул и пренебрежительно швырнул бумагу на стол.

– А вот заклепку им в скважину! – торжествующе объявил он. – Деньги – только через суд, понял?.. И запомни: без твоего согласия никто тебя на лечение не отправит… Ты знаешь вообще, что там за лечение? Сунут в палату на месяц – и лежи сачкуй. Ни лекарств, ничего… Та же камера, короче… А сдерут – как за гостиницу…

Он поставил банку на стол и хищно оглядел углы, явно проверяя, не завалялась ли где оставленная по оплошности стружка или какая другая улика.

– И гвоздодер изъяли… – в полном расстройстве пожаловался Руслан. – Главное, хороший гвоздодер… Теперь, наверное, уничтожат… придурки!..

– Ага, уничтожат! – сатанински всхохотнул Колька. – Как это ты гвоздодер уничтожишь? Либо налево толкнут, либо сами будут пользоваться…

– Менты?!

– А что ты думаешь? У них там, в подвале, и столярка, и слесарка, и все, что хочешь… Нас гоняют, а сами… Да бесполезно с этим бороться! Ну не может русский человек что-нибудь своими руками не смастерить!.. У меня вон друг один в ментовке служит. Зашел к нему однажды в отделение, а тут как раз мужика задержали – с трехлитровой банкой олифы… Ну, понятное дело, штрафанули, а мент, слышь, берет олифу и у всех на глазах выливает в раковину. Мужик чуть не заплакал…

– Скоты!.. – Руслан скрипнул зубами.

– Ты слушай дальше!.. – заорал Колька. – Остались мы с ним вдвоем, ну, с ментом этим… Открывает он дверки под раковиной, а там вместо трубы ведро стоит, ты понял? Он в ведро, оказывается, олифу слил! А ты говоришь: гвоздодер… Кстати, о гвоздодере, – спохватился он вдруг. – С соседями у тебя как? Тихо-мирно?

– А при чем тут соседи?

Колька сочувственно покосился на Руслана, прицыкнул зубом, покачал головой.

– Да-а… Учить тебя еще и учить… А ну-ка показывай, где инструмент держишь!

– А чай?

– Да бог с ним, с чаем…

Пожав плечами, Руслан провел Кольку в коридорчик и там не без тайной гордости предъявил фальшивую заднюю стенку кладовки, за которой скрывался инструментарий.

– Угу… – одобрительно промычал Колька, оглаживая кусачки, тисочки и прочее. – А вот молоток – на фиг! И на будущее: никаких гвоздей!.. Только шурупы! Буравчик – штука бесшумная, отвертка – тоже… Вот попомни мои слова: будешь молотком громыхать – обязательно найдется какая-нибудь сука по соседству и звякнет в наркологию… по телефону доверия! Знаешь, как у них фискальная служба поставлена? А ты теперь на учете…

– Здра-авствуйте!.. – возмутился Руслан. – А скажем, полку вешать на стену? Все равно ведь шлямбуром придется или дрелью…

– Шлямбур тоже забудь! Дрелью – сколько угодно, но не электрической, понял? Берешь обычную ручную дрель – и потихоньку, чтобы ни одна зараза не услышала… Ладно. Тащи посуду…

* * *

– Так-то вот, Русланчик, – прихлебывая крепкий горячий чай, вещал друг и учитель Колька. На его выпуклом широком лбу быстро проступал пот. – Держи теперь ухо востро… Вот послушай, что со мной позавчера было.

Только-только утром глаза продрал – звонок в дверь… Открываю. А там – два пацана в форме. Ни слова не говоря, лезут на антресоли и достают сумку с этой моей машинкой… Ну, ты понял, о чем я, да?..

Руслан ошеломленно кивнул.

– Настучал, короче, кто-то… – пояснил Колька, хотя все было ясно и так. – Снимают сумку, ставят на стол, открывают… «Откуда взяли?» Ну я им и говорю… – Колька с удовольствием сделал паузу и подлил себе заварки погуще. – «Иду, – говорю, – вчера вечером по набережной, а впереди мужичок с этой вот сумкой крадется… И что-то показался он мне подозрительным… А я в добровольной дружине состою, в охране досуга граждан, вот, пожалуйста, удостоверение…»

– Правда, что ли, состоишь? – всполошился Руслан.

– А как же! – с достоинством сказал Колька. – Кстати, и тебе советую вступить… «Свистнул, – говорю, – в свисток, а мужичок сумку бросил – и бежать… Ну, я в нее заглянул, а там этот вот инструмент. Явно незаконный… В милицию нести – поздно, ночь на дворе… Хотел с утра к вам пойти, а тут вы и сами явились…»

– Ловко! – с искренним восхищением вымолвил Руслан.

– А? – победно вскричал Колька. – Понял, в чем суть? Купил – есть статья! Сам сделал – есть статья! А отнял – нет такой статьи! Ну нету!.. Они на меня смотрят – и молчат. Прибалдели, короче… Потом головами, знаешь, так покрутили… Ну, ты, дескать, мужик, даешь! Я говорю: «Не-е, ребят!.. Другого ничего не будет, другого вы тут ничего не услышите… Вот что сказал – то и пишите…» – Тут Колька покряхтел, похмурился. – Правда, пришлось им, конечно, еще на лапу дать… – с неохотой признался он. Потом бросил на хозяина быстрый взгляд исподлобья и вдруг приказал: – А ну-ка, лапы на стол!

Руслан заморгал, но подчинился.

– Пемзой, пемзой по утрам оттирай, – ворчливо заметил друг и учитель Колька, разглядывая и ощупывая правую длань хозяина. – А потом – кремом…

Тебя ж за одни мозоли возьмут! Вот посмотри у меня… – И он предъявил ухоженные мягкие руки, глядя на которые нельзя было даже и подумать, что их владелец – один из самых закоренелых и неисправимых трудоголиков района.

* * *

Проводив друга и учителя, Руслан накинул дверную цепочку и медленно отер ладонью внезапно вспыхнувшее лицо. Нахлынуло нестерпимое желание: рвануть дверь кладовки, раскрыть тайник… Нет, так не пойдет… Все должно быть нежно и красиво… С бьющимся сердцем он прошел на кухню, где вымыл обе чайные чашки и, опрокинув их на решетку сушильного шкафчика, вернулся в прихожую.

Широкая гладильная доска на трубчатых ножках, в течение минуты освобожденная от матерчатой крышки и прикрепленная двумя болтами к панели, обернулась ложем небольшого ладного верстачка. Невольно задрожавшими пальцами Руслан раскутал извлеченную из кладовки мешковину – и сердце сжалось сладостно и болезненно… Впервые он увидел ее валяющейся посреди тротуара в самом неприглядном виде, и все же это было – как удар ножом в сердце. Он еще не знал, зачем она ему нужна, где пригодится, да и пригодится ли вообще, эта полуметровая дощечка шириной с ладонь, но уже тогда, при первой встрече, стало вдруг ясно до боли, что другой такой нет, что пройти мимо и не поднять ее с земли – выше его сил…

И вот теперь, уложив ее на верстачок, он любовно огладил шероховатую серую поверхность. Потом ухватил шерхебель, помедлил еще немного и, наконец, не выдержав, с наслаждением снял первую длинную стружку.

Обнажилась соблазнительная сияющая ложбинка. Торопливо, порывисто он раздел шерхебелем верхнюю сторону, затем отложил грубый инструмент и с трепетом взял рубанок…

Пьянея от страсти, плавно и размашисто он вновь и вновь вторгался в роскошную, упругую и в то же время податливую древесину. Стыдливо кудрявились ее нежные завитки, то пряча, то вновь обнажая самые сокровенные места. Лепеча, шепелявя и всхлипывая, она подставляла сильным мужским ласкам звонкую бледно-розовую плоть, и Руслан уже задыхался слегка, чувствуя, что еще несколько мгновений – и они оба сольются в сладостном чудном экстазе…

* * *

Однако слиться им так и не пришлось. В дверь позвонили вновь, причем нехороший это был звонок – резкий, долгий, властный. Захваченный врасплох Руслан замер у верстака. Не открывать! Только не открывать! Все ушли.

Никого нет дома… Звонок повторился, а затем, к ужасу Руслана, звякнув натянувшейся цепочкой, дверь приотворилась. Кретин! Знал же, знал, что язычок замка иногда заедает – и даже не проверил! Тихонько застонав, он скинул цепочку совсем. Терять уже было нечего. Переступивший порог майор (тот самый, что отвозил задержанных в наркологию) с неприязнью оглядел вьющиеся повсюду стружки, верстак, рубанок в упавшей плетью руке хозяина.

Потом прикрыл за собой дверь и сунул Руслану какой-то продолговатый сверток.

– На, держи!

На всякий случай Руслан попятился.

– Что это?..

– Гвоздодер, – не размыкая зубов, пояснил милиционер. – Значит, так… Вчера тебя никто не задерживал. И в наркологии ты сегодня не был. Понял?

– П-понял… – машинально повторил Руслан, но тут же запнулся. – Т-то есть как это – не был?..

Майор злобно крякнул и еще раз оглядел раскиданные в изобилии улики.

– Объясняю, – процедил он. – Проверка из прокуратуры. Выявляют трудоголиков среди сотрудников МВД. Установка была – не больше пятнадцати задержаний в сутки. А ты у нас шестнадцатый получаешься… Короче, строгай дальше, но чтобы про вчерашнее – никому ни слова!..

Майк Гелприн, Наталья Анискова

Мой человек со звезд

Теряя скорость, самолет прокатился по взлетно-посадочной, заложил под конец крутой поворот и вырулил к ангару.

Полковник Келли встречал меня у трапа. Мы обменялись рукопожатием.

– Ну как там? – Голос у полковника едва ощутимо дрогнул.

Я пожал плечами. Ненавижу общие вопросы. «Как там»? Да никак. Ни там, в столице готовой сгинуть в ядерной войне южной страны. Ни там, в столице страны северной, которая сгинет на пять минут раньше или позже. Ни здесь, на крошечном клочке земли, разделяющем эти страны. На перешейке, где в тщетных попытках уберечь местную цивилизацию обретается горстка землян-миротворцев.

– На Землю радировали? – обреченно спросил я.

– Да, конечно. Ваши доклады отправили экстренной связью. Все четыре.

– И что?

– Как обычно. – Полковник криво усмехнулся. – Просят соблюдать осторожность и проявлять толерантность. Напоминают о политике невмешательства. Все то же самое.

Подкатил шикарный лимузин, подарок посольству от господина Плайна Второго, президента Саулии. В президенты Плайна выбрали лет пятнадцать назад самым демократическим за всю историю Саулии голосованием, а потом забыли переизбрать.

Мы покинули крошечный аэропорт, пронеслись мимо космодрома, миновали казармы. Когда достигли, наконец, жилой зоны, полковник спросил:

– Сколько осталось, по-вашему?

Я не сразу понял, о чем он. Я в этот момент думал совершенно о другом. Думал о Лайле. О ее точеных, распахнутых в стороны ножках, о тонком, почти неуловимом аромате, исходящем от нее, о руках с тонкими пальцами, еще так недавно обнимавших меня, о черных влажных глазах. О том, как она впускала меня в себя, в себя всю, и выгибалась так, чтобы позволить проникнуть глубже.

– Сколько осталось? – повторил полковник.

– Что вы сказали? – вернулся я к действительности. – Ах, да. Не знаю. Год. Полгода. Месяц. Может быть, и того меньше.

– Глупо, – сказал полковник. – Мы могли бы спасти их. Хорошо, пусть не всех, пусть только южан, эта северная сволочь того не заслуживает. Примитивный десант, хватило бы пяти линейных крейсеров. Элементарный блицкриг, считай, учебный, с минимальными потерями. С нашей стороны, я имею в виду, им бы, разумеется, досталось изрядно. Три-четыре превентивных удара с орбит по ракетным базам. Пара упреждающих по аэродромам. Заняло бы от силы неделю.

– Считайте, я этого не слышал, – сказал я.

– Да бросьте, полпред. «Не слышал», – сказал полковник, как сплюнул. – Что вы сделаете? Доложите о моем вольнодумстве? Валяйте. Меня выпрут в отставку. Полагаете, я хоть на минуту пожалею об этом? Хоть на секунду, полагаете, пожалею? Проклятье! Да лучше гнить где-нибудь в медвежьем углу, чем сидеть здесь на пороховой бочке и ждать, когда на голову свалится носитель средней дальности.

Он опустил голову и замолчал. Он знал, что я согласен. И я знал, что он знает. Только говорить об этом было нельзя. Ему, командиру миротворческих войск, нельзя. А мне, полномочному представителю Земли, ее послу при обоих правительствах, миротворцу номер один, – тем паче.

* * *

Двое суток я добросовестно пробездельничал. На третьи выбрался на свет божий. Шел мелкий косой дождь, задувал промозглый ветер с океана, местное солнце надежно обложило тучами. Я поднял воротник плаща, нахлобучил на глаза шляпу и отправился в полпредство.

В кабинете было пусто. Джордан, мой зам и помощник, он же по совместительству секретарь и личный пилот, отсутствовал. Я уселся за стол и перебрал бумаги. Директивы с Земли, поступающие в астрономических количествах, не читая, отправил в поглотитель. Бегло пролистал местные сводки, заботливо распечатанные Джорданом. Отправил их вслед за директивами и подключился к сети.

В личной почте меня ждало письмо от Лайлы. Я невольно покраснел, прочитав его. Лайла не привыкла стеснять себя условностями. На прекрасном литературном саулийском она подробно излагала, что испытывала, когда мы были вместе. И выражала желание повторить это как можно скорее.

«Как можно скорее» означало через полтора местных месяца. Столько я провел при кабинете президента Саулии, столько же мне теперь предстояло пробыть в Нарсии при дворе ее диктатора.

* * *

Его совершенство гросс-маршал Борс, единоличный и абсолютный диктатор Нарсии, назначил аудиенцию через два часа после моего прибытия. Здесь все делали быстро, в этой военизированной, превращенной в дисциплинарный лагерь стране. Быстро отдавали приказы и немедленно их выполняли. Быстро принимали решения и споро их воплощали. Быстро жили. И умирали тоже быстро.

Аудиенц-зал был полон народу неопределенного статуса. Глядя на замершего по стойке «смирно» индивида в стандартном сером мундире, серых же брюках и тупоносых шнурованных ботинках, можно было принять его за человека государственного. Можно было и за придворного. А можно – за душегуба из диктаторской личной охраны, умельца дел заплечных и дел палаческих.

Я увидел Эрту, когда пересек аудиенц-зал по мудреной, предписанной этикетом ломаной линии и остановился в пяти шагах от трона. Эрта стояла позади него, в компании четырех нарсийских красавиц. Она тоже была в сером, как и прочие, но ее грубое мешковатое сукно не уродовало и даже не портило. Длинные светлые волосы оттеняли строгое лицо с холодными серыми глазами и тонкими губами в струнку.

Впрочем, я знал, как эти глаза умеют меняться и заволакиваться, а губы – раскрываться и становиться чувственными и сладкими.

Я отвесил ритуальный поклон и принялся по-нарсийски зачитывать рутинное приветствие. Его совершенство внимал с плохо скрываемым нетерпением. И едва я добрался до заверений президента Земли в уважении и добрых намерениях, гросс-маршал резко поднялся и вскинул руку.

– Довольно, – сказал он. – Мы здесь не любим церемоний и предпочитаем обходиться без них. У меня есть предложение к вашему президенту, конкретное и прямое. Я передам его вам с глазу на глаз. А теперь, господа!.. – повысил голос диктатор.

Десятки пар каблуков разом щелкнули, затянутые в серое нарсийцы замерли.

– А теперь оставьте нас одних.

* * *

У входа в аудиенц-зал нас досматривают со всем усердием – еще бы, пять самых красивых женщин страны. Символы нации. Мясо идеальной формы. Стоя за троном, мы олицетворяем чистоту, строгость, благородство… Ха! Один только отбор Прекрасных нарсиек – образец благородства и строгости. У Брегис лошадиные ступни, но она генеральская дочь. Задница Урсы едва втискивается в форменные платья – но Урса любовница обер-канцлера. Сутулая Кора – сестра крупного торговца лесом. Дарин – племянница начальника охраны, и это важнее, чем жидкие волосы. Удивительное дело, но я не родственница и не любовница. И отбор в число Прекрасных прошла на общих основаниях.

Отбор этот гросс-маршал впервые объявил десять лет назад. Видимо, в столице свежие и красивые девки закончились. Помню, мать сказала мне, двенадцатилетней: «Лицо, фигура и девственность, Эрта. Ты должна сохранить их. Это твой шанс выбраться из провинции, попасть ко двору…»

Что ж, лицо сохранить оказалось довольно просто. Фигуру – чуть сложнее. Гимнастика, плавание и силовые единоборства: по четыре-пять часов в сутки. С девственностью пришлось труднее всего. И потому, что не было отбоя от желающих меня ее лишить. И потому, что к совершеннолетию я уже с ума сходила от неудовлетворенных желаний. Представляла перед сном, как меня раздевает или касается мужик, и промокала в момент. Вытягивалась в струну, сжимала ноги и твердила себе: «Девственность, Эрта».

В результате ко двору я попала. Оказалось, что полуказарма-полузверинец не в лучшую сторону отличается от стылого маленького домика на задворках империи. Впрочем, Нарсия давно уже не империя. Двадцать лет назад генералу Борсу удался военный переворот. Свержением и казнью императора этот плюгавый подонок не ограничился. Добрую половину знати он перебил, оставшихся в живых дворян раскидал по тюрьмам. Бывших соратников велел расстрелять, недовольных и несогласных – вздернуть, так что вскоре страна превратилась в военный лагерь.

Генерал Борс возвел себя в гросс-маршалы и переименовал из превосходительства в совершенство. Ну а вешал и расстреливал он в новом звании не хуже, чем в прежнем.

В провинциях теперь вместо губернаторов заправляли генералы, в школах ввели воинские дисциплины, срок службы увеличили с трех лет до пяти. И лишь при дворе порядки соответствовали прежним, исконным: интриги, распутство, предательство, доносы и обыски.

Дворец, доставшийся в наследство от покойного императора, его совершенство живо перекроил в казарму. Вместо балов в нем теперь проводились офицерские вечеринки. Вместо придворных расхаживали гвардейцы. Вместо пикантных сплетен травили сальные анекдоты, а вместо куртуазных бесед отдавали рапорты…

Досмотр все не заканчивался. Двое охранников по очереди водили сканерами поверх платья каждой из нас. Затем «для верности» руками – тоже по очереди. Кора захихикала, когда один из мордоворотов провел ей пальцами по бедрам и ладонью огладил лобок. Я едва удержалась, чтобы не врезать коленом сопящему у ног лейтенанту.

Наконец, нас пропустили в аудиенц-зал и расставили, словно игровые фишки, на положенном месте – за троном. Урса и Дарин принялись шептаться, как провели ночь – обе участвовали в попойке, устроенной обер-канцлером. Чистота, строгость, благородство… Я покосилась на девиц и фыркнула. Обе заткнулись.

Аудиенц-зал понемногу заполнялся людьми: прибыли напыщенные чиновники, юркие секретари-письмоводители, за ними появились личные охранники гросс-маршала. Заменивший церемониймейстера дежурный майор проорал «Смирно!».

Заткнулись все. В зале стало тише, чем в склепе. И вот в этой тишине едва слышно открылась задрапированная шелковой портьерой дверь, через мгновение раздались шаги диктатора. Приблизившись к трону, гросс-маршал скользнул по нам липким взглядом. Глаза у Борса темные и непроницаемые, словно затянуты паутиной. Пора бы привыкнуть за два года, но я с трудом уняла дрожь отвращения.

Диктатор уселся на трон, и заменившие имперских герольдов армейские горнисты протрубили ритуальное приветствие. Второй слева, сучий сын, умудрился при этом сфальшивить.

А потом… Так не бывает, но секунды растянулись в часы. Под ложечкой засосало… Наконец распахнулась тяжелая резная дверь, и в аудиенц-зал вошел посланник. Мой Леон. Мой человек со звезд. Кровь в висках застучала. Я держалась ровно, как подобает Прекрасной, однако глаза против воли обращались туда, к шагавшему по церемониальной дорожке мужчине. Против воли стало горячо и влажно внизу… Леон остановился напротив трона и, щелкнув каблуками, начал зачитывать приветствие. Поймав его взгляд, я подобралась.

Гросс-маршал внезапно поднялся и на полуслове оборвал посланника. Затем скомандовал всем убираться. Офицеры, чиновники, письмоводители потянулись к дверям.

Выйдя, я свернула в полутемный коридор, ведущий к бывшим фрейлинским спальням, ныне жилому корпусу для женского состава. Путь по длинному коридору с множеством ответвлений и стенных ниш я выучила наизусть. Скорее! Нужно переодеться и причесаться. Как назло, на туфле ослаб ремешок, я присела на скамью в одной из ниш – подтянуть его. И едва нагнулась, из коридора донеслись голоса. Я прислушалась: Дарин и Кора занимались любимым делом – сводили сплетни.

– А он хорошенький, этот посланник! – пропищала Дарин.

Я едва не рассмеялась. Как можно называть Леона хорошеньким, будто он обычный нарсиец.

– И сразу видно – не дурак погулять, – отозвалась Кора.

– А надутая стерва Эрта смотрит на него, как на свой кусок мяса. Наверное, думает, что он ее любит, – хихикнула Дарин.

– Точно. Надеется, что посланник заберет ее с собой на звезды. Ты заметила, как эта выжига смотрит на нас с тех пор, как он появился в Нарсии?

Бешенство поднялось изнутри и охватило меня мгновенно. Я вылетела из ниши в коридор. Крюком справа засветила Коре под челюсть и добавила ногой в живот, когда та свалилась. Поймала Дарин за космы, рванула, выдрала клок и на прощание наградила обеих коллег пинками под тощие задницы.

Через пять минут я была в своей келье. Принять ванну, высушить волосы – на все про все полчаса. Теперь нарядиться. Не в серую мышастую ветошь, а в белое платье из гладкой шерсти. И к черту трусики. Напоследок я посмотрелась в зеркало. На миг замерла. Прекрасная собралась бежать на свидание, задрав подол – как дворцовая шлюха…

Леон, казалось, стоял за дверью и сжал меня в объятиях сразу, едва отворил на мой стук.

– Эрта…

Голова закружилась. Я прижималась к Леону, срывала с него рубашку, исподнее, дергала пряжку ремня, чувствуя, как теряется воля, разум, ничего не остается от меня. Разлетается осколками вселенная, и исчезает, пропадает в ней все, кроме жесткого стола под спиной, рук Леона на моих распахнутых бедрах и его врывающегося в меня горячего естества…

* * *

– Присаживайтесь, господин посол, – диктатор кивнул на массивное, с витыми позолоченными ручками кресло. – Давайте, я обойдусь без предисловий. У меня к вам предложение.

Он походил на гусеницу. Мелкую, тощую и дряблую гусеницу с вытаращенными стрекозиными глазами. Мутными, ко всему.

– Слушаю вас.

– Это предложение касается вас лично. Оно не имеет ничего общего с представительством вашей расы.

– Вы считаете землян людьми другой расы? – удивленно спросил я.

– Конечно. Наши геномы несовместимы, вам это известно не хуже, чем мне. Так же, как геном людей Нарсии несовместим с этим южным сбродом. Хорошо, пусть будет «практически несовместим».

«Практически» означало, что дети от смешанных браков рождались нежизнеспособными. Вернее, могли бы родиться, потому что смешанных браков на этой несчастной планете не было вот уже пять веков. Ненависть к южной расе нарсиец впитывал с молоком матери. А затем на протяжении всей его жизни государство заботилось, чтобы ненависть не ослабела. В Саулии образ нарсийца с кривым ножом в руке преследовал граждан в кошмарных снах от рождения и до смерти.

– Давайте оставим ксенофобию в покое, – предложил я. – Слушаю вас.

– Как вам будет угодно. Война неизбежна, посланник, вы это знаете так же, как и я. На этой земле нет места двум расам, на ней должна жить только одна. Сильнейшая.

Я скрестил на груди руки. Что ж, у Борса были предшественники. Я мог бы прочитать ему краткую лекцию по истории Третьего рейха. И заодно о том, чем она закончилась. Польза, правда, от этого экскурса была бы близка к нулю.

– Сейчас у нас идеальная ситуация, – продолжил его совершенство. – Мы можем избавиться от южной швали и при этом уцелеть. Откладывать нельзя, через какой-нибудь десяток лет технологии разовьются настолько, что война будет означать гибель цивилизации и гибель планеты в целом.

– А идея разоружения, – спросил я насмешливо, – вам в голову не приходила?

Диктатор улыбнулся и стал похож уже не на гусеницу, а на мелкую ядовитую змею.

– Эта идея для слабаков, – сказал он. – У меня предложение. Вы снимаете кордон. Всего на сутки. Пропускаете нарсийские войска на юг. После чего положение на перешейке станет критическим, и вам ничего не останется, как убраться. Что ваши люди и проделают. Все, кроме вас лично. Вы – остаетесь и становитесь вторым лицом в империи после меня. Я позабочусь инсценировать вашу гибель, для своего начальства вы будете считаться мертвецом. Ну как? Согласны?

Я ошалело смотрел на него. «Ну и сволочь», – билась в висках единственная мысль, вытесняя все остальные. Потрясающая, абсолютная сволочь.

– Вы не в своем уме, – сказал я наконец.

– В своем, в своем, – благодушно улыбнулся диктатор. – Вы ведь, по сути, чиновник, господин посол. Так, никто – мелкая сошка, винтик. Я предлагаю вам неограниченное богатство и власть. Любые капризы, любые желания, любые женщины – все, что пожелаете.

Я с трудом унял злость.

– И что же будет, если я не соглашусь? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал бесстрастно.

– Вы не догадываетесь?

– Допустим, нет.

– Тогда мне придется взять грех на душу и рискнуть. Я уничтожу вас. Смету ваш кордон с перешейка и утоплю в море.

– Вы не осмелитесь, – бросил я. – За нас отомстят раньше, чем вы успеете порадоваться, что нас больше нет.

– Ну-ну, – диктатор поднялся. – Не осмелюсь, говорите? Возможно, вы правы. А возможно, и нет. Какое дело расе Земли до вас и горстки ваших людишек, посланник? Вы, конечно, превосходите нас в технологиях. Но вот захотят ли из-за вас со мной связываться? Думаю – нет. Тем более что я извинюсь. Выражу, так сказать, соболезнования. Пойду на уступки.

– Вы ошибаетесь, – сказал я. – Из-за меня как такового ничего, конечно же, не затеют. Затеют по другой причине. Из принципа.

– Что ж, – Борс прошагал к двери, распахнул ее. – Не смею задерживать, господин посланник. Рекомендую вам подумать. Время есть. Скажем, месяц. Или даже два. Устроит вас два месяца? Погостите у нас, поразвлекайтесь. Оцените нарсийское гостеприимство. Не каждый может похвастаться, что в постели у него символ нации.

* * *

Ночь вытянулась в струну и рассеялась в пепельно-белесое утро. Сладковатый запах цветов смешался с туманом и вполз в раскрытое окно. Я проснулась ни свет ни заря, лежала и прислушивалась. Внизу позвякивала посудой кухарка. На улице просигналил автомобиль молочника. Я прислушивалась к новому дню и к радости, нарастающей медленными аккордами где-то внутри. Неделя… Осталась всего лишь неделя, а потом прилетает Леон.

– Леон, – его имя так вкусно перекатывается между языком и небом. Его кожа чуть солоновата, а пот и семя пьянят, как вино. Его запах…

В соседней спальне послышались шаги мужа. Я зарылась лицом в подушку – притворилась на всякий случай спящей. Дверь отворилась.

– Лайла, жду тебя в столовой. Не проспи завтрак.

Я поморщилась и не стала отвечать. Странная у супруга блажь – я должна завтракать вместе с ним. Можно подумать, без меня у него испортится аппетит…

Когда я спустилась, Лойд уже сидел на обычном месте во главе стола. При виде меня он нахмурился.

– Лайла, что это за непотребно короткое платье?

– Домашнее, дорогой.

– В нем же нельзя ни присесть, ни наклониться…

В столовую вплыла горничная с подносом, и Лойд умолк.

Я посмотрела на часы, висящие на стене напротив. Еще сорок минут его присутствия. Лойд развернул газету и принялся изучать новости.

– Оборонительная мощь растет… Угрозы Нарсии – фикция… Саулия готова к вторжению северян, – зачитал заголовки муж и свернул газету. – Сказки все это, – убежденно заявил он. – Не будет никакого вторжения. А если будет – мы мигом с ними управимся.

Лойд, пусть и заведовал департаментом образования, о войне поговорить любил. И сейчас завелся:

– …С нашим климатом, с нашими ресурсами, с такой армией… Растопчем этот северный сброд в три дня, пискнуть не успеют.

Я кивала время от времени. На ум пришел недельной давности разговор у жены министра здравоохранения. Сидевший в роскошной гостиной военный совершенно не вязался с изысканной обстановкой. Грубоватый колонель напоминал медведя, забавы ради усаженного на диванчик. Кто-то из гостей поинтересовался, что тот думает о войне.

– Нас размажут в кровавую кашу, – отозвался колонель. – Парады и мундиры не заменят техники. Мы отстаем, черт побери, они обогнали нас на поколение. Эти идиоты в министерствах, у которых на плечах задницы, думают, что ничего не случится. Что можно и дальше бить баклуши, потому что нас больше и мы богаче. Дудки! У нарсийцев тотальная мобилизация и ядерные боеголовки, а у нас никудышная система ПВО и тотальная болтовня.

Мужчины загомонили возмущенно: «А как же армия? А оборонная программа? А что же в газетах…»

– Газеты, разумеется, врут. Как обычно.

– Вы ошибаетесь, колонель, – встрял министр. – В правительстве знают, что делают. Миротворцы не допустят войны.

– Миротворцы, – насмешливо повторил колонель. – Пришельцы из других миров. Да что им за дело до нас. Попомните мои слова, господа, – нас ждет война. Экспансия, к которой мы не готовы.

Нет! Не может такого быть! Колонель ничего не знает о миротворцах. Они защитят нас. Они могут…

– А-а… к-когда?.. – спросила, заикаясь, хозяйка.

– В любой момент. Когда вздумается северянам – тогда и…

Я вспомнила этот разговор двухнедельной давности, и по спине в который раз пробежал холодок. Скорее бы приехал Леон! Рядом с ним можно просто сидеть, касаясь локтем и коленом, и почти ни о чем не думать, и не решать почти ничего. Разве что выбирать платье, которое ему особенно захочется снять…

Из раздумий меня выдернул звук отодвигаемого стула.

– Так, пора идти. – Лойд встал из-за стола. Проходя мимо, тронул пальцем за плечо. – До вечера, Лайла.

– До вечера. – Я наклонилась над тарелкой и закусила губу. С недавних пор, прикасаясь к мужу, я чувствовала себя шлюхой.

Написав письмо Леону, я спустилась в подвал – в мастерскую. Прохлада, привычные запахи глины, воска и мастики будоражили и успокаивали одновременно. Нужно закончить подарок для Леона. Смешивая раствор, разминая пальцами податливую глину, я вспоминала… Как сладко раздеваться перед ним, касаться спины напряженными сосками, скользить руками ниже, еще ниже, еще… Как сладко вставать на колени и пить его до стона, до крика, до последней капли… Как сладко раскрываться навстречу ему, будто сочный плод…

Я застыла, кусая губы, чтобы не закричать.

* * *

Приникнув к иллюминатору, я рассеянно оглядывал унылый нарсийский пейзаж. Самолет набирал высоту, северная столица с предместьями осталась позади, и сейчас под нами была лишь однообразная, куцая и стылая пустыня. Она занимала большую часть страны, переходя в горные кряжи на севере и обрываясь в океаны с запада и востока. А на юге, на узкой горловине разделяющего материки перешейка, стояли мы. Миротворцы, пытающиеся не позволить дерзким, нищим и жестоким истребить изнеженных, богатых и благодушных.

Я откинулся в кресле и закрыл глаза. Перед ними стояла Эрта. Так же, как стояла она на пороге, когда я уходил. Растерянная, плачущая – я не думал, что она умеет плакать вообще. Как не думал тогда, в самый первый раз с ней, что ослепительная красавица, символ северной нации, окажется девственницей.

Поначалу я считал, что Эрту его совершенство под меня подложил. Считал до тех пор, пока однажды ночью, обнимая меня, она не шепнула: «Как же я все здесь ненавижу, милый. И как же мне повезло, что есть ты». А когда я вскинулся и вопросительно уставился на нее, обвела глазами комнату, задерживая взгляд на вентиляционных отдушинах под потолком. В этот момент я поверил. Не знаю почему – шестым, может быть, седьмым чувством осознал, что она говорит искренне.

В прошлый мой приезд в Нарсию мы пробыли вместе полтора месяца. В этот – полтора дня.

– Ты вернешься? – спросила она тихо.

– Да, – соврал я. – И быстрее, чем ты думаешь.

Вернуться означало дать ответ Борсу. А точнее, попросту его послать. И посмотреть, что из этого выйдет. Посмотреть можно было и издалека. Потому что вблизи означало бы, реши он рискнуть, немедленную мою ликвидацию.

* * *

Полковник, заложив руки за спину, в задумчивости расхаживал по кабинету. И молчал. Я, ссутулившись в кресле, ждал и молчал тоже.

– Так и сказал: «…уничтожу вас. Смету ваш кордон с перешейка и утоплю в море»? – прервал наконец молчание полковник.

– Так и сказал.

– Понятно. Хорошая провокация.

– Вы находите?

– Нахожу. Борс сейчас выжидает и смотрит, как мы отреагируем. Если не предпримем ответных мер, он может рискнуть. Сделает вывод, что мы слабы. Совершенно, кстати, справедливый.

– Какие ответные меры вы имеете в виду?

– Ну, например, – смерил меня взглядом исподлобья полковник, – мы могли бы провести боевые учения. Во время которых одна ракета улетит на север. Случайно. Скажем, по моей халатности. И приземлится в нарсийской столице. И все – не будет никакого Борса.

– Вместе со столицей?

– Ну, не со всей. Пострадает только центр. По сравнению с количеством жертв в возможной войне это сущие пустяки.

– Есть еще варианты? – саркастически спросил я.

– Есть. Основной, – сарказма полковник не принял. – Если вдруг у южного недоумка случится озарение и он на него согласится.

Южным недоумком был господин президент Плайн Второй. А основным вариантом – гипотетическое согласие Саулии на размещение на своей территории поселенцев-землян. В количестве, достаточном, чтобы вместе с ними разместить военные базы и тем самым обеспечить безопасность поселенцев, а заодно и страны. Господину президенту Плайну Второму предлагали этот вариант неоднократно. Он с изысканной южной вежливостью неизменно отказывал. Меры опасности господин президент не осознавал. Как, впрочем, и остальные его соотечественники.

– Что ж. – Я поднялся. – Послезавтра я буду уже в Саулии. Могу передать господину президенту, что вы его полагаете недоумком.

– Да-да, – рассеянно проговорил полковник. – Передайте ему, пожалуйста.

* * *

На этот раз в иллюминаторе виднелась не пустыня, а цветущие сады и возделанные поля. Саулия была настолько же богата и плодородна, насколько скудна и бесплодна Нарсия.

Через несколько часов я увижу Лайлу. Одухотворенную, деликатную, чувственную Лайлу. В ее объятиях удастся забыть о северной красавице. Необразованной, вспыльчивой и бесцеремонной. И тоже чувственной. Не удастся, понял я миг спустя. Не удастся забыть. Пора уже перестать прятать голову под крыло и разобраться в себе.

Следующие десять минут ушли на извлечение головы из-под крыла и разбирательство. Две женщины. Разные во всем, кроме, пожалуй, ненасытности в постели и отсутствия в ней всех и всяческих преград. Черт возьми, я никогда не думал, что могу любить двух одновременно.

Стоп, сказал я себе. Что-то нехорошо, неправильно в последней фразе. Только что же? На юге я сплю с южанкой; с северянкой – на севере. Нормальная практика для кочевника, не жить же анахоретом. Только вот… Глагол, понял я. Неосознанно я употребил глагол «любить». Которому во фразе не место. Или…

* * *

Лайлу я увидел еще с трапа, она стояла в толпе встречающих. Тоненькая, миниатюрная, по плечо одутловатому плешивому верзиле, неизвестно за какие заслуги назначенному в министры. И неизвестно за какие выбранному ею в мужья.

Потом были шикарный лимузин, цветы, поклоны, рукопожатия и церемонные речи. Во время которых я неотступно думал о Лайле и после которых наконец остался один на один с президентом.

– Три дня назад, – сказал я, глядя ему в глаза, – я получил ультиматум. Не буду вдаваться в подробности. Результатом отказа может быть война, препятствовать которой нам не удастся. Возможно, мы будем вынуждены покинуть перешеек или вообще оставить вашу планету.

– Мне будет крайне не хватать вашего общества, господин посол, – с печалью в голосе проговорил президент.

Я едва удержался от гневной отповеди. Он даже не понимал, что война будет означать для него самого, не говоря о своих согражданах.

– Если начнется война, Саулия будет уничтожена, – жестко сказал я. – Население истреблено. Возможно, в первые же несколько дней.

– При всем к вам уважении, господин посол, – сокрушенно покачал головой Плайн Второй, – вы ошибаетесь. Вам, впрочем, простительно, вы ведь не местный. Давайте я объясню. Саулийцев в десять раз больше, чем северян, на каждого их солдата придется десять наших граждан. Это во-первых. Во-вторых, территория Саулии в шесть раз больше. И, в-третьих, у нас гораздо более развитая промышленность. Им никогда не одолеть нас, господин посол.

– Как же вы не поймете! – сказал я с досадой. – От вашей хваленой армии ничего не останется после первого же массированного удара. От вашей промышленности – тоже. Вы производите автомобили, а Нарсия – танки. Вы – пассажирские аэробусы, а они – бомбардировщики. Вы – атомные электростанции, а они – баллистические ракеты средней дальности.

– Ракеты у нас тоже есть. – Благодушная улыбка сошла у президента с лица. Мои слова явно взяли его за живое.

– У вас недостаточно ракет. И никудышная система противовоздушной обороны. Но это не самое главное. Они будут первыми, понимаете? Первыми нанесут ядерный удар. В худшем случае вы успеете ответить. В лучшем – нет.

– Почему в лучшем? – озадаченно спросил президент.

– Потому что если не успеете, уничтожена будет только Саулия. А если успеете, то обе страны. И тогда уцелевшие откатятся в развитии на сотни лет назад. Только их, уцелевших, будет не много.

– Вы рисуете слишком мрачную картину. – Благодушная улыбка появилась вновь. – Позвольте сказать напрямик. Мы никогда не согласимся на иммиграцию поселенцев из вашего мира, господин посол. Саулия – независимая страна, была таковой всегда и будет вечно. Северяне множество раз воевали с нами. Восемнадцать конфликтов за последние пять веков. И ни разу не преуспели. Мы их не боимся.

– Ядерной бомбардировки, значит, не боитесь тоже?

– Они не рискнут на ядерную. Им прекрасно известно, что у нас есть чем ответить.

Я поднялся. Он просто не понимал. Не хотел понимать. Разговор был бессмыслен.

– Его совершенство диктатор Борс, – предпринял я последнюю попытку, – несколько отличается от своих предшественников. Он – очень рисковый человек. Когда речь идет о нем, рассуждения «они не рискнут» не работают.

– Что ж, – пожал плечами Плайн Второй. – Вам виднее, вы знакомы с этим мерзавцем лично. Не смею задерживать вас, господин посол.

* * *

Апельсин солнца лениво катился по голубому шелку неба. В Саулии сиеста. Я смотрела на спящего Леона и таяла от нежности. Затем поднялась, нашла на полу шпильки и собрала волосы. Наклонилась над Леоном и долго-долго вдыхала его сон.

– Лайла… – открыл глаза Леон.

– М-м-м?.. – Я провела носом по его плечу.

– До чего приятно просыпаться в такой компании.

– Только просыпаться? – Я шутливо нахмурилась. – А засыпать?..

– Виноват. Оговорился.

Мы расхохотались. Отсмеявшись, Леон поднялся с постели.

– Я проверю почту, милая.

– Хорошо.

Леон прилетел в Саулию неделю назад. Полдня он провел за церемониями и у президента. За те несколько часов, до сиесты, я успела известись от нетерпения. А потом шмыгнула к нему в комнату. Снова я чувствовала себя кусочком податливой мягкой глины, с которой мой скульптор может делать что угодно. Снова я кричала во весь голос, чувствуя Леона внутри, и стискивала потайные мышцы, чтобы стать уже, теснее для него. Снова была счастливейшей из женщин.

Президент не очень-то утруждал Леона, и все дни были наши, только на двоих. Касания, стоны, влажные пальцы, нежность, облака нежности, озера нежности, океаны… Прогулка на кораблике по проливу, фруктовая роща, ресторанчики Стеклянного квартала, где живут музыканты и художники…

Леон выключил компьютер, откинулся на спинку кресла и зажмурился. Я встревожилась.

– Что-то случилось?

Леон отнял руки от лица и посмотрел на меня внимательно.

– Собирайся, Лайла. Я увожу тебя. Завтра.

* * *

Директива с Земли предписывала эвакуировать воинский контингент в течение трех недель. Там наконец додумались оценить обстановку и признали ее слишком опасной. К нашему прибытию подготовка к эвакуации шла уже полным ходом.

– Что за девица? – скользнув по Лайле небрежным взглядом, осведомился полковник.

– Моя жена.

Полковник закашлялся.

– Она в курсе.

– Тогда попросите оставить нас вдвоем.

– Поскучай без меня немного, милая, – сказал я Лайле. – Я попрошу Джордана, он покажет тебе, как мы тут живем.

– Смелый вы человек, – сказал полковник, когда мы остались одни. – Отчаянный. Воистину рыцарский поступок.

Отвечать я не стал. «Рыцарский» в переводе с эзопова языка на разговорный означало «глупый». Или даже идиотский. Женщина другой расы, как сказал бы его совершенство. С несовместимым геномом. Деликатная, одухотворенная, нежная, смотрящая на меня как на полубога. Что я с ней теперь буду делать?.. Я ведь даже не могу сказать, что люблю ее.

К чертям! Я ее вытащил. Рыцарский, глупый, идиотский – этот поступок был правильным. Может быть, самым правильным за всю мою жизнь.

– Не жалко остальных? – глядя в сторону, спросил полковник.

– А вам? – парировал я.

– Мне – да. Когда пришла директива с Земли, я отдал команду на запуск.

– Что?! – спросил я ошеломленно. – На какой запуск?

– На запуск ракеты, естественно. За минуту до старта я приказ отменил.

– Вас судили бы, – пробормотал я растерянно. – Вас бы приговорили за это к расстрелу.

– На расстрел я согласился бы с радостью, – криво усмехнулся полковник. – Не в нем дело, полпред. Мне, знаете ли, пришло в голову, что я не вправе умертвить полмиллиона человек. Даже если их смерть спасет полмиллиарда.

С минуту мы молчали.

– У нас есть две недели, – прервал наконец паузу полковник. – Вернее, у вас. За это время можно было бы сделать многое.

– Что вы имеете в виду?

– Вы не поняли? Извольте, я растолкую. Две недели достаточно, чтобы убрать эту сволочь, его северное совершенство.

– В каком смысле? – спросил я оторопело.

– Удавить. Пристрелить или зарезать вряд ли удастся, там же, по вашим словам, обыскивают. У вас есть человек, который вполне может это проделать по вашей просьбе. Вернее, которая. Она, я слыхал, в неплохой физической форме.

Я поперхнулся. Джордан. Исполнительный, дружелюбный, услужливый сукин сын. Постукивающий на меня в свободное от дружелюбия и услужливости время.

– Вы считаете, я готов послать Эрту на смерть? Даже если предположить, что она согласится?

– Нет, – проговорил полковник медленно. – Не считаю. Увы. Свой рыцарский поступок вы уже совершили.

* * *

– Отпусти-и-и! – визжала Брегис. Я придавила паршивку к полу коленом и удерживала за руки.

– Объясняю для идиоток. Нечего трепать мое имя вместе с именем посланника. Ты поняла? – Я сильнее прижала коленом.

– Поняла, – выдохнула в ответ Брегис.

Началось с того, что Брегис обронила в коридоре: «Бедная Эрта».

– Так ей, сучке, и надо, – возразила Дарин. – Посланник удрал, а ее с собой забрать забыл. Зато как задавалась…

Я услышала эти слова, стоя за дверью своей комнаты, утром, перед выходом в аудиенц-зал. Из комнаты я не вышла – вылетела – и начала с Дарин. Сшибла ее с ног подсечкой и приложила мордой об пол. Потом взялась за Брегис.

После отъезда Леона я места себе не находила. Когда мы расставались две недели назад, я подумала, что вижу его в последний раз. И теперь бесилась, колотила товарок, собачилась с охраной. А ночами вспоминала и вытягивалась в струну, сжав ноги и стараясь не застонать…

Я отпустила Брегис, отвесила пинка Дарин и пошла в аудиенц-зал. Уже стоя за троном, я чувствовала, как сердце колотится, и успокоиться не могла.

А потом… Горнисты протрубили положенное приветствие, распахнулась дверь, и я чуть не закричала от радости…

– Эрта!

Леон все-таки прилетел. И целовал меня сейчас, ласкал поверх промокших трусиков и под ними так, что стены вокруг танцевали…

Потом осколки вселенной вернулись на свои места. Леон приподнялся, опираясь на локоть, и разглядывал меня, как будто впервые видел. Я смутилась.

– Что-то не так?

– Нет, Эрта. Все так… Скажи… завтра у Борса будет аудиенция? – напряженно спросил Леон.

– Конечно, будет.

– И ты присутствуешь?

– Само собой.

Странно. Он никогда меня об этом не спрашивал…

– Ты будешь стоять за троном, как всегда?

– Нет, буду сидеть на коленях у Борса!

Да что же такое? Зачем спрашивать очевидные вещи? Я приподнялась и взглянула на Леона. И наткнулась на такой взгляд… Будто он сам себя готов убить.

Утром я открыла глаза в положенное время – на рассвете. Леон сидел за столом и постукивал запечатанным конвертом по столешнице. Удивительно – я всегда просыпалась первой.

– Доброе утро, Эрта. – Леон обернулся, и я испугалась: за ночь он как будто лет на десять постарел. Складки у рта стали резче, кожа на скулах натянулась…

– Ты спал?

– Немного. – Леон поморщился, будто у него болел зуб. – Одевайся. И как можно быстрее.

Я торопливо одевалась и гадала – что происходит. Что-то странное и тревожное, я всей кожей чувствовала. Пальцы не слушались, и застегнуть платье не получилось – мелкие пуговицы ускользали из рук. Я подошла к Леону и повернулась спиной.

– Застегни.

Леон взял меня за плечи, развернул к себе, посмотрел внимательно.

– Сейчас за тобой придет Джордан.

– Зачем?!

Джорданом звали дюжего детину с гладко зализанными волосами, который двух слов на нарсийском связать не мог и состоял при посланнике, словно дуэнья при молодице.

– Вот этот конверт, – кивнул Леон на стол, – надо вручить полковнику Келли. Это командир миротворческих войск. Внутри – важная и срочная информация. Мне нужно задержаться здесь, в Нарсии, иначе я доставил бы его сам. – Леон взял меня за подбородок и заглянул в глаза. – Эрта, прошу тебя, сделай, как я говорю.

Растерянная, я кивнула.

Затем был посольский лимузин, аэродром и миниатюрный, похожий на головастика самолет.

Я сидела в салоне этого недоношенного самолета и пыталась сообразить. Леон выспрашивал у меня очевидные вещи. Тщательно выспрашивал, пытливо, и глядел при этом так, словно от моего ответа зависело что-то очень важное. От того, буду ли я, как обычно, стоять за троном.

Значит, зависело, поняла я. Трон, восседающий на нем диктатор, и я сзади, в пяти шагах. Леон хотел просить меня о чем-то, но так и не попросил. О чем-то, что было необыкновенно, отчаянно важным. А вместо этого попросил другое. Убраться из столицы с дурацким конвертом. Можно подумать, что его не мог передать этот напыщенный индюк Джордан. Я улетела, а Леон остался. Значит…

До меня внезапно дошло. Сразу, в один миг я поняла, что именно это значит.

Я вскочила, прыжком покрыла расстояние до пилотской кабины и заколотила в дверь.

– Разворачивай! – орала я, надрывая глотку. – Разворачива-а-а-а-ай!

Дверь распахнулась. Джордан стоял в проеме и моргал, вылупившись на меня.

– Назад! – Я схватила его за грудки. – Разворачивай самолет, гадина, сука, сволочь!

Он дернулся, высвободился от захвата и залепетал что-то на своем диковинном языке. Затем отпихнул меня и попятился обратно в кабину.

Я рванулась к нему. Срубила его ребром ладони. Саданула локтем в висок и метнулась вовнутрь.

На пульте перемигивались разноцветные лампочки. Управляемый автопилотом самолетик как ни в чем не бывало уносил меня прочь.

Я отчаянно заколотила по клавишам, рванула на себя вычурной формы рычаг, врезала кулаком по панели. Проклятье, я понятия не имела, как все это работает!

Я не видела, как сзади подобрался очухавшийся Джордан. Удар в затылок бросил меня грудью на приборы и вышиб сознание.

* * *

– Что ж, признаюсь, вы удивили меня, – озадаченно протянул Борс. – Но я рад, рад. Итак, вы согласны?

– Каковы гарантии, что вы выполните свое обещание, если я соглашусь? Вы обещали, что я стану вторым человеком в стране после вас.

Я сидел в том же кресле с витыми позолоченными ручками, диктатор расхаживал по залу. До него было десять шагов. Оттолкнуться, три прыжка, максимум четыре. Успею ли? Я забыл, когда в последний раз дрался. Наверное, в детстве. А сейчас предстоит не драться. Сейчас надо убить. Свернуть ему шею. И уложиться при этом в пять секунд, больше мне не дадут, охрана прямо за дверью.

Эрта сделала бы это наверняка. Сделала бы из любви ко мне. Ей хватило бы и секунды. А в следующую секунду ее бы не стало. А я – я наслаждался бы жизнью с Лайлой. С одухотворенной, нежной, изысканной…

– Гарантии у вас будут, – проскрипел Борс. – Должность наместника Саулии вас устроит? Для начала.

Я подобрался. Боже, как не хочется умирать. Сколько же у меня шансов его прикончить… Двадцать процентов? Тридцать, пятьдесят? И ни одного шанса выжить, независимо от исхода дела. Ни единого.

– Устроит, – сказал я. – Только вот что…

– Да. Что же?

Я, оттолкнувшись от пола, бросился на него.

* * *

Я часто думаю, что давно должна была умереть. Было время, что я очень хотела умереть. Отчаянно хотела – жить было незачем.

И было время, когда я боялась, что умру. Я выжила только потому, что была она. Та, что вытащила меня, вытянула из отчаяния и тоски. Моя названая сестра Эрта.

* * *

Вчера приходил полковник Келли. Он славный старик, и всякий раз приносит Леону гостинцы. Полковник вышел в отставку одиннадцать лет назад, после того, как…

Я до сих пор прихожу в бешенство, когда думаю о том, что случилось одиннадцать лет назад. О том, что моя страна сгорела в огне. Потому что человек, которого я любила, не сумел мной пожертвовать. Он предпочел пожертвовать собой, и жертва эта оказалась напрасной. Он не был рожден, чтобы убивать. И чтобы любить – не был. Он не сумел убить, мой человек со звезд. Так же, как не сумел дать мне счастье и не сумел дать его Лайле.

Мы с Лайлой живем в его доме, на планете с названием Земля, откуда он родом. Дом достался нам по завещанию. Оно было в том конверте, который я отвезла полковнику.

Я хотела убить Лайлу. Сначала, когда узнала, кем она ему была. Потом, когда узнала, что она носит ребенка. Того, которого должна была носить я.

А потом, когда нянчилась с ней, высохшей от жестокого токсикоза, когда сутками просиживала у ее постели в больнице и думала, что не уследила, не уберегла – хотела убить себя.

Я больше не хочу убивать. У меня растет сын. Ее сын – наш общий с ней ребенок. Родившийся, несмотря на несовместимость геномов – вопреки всему.

– Мама Эрта, – говорит Леон и смотрит на меня такими же глазами, какие были у него. У моего человека со звезд.

Сергей Чекмаев

СтандАрт

Посвящается памяти Андрея Николаева

Не открывая глаз, Борис пошарил рукой по постели. Пусто. Очень хорошо. Значит, оставив спящего хозяина, гости ушли и никого не забыли. А ведь могли, кстати. Или, что еще хуже, очередная энтузиастка, возомнившая себя музой, могла остаться по собственной инициативе, чтобы «бескорыстным служением Художнику внести свой скромный вклад в умирающее искусство». Как-то одна такая затаилась среди неоконченных скульптур, заснула, а Бориса чуть инфаркт не хватил, когда в предрассветном сумраке одна из фигур зашевелилась.

«Отчего так получается, – подумал он с тоской. – Вроде уже настроился работать, но стоит заявиться очередной компании абсолютно тебе неинтересных, ненужных и совершенно пустячных людей, как ты с радостью все бросаешь и присоединяешься к общему веселью».

В студии стоял космический холод – на ночь Борис открыл окна, чтобы избавиться от дыма, запаха объедков и перегара. Дым за ночь выветрился, но отвратительный застарелый табачный запах остался. И тут уж могло помочь только одно – освежить его первой за день сигаретой.

Зазвонил телефон. Говорить ни с кем не хотелось, но это мог оказаться заказчик, и Борис взял трубку.

– Да?

– Привет. Это Ирина.

– А, привет.

– Мы направили к тебе очередную претендентку.

– О, черт…

– Что-то не так?

– Я же просил предупреждать заранее, – вздохнул Борис.

– Ну, извини, так получилось. А что, не вовремя? У тебя там кто-то есть?

– Слава богу, никого. Легенда стандартная?

– Да. Погоди, сейчас взгляну. А, вот: претендентка на «Мисс Россия», блондинка, зовут Елена, знакома с тобой около месяца. Предполагается, что у тебя заказ на скульптуру в стиле «ню» и ты упросил ее позировать. Матрица ментальности стандартная, тип два с небольшими вариантами. Возможный коэффициент интеллектуальности – девяносто. Два-три дня тебе хватит?

– Господи, как я устал, ты бы знала.

– Не разменивайся по мелочам, – усмехнулась Ирина, – или ты все музу ищешь?

– Уже не ищу. Выродились музы. Общая дегенерация и деградация, стандартизация красоты и полный упадок нравственности…

– Боже, как тебя скрутило. Ну-ну, не отчаивайся. Кстати, часикам к трем жди еще одну. Выставим на «Мисс Европа». Зовут Инга, коэффициент…

– Знаешь что, дорогая…

– Знаю, знаю. Вечером жду отчет. Пока.

Борис посидел на кровати, собираясь с силами. Надо бы хоть немного прибраться. Он принес мусорное ведро, покидал в него бутылки и, стараясь ничего не рассыпать, завернул в газеты остатки еды. Так, теперь создать рабочую обстановку. Он заварил кофе в термосе, задрапировал подиум, установил свет и огляделся, проверяя, все ли на месте. Глина или пластилин? Пусть будет глина.

Когда Борису предложили эту работу, он, помнится, возгордился необычайно. Еще бы! – признание как ценителя и знатока, как хранителя классических традиций и эталона прекрасного. «Доллз инкорпорейтед», якобы модельное агентство пачками клонирует красоток, вживляет память, выставляет на очередную «мисс», а потом собирает призы и рекламные контракты. Схема чрезвычайно проста – как это раньше никто не додумался! А он только оценивает внешние данные. Экзаменатор, консультант, тестировщик…

В дверь настойчиво позвонили. Ну, знаток и хранитель, пора за работу.

– Доброе утро, любимый. – У девушки было миленькое личико с пухлыми губками и широко распахнутыми васильковыми глазами. – Извини, я немного задержалась.

Чмокнув Бориса в щеку, Елена прошла в студию. Он вытер помаду и поплелся следом.

– Вау! Новый музыкальный центр! Очень красиво.

Борис вспомнил, что давно не давал «Доллз» описание своей студии. Хотя Ирина недавно приходила сюда, могла бы и освежить программу ложной памяти.

– Угу, я его вместо будильника использую.

– Фи, как это обыденно. – Елена сморщила носик. – Я люблю праздник, ты же знаешь. Заведи что-нибудь красивое. – Она прошла за ширму и зашуршала там одеждой.

Борис послушно поймал музыкальную программу. Под заупокойную мелодию кто-то сообщал слушателям о своей несчастной судьбе.

– А почему так холодно? – спросила Лена из-за ширмы.

– В холоде ты лучше сохраняешься, – хмуро пробормотал Борис.

– Что? Не слышу! Ты хочешь, чтобы я заболела?

– Ни в коем случае. Я тебе калорифер поставлю.

Он включил обогреватель и стал разминать глину, смачивая ее водой. Лена показалась из-за ширмы, закутанная в махровую простыню. Взойдя на подиум, огляделась, вздохнула мученически.

– Что мне делать?

– Сейчас подумаем.

– А ты не мог заранее решить, что будешь лепить?

Рассказать, что помешала очередная компания? Нет, лучше не надо. Не дай бог, упреки, не приведи господь, слезы. Или того хуже – скандал.

– Мне нужно поймать движение, – заявил Борис, – я не могу представить все в голове. Так, – потер он ладони, – ты не могла бы повернуться, поднять руки? Нет, простыню, пожалуйста, сними.

– Это обязательно?

«Ты с ними построже», – напутствовала его Ирина.

– Опять? – спросил Борис. – Мы же договорились. Я не в состоянии лепить обнаженную натуру с одетой женщины.

– Ты хоть понимаешь, что мне не по себе?

– В постели ты не такая стеснительная.

– Это совсем другое. – Она, похоже, не удивилась. Значит, Ирина ввела в память интим. – Ты ведь меня рассматривать будешь!

– О, черт. – Борис с маху шмякнул кусок глины о фанеру. – Я же скульптор! Это все равно что врач. Ты ведь не стесняешься на приеме у врача?

– Ну, хорошо, хорошо. Я сделаю, как ты хочешь. Но мне это непросто, так и знай! Скажи, ты меня любишь?

– Да.

– И я тебя тоже.

Она скорбно вздохнула и опустила руки. Простыня скользнула по бедрам и сложилась у ног пушистым сугробом. Приподняв голову и чуть отведя назад плечи, Лена устремила глаза вдаль. Кроткая покорность судьбе и готовность вытерпеть ради любви любые испытания отразились на ее лице. На щеки взошел румянец, чуть задрожали полные губы.

– Ты этого хотел? – спросила она звонким голосом.

Борис почувствовал себя Торквемадой на допросе обвиненной в колдовстве девственницы.

– Почти, – буркнул он, – расслабься, пожалуйста. И не надо такой жертвенности.

– Какой ты нудный, Стойков.

– Представь, что ты просто стоишь… в очереди, что ли. Или ждешь автобус.

Обходя подиум по кругу, он разглядывал ее тело, оценивая с точки зрения формы. Пожалуй, все безукоризненно.

«Даже слишком, – подумал Борис. – Тонкая талия, высокая девичья грудь с темными шишечками сосков, в меру широкие бедра, упругие ягодицы. Девичество, переходящее в женственность. Я бы предпочел какой-нибудь маленький изъян, присущую только ей индивидуальность. Говорил ведь Ирине, что стандарт стандартом, но нельзя наделять всех идеальной фигурой. Так нет же, штампуют своих «мисс», как лепешки для пиццы».

Лена, поворачивая голову, следила за его реакцией.

– Что ты там рассматриваешь? Целлюлит? – забеспокоилась она, пытаясь заглянуть себе через плечо. – Не может быть!

– Все в порядке. Подними руки.

Позабыв о маске смущенной девушки, она с видимым удовольствием подняла руки и, заложив их за голову, немного прогнулась, справедливо полагая, что грудь от этого только выиграет.

– Так хорошо?

– Угу.

Чего-то явно не хватало. Ущербность какая-то в ней ощущалась. И фигура божественная, и личико симпатичное… не омраченное интеллектом… Кукла – она кукла и есть. Настроение испортилось.

«Дам отрицательный отзыв, а она займет призовое место, и что тогда?» – спросил себя Борис. И сам же ответил: «Опять лишат меня премии, вот что. Ну и черт с ними. Художник не продается, во всяком случае не за те гроши, которые платит «Доллз».

Он вернулся к куску фанеры, снова намочил руки и принялся сосредоточенно, боясь упустить возникшее состояние, разминать глину. Сегодня мы не будем ваять очередную «Радость бытия». Сегодня мы постараемся передать миру нашу «Печаль». Нет, «Усталость»! Да, точно. Но это будет моя усталость. Не пресыщенность, не отвращение, а просто «Усталость». Моя вселенская, непреходящая, всеобъемлющая…

– Мне долго так стоять?

– Присядь, пожалуйста. Можешь представить, что ты устала?

– После любви?

– Нет. Просто устала. От работы, от жизни. Подумай о чем-нибудь грустном. Опусти плечи и наклони голову.

– Но тогда не будет видно лицо.

– Мне сейчас главное – передать форму.

– Ну, хорошо.

Лена присела на подиум и, пригорюнившись, опустила голову. Некоторое время Борис сосредоточенно работал, поглядывая на нее. Постепенно под пальцами возникала фигурка женщины со склоненной головой. Волосы полускрыли лицо, светлой волной легли на плечи и грудь. Она как бы прислушивалась к себе, перебирая, словно бусинки на нитке, прошедшие годы. Раздумывала о том, что в жизни не удалось, многое ли еще предстоит… Борис убрал стекой лишний материал и замер на мгновение. Конечно, в идеале надо, чтобы модель не изображала усталость, а действительно чувствовала изнеможение, но это – когда перейдем к деталям. Надо будет заставить ее позировать вечером, а лучше ночью! Под утро, когда больше не хочется ласк, когда любовь становится пресна, как черствый хлеб, когда ни одной мысли в голове и хочется только спать, спать…

Неожиданно Лена всхлипнула.

– Что, что такое? – забеспокоился Борис.

– Ты же сам предложил подумать о чем-нибудь грустном. – Она всхлипнула снова, на этот раз громче.

– Ну, не до такой же степени, чтобы расплакаться.

– Все, все, я больше не буду. – Она вытерла ладонью глаза и шмыгнула носом. – А ты правда меня любишь?

– Конечно, – преувеличенно бодро ответил Борис.

– Но мы до сих пор не купили кольца.

– Какие кольца?

– Ну, если мы помолвлены, то совершенно необходимо купить кольца.

«Господи Боже, – ужаснулся Борис, – это еще что? По легенде, я просто попросил ее позировать. А собственно, чему я удивляюсь? Практически все непрофессиональные натурщицы считают, что позирование в обнаженном виде – лишь прелюдия к близким отношениям. А близкие отношения полагают чуть ли не началом совместной жизни. Да, наверное, мы были близки. Ты это помнишь, дорогая, я – нет. У тебя память имплантированная, у меня – природная, своя, настоящая. Но если каждую близость считать помолвкой… Впрочем, – вспомнил он, – помолвка еще ни к чему не обязывает».

Борис прикинул финансовые возможности. Недавно две работы ушли в частную коллекцию. Слава богу, мода на домашнюю скульптуру возвращается. А «Доллз», конечно, деньги вернет.

– Ах, кольца… безусловно, кольца надо купить.

– Ты – чудо. – Лена вскочила и, подбежав, прильнула к нему. – Как я тебя люблю! Заканчивай быстрее и пойдем. Я знаю отличный магазин.

Подняв руки, чтобы не испачкать ее, Борис закрыл глаза и вздохнул:

«Никогда не мог отказать красивой женщине, а бабы это чувствуют и вьют из меня веревки… Ладно, когда натуральные, а то ведь клон, «барби», чебурашка. Не могу я сказать: дорогая, мы просто добрые знакомые. Ты – модель, я – художник, давай ограничимся этим».

Он почувствовал, как ее горячее тело все сильней прижимается к нему, опустил взгляд на приникшую к груди светлую голову и попытался высвободиться. Не удалось. Держали его крепко.

Кольца под стеклом, играя всеми гранями камней, бросали радужные блики на лицо склонившейся к ним Елены. Актинии, подумал Борис, настоящие актинии. Притаились в полутьме моря и ждут жертву, завлекая ее переливами красок. Продавщица, интимным шепотом представляя товар, выкладывала коробочки, в которых на черном бархате уютно покоились бесполезные побрякушки.

– Важно, чтобы украшение сочеталось с цветом глаз, подчеркивая их безупречностью формы, но не затеняя природным блеском оправленного в металл камня. Вам, несомненно, нужно носить только золото! Лучше, конечно, платину с золотыми инкрустациями. Современный дизайн предполагает использование в таких украшениях исключительно бриллиантов.

– Вот это колечко. – Как бы в задумчивости, Лена надела на палец массивное кольцо с камнем размером в половину кирпича. – Как тебе, любимый?

Борис сразу понял, что вернуть кольцо теперь можно только вместе с пальцем.

– Хм… – Он прокашлялся. – Мне кажется, по знаку Зодиака…

– Бриллиант и платина, – холодно прервала его продавщица, – не говоря уже о золоте, подходят всем знакам Зодиака. С этим кольцом изумительно сочетаются вот эти серьги, кулон и браслет, – обратилась она к Лене. – Для свадебного гарнитура…

– У нас только помолвка, – твердо заявил Борис.

Расплачиваясь в кассе, он позлорадствовал, что эта консультация обойдется «Доллз» в круглую сумму.

– Надеемся еще не раз увидеть вас в нашем магазине, – сладко пропела продавщица, провожая Елену до дверей.

«Только без меня», – подумал Борис.

На улице, отставив руку с кольцом в сторону, Лена полюбовалась игрой камня.

– Как я люблю дорогие подарки. Скажи, мы ведь будем сюда заходить, милый?

– Каждый день.

– Ах, как я тебя люблю. Однако мне пора. Я тебе позвоню. – Она чмокнула его в щеку.

Борис смотрел, как она уходит. Вся такая воздушная, легкая, как перышко, беззаботная, как стрекоза в начале лета. Один из образцов современной женщины. Впрочем, только ли современной? Беспечность, беззаботность, неумение или нежелание заглянуть в завтра, предвидеть хоть какие-то последствия… Всегда так было. Что сейчас, что десять, двадцать, наверное, и сто лет назад. Жванецкий писал, что женщины бывают двух типов: прелесть, какие глупенькие, и ужас, какие дуры. А в дополнение рядом должен быть кретин, который превозносит женщину только за то, что у нее от природы смазливая мордашка, ноги от подмышек и чрезмерно развитые молочные железы.

Борис посмотрел на часы и огляделся в поисках такси. Скоро его ждет встреча еще с одной ипостасью современницы.

– Какого черта я должна тебя ждать? – Эффектная брюнетка, покусывая темно-красные губы, уставилась на него прищуренными глазами.

– М-м… видишь ли, дорогая. – Борис повернулся к водителю такси, чтобы расплатиться. – Я…

– Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

Водитель сочувственно покачал головой.

– Какая горячая встреча. Держись, парень.

– Что там бормочет этот болван? – Инга шагнула поближе к машине.

– Ничего, ничего, дорогая, он просто отсчитывал сдачу. – Борис поспешил захлопнуть дверцу. – Извини, заказчик задержал.

– Мне плевать, кто тебя задержал, я спрашиваю: почему я должна тебя ждать? – Вздернув подбородок, она надменно посмотрела на него. Классически правильное породистое лицо, глаза сверкают сдерживаемым бешенством.

«Ну, я попал», – подумал Борис. Он попытался взять Ингу под руку, но она вырвалась и повернулась к нему аристократичным профилем.

– Дорогая, не будем привлекать внимания. Давай продолжим работу. Я, конечно, виноват, ну, прости…

Продолжая рассыпаться в извинениях, Борис увлек девушку в подъезд.

– Ты хоть понимаешь, что я в любой момент в состоянии найти более достойного мужчину? Мне просто жаль тебя, ты же пропадешь со своим убогим талантишком, кстати, весьма сомнительным. Если бы ты знал, сколько у меня предложений от весьма солидных людей.

– Да, конечно, – согласился Борис, – я все это понимаю. Спасибо тебе.

– Я хоть сейчас могу…

Можешь, конечно, можешь. И как только ты его найдешь, мужика, способного оплатить твои, судя по всему, немаленькие запросы, – только я тебя и видел. Он предоставит тебе свой кошелек, а ты – свое безупречное холеное тело.

– …черт с тобой, но чтобы это было в последний раз.

– Обещаю, дорогая, больше этого не повторится. Позволь, я тебе покажу. – Борис провел ее в студию. – Вот это черновой, так сказать, вариант. Предполагаемое название скульптуры «Печаль», а может, «Усталость».

Он снял мокрую тряпку с фигурки и отступил чуть в сторону. Скептически скривив губы, Инга повертела лист фанеры, потом искоса взглянула на него.

– С кого ты это лепил?

– М-м… собственно, это обобщенный образ. Плод раздумий…

– Какой-то усохший плод, – брезгливо сказала Инга. – Должна тебя разочаровать – печаль я изобразить не смогу.

– Ну, не печаль, так усталость. От жизни, от работы. Представь: после рабочего дня ты пришла домой, добиралась общественным транспортом, дети визжат, а голова так и раскалывается…

– Этого я представить не могу, – категорически заявила Инга, – я что, похожа на кого-то, кто стоит в очередях и ездит в общественном транспорте? А детей сейчас вообще никто не рожает, если, конечно, голова есть. Фигуру портить! Вполне приличного ребенка можно взять в приюте.

Отвернувшись, она прошлась по студии, покачивая бедрами, и взглянула на Бориса через плечо, проверяя впечатление.

– Милый мой, тебе нужна какая-нибудь секретарша или продавщица. Усталость я, пожалуй, смогу изобразить. Но для этого тебе придется постараться. Разбирай постель, я пойду в душ.

– Э-э…

– Ты что-то хочешь сказать?

– Нет, – ответил Борис, проклиная свою мягкотелость.

Забросив руки за голову, он лежал, бездумно глядя в потолок. Инга вышла из ванной в шелковой ночнушке. Решительно прошагав к постели, она деловито сняла рубашку и, откинув одеяло, улеглась рядом.

– Люби меня быстрее десять тысяч раз, – заявила она.

– Но… на это уйдет порядочно времени, – неуверенно пробормотал Борис, скользя взглядом по ее безупречному телу.

– Ты куда-то спешишь?

– Да, в общем, никуда.

– Так в чем дело? Имей в виду, Стойков: таких, как я, больше нет!

– Похоже, что так.

– И чтобы теперь никаких девок! Может, у тебя и сейчас кто-то есть? – Она нависла над ним, пытливо вглядываясь в глаза.

– Никого, – твердо ответил Борис.

– То-то, – сказала Инга, сильной рукой привлекая его к себе, – тебе больше никто не нужен, понял?

– Угу, – задушенно ответил он, уткнувшись носом в ложбинку между полных грудей.

Через два часа, машинально поглаживая глиняную фигурку трясущимися от усталости пальцами, Борис мечтал, когда же Инга уйдет. Расположившись на подиуме с комфортом, она прихлебывала кофе, лениво затягивалась сигаретой и откровенно скучала. Иногда она зевала, не утруждая себя извинениями.

– Все, мой дорогой, хватит, – наконец сказала она, – продолжим завтра. Покажи-ка мне, что ты там наваял.

Борис поднес ей глиняную фигурку.

– У меня что, такая грудь? А соски? Вот, сравни. – Она выгнулась. – Давай, не стесняйся.

– Э-э… понимаешь, художник…

– Про неоднозначный взгляд творца будешь заливать публике и критикам. Исправишь, понял? А сейчас проводи меня.

Пока она одевалась, Борис прошел на кухню, позвонил в «Доллз» и договорился о встрече с Ириной. Только он успел отключиться, как на кухню заглянула Инга.

– С кем ты говорил?

– С заказчиком. Торопит, представляешь?

Отправив Бориса метаться в поисках такси, Инга присела за столик летнего кафе и заказала мороженое с ликером. Как назло, возле Стойкова тормозили «Жигули» или «Москвичи». Справедливо полагая, что Инга поедет только в иномарке, он терпеливо поднимал руку, едва завидев приличную иностранную тачку. Трое молодых людей за соседним столиком, не стесняясь в выражениях, обсуждали последний матч сборной.

– Долго мне еще сидеть в этом хлеву? – брезгливо оглянувшись на них, громко спросила Инга.

– Сейчас, дорогая, одну минуту.

– Не нравится – не сиди, – посоветовал один из парней.

– Тебя не спросили, дебил слюнявый, – подкрашивая губы, сказала Инга, – Стойков, ты что, не слышишь, как меня оскорбляют?

«Только скандала не хватало», – подумал Борис. Парни были явно на взводе, и настроение у них быстро менялось в худшую сторону.

– Слышь, мужик, утихомирь свою подругу. Че она на людей кидается?

– Все нормально, ребята, все нормально – Борис попытался остановить вскочившую на ноги Ингу.

– Я на людей кидаюсь? – Она схватила со стола вазочку и выплеснула недоеденное мороженое в лицо ближайшему парню.

Тот отпрянул назад, опрокидывая стул, и бросился на нее. Борис оттолкнул Ингу в сторону, обернулся и еще успел увидеть летящий в лицо кулак…

По лицу текло что-то мокрое, прохладное. Стойков открыл глаза и увидел над собой лицо Инги. Он лежал на асфальте, а она поливала его минеральной водой. Рядом официант поднимал опрокинутые стулья. Парней и след простыл.

– Ну, очухался? – Инга отставила бутылку в сторону. – Что ты за мужик, с одного удара вырубился!

Борис попытался сесть, ощупал лицо. Бровь была рассечена, по виску текла кровь. На затылке проросла здоровенная шишка.

– На, утрись, – протянула ему бумажную салфетку Инга, – я уже опаздываю, – сказала она, деловито посмотрев на часы, – завтра позвоню.

Только сейчас Борис увидел возле тротуара вишневый «Ауди». Инга села в машину и, прежде чем захлопнуть дверцу, укоризненно посмотрела на него.

– Мне даже машину пришлось самой ловить! Кстати, расплатиться не забудь, – кивнула в она сторону официанта.

– Ликер, мороженое, вазочку разбили, стул поломали… – забубнил тот.

Борис посмотрел вслед отъехавшей иномарке и полез в карман за деньгами.

Рабочий день в «Доллз» уже закончился, но Ирина предупредила охрану, что ждет посетителя, и Бориса проводили в кабинет. Они знали друг друга со школы, но отношения были чисто дружеские. Возможно, если бы они виделись чаще, все было бы по-другому. Борис никогда не смотрел на нее как на женщину, а Ирине, видимо, претил его образ жизни. Она сделала неплохую карьеру в «Доллз инкорпорейтед», и местом консультанта Борис был обязан только ей.

Увидев разбитую бровь, Ирина всплеснула руками.

– Что случилось?

Голос у нее был мягкий, лицо усталое, и Борису вдруг показалось, что они давно женаты и просто обсуждают семейные проблемы. «Как ей удалось сохранить такую фигурку», – подумал он.

– А-а. – Стойков плюхнулся в кресло. – Несчастный случай на производстве. Кофе угостишь?

– Конечно. – Ирина прошла к маленькому столику в углу, сразу потянуло знакомым ароматом. – Сейчас будет. Личный рецепт. Секретарша такие помои варит. – Она махнула рукой. – Ну, так что скажешь?

Борис потрогал бровь и поморщился – ранка покрылась спекшейся корочкой.

– Давай промоем, – предложила Ирина.

– Обойдусь. Значит, так: с точки зрения анатомии у твоих «барби» все прекрасно. Просто не к чему придраться, даже обидно. Стандарт. Ну, интеллект я судить не берусь, хотя, если честно, одна – дура набитая, а другая просто стерва, каких мало. Надеюсь, ты их научишь, как отвечать на конкурсе, чтобы понравиться жюри.

– Жюри обычно нравится нечто другое, – вздохнула Ирина. – Ты меня понимаешь?

– Понимаю, понимаю, – пробурчал он. – В этом смысле тоже все в порядке. По крайней мере, с одной. А, да что там, – разозлился он вдруг, – если надо будет – лягут под любого.

Борис вскочил и пробежался по кабинету.

– С кого вы сняли личностную ментограмму, это же кошмар! Они видят цель и прут напролом, как бульдозер! Где многомерность восприятия мира, где чувственность и тайна? Где, я вас спрашиваю? Меркантильность и похоть…

Тихий смех заставил его остановиться и замолчать. Ирина закрыла лицо руками и, не пытаясь сдерживаться, смеялась от души.

– Извини. – Она вытерла слезинку. – Извини, пожалуйста.

– Не понимаю, что я сказал смешного, – сердито заявил Борис.

– Ну, как же, как же… ой, я не могу. Бедный Стойков… Раньше, бывало, подаришь цветы, стихи почитаешь, и женщина твоя, а теперь…

Она отсмеялась, поправила каштановые волосы и стала серьезной.

– Да, дорогой мой, современные женщины узнали себе цену.

– Надо сказать, она несколько завышена, – пробормотал Борис. – А ты? Тоже знаешь свою стоимость?

Ирина погрустнела, подперла кулачком щеку и посмотрела на него.

– Нет, к сожалению. Я – пережиток, мне достаточно цветов. Только не дарит никто.

Инга позвонила на следующий день около двух и заявила, что позировать она сегодня не в настроении, поэтому Стойков может пригласить ее на обед. Не уловив связь, Борис, тем не менее, согласился. Инга предложила модный ресторан, предупредила, что ждать не будет, и повесила трубку.

«Ладно, сегодня отмучаемся, а завтра все, – решил Борис. – Завтра вас, девушки, поведут другие. Не знаю, кто это будет, да и не мои это проблемы. Я свою работу сделал. Ну, почти сделал. Последний штрих – красиво расстаться! Тоже, между прочим, искусство».

Повязывая галстук, он подмигнул себе в зеркало. Опухоль на брови опала, и тонкий шрам был почти не виден.

К ресторану он подъехал загодя. Швейцар, весь в лампасах и позументах, приглашающе приоткрыл дверь, но Борис сказал, что ждет даму, и стал прогуливаться вдоль огромных зеркальных окон. Посетители ресторана угадывались за стеклами дымчатыми силуэтами.

– Борис! Как я рада тебя встретить. Я звонила, звонила, а тебя нет и нет… ах, как я люблю красивые рестораны!

«Пропал, – подумал Борис. – Откуда тебя только принесло, радость моя?»

– Елена! – Он раскинул руки. – Я ждал-ждал твоего звонка и вот решил пообедать.

– Пойдем вместе. Я тоже проголодалась. А здесь есть устрицы? Я обожаю устрицы и шампанское!

– У нас есть все, – провозгласил швейцар, широко распахивая двери и одобрительно кивая. Мол, такую женщину стоило дожидаться.

Нервно улыбаясь, Борис подхватил Елену под локоток, спеша исчезнуть с улицы.

– Стойков, – лязгнувший металлом голос заставил его втянуть голову в плечи, – мне показалось, что мы обедаем вдвоем! Кто это?

– Это? Дорогая, видишь ли…

– Расплатись с водителем, – скомандовала Инга, выбираясь из «Мерседеса», – так кто это?

– Милый, мы будем есть устриц или нет? – воззвала от дверей Елена.

Инга смерила ее презрительным взглядом.

– Я не знаю, где ты собираешься есть устриц, милочка, а мы с Борисом идем обедать.

– Видишь ли, Елена, кхм… – у Стойкова внезапно запершило в горле, – мы должны расстаться.

– Как расстаться? Совсем? Как ты можешь? – На глазах Елены немедленно возникли слезы. – Я отдала тебе все: свое тело, свою душу…

– Про отдачу тела поподробней, пожалуйста, – заинтересовалась Инга.

– …ты только берешь, ничего не отдавая! Ты подлец и мерзавец! Я дрожала на холоде у тебя в студии…

– Не одна ты, милочка, вертела перед ним голой задницей, – продолжала комментировать Инга.

– А теперь ты уходишь с этой циничной стервой. – Лена простерла руки к небесам. – Господи, за что посылаешь мне муки такие?

Даже закатывая истерику, она не забывала думать, как выглядит со стороны. «Перед зеркалом упражнялась, что ли», – подумал Борис, наблюдая, как она расчетливо потряхивает головкой, заставляя волосы в продуманном порядке рассыпаться на порозовевших щеках.

– Ты что, жениться на ней обещал? – небрежно поинтересовалась Инга.

– Да ничего я не обещал…

– …обманом завлек меня в свою постель! О-о, теперь я понимаю: через нее прошли сотни женщин, которых ты бросил, надругавшись над самым святым!

– Сотни женщин, – пробормотала Инга, – однако, аппетиты у тебя.

– Да не слушай ты ее!

– Он и тебя бросит, кошелка крашеная, – на секунду выйдя из образа, сказала Лена и, внезапно упав на колени, поползла по асфальту, простирая руки. – Я не могу без тебя, любимый. Я покончу с собой!

Вокруг стал собираться народ. Расписной швейцар подошел поближе, готовясь пресечь скандал. Жалостливая бабка ткнула Бориса клюкой между лопаток:

– Что натворил, засранец! А? Чего молчишь? А если у ней ребенок будет?

Борис затравленно огляделся. Публики все прибывало. Женщины в толпе смотрели явно осуждающе. Мужчины кривились в усмешке.

– Да какой ребенок, что вы, в самом деле, с ума посходили! – отбиваясь от подбиравшейся к нему Лены, оправдывался Борис.

– А если будет ребенок. – Лена стала хватать его за руки. – Наш малыш? Ты выбросишь нас с младенцем на улицу?

– Так ты что, и ее трахал, и меня одновременно? – приподняв бровь, спросила Инга.

– Дамы, дамы, поспокойней. – Швейцар поднял руку. – Что вы…

– Отвали, попугай облезлый, – отрезала Инга.

– Видишь ли, в чем дело… – забормотал Борис. – Не одновременно… как бы тебе объяснить…

– А не надо объяснять, – сказала Инга и, развернувшись, врезала ему сумкой по голове.

Удар металлического замочка пришелся по незажившей брови. Из глаз посыпались искры, Борис потерял равновесие и сел на асфальт.

– Пойдем-ка отсюда, хранитель традиций. – Кто-то поднял его и повел через толпу, придерживая под руку.

В голове шумело, голоса доносились, словно сквозь набитую в уши вату.

– …извращенец, – с завистью сказал мужской голос.

– …нет, алиментщика поймали! Обоих обрюхатил, – уверенно возразили ему.

– …молодец, парень, не растерялся!

Встряхнувшись, Борис посмотрел на провожатого.

– Ух, как она тебя, – приподняла ему голову за подбородок Ирина, – потерпи немного.

– Откуда ты появилась, избавительница?

Он оглянулся. Возле ресторана, вцепившись друг другу в волосы, схватились будущие «мисс Россия» и «мисс Европа». Швейцар, уже без фуражки и с оторванным позументом, призывал охрану.

Вздыхая, Ирина погрузила Бориса в машину, достала из аптечки перекись водорода и, смочив ватку, передала ему. Стойков протер бровь, зашипел от боли и попытался открыть глаз.

– Эх ты, Казанова, – с досадой сказала Ирина, – донжуан недоделанный. – Она взглянула в зеркало заднего вида и открыла дверцу. – Зачем тебе сразу две?

– Случайно встретились.

– Ну, и как тебе современные эмансипированные женщины? Ладно, посиди здесь, мне позвонить надо.

Выйдя из машины, она достала телефон.

– Это я. Все, подбирайте обеих, пока милиция не приехала.

Борис, привалившись головой к стеклу, бездумно смотрел вперед. Ирина уселась за руль, завела двигатель.

– Куда тебя отвезти?

– Не знаю, – промямлил он. – В студию… А если они туда придут?

– Ладно, поехали. Отлежишься у меня, а там видно будет.

Добрались быстро. Консьержка покосилась на гостя с заплывшим глазом, но промолчала. В квартире Ирина подтолкнула его к ванной.

– Иди, умойся.

Борис посмотрел в зеркало. Из-под набрякшего века виднелся глаз в красных прожилках, но кровь идти перестала. Он умылся холодной водой и прошел в комнату. Плюхнувшись на диван, обхватил голову руками.

– Почему я такой идиот, а? Почему у меня все не как у людей? Тридцатник миновал – и ни жены, ни семьи…

– На, выпей, – подала ему бокал с коньяком Ирина и присела рядом.

– Я понимаю, что вы выбрали усредненный тип ментальности, но неужели нынче все бабы такие? Существа, ведомые гормональным хаосом, остановившиеся в процессе эволюции на уровне каменного века! Кого-то ищешь, надеешься, а в итоге убеждаешься, что все одинаковые. С ничтожными вариациями. Все одно и то же: деньги, ревность, истерики… Сплошные инстинкты, единственный, который отсутствует – материнский. Никаких мыслей, кроме как урвать еще, еще! Или сидишь под каблуком, или успевай только бабки отстегивать. Или интеллект ниже плинтуса, или давят своим превосходством… Ну, скажи, Ир, все такие?

Она взъерошила ему волосы, он поднял лицо и прижался к ее ладони подбитым глазом. Ладонь была прохладная, и боль сразу отступила.

– Что тебе сказать… Мне кажется, не все, – усмехнулась она.

– Думаешь? – усомнился Борис.

– Уверена, что не все. Кстати, ты, видно, забыл: и мне – тридцать, и тоже ни мужа, ни семьи. А для женщины тридцать лет, это не то, что для мужчины.

– Ах, оставь… ты вообще не женщина…

– Спасибо. – Он почувствовал, как Ирина сжала коготками его ухо.

– Нет, я не в том смысле, – смешался Борис, – ты добрая, мягкая, понимающая. Ты и друг, и женщина. Где такие водятся, а?

– Совсем близко. – Ирина притянула его голову, и он ощутил ее мягкие, теплые губы.

Они любили друг друга нежно, осторожно, словно боясь обидеть или спугнуть зарождающееся чувство. После близости с Ингой, которая командовала в постели, как сержант на плацу, Борис ощутил себя на тихой глади теплого ласкового моря. И когда мягкая волна накрыла его с головой, он погрузился в нее спокойно и доверчиво.

Наверное, он задремал, потому что почувствовал, как на горле смыкаются холодные скользкие руки. Он знал эти руки, он сам их создал, и вот теперь они душили его. Вытолкнув из пересохшей глотки сдавленный крик, он вырвался из пелены дурмана…

Он лежал один на смятых простынях, в окно светило заходящее солнце. Борис вспомнил, где он, что произошло, и умиротворенно откинулся на подушки. Открылась дверь, и в комнату вошла женщина. Его женщина. Та, которую он так долго искал.

«Она все время была рядом, где были мои глаза, черт возьми», – подумал он.

Женщина была в пушистом купальном халате, она вытирала мокрые волосы и улыбалась. Борис прикрыл глаза и стал наблюдать за ней. Женщина присела перед зеркалом, включила фен. Стойков залюбовался ее плавными движениями, ее грацией и впервые за долгие годы почувствовал себя счастливым.

Ирина быстро наложила косметику, ловко орудуя изящными кисточками и карандашами. Затем она прошла к шкафчику, выбрала одежду и, сняв халат, бросила его на спинку стула. Солнце, отразившись в зеркале, позолотило ее фигуру, выделив на загорелом теле белые полоски.

– Я буду тебя ваять, – не выдержал Борис, – я буду ваять тебя одну всю свою жизнь!

– Ой, – оглянулась Ирина и, прикрывшись руками, спряталась за дверцу шкафчика, – нехорошо подглядывать, – сказала она, поспешно надевая ажурное белье.

– Хорошо, – не согласился Борис, – очень хорошо! Я создам цикл скульптурных портретов. Я назову его просто: «Женщина»!

– Вот так просто: «Женщина»? – улыбнулась она.

– Да!

– Или «Очередная женщина»?

– «Женщина» с тремя восклицательными знаками! Или «Моя Женщина», или «Единственная Женщина». Но женщина – с большой буквы! И я каждый день буду дарить тебе цветы и читать стихи! А куда ты собираешься? – вдруг забеспокоился он.

– Дорогой мой, мне надо и в конторе показаться. Не все гении от природы, кому-то надо и работать.

Борис помолчал. Потом встал и начал одеваться.

– Я с тобой.

– Зачем? – повернулась к нему Ирина.

– Я не могу с тобой расстаться.

– А ты не хочешь устроиться к нам на постоянную работу?

– Если возьмете. Только не консультантом. – Он запрыгал на одной ноге, натягивая брюки. – Может, в этом что-то есть: нормальный рабочий день, фиксированная зарплата.

– А-а, надоела богемная жизнь.

– Ух, как надоела, – подтвердил Борис.

При появлении Ирины из-за столика секретарши поднялась симпатичная девушка.

– Вам звонили из отдела проводки изделий. Просили передать, что все в порядке, дальше изделия поведут по легенде «бизнесмен» и «банкир».

– Хорошо. Сделай кофе. – Ирина открыла дверь, пропуская гостя. – Заходи.

– Какой у тебя удобный диван. – Борис уселся, раскинув руки. – Я только сейчас заметил. Иди ко мне.

– Ты с ума сошел. Секретарша может войти.

– Симпатичная девочка, – небрежно заметил Борис, – тоже «барби»?

– Нет, натуральная.

– Интересное лицо. Необычное и такое свежее.

Ирина промолчала, устраиваясь за столом.

– Как тебе место начальника дизайнерской группы? – спросила она.

– Пойдет. Может, удастся вложить в ваши «изделия» чуточку человечности.

– Если только с точки зрения анатомии. Матрицу ментальности утвердили на совете директоров, и менять ее никто не будет.

В дверь постучали, вошла секретарша с подносом, расставила на столе чашки и, опустив глаза, вышла из кабинета. Стойков, прищурившись, проводил ее взглядом.

– М-м… кофе неплохой, зря ты на нее жаловалась.

– Она для тебя постаралась, – улыбнулась Ирина. – Не хочешь познакомиться с работой?

– Можно.

– Очень хорошо. Сейчас я вызову кого-нибудь из дизайнеров, они тебе все объяснят.

Генеральный директор «Доллз» привстал при ее появлении.

– Прошу вас, присаживайтесь. Итак, все в порядке?

– Да, с понедельника он приступает к работе, – ответила Ирина, удобно располагаясь в кресле, – надеюсь, вы понимаете, мне нелегко было его уговорить. Творческая личность, полная непредсказуемость поступков. Кажется, мне полагается повышение оклада?

– Видите ли, – помялся директор, – я, конечно, помню нашу договоренность, но финансовые трудности…

– Которые меня не интересуют.

– Ну-у, если только за счет младшего персонала, – нерешительно протянул директор.

– Мне плевать, за чей счет, – сказала Ирина, поднимаясь и направляясь к двери. – И еще: мне нужна новая секретарша. Либо пожилая, либо тусклая серая мышка.

– Позвольте, а эту куда?

Она остановилась у двери, медленно обернулась и, сузив глаза, посмотрела на директора.

– Уволить на хер!

– А формулировка? – опешил генеральный директор.

– Кофе варить не умеет. – Захлопнув дверь, Ирина постояла, кривя губы. – Господи, с кем приходится работать! Одни дебилы кругом.

По дороге домой Ирина слушала, как Борис строит планы дальнейшей жизни, поддакивая и кивая в нужных местах.

«Много ли мужикам надо, – думала она. – Погладить, приласкать иногда. Заглянуть в глаза и сказать: боже, какой ты умный. Все! Лепи из них, ваяй, что пожелаешь! И зачем тебе знать, дорогой, что матрицу ментальности, внедренную в «Ингу» и «Елену», сняли с меня. Сняли, разделили поровну между каждой куклой и пустили их в мир. Живите, девочки, вы стандартные».

Стойков глядел на ее нежное прекрасное лицо и счастливо улыбался.

Ринат Мусин

Русская медведица

У ее соперницы – желто-зеленые глаза. Кроме этих холодных глаз есть еще вытянутая лошадиная морда; черный, гладкий пучок волос на затылке; желтая, изъеденная угрями кожа. Но это не важно, ведь Инна выглядит гораздо хуже. Свои изъяны всегда кажутся более значительными. Но сегодня две женщины вышли на ковер не для того, чтобы хвастаться красотой. Инна скрипнула зубами от негодования. Эта желтозадая Пу Ян хочет отобрать у нее Юру. Наверняка, без сомнения. Этого нельзя допустить, нельзя ни в коем случае. За те мгновения, что остались до схватки, пока маленький пожилой судья не взмахнул рукой, Инна взвинтила себя до черного бешенства. Это никак не отразилось на ее лице, только нижняя губа чуть дрогнула, выпуская изо рта глухой, на грани слышимости, звук. Обычный человек, в отличие от спортсмена, не способен понять, чем вызвано его беспокойство, ему кажется, что чуть подрагивает пол под ногами, что откуда-то грозит опасность и возникает неодолимое желание затравленно оглянуться по сторонам.

Китаянка еще ниже опустила голову. Краешек ее губ тоже дрогнул, и до Инны донеслось сдавленное звериное дыхание. Ничего женственного и человеческого – в схватке не до этого. Кажется, что не до этого… Маленький человечек махнул рукой перед глазами, и Инна вошла в «бросок». Это был единственный прием, который она знала в совершенстве, и от него не было спасения.

На самом деле опытный, маститый борец пользуется всего лишь тремя или четырьмя приемами. Их он знает до мелочей, и вся схватка иногда есть только поиск подходящей позиции, чтобы провести тот самый, «коронный»… А Инна была мастером. Она знала множество бросков, блоков, приемов и контрприемов, захватов, заломов в стойке или в партере, но лучше всего у нее получался «бросок». Полный ярости и бешенства, неостановимый нажим на соперницу, когда руки опережают мысли, когда на каждое движение противницы есть ответ, атака – только атака, на злобе, на превосходстве в физической силе, на чувстве, что называлось любовью…

Соперница не поддалась. Мало того, она вцепилась в Инну дикой кошкой и отступала только для того, чтобы выбить из равновесия. Инна почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Эта Пу и в самом деле хочет их разлучить! Инне показалось, что пальцы на руках твердеют, превращаясь в когти, а на гладкой коже начинают прорастать твердые жесткие волосы. Медведица внутри ее взревела и усилила нажим. Тигрица внутри китаянки не поддалась.

…Инна поздно научилась говорить. Все ее сверстники в детском саду уже запросто болтали, и только она – толстая и некрасивая – мычала, пытаясь отобрать понравившуюся игрушку. За это ее не любили. Родители специально натравливали детей на «уродину», а молодая, неопытная воспитательница как будто ничего не замечала. Самое страшное – это стало привычкой. Жестокость и грубость вошли в маленькое тельце и больше не желали отпускать. Она теперь даже не мычала, а просто подходила и вырывала игрушку из слабых ручонок, а когда мальчишки начинали ее бить, давала сдачи, ловко орудуя кулачками. Потом на собственном опыте убедилась, что в одиночку каждый человек слаб. Поэтому бросалась внезапно на любого, кто отбился от «стаи». Инна научилась действовать быстро, до того как к истязаемому придет помощь. Она, пользуясь тем, что принадлежит к «слабой» половине человечества, не стеснялась драть волосы, бить в пах и добивать лежачего.

Ее спас школьный психолог, который буквально силой заставил родителей отдать девочку в спортивную школу. Уже после того, как она выбила одному противному пареньку глаз.

Там она увидела Юру. Конечно, вначале это был Юрий Геннадьевич. Сильный, перетянутый борцовским поясом надвое, коротко стриженный, с голубыми пронзительными глазами. Инне пришлось несладко – она была крупной девочкой, и ее поставили вместе с двенадцати-тринадцатилетними подростками. Юная, коротко подстриженная блондинка вцепилась в Инну, как клещ. Инна до сих пор помнила ее руки – неприятные, холодные. И торжествующий взгляд, полный чего-то такого, чего Инна еще не понимала, но – осознавала, чувствовала в груди, в животе. Блондинка, призывно улыбаясь, смотрела на Юрия Геннадьевича, сверкала ровным рядом жемчужных зубов, а толстуха под ее руками вдруг рявкнула – глухо, по-звериному, – и мир начал меняться.

Вначале Инна так припечатала соперницу, что девчонку пришлось откачивать. А потом попробовала посмотреть так же – ласково-маняще, чарующе. Позже она повторила все это перед зеркалом, в одиночку… Тогда она поняла, что похожа на слониху, пытающуюся понравиться жеребцу. Конечно, Юрий Геннадьевич и сам – мужчина не мелкий… Но улыбка Инны на него впечатления не произвела. Однако смотрел он на «новенькую» с пристальным вниманием. С вниманием, поняла через мгновение Инна, но отнюдь не с любовью.

Откуда в ее маленькой голове взялся этот план – она и сама не понимала. Все было просто до изумления. «Он будет моим, – решила Инна. – Для начала он будет моим тренером. Потом, когда он уже не сможет быть без меня, то станет моим полностью».

Она бросилась в объятия любви страстно, преданно, со всем жаром, на которое только способно юное тело и душа. Мать будила Инну в четыре утра, вдвоем (мужиков в семье не было) они шли подметать улицы (мама подрабатывала дворничихой), а в семь посылала дочь готовить завтрак, потому что в восемь предстояло идти в швейную мастерскую. Инна научилась орудовать лопатой и ломом гораздо раньше, чем многие – писать. Летом ездили к бабке Маше – косить, собирать ягоды, заготавливать дрова на зиму… Инна рано постигла науку настоящей работы. Поэтому каждодневные четырехчасовые тренировки ей не казались тяжелыми. Подъем в четыре, в семь – завтрак, в восемь – школа, в десять сорок пять – школьный обед (Инна всегда недоумевала – как можно что-то не доесть?), с двух до пяти – уроки и ужин, дальше – тренировки.

По воскресеньям она приходила на «открытый ковер» и ломала соперниц. Они были ее «настоящими» соперницами, и Инна не знала жалости. Толстощекая рожа с заплывшими щелями-глазками, «крысиный хвост» на затылке скоро снились в кошмарных снах всем «олимпийским резервисткам» в ее весовой категории.

В двенадцать она уже выступала на республиканском соревновании «Молодой ленинец». Это был ее звездный час. Отобрать Юру хотели все – татарки, молдаванки, грузинки, хохотушки-украинки. Инна ненавидела всех и наслаждалась взглядом тренера, который со все возрастающим интересом смотрел на перспективную ученицу. А на тренировках она замирала в его сильных руках, ловила миг наслаждения в тот момент, когда Юрий Геннадьевич показывал ей очередной бросок или захват. И сопротивлялась до последнего, держа «мостик» в самых невероятных положениях, продлевая миг блаженства, царапалась и била его всерьез, чтобы он еще крепче обхватывал ее, чтобы прижимался к ней всем телом.

Своей невероятной бойцовской интуицией она понимала, что Юра (она стала называть его Юрой, когда сравнялась по весу) теперь ее никуда не отпустит. Она боролась за него, а он, сам того не зная, за нее. И он не упустил шанс поехать в столицу, еще раз доказать миру, что достоин, несмотря на множественные переломы правой руки…

Сломанные уши Инны давно болтались слоновьими лопухами при каждом шаге, нос был сплющен, и стриглась она почти наголо. Когда она входила в круг, то ее красные глаза без ресниц вспыхивали, но никто не догадывался, что пылал в них огонь страсти. Так было надо – и уши, и нос, и волосы… Красота – это не важно. Важно, чтобы он оставался рядом с ней. Величайшая любовь в пределах борцовского круга превращалась в величайшую ревность и ненависть. Ее боялись – и правильно! – ради любви Инна была способна на все. Говорят, что любовь и ненависть бродят рядом. Для Инны они слились в одно – ее любовь была ненавистью, ненависть – любовью. Чем отчаянней сопротивлялась соперница, тем сильней и страшней становилась Инна. Юра часто показывал на ней запрещенные захваты, заломы, приемы на удушье, тычки в глаза, в горло, незаметные удары в болевые точки. Он говорил: «Так делать нельзя», – а она видела, испытывала на себе как «можно», а как – «нужно». Теперь они занимались каждый день, по двенадцать часов в сутки, с восьми утра, боролись «один на один», и большего блаженства Инна не могла себе представить. Она не занималась самолюбованием (на что уж тут любоваться?), как ее немногочисленные спортивные товарищи, не упивалась победами или призами. Ей были нужны эти прикосновения, эти почти смертельные объятия любимого человека, эта грубая, жесткая, отточенная борцовская «ласка», когда учитель уже не боится покалечить собственную ученицу…

В схватке обычно ничего не соображаешь. На задний план уходят зрители, цвета, голоса. Ты даже ничего не видишь. Многие спортсмены даже не знают, какое слово кричит судья перед схваткой. Для Инны это был просто рев, пистолетный выстрел, команда «Фас» для хорошо обученной собаки. Есть только дыхание, за которым надо следить, и мышцы, что напрягаются в невероятных усилиях независимо от тебя. Время исчезает, сливается в точку, но мозг продолжает работать – хотя мысль совершенно не успевает, не поспевает за телом.

«Что-то происходит», – поняла Инна. Конечно, это было не совсем оформленной мыслью. Это вообще не было мыслью, скорее – ощущение, предчувствие. В глазах китаянки (которая, кстати, на самом деле была эмигранткой из Кореи – Инна желала знать о своих соперницах как можно больше) горел желто-зеленый огонь. Инна будто посмотрела в зеркало – и отшатнулась, потеряв сразу два очка.

Они стояли друг напротив друга, вцепившись руками в кимоно, напряженные, распаленные любовью и ненавистью.

– Кто? – вдруг спросила Инна.

Пу Ян резко рванула Инну в сторону, сделала почти полный оборот с соперницей… Инна увидала высокого полного китайца с открытым, мужественным лицом. Его глаза тоже горели…

– У меня будет ребенок, – вдруг сказала китаянка. Инна поняла не слова, а то, как они были сказаны. В схватке вообще сложно что-либо понять…

Судья тут же развел соперниц в стороны. Сначала он сделал предупреждение Инне, потом Пу Ян – за разговоры с соперником. Инна не слушала судью. Она тупо смотрела на живот женщины. Как так произошло – ведь надо пройти столько анализов, медосмотров, куда смотрел тренер? «Это случилось сегодня утром… Или вчера вечером», – вдруг поняла Инна.

Когда они вновь сошлись в схватке, Инна не сопротивлялась. Конечно, она не позволила Пу Ян выиграть вчистую – Инна была сильней да к тому же тяжелей на три килограмма. Просто победа по очкам – и ни в коем случае нельзя, чтобы Пу Ян слишком сильно напряглась – может быть выкидыш. Китаянка больше не была соперницей – просто женщина, которая любила. Любила другого…

Юрий шел к Инне мрачнее тучи. Он не позволил чувствам выплеснуться наружу прямо здесь, в общей раздевалке. Ему хотелось взять эту тупую бабу за шкирку, вытряхнуть душонку, заорать на весь мир: «Ты что делаешь, сука?»

Инна схватила его за руку, потащила за собой. Он покорно пошел за ней, а перед глазами – лишь красный туман. Каким-то образом они очутились в душевой, в отдельной кабинке. Юрий этого и хотел, хотел остаться с ней наедине, чтобы вправить мозги. Как только щелкнула щеколда, он заорал:

– Ты что делаешь, сука?

Она стояла перед ним и что-то повторяла, а он не слышал, кричал и матерился; а в ушах стоял страшный хруст и приговор врача: его, лучшего борца в стране, определяли на списание…

Инна прижалась к нему всем телом, дрожащим голосом повторяла, и только когда поток ругани утих, Юра услышал:

– Я люблю тебя… люблю тебя. Я люблю тебя.

Смысл слов не сразу дошел до него. Помнится, Юру предупреждал старый мастер-абхаз, что «эта девка в тебя по уши»… но как можно эту корову, эту фурию, которая каждый час норовит сломать тебя и страшно сопит, в ярости пытаясь вырваться из захвата на тренировке…

– Мы станем мужем и женой, – горячечным шепотом продолжала Инна, а пальцы проворно расстегивали, а точнее – просто отрывали пуговицы на рубашке, на брюках.

– Я рожу тебе ребенка, а потом сделаю все, что захочешь. Хочешь, выиграю следующие Игры? Для тебя, для нашего сына… У нас будет сын… Игры – это просто игры. А я – навсегда…

Юра почувствовал, что вся его ненависть вдруг уходит, но не исчезает, а скапливается в груди, а потом в животе, в самом низу. И на свете нет женщины, кроме Инны, к которой он бы был так привязан, так внимателен, так… влюблен? Он вспомнил, что последние годы не был близок ни с одной женщиной – эта неистовая Инна отбирала все силы и желания, постоянно требуя – «еще и еще». Теперь она стояла обнаженная, сильная, зовущая, желающая «еще», но теперь уже не того, чтобы он в тысячный раз отработал с ней прием. Сейчас она была невероятно сексуальной и смотрела на него, но куда-то вниз…

– Повернись, – приказал он, сдирая майку с груди.

Он вошел в нее и больше не стеснялся – чего стесняться, тем более в женской душевой, где минуту назад матерился так, что небесам было горячо? Инна тоже не стеснялась – ведь этого момента она ждала двенадцать лет! Ей не было больно – она привыкла к боли. До сих пор она ни разу не была с мужчиной. Они избегали смотреть на нее как на женщину. Называли – «мужик в юбке». Это было правдой. Плоская грудь, бычья шея, шары мускулов на плечах. Правда, Инна втайне гордилась плоским животом и широкими, мощными, совершенно женскими бедрами. Мужчины никогда не пытались ухаживать за ней. А несколько лет назад она имела неосторожность хорошо врезать одному, который попытался ущипнуть ее за мягкое место, а на теле Инны не было мягких мест. И не было времени на жалость – ни к себе, ни к другим.

Именно так она и мечтала – не на мягкой постели, но в душевой, или, в крайнем случае, – на матах; не нежные прикосновения – но вечный бой; животное желание и неистовое наслаждение. Она умела воплощать свои мечты в жизнь… А Юрий все не мог успокоиться. Он взял Инну сзади, потом повернул к себе лицом и, глядя в восхищенные, наполненные болью и одновременно полные немого обожания глаза, – вошел еще раз. Он хотел ей сделать больно – похоже, ей хотелось того же. В дверь робко постучали – Юрий зарычал и включил воду.

– Я еще не закончил! – закричал он в ярости.

Юрий знал, что адреналин в крови заставляет здорово держать в напряжении пещеристые тела. «Ну и женщина», – восхищенно думал он, весь отдаваясь в водоворот страсти. Он уже не сомневался, что Инна проиграла специально. «Давненько я не испытывал такого стресса», – отстраненно думал Юрий, бешено работая бедрами.

После четвертого раза дверь в душевую решили взламывать. Только тогда влюбленные соблаговолили выйти. Первым вышел Юрий – с гордо поднятой головой, в одних трусах, готовый за свою ученицу и в огонь, и в воду. Следом шла Инна. Она казалась немного смущенной – все-таки это случилось с ней в первый раз. Она медленно подняла голову и встретилась со спокойно-насмешливым взглядом Пу Ян.

На пьедестале, после вручения медалей, китаянка буквально выдернула Инну к себе, на первую ступеньку.

– Привыкай, – сказала Пу Ян. – Еще не скоро будешь здесь стоять.

И опять Инна поняла не слова, но интонацию. В ответ она только пожала плечами:

– Будь что будет.

Второе место они списали на беременность Инны. Был страшный нагоняй – но досталось в основном тренеру.

Через четыре года, после родов, двухлетнего перерыва и победы на национальном первенстве Инна вновь вышла на мировой помост. С Юрой они тренировались не только днем, но и ночью…

Говорят, самый страшный зверь на земле – медведица, защищающая медвежонка. После победы Инну еще несколько лет называли «Русской медведицей»…

Ирина Грановская

Солнце на стекле

Туда-сюда-обратно. Туда-сюда-обратно. Теперь вот так, круговыми движениями. Вверх, вниз. Вверх, вниз… Да! А сейчас чуть пожестче, вот тут, ага, вот-вот, вот-вот, еще… Вот так! Как хорошо! Уф, и с этим кончили. Как же вспотела-то… Это ничего, главное – удовлетворить клиента…

Скрученная тряпка летит в сторону торчащего из стены крана. Выплескиваю из ведра грязную жижу на колесо соседней машины и топаю набрать чистой воды. Осталось шесть машин – и домой. Часа на полтора где-то. А не испить ли нам чаю, сказал граф… из термоса да с бутером. Отнюдь, сказала графиня, вот с той «маздулеткой» сейчас вступим в отношения, а потом можно и потрапезничать.

Окатываю тачку из шланга. Да уж, так заляпать машину надобно постараться. Грязюка пышная, набухшая, струится чувственно. В попсовых клипах голенастые певички в такой поваляться любят. Ох, я бы тоже поизвивалась по грязи в тоненькой мужской сорочке. Кабы фактура подходящая была… Стоп! Я самая обаятельная и привлекательная. Правильно? Итак, тряпочку изящно так в ручку и верх, вниз, туда-сюда-обратно… Во-от, во-от… А тачка того слонопотама надутого, с бородищей. Хоть бы раз чаевые дал, барабас недоделанный, а у самого ботинки как две мои месячные… м-да… через два дня должны, дай бог, начаться… Вот вечно у девчонок так: сначала «придет – не придет», потом «придут – не придут». Так, не отвлекаемся на прозу жизни. Я самая… Обкатим еще разок. Во, грязища потекла! Ну, поехали, поступательными движениями…

Черт! Если уж заколка слетит, то в самое дерьмо. Такой процесс обломался в зародыше. Ну вот кто бы объяснил, где логика: ручками своими нежными без перчаток грязь с тачек смываю, химией всякой натираю, и нормально. А из лужицы собственную заколочку любимую достать – двумя пальчиками, по-чистоплюйски.

Топаю к крану, тщательно вычищаю грязюку, забившуюся в пластмассовый орнамент. Вещица простенькая, но дорога как память. Витечка ведь как нежно, бывало, по волосам мне щеткой проведет, заколку на них защелкнет, затем пальцы мне под одежду запустит и все курлычет что-то. Ласковый был. Сплыл. И вот единственная память. Впрочем, через пару дней посмотрим, единственная ли. Бляха муха, заткнись, Светка, не каркай! Стой и заколку, Витечкин презентик двухкопеечный, лобызай.

Злюсь на себя, как обычно. Все у меня через анус, двуликий причем. Как ни изгаляйся, с какой стороны к ситуации ни подползай, четко влезаешь в отверстие. И сидишь там, ожидая, что боковые стенки рассосутся. И веришь, что с понедельника… И когда-нибудь эта хайтековская высотка, в гараже которой по шесть часов на дню намываешь чужие тачки, распахнет для тебя двери роскошного кабинета с мягким кожаным креслом и тончайшим плазменным монитором на массивном столе. Ладно, еще два года учебы, и тогда… Тогда диплом, а затем какой-нибудь пыльный угол в этой высотке или другой. И еще лет через пять какая-нибудь студенточка будет драить мое ржавое авто.

Эй, настроение, куда подевалось? Сейчас устраиваем «маздюлине» финальный душ Шарко по самые подошвы, затем сеанс эротического контакта под экзотический аромат полироли.

Заканчиваю уже поливать и тут вижу, из-под заднего колеса блеснуло что-то. Наклонилась, ковырнула. Колечко беленькое, крохотное, все в грязюке. Обтерла его. Камушек тоже беленький, овальный, с маленьким солнышком внутри. Вроде бы такой лунным камнем называют… Милое колечко. Вряд ли оно принадлежит барабасу. Да если бы и принадлежало. Он мне на чаевых задолжал, как земля колхозу. Сую колечко в карман джинсов, хватаю полироль и летящей походкой направляюсь к тачке.

И вот уже мы с барабасовым «маздюком» близки к апогею, к тому наивысшему пику удовлетворения, что разорвется фейерверком на губах: ос-та-лось-пять, ва-шу-мать! И тут слышу, меня зовут.

– Светка, кончай ишачить! – это Серега орет с соседней площадки. Там у них парковка побольше и двое работничков. Плюс парковщик. Я в своем закуте одна: сама танцую и пою, сама билеты продаю. У меня машины бухгалтерии и хозчасти. Их всех там на работу берут после троекратного прохождения теста на экстремальное жмотство. Большей частью мымры в возрасте между «как вы замечательно выглядите» и «вы так хорошо сохранились».

– Че такое, Сереж? – ору.

– Завязывай с работой, подгребай. У Витька днюха. Айда, прими соточку с джентльменами!

При звуке имени я вздрагиваю: кругом одни Витьки. Никакого воображения у предшествующего поколения: ни тебе Артамонов, ни Пантелеев с Емельянами. А именинник-то – парковщик, невысокий парнишка, хохмач, на ходу плетет совершенно фантастические байки, звучащие, однако, абсолютно достоверно. Его вроде за что-то выперли с четвертого курса литературного прямиком в мушкетерскую роту. Интересно, подал ли он уже прошение о переводе из парковщиков в заместители главного редактора «Литературки» или будет доучиваться…

– Иду, пять сек! – кричу. Быстренько прохожусь марлевой тряпицей по стеклам, закрываю «Мазду». Миздец, дорогая, я ушла.

Ребята расположились в «кабинете» парковщика – каморке, размеры которой и у Анжелины Джоли вызвали бы навязчивые мысли о диете. Выдохнув, я втиснулась в бездверный проем. Именинник вдохновенно развешивал лапшу на ушах присутствующих. Серега и его напарник с непарным именем Один (наверно, у его мамы при родах крышу конкретно перекособенило) завороженно внимали. Меня втянуло с полпредложения, хоть и вещал Виктор что-то «за политику». Почувствовала, превращаюсь в слуховой аппарат.

– …вот бабки по аптекам и обсуждают статейку этого полоумного астролога, дескать, вызвездилось Сергиевскому предопределение свыше: стать этаким гарантом стабильности на Руси. Вроде, пока он у руля, никаких потрясений не будет. – Витек импровизировал на тему шумихи в прессе вокруг имени силового министра.

– Ну он прям современный Распутин, – подал голос Один.

– Распутин, два – Путин. История щедра на параллельности. Впрочем, и на перпендикулярности тоже.

Тут именинник прервался:

– Привет, Светлана, присаживайся. Ты там у себя закончила?

– Нет, еще пять тачек осталось. Так что я по-быстрому поздравить сюда и обратно пахать. Хотя они чистые, там можно лишь полироль.

– Полироль – когда ты в одной пьесе и Лаэрт и Гамлет. Давай Сереге ключи. Он тачки по одной подгонит, и мы сможем вблизи понаблюдать твои эротические полироли.

Я смутилась. Как-то не приходило в голову, что мои попытки разнообразить рабочий процесс привлекли внимание окружающих. Я выложила на стол оставшиеся ключи, Серега сгреб их в карман и вышел. Пока его не было, я, напрягая воображение на всю катушку, постаралась наворотить на столе праздничное изобилие из хлеба, зелени, колбасной нарезки и банки шпрот.

Потом мы пили теплую водку, слушали Витькины истории, эротично полировали машины и хохотали, хохотали. И снова пили, и снова хохотали.

Проснулась я у Витьки. Никакой амнезии, конечно. И никакого сожаления. Витька лежал рядом и улыбался. До чего все просто.

Вместе с ним улыбалось мне во весь рот нарисованное на оконном стекле солнце.

– Оно ко мне ночевать приходит, – шепнул Витька. – А если день ненастный, то здесь торчит, дождь пережидает.

Когда уходила, он спросил, нет ли у меня желания заглянуть вечером еще на одну чашечку чая. И если желание таки есть, то я могу взять ключ и сама этот чай вечерком заварить. Поскольку у меня сегодня учебный день до двух, а сам он на работе до шести.

Ключ я взяла. Не раздумывая. Взаимно-ласкательно-проникательные сюжеты завершившейся ночи, даже спрыснутые растворчиком из алкогольных паров и пролетарской усталости, сами напрашивались на повтор. Я бы согласилась и на безотлагательный. Но не вовремя пробудившийся долг шептал про необходимость скорее бежать домой, освежать фасад, начищать зубы и отправиться грызть научный гранит, а с ним и прочие минералы и шлаки.

На улице начинался один из тех противных унылых октябрьских дней, когда мир отображается в монохромном режиме. Жизнь в оттенках серого. В мыслях, однако, царил полный полихромный раздрай. Или я на пороге новой сердечной привязанности, или это… вот, всплыло словечко из школьного курса химии: ингибитор. Точно, ингибитор, замедляющий реакцию выпадения в осадок по причине заброшенности и никчемности. Ну, поживем – увидим. Сердечной привязанности пока, кажись, не вспыхнуло. Но душевный комфорт с биркой в виде ключика от каморки папы Ка… тьфу, и насыщенное телесное удовлетворение определенно присутствовали.

На остановке толпился народ, желающий как можно скорее слиться в едином трудовом порыве со своими офисными стульями. Рабочий базис, как у баб, так и у мужиков, в большинстве своем выглядел внушительно. Эх, помнут меня в транспорте.

Я полезла в карман джинсов за проездным билетом и зацепила мизинцем найденное вчера колечко. А ничего, симпатичное. Буду носить, решила, и надела на палец.

Серость утра стала как бы еще рельефнее. Видимо, там, на немыслимой высоте, солнце зашло за какую-то туманность… Или туманность – это много солнц… Какая разница! Важно лишь то, что сейчас мне предстоит дохнуть мучительной смертью в переполненном автобусе, среди граждан, отрыгивающих полновесный утренний котлетно-сосисочный завтрак. В воспоминаниях заизвивались в грязи модельные девчонки. Уж они-то наверняка не помнят, что такое автобусная давка. Только, поди, из дома выйдут, а там уже колонна поклонников на крутых тачках. Разрешите вас подвезти, разрешите вас подвезти… все безнадежно влюбленные. Эх, мне б такую жизнь!

– Разрешите вас подвезти. – Мужчина в «БМВ» выглядел как подарок судьбы, причем по моему спецзаказу. Только вот цвет лица, да и рук, какой-то… гм… землистый, как у вампиров мультяшных. Может, ну его к черту?

– Извините, я на автобусе. Не хочу вас затруднять.

– Я к оперному еду. Если вам по пути, то никаких затруднений.

Подумать только, мне ж от оперного театра дворами до дома ближе, чем от автобусной остановки. Ладно, с судьбой не поспоришь. Едем.

Красавчик представился Евгением. Сказал, что работает в оперном, дудит в оркестре. Предложил довезти до подъезда, но я отказалась. Номер мобильника тоже зажала. Но визитку у него взяла и пообещала позвонить «как можно скорее»… До дома дошла, борясь с состоянием легкой ошалелости. С какого перепугу на меня запал еще и этот писаный красавчик? Главное, избежать скоропалительных молочно-кисельных выводов. Ибо я не моделька, переползающая грязную лужу в мужской сорочке. А как хочется быть супер-пупер-красоткой! Стоп! Плакательные темы под запретом. Быстро умываться, одеваться и в альму ее матер шагом бег! Ох, ворона, опять забыла лампочку в ванную купить. Ничего, бум лицо искать на ощупь. Нам нет преград ни в море, ни на суше. Да и вообще сегодня мир какой-то не такой. Пробуждение опять же получилось восхитительным, почти как засыпание. Что-то в теле такая приятная легкость образовалась…

Кромешной тьмы в ванной нет: тусклый свет протискивается из кухни, сквозь маленькое окошечко в стене. И вот намыливаю я лицо, смываю водицу и встречаюсь глазами с зеркальным отражением. Ой, мама! На меня смотрит красавица! Ну не прям Джоли, но… И черты мои, конкретно, но не я. Поднимаю руку к лицу – то же делает и красотка в зеркале… Этого, конечно, не может быть, поскольку чудес не бывает. Я никогда не верила во всякую сказочно-паранормальную муть, даже в Дедушку Мороза, которым папа наряжался, чтобы вручить мне, детсадовке, новогодний подарок.

Рвусь в комнату под нормальное освещение. Дополнительно врубаю весь свет, какой есть, и к зеркалу. Эффект сногсшибательный. Я вроде все та же, но почему-то хороша необыкновенно. Здрассти, доктор Кащенко, у вас бесплатные палаты на сколько мест? Или это эффект от ночного сумасшедшего секса с Витечкой? Да, такая версия приятней. Но первая достоверней.

Ох, зеркало! Свет мой, зеркальце, скажи Светке… или молчи, хватит мракобесия, я и так все вижу! Как же зазуделось надеть что-то яркое, вызывающе тугое. Платье. У меня где-то в шкафу второй год приманкой для моли висит отпадное платье малахитового цвета. Мини-мини: туземная юбочка с отложным воротничком. Распахиваю шкаф…

И, наконец, понимаю, что же все-таки не так. Вся одежда в шкафу в серой гамме. Обвожу комнату глазами – полный монохром. Это что же с глазами случилось? Мой мир превратился в черно-белое кино. И как раз в тот момент, когда, казалось, удача нашла меня. Значит, к альминой матери институт, надо нестись к окулисту.

Быстро натягиваю джинсы. Эти тугие, почти новые, на пуговках. Черт, ломаю ноготь. Как все не вовремя! Выдергиваю из ящика стола пилку и собираюсь поправить обломанный край. Упс! В камушке моего нового колечка переливается желтое солнышко. Значит, желтый я вижу. Но обои же на стенах желтые, как канарейка Боткина, а сейчас абсолютно серые. Как я раньше не замечала. А может… Рву с пальца кольцо, и мир вспыхивает приглушенными красками осеннего утра. С ума сойти! Ой, блин, уже девять часов! Ладно, разбираться и удивляться на потом, тем более что на полулюкс в психушке я уже подписалась. Теперь надо живо натягивать-таки зеленое платье и бежать в институт, услаждать взгляды окружающих, пока крыша моя на место не встала. Отыскиваю в шкафу кусочек материи-стрейч малахитового цвета, и мухой к зеркалу. На меня смотрит та же самая Светка, что вчера репетировала полирольные оргазмы вокруг чужих тачек. Так вот оно что! Значит, у меня выбор: голубое небо и зеленая травка по весне, то бишь через полгода, или сногсшибательная внешность в монохромном режиме. Тут и думать, ребятушки, нечего. А интересно, как же другие меня видят?

Втискиваю в зеленое платье свою угловатую фигурку, наношу на тусклое личико подходящий макияж, вдеваю сережки с малахитом. И, следом, на палец драгоценное колечко. Мир в один миг теряет цвета, но девушка в зеркале так преображается, что у меня в зобу дыханье спирает. Сую в сумку тетрадку и ручку, накидываю курточку. Выворачиваю карманы джинсов. Кидаю в сумку проездной. Следом летит Витькин ключ. Ну, с богом.

По дороге в институт я то и дело ловила на себе восхищенные взгляды. Ощущение было новым, опьяняющим. Я, плюнув на время, выскочила из автобуса за пару остановок до института, чтобы продефилировать по центральной улице. Витрины магазинов отражали мою стройную фигуру, летящую походку… Эх, кабы мне вместо потертой куцей кожанки шикарный длинный-предлинный плащ. Не застегивать его, чтобы полы стелились по ветру. Образ Светланы Прекрасной в плаще заволок глаза, и я с размаху впечаталась в кого-то. Моментально прозрев, я обнаружила, что налетела на девчонку лет семнадцати, собиравшуюся сесть в машину. С ней-то ничего не случилось, а вот пакет ее из пафосной лавки шмякнулся прямо в тучное октябрьское месиво у бровки тротуара. Содержимое пакета уткнулось в придорожную грязь.

– Курица безмозглая, – завопила девчонка, – обкурилась, что ли, дурында? На людей бросаешься.

– Извините…

– Что «извините»? Ты знаешь, сколько этот плащ стоит? Да откуда тебе знать, плебейка облезлая! Ты таких цен и вообразить своей тупой башкой не в состоянии!

Я было оторопела на какую-то долю секунды, но тут же спохватилась и собралась выдать этой заносчивой мартышке все, что я о ней думаю. Но в этот момент сбоку раздался голос:

– Оля, немедленно извинись перед девушкой. Что ты себе позволяешь и на каком основании?

Я повернула голову. Ох, мать моя! На меня смотрел тот замусоленный прессой до проплешин Сергиевский, мистер-министер.

– Пап, ты что, не видишь? Мой новый плащ… из-за нее. Я что, должна вежливо с кретинской улыбкой пропищать, что ничего не случилось?

– Иди в машину, Оля. Подними пакет и садись. Девушка, извините мою дочь.

– Ничего страшного. – От неожиданности я сразу успокоилась и даже как-то зауважала Сергиевского, так легко купировавшего глупую бабскую разборку. Ольга приподняла пакет и бросила мне под ноги.

– Пусть она забирает. В компенсацию за оскорбленное плебейское достоинство! – Ольга уселась на заднее сиденье машины и захлопнула дверь.

– Еще раз извините. – Сергиевский выглядел действительно расстроенным. – Может, вас подвезти?

– Нет, спасибо. Мне в политехнический, это рукой подать… – Если он так же виртуозно умеет гасить и прочие конфликты, то причины карьерного роста очевидны. Газетчиков бы еще приручил.

Сергиевский попрощался, сел в машину и укатил. Я нагнулась и подняла пакет. Отойдя в сторону, вынула плащик. Подкладка немного намокла, но с внешней стороны он был просто изумителен. Я сняла куртку, сунула в пакет, затем надела плащ. И ощутила себя на миллион баксов. Витрина ближайшего гастронома просто взвизгнула от восторга. И тут я вспомнила, что пожелала плащ. А до этого пожелала стать красавицей. А до этого – подвозку. Получается, я могу загадывать желания, а кольцо их исполнит? Ну-ка, я хочу… вон за тем углом кошелек, набитый баксами. Кошелька, даже пустого, не оказалось. Может, надо что-то более реальное? Хочу… чтобы кто-нибудь еще подвезти предложил. Это обкатанный вариант.

Никто не кинулся меня подвозить. Кольцо действовало более замысловато, фильтруя желания сообразно своим понятиям о справедливости. И я отправилась в институт.

Дальше было несколько шоколадно-мармеладных часов, когда я ежесекундно ощущала обжигающие лицо и шею, плавящие ткань платья мужские и завистливо-испепеляющие женские взгляды. Ладно, пусть любуются, не убудет. Лишь бы этим ограничилось. Студентики-заочники, такие же, как я, джентльмены неудачи. А мне бы так хотелось настоящего, сильного, властного и по уши влюбленного. Так хотелось…

Консультации закончились, и я выплыла на институтское крыльцо. В сумке замурлыкал мобильник: кот в мешке, скрытый номер. Ладно, ответим.

– Светлана Вениаминовна? – Ну надо же, какой официоз! А голос приятный и смутно знакомый.

– Да, – отвечаю в тон, – чем могу быть полезна?

Уж если играть в светский салон, то со всей душой.

– Мы с вами сегодня встречались уже. Это Анатолий Сергиевский.

– Ой! – Сердце упало в пятку и учащенно в ней заколотилось, расшатывая каблук. – Вы, наверно, по поводу плаща? Куда мне его принести?

– Плаща? Простите… какого… А, плаща… Ну что вы! Мне очень неловко из-за выходки моей дочери, и я хотел еще раз принести вам свои извинения. Позвольте пригласить вас на обед?

Вот это поворотик. А что? Кто не рискует, тот считает деньги, не отходя от кассы. И вылетает на пенсию прямо в гроб, так и не испив шампанского.

– С удовольствием, – говорю, лихорадочно, но безуспешно пытаясь вспомнить его отчество. И что вообще он в нашем городе делает? Приехал деточке плащик прикупить? Или, от ока желтой прессы подуставши, затихарился в провинции? Как там… компьютер мне, компьютер!

– Благодарю, – отвечает. С ума сойти от такой галантности! – Вы мне адрес не продиктуете? Я за вами заеду, скажем, в пять.

– А к моему номеру мобильника разве адрес не прилагался? – отвечаю, изображая искреннее удивление, а сама фигею от собственной наглости – министр все же.

– Ну, хорошо, в пять я подъеду. До встречи. – И Сергиевский отсоединился.

Ох, ребята-демократы, как гласит закон Мерфи: «Все, что есть хорошего в жизни, либо незаконно, либо аморально, либо ведет к ожирению». Поворачиваю обратно в институт, несусь в библиотеку, падаю за ближайший свободный комп и через секунду читаю Википедию. Ага, вот он, Сергиевский, Павлович, значит. О как! Родился он здесь. К мамочке прикатил, пирожков домашних потрескать. Вдовец… интересненько. А ведь чувак-то неординарный и собой привлекательный. Правда, дщерь – полное чмо. Так… учился… работал… все это фигня… ага, занимает пост… ну это мы в курсе. И каждая желтая газетенка о нем сочинения пишет, и каждый хрен с горы называет себя его личным звездочетом, раздавая автографы и интервью. И каждая безмозглая моделька многозначительно закатывает глазки при звуке его имени…

Упс… А в чем же мне пойти-то? Это вот платьице для леди слишком лядское. Денег на обновы я пока в моем Эльдорадо не намыла… Ой, а как же чай для Витечки? Ладно, разберемся в рабочем порядке. Тут такие чудеса…

Добравшись до дома, я сняла свое расчудесное кольцо и нырнула в шифоньер. Через некоторое время поздравила себя с уловом: черная юбочка и белая блузка. Неувядаемая классика. Если это все погладить…

Ровно в пять я вышла к подъезду, и тут же подкатил Сергиевский. Надо же, пунктуальный дядька. Хотя в их деле иначе нельзя. Мистер-министер привез меня в крохотный ресторанчик на выезде из города. Очень милый. Впрочем, с ресторанной жизнью нашего города я была не то что на «вы», а вообще не пересекалась. Других посетителей не оказалось, что меня не удивило. После всех событий этого дня способность удивляться у меня, кажется, атрофировалась.

Сергиевский оказался собеседником милым, остроумным и редкостным обаяшкой. Я, как могла, пыталась соответствовать. Поначалу ощущала себя сообразно Олечкиной табели о рангах, но постепенно успокоилась. Да и вино, какое-то особенное, обволокло мозги мерцающей органзой полуреальности. Через некоторое время мы выпили на брудершафт. Анатолий рассказал, что действительно родом отсюда, что привез Ольгу к бабушке, не желающей переезжать к ним, и что пробудет в городе еще три дня. Я слушала его вполуха, а сама крутила в голове миг послебрудершафтного поцелуя, разбирая его на наносекунды. Поцелуй вышел чуть длиннее и чуть чувственнее обычного, формального. Взгляд упал на колечко, игравшее на безымянном пальце правой руки желтым солнышком. В порыве сумасшедшей благодарности я обхватила левой рукой кулачок правой, поднесла его к губам и поцеловала колечко.

– Света, что такое? – Сергиевский смотрел удивленно. – Неужели нахлынуло чувство вины перед поклонником, подарившим кольцо?

Я рассмеялась:

– Ну что ты, это просто… талисман. Мне очень хорошо, вот я и мысленно режу жертвенных агнцев своему божку.

Анатолий взял мою руку в свои.

– На такие пальчики надо надевать настоящие камни. – И он потянул с пальца кольцо. Я с ужасом отдернула руку. Если он увидит меня такой, какая я на самом деле! Ни-за-что!

Мы посидели еще совсем немного. Он отвез меня домой, поднялся проводить до двери, потом до моего старенького скрипучего дивана.

Мы лежали рядом, усталые и, казалось, насытившиеся друг другом до полного удовлетворения.

– Это так ты меня провожаешь от машины и до утра? – шепнула я ему, проводя ладошкой от груди, покрытой мягкими чуть курчавыми волосками, ниже. Туда, где волоски становились все гуще, но податливей от чуть липкой влаги наших тел, обильно напитавшей кожу его живота. Толя накрыл мою руку своей мягкой ладонью и подвинул ее чуть ниже. Горячий шелк влажной кожи еле заметно пульсировал. Почувствовав, как ритм передается мне, поглощая без остатка и тело, и дыхание, и мысли, я обхватила пальцами твердеющую под ладошкой плоть и прижалась к Толе алчной пылающей кожей.

– А теперь твоя очередь провожать меня. С этого утра и до понедельника, – тихо ответил он, слегка приподнимая меня за талию сильными руками и медленно опуская на себя.

Мятые, насквозь мокрые простыни валялись на полу. Свесившись с дивана, я пыталась обнаружить среди них мобильник и выяснить, который час. Какое счастье! Пусть на три дня! Только вот, черт, месячные должны… нееет, только не сегодня, не завтра. Плевать, разберусь потом. Это же раз в жизни бывает такое счастье… Все к черту. Но…

– Толя, а как же работа? Мне ведь на работу скоро бежать…

– Давай договорюсь про отпуск, вряд ли мне откажут. – Он не рисовался, не бахвалился, такой простой, доступный и желанный.

– Давай, – согласилась я.

Пока он плескался в душе, вкрутив в ванной лампочку из торшера (как сама-то не дотумкала!), я сняла на минутку кольцо, облачилась в стандартный джинсово-фуфаечный прикид и подкрасилась. Когда он вышел, варила кофе на кухне. Двух одинаковых чашек у меня не было. Я, извинившись, что непредусмотрительно сдала саксонский фарфор в химчистку, налила кофе в стаканы с подстаканниками. Подстаканники один мой знакомый с дневного отделения института спер, когда работал проводником во время летних каникул, и подарил мне. Видать, дома для них уже не оставалось места.

Толя куда-то позвонил, кому-то поручил оформить мне отпуск и доложить об исполнении. Ну вот, у чеховского героя были Анна в петлице и Анна на шее, а у меня один кудесник на пальце, другой в постели.

Выходя из дома, Толя спросил, может ли он сделать мне подарок. Я поинтересовалась для порядка, какой, но ответа не получила.

Мы приехали в загородный дом отдыха, где сняли отдельный коттедж. Наверное, закрытое заведение для власть имущих. Я-то ведь наивно полагала, что судороги коммунистического режима смяли и эту инфраструктуру. А она, похоже, лишь сменила хозяев и набрала класс.

Толина идея приехать сюда действительно великолепна. Мы плаваем в бассейне, греемся в сауне, гуляем по лесу… И занимаемся сексом. Нет, наверно, любовью. Я полностью растворяюсь в нем, шепчу какие-то ласковые глупости, схожу с ума и не пытаюсь остановиться. Потому что хочу сходить с ума. Он называет меня ласковыми именами, и каждый раз мое сердце переходит на синкопированный ритм. Я счастлива, я счастлива, я бесконечно счастлива!

Поздним вечером мы, насытившиеся друг другом, сидим, укрывшись теплым пледом, на плетеном диванчике, на веранде. Толя, показывая на усыпанное звездами небо, произносит еле слышно:

– Если присмотреться, звезды разного цвета. Видишь, Свет?

– Да, милый, – отвечаю. Ни черта я не вижу, но так ли это важно? Я готова поменять все краски мира за счастье быть с тобой, моя любовь.

Иногда я украдкой подсматриваю цвета, чтобы быть «в теме». Машина у него бежевая, свитер синий… Интересно, какие у него глаза? Смогу ли я их увидеть когда-нибудь?

Наутро позвонил Витя. Я как раз была одна в комнате: повезло, как уж заведено. Витя спросил, что со мной, почему не появляюсь на работе. Про нашу совместную ночь ни гу-гу. Мне как-то даже легче стало. Ну и ляпнула ему, мол, встретила человека, влюбилась взаимно, наверно, уеду. Витька пожелал счастья и повесил трубку. Все-таки легко с ним. И тогда было легко, и сейчас.

Часы бегут быстрее, чем мне бы хотелось. Часы, наполненные тихой радостью. Иногда Толя садится на диван, кладет на колени лэптоп и углубляется в работу. Ненадолго, каждый раз минут на двадцать. Я приношу ему из кухоньки чай с мятой и сворачиваюсь рядышком на диване. Затылком прижимаюсь к его бедру. Наслаждаюсь счастьем и мечтаю, мечтаю. Мечтаю о нашем будущем. Об Ольге стараюсь не думать. Как-нибудь поладим.

Толя закрывает крышку лэптопа, поднимается. Я вскакиваю, смотрю ему в глаза, запускаю пальцы под свитер, и мой монохромный мир взрывается бешеным водопадом счастья.

В город возвращаемся в воскресенье, после обеда. Короткий день уже угасает. Подъезжаем к моему подъезду. Толя поднимается вместе со мной. Я достаю ключ и вдруг обнаруживаю, что дверь другая. Толя улыбается и говорит:

– Я попросил заменить дверь, поскольку внутри мой подарок. Хотелось защитить его от любых случайностей.

Он подает мне ключ, странный какой-то, похожий на автомобильный, без привычной боковой борозды:

– Держи, малышка. А вот еще его братья. Один поживет у меня с твоего разрешения.

Колечко с четырьмя дополнительными ключами ложится в мою ладонь. Я открываю дверь, захожу в квартиру. На месте моего старого дивана стоит огромная модерновая кроватища, трехспальный траходром.

– Ну вот, чтобы впредь нам с тобой ничто тут злобно не скрипело. Я ведь буду приезжать к своей малышке. А теперь давай, надень то зеленое платье, в котором я тебя впервые увидел. Поужинаем где-нибудь. И мне надо к матери ехать, все же нехорошо: сын в гости напросился и пропал. Быстро же у нас с тобой время пробежало. Ну да ладно, постараюсь вырваться в ноябре на денек-другой.

Он говорит что-то еще. Я перестаю различать слова, механически переодеваюсь, накидываю свою куцую кожанку, цепляю сумку и иду к выходу. Он купил мне кровать! Я же мечтала, я же думала, я все цвета мира хотела… а он мне – траходром.

На улице совсем темно. Меня начинают душить слезы, но я держусь. Только глазам больно-больно. Мой черно-белый мир расплывается тушью по бумаге. Толя обнимает меня сзади за плечи.

– Ну что ты, Свет, все хорошо. Я буду позванивать и приеду, как только обстоятельства позволят.

Боже, он не понимает. Он купил мне кровать, и теперь будет позванивать с закрытого телефонного номера. Мы едем куда-то, разумеется, опять в закрытое место, где газетчики не застукают его со мной. Я больше не могу. Тяну с пальца кольцо.

– Анатолий Павлович, остановите, пожалуйста…

Он смотрит на меня с нескрываемым удивлением, останавливается. Я выскакиваю из машины и бегу. И плачу. Яркая неоновая реклама, преломляясь в каплях слез, слепит меня нестерпимым разноцветьем. Где же кольцо? А, вот, зажато в кулаке. Я надеваю кольцо, и цвета умирают. Сворачиваю в боковую улочку, бегу через темный сквер, не думая, где нахожусь. Мне просто плохо.

– Эй, матрешка, ты не меня ищешь? – Хозяин голоса хватает меня за ворот куртки сзади. Я пытаюсь выскользнуть из куртки, но оказываюсь нос к носу со вторым.

– Смотри-ка ты, красоточка какая. Что ревешь? Клиент не доплатил? Так и мы платить не будем, но приласкаем от души.

Первый за воротник подтаскивает меня к скамье и валит на нее. Ну, кольцо, ну пожалуйста, научи меня каким-нибудь единоборствам! Понимаю, что бесполезно: кольцо не выполняет просьб, только желания, идущие от сердца. Красоточку хотят, грязные скоты! Я стаскиваю кольцо с пальца и роняю на землю.

Второй тянет с меня колготки и трусики. Я чувствую на лице его учащенное чесночно-водочное дыхание. Горло перехватывают спазмы, еще немного, и меня вырвет. Шершавая мозолистая ручища царапает чувствительную кожу внизу, помогая его липкой вялой плоти преодолеть сопротивление отторгающего ее тела. Я чувствую, как грязь телесная, соединяясь с лавой обиды и боли, испепеляющей душу, гейзерными толчками заполняет мое существо. Приступ кашля содрогает тело, и мозолистая ладонь грубо зажимает мне рот. Частое смрадное дыхание, хлещущее в лицо, прерывается наконец удовлетворенным мычанием. Мужик отодвигается и вдруг разражается руганью:

– Тьфу! У сучки течка! Не могла, шлюха, сразу сказать?

Первый смотрит мне в лицо.

– Эй, Чика, ты ее красоткой назвал? Ты посмотри на ее вывеску! Да она доплачивать должна за то, что ты ей впендюрил! Сучка!

Я получаю сильный удар ногой в бок. Чика изучает содержимое моей сумки. Выдернув из кошелька деньги, бросает сумку на землю. Они уходят.

Кое-как привожу себя в порядок. Надо все же определиться, где я. Выхожу на освещенный проспект. Вон автобусная остановка. Роюсь в сумке: ни денег, ни проездного. Наверно, проездной выпал, когда Чика искал кошелек. Возвращаться туда я не буду ни за что.

И тут вспоминаю: это ж Витькина остановка, я отсюда домой ехала. Разворачиваюсь и бегу искать его дом. Ага, вот он. Влетаю в подъезд, несусь на четвертый этаж, не дожидаясь лифта. Еще не знаю, что я скажу Витьке. Что-то скажу. Лишь бы посочувствовал, пожалел, понял. Лишь бы все снова стало просто. Трезвоню в квартиру, никого.

Я роюсь в сумке, нахожу ключ, отпираю замок. Витьку где-то носит. Нарисованное на стекле солнце приветливо улыбается, и мне вдруг становится лучше. Иду в душ, мокну под горячими струями, ощущая, как постепенно смывается боль с души и тела. Потом выбираю в шкафу голубоватую мужскую рубашку – идеальную, чтобы валяться в грязи. Завариваю чай и сажусь ждать Виктора.

Поворот ключа в замке заставил сердце забиться учащенно. Дверь открылась, и я услышала Витькин голос:

– Ну вот, Светик, сбылась мечта идиота: ты в моем жилище.

Я задохнулась от счастья. И тут услышала другой голос, женский:

– И я рада, Вить. Показывай, где здесь ночует солнце?

Никита Бражко

Новое время

– Даша, а что такое любовь?

Даша оторвалась от просмотра каталога AVON-VENUS и с удивлением взглянула на сестру. Неужели закончилась стадия простых вопросов вроде «что такое солнце» или «что такое трава»?

– А почему ты спрашиваешь?

– Просто, – ответила Саша, дернув маленькими плечиками. Продолжая снимать с куклы красный комбинезон, она как бы случайно проронила:

– Я думала, ты знаешь…

Вот ведь хитрюга. Даша отложила каталог, предварительно загнув край страницы, и присела рядом с Сашей. Та уже убрала в угол игрушки и приготовилась слушать.

– Значит, слушай, – начала Даша. – Любовь, это… – Тут она запнулась. Как говорил отец, что бы Саша ни спрашивала, нужно находить простые слова. А какие там были самые простые?

– Ну, – протянула Саша.

– Любовь – это когда у тебя бабочки в животе.

– Бабочки? – удивилась Саша.

– Да, – уверенно кивнула Даша. Когда она так делала, сестра воспринимала это как правило. – Вот ты видишь человека. – Даша подумала об Артеме. – И ты замираешь. Начинаешь дышать часто-часто. Ноги – будто вата. Ты вся словно горишь. При этом чувствуешь легкость. Ты готова взлететь. – Даша подскочила и, расставив руки в стороны, пробежала по комнате. Логичней было бы показать бабочку, но Саше больше нравились самолеты. Она смеялась и закрывала ручкой рот. Даша и сама смеялась.

Проделав пару кругов, она плюхнулась рядом с Сашей и обняла ее.

– А главное, – продолжила Даша. – Когда ты смотришь в глаза любимому человеку, когда держишь его руку, кажется, что весь мир куда-то пропал. Ты готова пойти за ним куда угодно. И у вас всегда-всегда все будет хорошо.

Даша крепче прижала к себе сестру и спросила:

– Теперь понятно?

– Да, – ответила Саша и снова засмеялась. – Это как наши мама и папа?

На мгновение Даша опешила. Как на это ответить? Боль тонкой струйкой скатилась по груди и остановилась в районе живота. Сказать ей, что мама умерла при родах? Что даже в двадцать третьем веке, со всеми разрекламированными достижениями, человеку может просто не хватить сил? Остались лишь они с отцом и Боди, а она…

Даша закрыла глаза, а когда открыла, голос звучал по-прежнему весело:

– Да. Как наши мама и папа.

За стенкой послышались сердитые голоса. Очередная перебранка. Стоило перехватить инициативу.

– Хочешь посмотреть мультики? – спросила Даша.

– Да! – воскликнула Саша и ползком передвинулась на середину комнаты. – Поставь Зорга!

Зоргом Саша называла мультик про Лунных Монстриков. Он быстро стал ее любимым, как и для большинства детей. Главный герой – пират Зорг – недотепа, вечно попадающий в передряги. Даша быстро нашла нужную кнопку на экране стенного меню. В то же мгновение часть мебели спряталась в отсеки в полу. По стенам забегали картинки с Луны, ознаменовавшие начало сериала.

Даша прислушалась к голосам и прибавила громкости. Разговор за стеной явно набирал обороты.

– А теперь сиди тихо. – Даша направилась к двери. – Не балуйся.

– А ты куда?

– За яблочком, тебе принести?

– Да!

– Хорошо, – сказала Даша и тихонько выскользнула из комнаты.

В коридоре спрятаться от криков было невозможно. Тем более Даша рассчитывала на обратное. Крадучись, она двинулась вдоль стены к спальне отца. Дверь была приоткрыта, оставалась небольшая щель, через которую слова лились четко и громко. Сердце старалось выпрыгнуть из груди, но Даша, прикусив губу, мелкими шажками придвинулась еще ближе. Как говорил учитель физики в школе: «Любопытной Варваре на межгалактическом базаре нос оторвали. Но потом быстро вырастили ей новый. Любопытство – не грех».

– Ты вконец охренела! – прогремел голос отца совсем близко, отчего Даша вздрогнула и чуть не убежала. – Я, по-твоему, совсем слепой?! Думаешь, я не вижу…

– Ничего ты не видишь! – кричала Боди, не уступая отцу. Голос звонкий, как хрусталь. – Ты совсем помешался! Мне без твоего слова и шагу ступить нельзя!

– Заткнись! – взревел отец. Даша пискнула, но вовремя прикусила палец. – Ты настраиваешь против меня детей! И не говори мне…

– Ты чертов параноик!

– Это я параноик?!

– Да! – В голосе Боди слышался вызов. – Я могу делать, что захочу! В первую очередь я мать, а…

– Какая ты мать! Их мать умерла!

Ноги Даши внезапно стали ватными, отчего она чуть не упала, но успела схватиться за дверной косяк. Воспоминания о матери, смутные, пробегали перед глазами. Каштановые волосы, мягкий смех…

– Теперь я их мама! – Боди явно разошлась. – Я имею на них такие же права…

– Права! – взревел отец. – Ты просто робот, черт тебя дери! Я купил тебя, чтобы ты была детям сиделкой, а мне любовницей! Ты – моя вещь!

Даша поморщилась.

«Вот, значит, как ты планировал, да, папочка? – подумала она. – А я знала. Помнишь, год назад я заболела и не пошла в школу? Я хотела крикнуть, чтобы Боди принесла мне чай с вареньем, но горло жгло. Меня кружило, я встала и пошла на кухню. Попытка позвать снова провалилась. А когда я пришла, когда заглянула в кухню, помнишь, что я там увидела?

Боди стояла спиной ко мне, уперев руки в стол. Глаза были закрыты, а рот, наоборот, открыт. А за ее спиной стоял ты. Задрал ее синий халат, обнажив белые кружевные трусики. Ты купил их ей, папочка? Я видела, как ты терся о Боди той выпирающей штукой в штанах. А она не сопротивлялась. Ее лицо пылало краской, а в груди что-то пощелкивало.

Я убежала. Но это не все. Полгода назад я видела, как ты вернулся домой пьяный и привел с собой друзей. Вы вели себя как свиньи, кричали, плевались и смеялись. А потом затащили Боди в спальню. Я слышала, что вы с ней делали. Как ты мог, папа?»

– Не смей! – взвизгнула Боди. Даша и не подозревала, что она на такое способна. Совсем как живая. – Двенадцатого сентября две тысячи двести девятнадцатого года в семнадцать пятнадцать по Земному времени был принят закон об освобождении роботов! Три месяца назад! Теперь мы на одном социальном уровне!

– Да как ты смеешь? Это все бюрократические выходки! Если бы не эта жестянка, возомнившая, что она человек…

– Он и есть человек! – Даша слышала боль в голосе Боди. Но еще и гордость. – А ты! Ты теперь не имеешь никакого права распоряжаться мной, словно я кофеварка!

– Да ты не умнее калькулятора! Я бы лучше трахнул тостер…

Неожиданно раздался шлепок, как если ударить по ягодице. Даша охнула и чуть не выдала себя. Прикусив губу, она придвинулась еще ближе.

За дверью воцарилась напряженная тишина. Казалось, от любого постороннего звука она могла сдетонировать, как бомба. Даша напряглась всем телом, стараясь услышать хоть что-то. Достаточно одного маленького слова, только не это молчание.

– Хорошо, – безразличный шепот отца подействовал на Дашу сильнее, чем все крики. – Прости. Возможно, я погорячился.

– Нет, не прощу, – таким же тоном ответила Боди. Но еще Даша услышала боль. – Я не вещь. И я забираю детей.

За дверью Даша до боли сжала кулаки, стараясь не разреветься. У них же семья. Саша и так считает Боди мамой. А кем она стала для Даши? Всегда добрая, ласковая, смешная. Всегда рядом…

– Ты не посмеешь, – недоверчиво сказал отец. – Тебе не позволят!

– Прецедентов не было, да. Но позволят. Знаешь… пришло время перемен.

Медленно, словно во сне, Даша повернулась и зашагала к себе в комнату. Саша по-прежнему смотрела мультики.

– А где яблоко?

– Закончились, – ответила Даша, выдавив улыбку. – Завтра купим еще.

– Хорошо.

Плюхнувшись на кровать, Даша поджала ставшие деревянными ноги. Как могло так получиться? Потеряла мать, а теперь, возможно, и отца. Боди слова на ветер не бросает, она пойдет в суд. И присяжные, не оклемавшиеся после последнего громкого дела Робота Против Человека, пойдут ей навстречу.

Сашу отдадут Боди.

А с кем остаться ей?

Эдуард Шауров

Штучный товар

Сначала нужно ощутить объект, ввести себя в образ, потом прочувствовать обстановку, а уж потом ловить струю и импровизировать…

Я мужчина. Не очень высокий. Стройный. С узким породистым лицом. На самом деле мой объект тяжелее килограммов на пятнадцать, но пусть все остается как есть…

Я стою босиком на посыпанной белым песком садовой дорожке. Волосы еще влажные после купания. Прямо передо мной, раздвигая заросли гортензий, тлеет золотом ажурный купол беседки. Увитая плющом арка входа – как ворота в рай. Я знаю, догадываюсь, что ждет меня внутри, и уже от этого прихожу в нетерпеливое возбуждение. Поднимаюсь по сточенным каменным ступеням и вижу Ее. Она, как всегда, чуточку другая и, как всегда – все та же. От нее пахнет сексом и цветами. Я рад, что это именно она.

Джуди полулежит на мраморной скамье. Ленивое солнце, проникая сквозь решетку стены, красит ее тело сияющими ромбами домино. Она одета во что-то вроде бикини. На сосках небольших грудей и в паху легчайшее трепетание нежно-зеленого и нежно-розового.

Джуди слышит меня. Она открывает глаза, грациозно потягивается всем телом, и ее бикини вдруг рассыпается роем маленьких крылатых созданий – воздух беседки моментально оживает, – они носятся вокруг меня, они смеются тоненькими голосами.

Я протягиваю руку, и на раскрытую ладонь садится малюсенькая фея. Она не больше моего мизинца, но совсем как настоящая девушка: светло-шафрановая кожа, коричневые капельки сосков и даже пушистый мысок между точеных ножек. Дую на ладонь, и малютка уносится прочь.

Джуди наблюдает за мной, ее пухлые губы трогает улыбка.

– Иди сюда, – говорит она негромко.

Ее голос с легкой гортанной хрипотцой похож на большую атласную кошку.

Делаю два шага вперед. Купальный халат соскальзывает на розовый мрамор. С тихим смешком Джуди ловит меня за напряженное мужское достоинство и тянет вниз. Послушно опускаюсь на пол, откидываюсь назад, и в тот же миг полтора десятка маленьких голых фей буквально облепляют мой возбужденный пенис, который моментально становится влажным от множества крохотных язычков. Я чувствую прикосновение миниатюрных пальчиков, попок, бедер, животов, радужных крылышек…

От острого наслаждения я теряю всякую ориентацию в пространстве, а когда прихожу в себя, Джуди уже рядом. Она сидит на корточках, закусив нижнюю губу, ее колени широко разведены в стороны. Я вижу аккуратный темный треугольник на бритом лобке. Мокрые страстные пальцы скользят между бедер сильно и размеренно. Ни на секунду не прекращая движения, Джуди нагибается вперед и смахивает маленьких любовниц с моего члена, будто пух с головки одуванчика, потом со смехом толкает меня в грудь и, когда я падаю на спину, проворно забирается сверху. На секунду она замирает, затем с протяжным стоном медленно садится. Крошки-феи розовыми искрами вспыхивают в ее растрепанных волосах. Таз Джуди начинает двигаться все быстрее, быстрее, быстрее. Крепкие груди с темными навершиями возбужденных сосков скачут в такт движениям бедер. Мой лобок и живот становятся скользкими от женской секреции. Напряженный член скользит внутри Джуди, лишь чудом не выскакивая наружу. Пытаюсь помогать ей руками, но Джуди почти кричит:

– Я сама!

Сквозь узоры золотой решетки потолка я вижу тяжелые золотисто-фиолетовые тучи. Они, клубясь, быстро заполняют собой небесное пространство, и я даже не успеваю удивиться, когда первые тяжелые капли падают мне на лицо. Дождь пахнет спермой. Господи! У неба оргазм! У нас, кажется, тоже. Еще секунда, и я взорвусь, как тротиловая шашка. Мокрая гибкая Джуди, прижав к лицу ладони, беззвучно кричит и мотает головой. Небо над беседкой лопается многохвостой ослепительной молнией. Господи! Боже мой! Как хорошо!

Светло-салатные стены, диффенбахия в напольном горшке. Я открываю глаза и не сразу понимаю, что нахожусь в своем маленьком рабочем кабинете. Для того чтобы окончательно прийти в себя после сеанса, по технологическим нормам полагается восемь минут. Опять закрываю глаза, и в моей голове незамедлительно появляется Гарик, плевать ему на технологические нормы.

– С возвращением, фрик! – Гарик до неприличия весел.

Я не обижаюсь. Принимаю эпитет как данность. Да Гарик и не собирается меня обижать. Просто Гарик – коммуникатор, а все коммуникаторы зовут дримлайнеров фриками. Им фиолетово, что фри-креатором может считаться лишь один дримлайнер из тысячи. Способность к творчеству – весьма редкая штука.

– Клиент доволен, – сообщает Гарик после секундной паузы. – Передает, что последняя фантазия высший класс, что он просто в ауте и что он в реале пробовал со своей подружкой часть прошлого дрима с жемчужными бусиками, оба страшно довольны. Слышь, Волан, а что за бусики? Я не в курсе.

– И не надо, – говорю я устало. – Тебе-то зачем знать? Клиент доволен, и ладно. Раз доволен, значит, еще раз придет.

Пусть лучше этот приходит, чем неуравновешенные маньяки, которым подавай железные щипцы с гомосексуализмом и мочеиспусканием.

– Просто интересно… – Гарик слегка обижен.

Он хороший пацан и замечательный коммуникатор, может обслуживать сразу шестерых дримлайнеров-копиистов или двоих фри-креаторов, вроде меня. Гарик слегка зануден, как подавляющее большинство моих знакомых, но в целом с ним можно ладить. Его дело устанавливать и поддерживать телепатическую связь между мной и клиентом в течение всего сеанса. Моих личных способностей едва хватает на двести метров и то, если объект сам телепат, а Гарик способен считывать любого клиента хоть в Австралии, хоть в Аргентине. Хороших трансляторов еще меньше, чем хороших фриков.

– Упс, – говорит Гарик, – похоже, тут начальство по твою душу.

Мама моя! И начальству плевать на технологические нормы!

– Вова, привет, – тихонько шепчет в моей голове Леночка.

Леночка – это еще не начальство. Леночка – секретарь начальства, личный секретарь-блокировщик. По-нашему, «занавеска». Приемопередатчик никакой, зато экранирует любого телепата лучше свинцовой пластины.

– С тобой Октябрина Аркадьевна хочет поговорить.

– Валяй, – говорю я как можно беззаботней. – Обеспечивай.

У Октябрины сердитый голос, и я сразу внутренне собираюсь.

– Владимир, – говорит Октябрина Аркадьевна, наверное, она сидит в директорском кресле и грызет кончик своей корпоративной ручки, – у меня к тебе серьезный вопрос. Найдешь для меня две минуты?

– Конечно, Октябрина Аркадьевна.

– Давай без обиняков, – от Октябрининых мыслей пахнет ржавым железом. – Ты продал «Фэнсигранту» четыре дрима с детскими мечтами! Только ради бога, не выкручивайся. Тебя отследили.

Я молчу, и Октябрина быстро меняет тактику.

– Володенька, – тон ее приобретает укоризненно-родительские нотки. – Ну, что тебе – денег не хватает? «Фэнси» тебе за мечты и четверти настоящей цены не заплатит. «Фэнси» фиксирует дримы на психоносителях и продает по двадцатке за пару. «Две первоклассные мечты по цене одной!» В лучшем случае твою работу будут тиражировать третьесортные дримлайнеры. Тебе не заплатят, а шедевры твои спустят в унитаз. И ради этого стоит рисковать карьерой?

Я продолжаю молчать, и Октябрина опять меняет тактику.

– В конце концов, за нарушение контракта «Навиком» может подать на тебя в суд, – говорит она угрожающе. – Я больше чем уверена, что ты не первый раз сливаешь мечты всяким «Фантомиксам» и «Сономанам»! Мало того, что вредишь себе, еще и компанию дискредитируешь.

– Это чем же? – интересуюсь я мрачно. – Тем, что люди со средним достатком могут купить своим детям какую-никакую мечту?

– А ты думаешь, детям позарез нужны мечты? – Октябрина смеется. – Очнись, дорогуша! Мечтать вредно. Такую блажь себе могут позволить люди, обремененные достатком. Копчик – рудимент хвоста, а мечты – рудимент воображения. Они потеряли актуальность с появлением тактильного три-дэ видео. Теперь это нечто вроде аппендикса.

– За этот аппендикс нам вроде как неплохо платят.

– Платят, – соглашается директриса, – богатые придурки. Они платят за все, что можно купить…

Октябрина надолго замолкает.

– Я знаю, куда ты клонишь, Володя, – говорит она наконец. – Я помню про твое заявление, но ничего, абсолютно ничего не могу для тебя сделать. Детские фантазии – маловостребованная сфера. Раз в полгода к нам заглядывает какой-нибудь Хоферц, чтобы купить своему избалованному чаду креативную фантазию… Володя! Раз в полгода! Мне на такой поток штат не нужен. Там одного Сявкина много.

Я знаю, что Октябрина искажает истину, детские дримы востребованы, просто за них мало кто соглашается платить.

– Ваш Сявкин старый бездарный циник, – говорю я, звонко отчеканивая мысли.

Октябрина укоризненно качает головой, хотя в губах ее прячется усмешка:

– А ты предлагаешь мне посадить его на эротические фантазии…

Чертов контракт, думаю я ожесточенно. Одна закорючка – и ты раб на половину оставшейся жизни.

– Сексом должны заниматься молодые. – Октябрина тонко улыбается. – Впрочем, ты можешь перейти на бытовые бизнес-фантазии. У тебя получится.

Я молчу. Я не хочу выдумывать новые яхты и бриллиантовые писсуары.

– Как хочешь, – говорит Октябрина. – И чем тебе секс не нравится? Я сама начинала с эродримов… Володенька, это конъюнктура рынка, что поделать… Но если вдруг появится такая возможность, то я тебе обещаю… клянусь даже… А ты со своей стороны должен пообещать, что никакой контрабанды больше не будет.

Черта с два, думаю я про себя и тут же блокирую мысли.

– Вот и славно, – говорит Октябрина Аркадьевна. – Не буду тебе мешать. Всего хорошего.

Почти сразу Леночка опускает непроницаемый экран, и мое «до свиданья» со стуком отлетает от него, как деревянный кубик от бетонной ограды.

Октябрина исчезает, а Леночка неловко мнется у меня в голове.

– Вова, – застенчиво шепчет ее угасающий дискант, – я к тебе с просьбой. Моя Анютка совсем с ума сошла, мечтает получить на день рождения фантазию, хотя бы малюсенькую. Жанка говорила, что ты можешь…

Интересно, это провокация? Хотя не похоже. Грубовато для Октябрины. Кроме того, Леночка действительно в своей малышке души не чает.

– Не знаю, – говорю я. – Подумаю, что можно сделать.

– Ой, Вова, подумай, пожалуйста, – слабенькие мысли секретарши похожи на ножки дрожащего тойтерьера. – А я заплачу́. На маленькую фантазию у меня хватит.

– Сдались мне твои деньги, – говорю я сердито.

– Спасибо, – шепчет Леночка, растворяясь в благоговейной прострации.

И тут же в моей голове появляется Гарик:

– Ну, старый! Вы, фрики, точно того! Чем тебе эродримы не нравятся? Да если бы я…

– И много ты услышал? – спрашиваю я осторожно.

– Как же, – сопит Гарик. – У Ленки послушаешь. Я так… по твоим постэффектам… Упс, – говорит Гарик совсем другим тоном. – У тебя клиент. Уже предоплату сделал.

Мысленно скрежещу зубами. Почему именно сейчас?

– Может, Жанка возьмет?

Гарик на секунду задумывается.

– Нет. – Он качает головой. – У нее тоже клиент. Можешь предложить ей групповуху.

– Заткнись, – говорю я устало. – И кыш из моих мыслей!

– Уже ушел, – рапортует Гарик.

Я закрываю глаза…

Сначала нужно ощутить объект… или не нужно. Откуда нам знать, кто мы на самом деле? Какие мы там, под ворохом чужих желаний?

Я мальчишка. Мне четырнадцать. Нет, тринадцать. Я стою на самом краю заросшей чистотелом и ромашками поляны. Высокие стебли травы касаются заплаток на коленках моих вытертых бермудов. Я откидываю назад длинную выгоревшую челку и, запрокинув голову, смотрю наверх. Мои глаза скользят по темному, морщинистому, совершенно необъятному стволу огромного дерева. Я гляжу в пронизанное солнцем сплетение толстых ветвей, откуда прямо к моим ногам спускается мохнатая веревочная лестница.

Антон Пыхачев

Деликатный подход

– Дело по твоей части, Игорь, – заявила мне командор Виктория Моль, как всегда красивая, но мрачная и явно смущенная. – Присядь.

Сесть в кабинете шефа орбитальной станции меня приглашали лишь дважды: во время собеседования, когда я устраивался на работу, и потом много позже – после особенно бурного корпоратива технического отдела, который я организовал. Впрочем, последнее являлось моей прямой обязанностью, ведь я вроде как отвечаю за досуг: то бишь пронзаю серое царство научной скуки пламенным лучом праздничного задора… в теории. На самом деле расшевелить моих подопечных зануд трудновато. Все сидят по лабораториям строгие, подтянутые, в унылого цвета костюмах и по уши в своих исследованиях. Приходится с каждым работать индивидуально.

– Что стряслось, командор, mon ami? – показательно встревожился я, отчаянно наглея.

Командор пропустила мою фамильярность мимо ушей, и причин для беспокойства стало больше.

– Игорь, – повторила Виктория, упорно избегая смотреть мне в глаза, – такое дело…

– Я уволен?

– Брось! – Она махнула рукой и откинулась на спинку кресла. – Если бы все было так просто… Помнишь выводок юных гениев постпубертатного возраста, что прибыл к нам в прошлом году?

Еще бы я не помнил. Сенсационная трагедия торжества человеческого духа. Большой «ковчег», отправленный в космос полтора века назад, вынырнул вдруг из подпространства возле нашей станции, и – здравствуйте, дети! Древний проект не потерялся-таки в черноте вселенной. И вот прямиком из небытия к нам – благодарным потомкам – прибыли наши выпавшие из истории родственнички, родившиеся в космосе, воспитанные в духе поклонения научной логике и готовые нести идеалы человечества к иным мирам. Увы, прогресс обогнал «ковчег», и когда тот прибыл в назначенное место, здесь уже давно кишмя кишело людьми. Не первый случай в истории, надо признать.

– И что с ними? По-моему, ребята вполне адаптировались, смирились с реальностью и вовсю трудятся на подхвате у наших спецов. Столько новых знаний, им это в радость. Не зря же они сюда сто пятьдесят лет подгребали шестью поколениями в строгой изоляции. Хе-хе…

– Во-о-от… Мне нравится твой циничный подход к проблеме.

– А в чем проблема-то?

– У меня сегодня утром собрался небольшой консилиум врачей, и…

– О! – Я вскочил. – Это большая честь для меня, командор! Конечно, вы вполне можете взять больничный, я с готовностью подменю вас! На любой срок, неделя, месяц, девять месяцев, лишь бы вы поправились!

– Сядь, мерзавец! Мне нужно серьезно поговорить с тобой о сексе.

Сел. У меня, конечно, было что сказать, но слова от неожиданности застряли где-то в районе диафрагмы и теперь невразумительно там булькали. Виктория меж тем продолжила:

– У наших залетных гениев трудности с половой жизнью. И основная трудность в том, что этой жизни нет.

Мне стало интересно, и я почти не перебивал. Выяснилось, что у детей «ковчега» подход к интимным взаимоотношениям сугубо теоретический. Они все прекрасно понимают, в том числе откуда дети берутся и даже как они туда попадают. Проблема в том, что они воспринимают эти знания как-то удивительно отвлеченно, то есть неприменимо к себе. Может быть, даже как нечто абстрактное, как, например, странные и дикие обычаи народов древности.

– Они там в своем «ковчеге» муссировали идею равноправия и торжества разума над плотью, поэтому половые различия искусственно сглаживали, процесс зачатия сведен к извлечению материала, детки в пробирках, химия вместо секса – все ресурсы тела брошены на развитие интеллекта, – устало закончила лекцию Виктория.

– Да ладно! – отмахнулся я. – Природа свое возьмет.

– Не берет она свое, Игорек. Не стану мучить тебя мудреной терминологией…

– …куда уж мне, гуманитарию, до ваших премудростей…

– Проще говоря, – поморщилась командор, – наши мозгоправы пришли к выводу, что ребятам попросту в голову не приходит, будто сексом действительно можно заниматься. Вот так вот запросто друг с другом для удовольствия, как дельфинчики. И я не уверена, что они поверят, если мы будем утверждать, что широко практикуем это сами. Поэтому требуется наглядный образец для возможного подражания.

Медленно вместе со стулом я придвинулся к Виктории ближе. Она перешла к сути:

– Я понимаю, это прозвучит бредово… И учти, что это не моя идея! Им нужна встряска. Пусть даже шок. Поэтому нам срочно требуется, как бы так выразиться… Ну… Такое сдержанное, интеллигентное, понимаешь, умеренное и даже где-то целомудренное… порно.

– Пощадите, командор! Целомудренное порно – это невообразимо, как сгусток вакуума.

– И тем не менее.

– Может быть, обойдемся мягкой эротикой?

– Не терплю полумер. Доктор сказал порно – значит, порно. Проблема в том, что мы не можем достать готовый фильм, ибо на распространение порнографии наложен столетний мораторий. На распространение, но не на производство. Кстати, у тебя ведь есть знакомый оператор?

У меня был знакомый оператор.

– Шульц, старина! – с порога начал я. – Если ты ничем не занят в ближайшие дни, то я очень рассчитываю на твою помощь. А если занят, то бросай все к чертовой матери, ибо предложение мое феерично.

Долговязый мастер панорамных съемок среагировал мгновенно:

– Сколько?

– По старой дружбе – бесплатно!

– Хм. Вообще-то я имел в виду, сколько заплатят мне…

– Да понял я, что ты имел, не погружайся в уныние. Назревает проект века! И заметь! Я мог бы пойти к Ольховскому или даже к Альмиру, но я пришел к тебе, потому что ты лучший. Цени мой вкус теперь и всяко уважай.

– И что за съемка предполагается?

– Угадай!

– Ох, неужели порнография?! – съехидничал вольный художник операторского цеха и всплеснул длинными руками.

– А-а-а… – огорчился я, – так ты, значит, в курсе.

Тут у Шульца случилось отвисание челюсти и легкое вспучивание вен на лбу. В курсе он не был. Тогда я буквально в двух словах обрисовал ему контуры предстоящего мероприятия.

– То есть ты хочешь сказать, – медленно начал собирать мысли в пучок Шульц, – что тебе фактически по заданию командования поручено снять настоящий порноролик в целях шокирования таковым зашоренных юнцов с «ковчега»?

– Не просто ролик! – обиделся я. – А деликатное и красивое эротическое представление с широкой моралью и глубоким подтекстом, но во всех физиологических подробностях.

– Хм!

– Никакой не «хм», а первый в истории фильм для взрослых, снятый за миллионы километров от Земли! Мы войдем в анналы истории, как первые проходимцы этой тернистой тропы чувственного искусства вдали от родины.

– Не знаю, куда мы войдем и что там с нами сделают. – Шульц размышлял вслух: – Но ведь в крайнем случае всегда можно заявить, что помогал детям. Интересно попробовать. Цель благородная. Вот только…

Шульц с подозрением прищурился:

– Поклянись, что, приглашая меня в эту авантюру, ты не был ведом стереотипом, мол, немцы, мол, знают толк… А?

Я не понял, о чем он, но охотно поклялся, а затем вдохновенно предложил:

– Начнем немедленно после обеда. Кстати, про деньги я соврал, бюджет моему фильму выделен, хотя и безобразно скромный.

– Погоди, погоди, а ты подумал об актерском составе?

– Э-э-э…

Не то чтобы я совсем не подумал. Хотя, конечно, не подумал – мне казалось, что стоит активно взяться за дело, найти единомышленника – и все пойдет само собой. Самое удивительное, что почти так и вышло.

Не секрет, что для съемок натурального игрового фильма нужен хотя бы один актер. В нашем случае таковых требовалось как минимум двое, причем обязательно разнополых.

– Среди местных мы добровольцев не найдем, – задумался я. – Не представляю себе наших лаборанток в стиле ню, хотя попадаются очень фигуристые лапочки. И потом, репутация… Конечно, можно было бы сгенерировать виртуальных актеров, но боюсь, что умники «ковчега» живо распознают подмену, да и не силен я в этом деле.

– Нет-нет, никакого суррогата! – поддержал Шульц. – Только живая натура, в этом вся соль. И, кажется, у меня есть идея, где раздобыть актрису. Давай-ка разбежимся до вечера, скажем, до восьми часов. Жду тебя в моем павильоне.

– Отлично! А я пока поработаю над сценарием и поразмыслю, как склонить к развр… к высокому искусству какого-нибудь позитивно настроенного героя.

– Над сценарием? Ну-ну…

Увы, к восьми часам я не особенно продвинулся в своих изысканиях, лишь обзавелся кое-каким реквизитом и пришел к Шульцу почти что ни с чем. Зато в холле его рабочей студии меня встретила веселая стайка совершенно незнакомых девиц, которые, стоило мне пройти мимо, приглушенно захихикали.

Сам Шульц, представляя собой задумчивую флегму, длинный и серьезный, восседал на стуле, закинув ногу на ногу, и старательно хмурился. Перед ним в свете пары летающих софитов, трогательно прикрывшись руками, красовалась изящная обнаженная девушка.

– А-а, – протянул Шульц с мировой усталостью в голосе, подавляя искусственный зевок. – Вот и режиссер… Здравствуйте, Игорь.

– Добрый вечер, Шульц, – поддержал я коллегу и в подтверждение его слов достал из сумки и надел кепку со строгой черной надписью «РЕЖИССЕР». – Вы уже начали… этот? Кастинг…

– Кинопробы, – вяло улыбнулся Шульц, задорно сверкнув глазами из-под полуопущенных век. – Присаживайтесь, Игорь. Позвольте вам представить Елену. Знаете, меня беспокоит, как ложатся тени…

– Здравствуйте, Елена. Тени, это важно, – согласился я, подтаскивая свободный стул поближе. – Но, главное, горизонт не завалить.

Я видел, как Шульц сильно укусил себя за нижнюю губу.

– Вы не могли бы немного подвигаться, – попросил я девушку, – и в профиль тоже, пожалуйста. И еще… И, если вас не затруднит, немного прогнитесь в талии. Да…

Через некоторое время Шульц сухо простонал сквозь зубы:

– Спасибо, одевайтесь. И позовите следующую.

А я, закинув по его примеру ногу на ногу, добавил:

– Мы с вами свяжемся.

Лена обворожительно повела плечиком и, быстро натянув серебристое платьице прямо на голое тело, выбежала из студии.

Мы выдохнули.

– Где ты их добыл, Шульц?!

– В доках. Это практикантки с Орлеи, у нас транзитом на три дня. Ждут транспорт.

– Здорово! Но как ты их уговорил на такое?

– Я коварный человек, Игорь, и поэтому говорю женщинам только правду. Мы с тобой занимаемся проектом, целью которого является лечение селективной дисфункции группы индивидов, подвергнувшихся социальной патологии. Впрочем, я мог неправильно запомнить. Это и не главное. Важно то, что девушка, согласившаяся на участие в фильме, получает бесценный опыт, денежную премию и официальную благодарность командования за научный вклад с занесением в личное дело. Плюс полная конфиденциальность. Кроме того, все так и рвутся помочь несчастным деткам.

– Несчастным деткам уже третий десяток пошел.

– Знаю. Я очень коварный человек, Игорь, и опустил ряд деталей. Где спасибо?

В этот момент в студию впорхнула вторая девушка: рыженькая и чуть полноватая. Она сказала «драсьте, я Марина» и попыталась поймать летающий софит, просто так, из озорства. Фонарь благополучно увернулся, и мы перешли к делу.

– Разоблачайтесь, мадам, – тепло и решительно велел Шульц недрогнувшим голосом.

Железный человек!

Марина весьма непосредственно скинула все лишнее и подошла поближе, с любопытством разглядывая студийное оборудование.

У меня вспотели ладони и уже багровели уши, но Шульц являл миру образец профессионального хладнокровия, лишь изредка правое веко его подрагивало.

Во время просмотра четвертой по счету девушки, Вероники, гибкий стан которой до сих пор является мне в ночных грезах, я понял, что на некоторое время выпал из реальности и унесся помыслами к горизонтальной плоскости предполагаемых событий. Сиречь в мозгу моем зародился сценарий будущего шедевра. Собственно, у кого бы он не зародился с этакой музой перед глазами – даже каменный Шульц страдальчески всхлипнул, когда она особенно небрежно встряхнула головкой и золотые кудряшки водопадом рассыпались по ее обнаженным плечам…

Пятую претендентку не помню. Что-то такое мелькает бледно-розовое в памяти, но не четко.

– Ну, что? – спросил Шульц, когда девушки кончились. – Предлагаю остановиться на Веронике и Леночке.

– А? Да. Конечно, на Веронике, это обязательно. Остановиться. А зачем вторая?

– На всякий случай, – многозначительно произнес запасливый Шульц. – Ты никуда не торопишься?

– Я? Нет, нет, никуда.

– Ну, посидим еще немного.

– Да! Отдохнем, подумаем.

– Конечно…

– О чем-нибудь отвлеченном.

– Вот-вот. Я закурю, пожалуй?

– Конечно, Шульц. Это же твоя студия. Кури, на здоровье.

– Спасибо. Вот так, значит…

– Да уж…

Минут десять мы молча наблюдали за струями сигаретного дыма, витающими по студии. В дымке чудилась волшебная плавность изгибов… Потом мне кое-как удалось расплести ноги и ретироваться.

Ночь я провел в творческом угаре. Мой впечатленный кастингом разум на-гора выдавал сюжетные повороты один краше другого. Сценарий рождался без мук, образы и композиции стояли у меня перед глазами. Личный опыт и сорвавшаяся с поводка фантазия проходили сквозь фильтр помраченного Вероникой сознания и расплескивались по страницам в самых изысканных формах описания изначально несложного процесса соития. Мне чудился аромат масел и благовоний, я горел вдохновением и уснул лишь под утро, полностью исчерпав и выразив себя в трепетных строках.

Наутро оказалось, что трепетных строк вышло многовато. Сценарий тянул на полнометражный двухсерийный фильм, и скрепя сердце я принялся вымарывать предысторию. Купировал диалоги до необходимого минимума издаваемых героями звуков. Затем, размышляя на трезвую голову, сократил момент знакомства и флирт, таким образом сведя сценарий к главному. И остался весьма доволен своей редакторской работой.

Размножив текст, я отправился в доки, по примеру Шульца, искать удачу и актера.

Следует отметить, что наша исследовательская станция довольно велика и служит не только научным целям, но является также пересадочной. Украшение досуга гостей не входит в мои должностные обязанности, но в доках, по причинам несколько нелегального характера, я человек свой. Мелкие радости, вроде неочищенного табака, копченой колбасы, маслин или шоколада, пахнут здесь чарующим определением – контрабанда. Не ахти какое преступление, но именно контрабандные деликатесы кажутся моим постоянным клиентам особенно вкусными.

Проникнув в диспетчерскую, я уговорил дежурного отлучиться на минутку по неотложному делу и при этом не блокировать мне доступ к гостевой базе. Ценой его разгильдяйства стал кусок сыра с голубой плесенью из моей заначки. Дорого, но оно того стоило. Печенкой я чувствовал, что мне повезет!

Раз фильму нужен герой, надо искать героя. А где искать брутальных героев, как не среди истинных сорвиголов.

Такой на станции оказался в единственном экземпляре. Зато какой!

Лейтенант Жан Ферье. Матерый разведчик – дальник, косой парсек в плечах, мастью блондинист, изящен в скулах, бицепс внушителен, взгляд – волчий. А главное – парень, судя по путевому листу, восемь месяцев наслаждался гордым одиночеством на своем скоростном корвете, залетел к нам на пару суток для мелкого ремонта и, как я надеялся, изрядно к настоящему моменту изголодался по невербальному общению.

Выяснив, где Жан остановился, я немедленно отправился к нему, застал на месте и коротко изложил свое предложение, не обращая особого внимания, как мой потенциальный актер багровеет лицом. Увы, с первого раза он понял меня как-то неправильно и замыслил явно недоброе, вплоть до физической расправы.

Оценив масштаб назревающей трагедии, я, тем не менее, не предался позорному бегству, а проявил чудеса изворотливости, рядом с которой коварство Шульца смотрелось бы детским фокусом с отрыванием пальца.

– Жан, дружище… – Я подпустил в голос толику горькой искренности. – Взываю к твоему рассудку и порядочности. Ты имеешь полное право счесть мое предложение оскорбительным, неэтичным и даже паскудным! Но неужели ты не сочувствуешь несчастным детям, по прихоти судьбы и научного подхода к жизни лишенным простого человеческого тепла?

– Сочувствую, – сквозь зубы процедил Жан, не убирая занесенного кулака.

– Так оцени и проникнись мужеством прекрасной женщины, готовой принести себя в жертву ради торжества человеческого естества над расчетливым унылым разумом. Видит Бог! Ей было трудно решиться на такой отчаянный шаг, но чувство долга перед обществом и любовь к людям превысили врожденную скромность и страх сомнений. И я считаю, наша обязанность, и даже священный долг, – облегчить и скрасить ей тяжкое бремя возложенной миссии…

– Стоп, стоп! – прервал меня Жан, чуть успокоившись и выпустив мой воротник. – Врешь ты складно, но теперь сверни красноречие в трубочку и объясни попросту: коего хрена именно я-то вам сдался? У вас тут что, своих мужиков нет?

Клюнул. Самое время подсекать.

– Твоя профессия окружена стойким ореолом романтики, – заявил я. – Приятель, во все времена женщин привлекают крепкие мужчины в военной, и особенно в летной, форме. Прикинь сам: нашей застенчивой актрисе в любом случае придется – ох, придется! – подвергнуться тяжкому моральному переживанию. Так с кем ей будет проще и комфортнее разделить это испытание? Разве с каким-нибудь рыхлым гражданским? Разве с каким-нибудь субтильным лаборантишкой, согласившимся на участие не по суровому велению мужественной души, а ради жалких премиальных иль вовсе для удовлетворения гнусной похоти? А?

– Так. Общую идею я вроде уловил. Вот только не уверен, смогу ли…

– О… – весьма натурально смутился я. – Неловко вышло, прости, не знал… правда. Если у тебя проблемы по этой части, извини, мне очень жаль.

– Нет у меня никаких проблем! – резво встрепенулся Жан. – Я имел в виду, как посмотрит мое командование на этакий перфоманс.

Ишь ты, какое он слово знает, – подивился я и поспешил успокоить героя:

– Отставить тревогу! Мы не станем указывать тебя в титрах. Так что? По рукам?

– Надо подумать, – замялся лейтенант. – А она… ну, симпатичная?

Я вспомнил светлый образ Вероники и временно потерял контроль над выражением лица. Этого оказалось достаточно, чтобы наша маленькая, но отнюдь не скромная команда пополнилась актером.

В лабораторию… бр-р-р, в студию Шульца я летел на крыльях победы и вдохновения. Мне не терпелось похвастаться успехами.

Там я застал Леночку – вторую из претенденток на роль. Она в длинном черном платье сидела на стуле и угощалась контрабандной сигаретой моего оператора. Сам Шульц увивался вокруг нее с ручной камерой, ловя выгодные ракурсы.

– Здравствуйте, Игорь, – прощебетала девушка и смущенно поднялась мне навстречу, – а мы вас ждали. Ну, я не буду мешать, пойду перекушу. Хорошо?

– Да, да, – кивнул оператор. – Как твои успехи, Игорь?

– Прекрасно! – отозвался я. – Сценарий готов, и я нашел актера.

– Вот как? – удивился Шульц. – Хм, хм. Ну что же… Пусть так. Хотя я, признаться, думал, что ты сам… А, ладно. И кто он?

Я в красках принялся описывать свои утренние приключения.

– Жан и Вероника, – ухмыльнулся Шульц, – даже псевдонимов не надо.

– Мой лейтенант артачился едва ли не с полчаса и даже порывался отредактировать мне внешность лица. Почему твои девушки так живо согласились, да еще все разом?

– Мужчины стеснительны, Игорь, – усмехнулся Шульц, – зачастую они боятся выглядеть смешно. Женщины, напротив, нередко уверены в своей неотразимости и втайне, где-то очень глубоко в душе, мечтают блеснуть родными прелестями перед благодарной публикой. Ведь согласись, что за тоска – держать в хорошей форме роскошное тело при весьма ограниченном доступе ценителей. Женщина – это актриса в первую очередь, порой ей необходимы овации.

– Вот только уж больно жанр у нас специфический.

– Тем острее интерес, вероятно. Когда-то давно одна моя хорошая знакомая… хм, регулярно одалживала у меня мини-камеры, вот такие примерно. – Шульц вытащил из нагрудного кармана фитюльку с прозрачными крылышками, чуть крупнее мухи. – И вела домашнюю хронику своих эротических приключений. И как же неподдельно было ее горе, когда этот архив оказался по несчастной случайности доступен к просмотру широкой публике. О, как она страдала, как пунцовы были ее щечки!

– Да, неловко вышло.

– Неловко?! – рассмеялся Шульц. – Да мне известно наверняка, что она сама выпустила этот доморощенный шедевр в свет. В этом нет никаких сомнений!

Часам к трем явилась Вероника, серьезная и пахнущая вереском. Вернулась из кафе Лена, и почти сразу за ней в студию решительно вошел Жан Ферье, блистательный и мрачный. Вероятно, он воспринял мои слова слишком буквально, поскольку явился при полном параде, в новенькой индиговой форме с пурпурными наградными цепями и орденскими планками.

Я представил Жана всей компании.

Мои актеры наконец увидели друг друга и некстати смутились. Чтобы сгладить неловкость, я живо перешел на деловой тон и раздал всем присутствующим сценарий.

Знакомство со сценарием далось им нелегко. Лена смущенно хихикала, а Вероника несколько раз опускала текст на колени и одаривала меня взглядом, полным немого укора. Я виновато багровел. Шульц читал быстро, морщился и оставлял метки на полях. Но первым выразил свое мнение Жан:

– Задорно написано, – осипшим голосом выдохнул он, – но три последних абзаца – это уже силовая акробатика, я просто не потяну. Боюсь уронить.

– Пожалуй, – волшебным голосом поддержала его наша звезда Вероника и светло улыбнулась, – это слишком опасно.

– Убираем три последних, – это уже Шульц. – А вступление я предлагаю сделать такое…

Вот что за народ! Не успеешь написать шедевр, как тут же находится куча специалистов, которые знают, как надо было сделать лучше. В мой сценарий эти порнокритики вцепились как шакалы и принялись рвать его по живому.

Но обсуждение текло живо и даже весело. Актеры расслабились. Ближе к вечеру наша шайка сблизилась ровно настолько, чтобы не терзаться попусту сомнительными метаниями душ. Жан растаял, сбросил китель и проявился во всей красе своего темперамента, приправленного длительным воздержанием. Он даже принялся чертить какие-то схематичные изображения.

Касательно трех последних абзацев у меня была ошеломительная идея, но я оставил ее при себе ради сохранения какой-никакой, но интриги. В конце-то концов, мы же собирались снять космическое по… пособие.

– Я бы очень попросил всех хорошо выспаться, – сказал Шульц напоследок. – Завтра делаем фильм.

На станции из-за моратория снимать было нельзя. Поэтому нам предоставили малый грузовой челнок «Юркий», на котором в естественных декорациях и должно было сотвориться волшебство, скрещенье рук, скрещенье ног… и что-то там про башмачки и свечи.

На съемки шли, как на битву. Строгий Шульц, отчего-то внушающий обеим девушкам странное доверие, помимо аппаратуры принес аптечку и огнетушитель. Настоящий красный огнетушитель, каких, я думал, в природе уже не осталось.

– Зачем? – хором удивились мы с Жаном.

– Для пикантности, – как всегда уклончиво заявил Шульц, любовно поглаживая глянцевый бочок огнетушителя.

– Уж больно здоровая хреновина… – засомневался я. – Как бы мы через эту твою пикантность актрису не утратили.

– А на этот случай у нас есть запасная!

Актриса основного состава насмешливо фыркнула, но на огнетушитель глянула с опаской и большим подозрением.

Отогнав челнок на положенные пятьсот километров от станции, я заметил, что ребята нервничают. Остекленевший взгляд Жана буравил пол, Вероника хмурилась и кусала губы, второй состав в лице Лены также не выглядел слишком весело, и только Шульц, мурлыча себе под нос нечто вроде: «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались», – разворачивал аппаратуру. Он уже выпустил камеры, софиты и пару микрофонов, и те закружились по грузовому отсеку, приноравливаясь к помещению. Система настраивалась, отрабатывая взаимодействие модулей.

– Ну, за работу! – нарочито весело крикнул я. – Здесь надо все приукрасить, завесить шторами… Только постарайтесь не вспотеть, душа тут нет, только умывальник. У кого, кстати, мешок с тряпками? Ага, Жан, распаковывай. Лена, помоги мне, надо перенести в центр вон те пустые ящики, накрыть их одеялом и шелковой простыней – это будет сцена. Вероника, расставь свечи и вытащи из моей сумки пакет, только осторожно, там хрусталь. Шульц, ты молодец.

За полчаса мы превратили малый грузовой отсек «Юркого» в довольно милое гнездышко. Огнетушитель Шульц пристроил в уголке, наотрез отказавшись выкинуть его на фиг.

Контрабандное шампанское стыло под струей холодной воды, Лена зажигала свечи.

– Вероника, у тебя что-нибудь есть под платьем? – спросил я, критическим взором изучая напоследок декорации и костюмы.

– В соответствии со сценарием, – усмехнулась она, – только собственная кожа.

– Отлично, – кивнул Шульц. – У меня тоже все готово. Предлагаю начать с первой главы и по-быстрому снять прелюдию.

И мы начали.

Незамысловатая завязка: пассажирка заскучала и в поисках приключений, вооружившись парой бокалов и бутылкой шипучки, отправилась в рубку, где и нашла пилота. Тот помог ей открыть шампанское, при этом облив упомянутое платье. Все это мы сняли с первого раза и за пять минут. Вероника держалась бесподобно, а от Жана пока что многого не требовалось, с бутылкой он справился – и ладно. Платье качественно намокло.

Затем наступил волнующий момент первого контакта, задуманного простым поцелуем, и здесь наши актеры застряли. Поначалу дело у них совсем не клеилось, но потом Жан, видимо, распробовал Веронику на вкус и теперь уже никак не мог от нее отлепиться для логичного продолжения. Девушку, впрочем, судя по всему, такое положение вполне устраивало – она прижималась к бравому лейтенанту вполне охотно. Но держались оба весьма корректно, в рамках поведения, допустимого на школьном балу. На шестом дубле я не сдержался:

– Друзья мои! Осмелюсь напомнить, что мы снимаем не романтическую историю любви, а банальное научное пособие с ярко выраженной натуралистичностью эпизодов. Говоря проще – не эротика нам нужна. Соберитесь!

Они покорно напряглись и заползли наконец-таки на ящики, то есть – на постель.

– Теперь, – глядя в сценарий, напомнил я, – стоя на коленях, легким изящным движением Вероника снимает через голову платье и бросает его на пол. Поехали. Мотор!

Вероника небрежно стянула платье, и Жан впал в довольно предсказуемое оцепенение. Я признаться, тоже не сразу продолжил дышать. А ведь мне было не впервой.

– Стоп! – воскликнул Шульц, неодобрительно посматривая на экраны. – Она не яркая.

– В смысле? – хрипло поинтересовался Жан, не сводя глаз с обнаженной фигурки нашей звезды; вероятно, ничего более яркого для него в тот момент не существовало.

– Слишком матовый тон кожи. В принципе, я это предусмотрел и захватил масло для массажа. Ее надо натереть.

– Этого нет в сценарии, – усомнился я, – а, впрочем, почему бы и нет. Устроим перерыв?

– Никакого перерыва! – отмахнулся Шульц. – Жан отлично справится прямо в кадре. Потом сократим и замиксуем до эпизода с крупными планами. Передай ему флакончик.

Сцена пошла на ура. Достаточно деловито и при этом вполне невинно красавчик лейтенант, избавившись от кителя и сорочки, трудился на ниве натирщика, постепенно работая все смелее и душевнее. Вероника не менее деловито, придерживая волосы над головой, крутилась перед ним, умеренно выгибаясь в нужных местах, и явно начинала сверкать в свете проворных ламп. Камеры описывали вокруг нашей парочки замысловатые виражи, располагаясь таким образом, чтобы не попадать в кадр друг другу. Отсек наполнился ароматом масла и свечей. Забытая на время Лена наблюдала за сценой из-за плеча оператора, совершенно завороженная и одновременно задумчивая, накручивая на палец длинный черный локон. Чтобы взбодриться, я хлебнул шампанского прямо из бутылки и негромко спросил у Шульца:

– Ты ведь это нарочно придумал про матовый тон кожи, да?

Шульц, грустно улыбнувшись, прошептал:

– Видишь ли, мне показалось, что если привлекательный мужчина исключительно в соответствии со служебными обязанностями натирает девушку маслом, причем всю, – это их как-то профессионально сближает. Кроме того, надо отдать тебе должное: самца ты подобрал вполне презентабельного; сейчас он ее расслабит, согреет, заодно и сам сориентируется на местности, привыкнет к телу и обстановке, дело должно пойти. Она уже явно готовенькая.

– У тебя какой-то слишком утилитарный подход к женщинам, Шульц.

– Да, – покорно вздохнул он. – Раньше я этим даже гордился. Ты только не шуми, авось оно само наладится.

И поначалу мне тоже казалось, что наладится, но, увы. Сцена затягивалась, актеры явно вошли во вкус, они уже принялись вовсю обниматься и даже перешептываться. После чего совершенно неожиданно для нас, и вопреки сценарию, вновь принялись целоваться, причем куда более энергично, нежели вначале. Я с тоской взглянул на Шульца. Тот пожал плечами и деликатно кашлянул:

– Эхм… Дети! Я рад, что вы втянулись в процесс, но мы пишем уже сорок минут, а воз и ныне там.

То, что случилось дальше, иначе чем порнографией назвать трудно, причем в самом плохом смысле этого слова. У наших великолепных актеров не получилось ни черта. Хорошо намасленная Вероника вдруг ушла в неявную и пассивную, но глухую оборону, принялась стесняться и жалобно смотреть на присутствующих. А этот взгляд надо было видеть! Жан также вдруг потерял способность дотрагиваться до нее в нужных местах и уж тем более предпринимать хоть какие-то активные действия. Общими уговорами мы кое-как вытряхнули его из штанов, но тут странный симбиоз общей напряженности и солидарности между актерами достиг апогея – кончилось тем, что они накрылись простыней и замерли там, как дети, испугавшиеся ночного страшилы из шкафа.

– Понаберут интеллигентов в офицеры, – проворчал оператор, – приличной порнухи не снимешь.

– Шульц, – дрогнувшим голосом сказал я, – наш фильм марширует в ад. Мы горим, Шульц! Если у тебя были идеи по поводу огнетушителя, так самое время.

– Не было у меня никаких идей, просто показалось забавным, и символичным, и вообще.

– Так у нас ведь есть запасной вариант, – я покосился на Елену.

– Не думаю, – сказал Шульц.

Лена молча помотала головой и подвинулась к оператору чуть ближе.

– Она не готова, да и момент упущен, – добавил Шульц и твердо закончил: – И актер у нас спекся. Если только ты сам желаешь вдруг… хотя на фоне Жана ты не фотогеничный ни разу. Не рекомендую.

– Знаю.

– Слушай, Игорь, а что у тебя была за техническая идея с последними сценами? Это может помочь?

– Уже не думаю. Хотя… – Я отхлебнул еще шампанского и вспомнил, что толком сегодня не поел ни разу. – Хуже уже не будет. А вдруг?

И я, заткнув пальцем ополовиненную бутылку, отдал челноку команду, которую пришлось дважды подтвердить.

– И что? – спросил Шульц, наблюдая, как простыня над сценой медленно вздымается, словно привидение. – А, теперь понял…

Вряд ли отключение искусственной гравитации было слишком оригинальным шагом, но в тот момент я пребывал в отчаянии. Мы утратили вес, как оказалось, вместе с незакрепленными предметами, о которых я не подумал. Вероника испугалась и дернулась слишком резко. Жан попытался ее ухватить, но девушка буквально выскользнула из его рук и взмыла к потолку. Это был впечатляющий полет…

– Держите ее! – воскликнул Шульц и слишком резко вскочил. Летающие камеры и фонари растерялись в невесомости, хрустальные бокалы также вдруг пришли в движение. Запутавшийся в ожившей простыне Жан витиевато выразился в мой адрес. Ящики под ним, из которых было собрано импровизированное ложе любви, не преминули разъехаться и воспарить.

– Сохраняйте спокойствие, – посоветовал я. – Сейчас включу обратно…

– Она же упадет! – взревел голый лейтенант и взлетел на перехват, но не вполне удачно, столкнувшись по пути с огнетушителем. Маленький мир вокруг меня пришел в беспорядочное движение, оглашаемое жалобами и проклятьями собравшихся. Самоотверженный Шульц нелепо парил, размахивая длинными конечностями, отчего приобретал пугающее сходство с огромным комаром. Он исхитрился ухватить скользкую Веронику за щиколотку, но удержать не смог. Жан боролся с простыней, занавеской, ящиками и двумя шариками шампанского, вылетевшими из бокалов. Лена, как ни странно, спасала операторское оборудование.

Я, левитируя низко над бывшим полом, старался оказаться точно под замершей в испуге Вероникой и, когда это случилось, врубил гравитацию обратно.

Девушка упала на мягкого меня довольно удачно – всем телом, хотя и коленом вперед. В грохоте обрушившихся на пол людей и предметов особенно выразительно прозвенели хрустальные бокалы.

– Спасибо, – шепнула мне Вероника, поднимаясь. – Ушибся?

– У-у…

– Да уж, – усмехнулся Щульц, накидывая ей на плечи пресловутую простыню. – Ты умеешь поставить жирную точку, Игорь. Даже в полном провале. Это было изящное безумство, я оценил.

Обратно к станции челнок вел Жан, меня почему-то сочли немного пьяным и не вполне адекватным.

– Простите, ребята, – вздохнула все еще маслянистая Вероника. – Я вас подвела. Но, честное слово, я была уверена, что все легко получится, что я плохая девчонка и мне это раз плюнуть. Тем более не прихоти ради и даже не из-за денег. А не смогла… Даже объяснить не могу.

– А что тут объяснять? – пожал острыми плечами Шульц. – Вероятно, у каждого определена черта финиша, после пересечения которой срабатывают тормоза. Игриво попрыгать голышом перед объективом не то же самое, что допустить циничного наблюдателя в истинные, хм… глубины жизни… Так что не грусти, плохая девчонка, все нормально.

– Мы просто совершенно не умеем снимать порно, – сказал я. – Ведь, казалось бы, ну чего проще? Натуральный теплый процесс плюс камера. Надо думать, у наших предков были какие-то секреты мастерства, ведь терабайты этого добра, по слухам, еще лет сто назад можно было лопатой грести. Утраченное искусство, как вересковый мед.

– Ну, знаешь… – протянул Шульц. – Ты сравнил тоже! В начале двадцать первого века царила дикая распущенность, особенно по части видеоматериалов. А доступность резко снижает интерес, знаешь ли, и находится все больше желающих перейти черту в поисках новых впечатлений. А это уже зачастую извращение и чаще противозаконное. И чем это кончилось?

– «Детьми ковчега», – подала голос задумчивая Лена, – инъекциями и зародышами в пробирках.

Шлюзовались удачно, но невесело.

– У меня осталось часов пятнадцать, – сказал Жан. – Вероника, в качестве компенсации за возможный моральный ущерб могу я хотя бы накормить тебя ужином? Не откажи, пожалуйста.

– Вообще-то я так поздно не ем, пытаюсь худеть…

– С ума сошла?! У тебя идеальное тело.

– Ох! Ладно. В свете последних событий тебе – верю. Пошли, я тут видела вчера довольно мрачную кафешку – как раз для актеров-неудачников.

– После ужина не забудьте познакомиться, – буркнул я, – чтобы регресс ваших отношений был до конца логичен.

Они нервно похихикали и ушли. Неунывающий Шульц хмыкнул им вослед и предложил:

– Ну, еще не вечер. Лен, если есть желание, можем прямо сейчас закончить твою фотосессию.

– Конечно! Но… ой. А как же Игорь?

– Идите, развлекайтесь, – махнул им я и покачал бутылкой. – У меня еще есть дела на сегодня.

На шампанском я не остановился и провел остатки бодрствования в компании с синтетическим бренди марки «Софокл» из собственных контрабандных запасов. Кто-то не получит вовремя свой заказ, но мне было плевать. Я вдумчиво страдал по целому ряду причин и очнулся лишь следующим днем от настойчивого жужжания коммутатора – командор Виктория желала общаться.

– Игорь! Ну, ты выдал! – ее слова хлестали мой мозг, как хвосты электрических угрей. – Какой фильм!

– Знаю… – поморщился я, – халтурка, разумеется…

– Нет, это же потрясающе! Как ты успел все за три дня? Не скажу, конечно, что сюжет особо оригинален, да и тексты явно писались второпях, но какая игра! Где ты нашел этих людей?

Тут до меня стало доходить, что вроде как меня хвалят и даже без иронии. Следовало менять тактику, и я небрежно заметил:

– Опыт, мой командор. Чутье и личное обаяние… что еще сказать? Я талантлив.

– Да уж, не знала, что у тебя такие актерские способности. Ты был великолепен!

– Ну, не стану отрицать, я действительно… Что?! Мои актерские способности? Мои?! Я же… И откуда у тебя вообще этот фильм, Вика?

– Шульц прислал. Сказал, что это черновой монтаж, полная режиссерская версия. Ты что, сам еще не видел?

– Э-мх-м, видел, конечно. Я же там присутствовал как бы, в процессе. Изнутри такск-зть.

– Особенно мне понравилось там, где ты уговаривал Жана сняться в ролике. У тебя были такие честные испуганные глаза, я даже поверила. И когда ты писал сценарий, всклокоченный – ну просто вылитый Бетховен… Я так поняла, ты по сюжету влюбился в эту девчонку Веронику, да? Ох, ты так на нее смотрел! А она тебя коленом, эх. И эта сцена прощания – блеск. Жан уходит с ней, а ты бредешь с бутылкой домой. У тебя был такой взгляд, как у потерявшегося щенка… Здорово! Ты чудо!

– Да, да, – промямлил я, покрываясь холодным потом, – спасибо.

– Эта история точно расшевелит наших девственников с ковчега, чтобы не щелкали клювами, пока молодые. Послушай… – Стальной командор Виктория Моль вдруг неловко усмехнулась. – Я знаю, это нарушение субординации, и вообще… Но если ты вдруг когда-нибудь соберешься пригласить меня поужинать – предупреди заранее. А то у меня очень плотный график, а я бы хотела прийти.

Мне срочно требовалось побеседовать с одним подлым, гнусным, тощим оператором, у которого явно за душой не было ничего святого. И я помчался в его апартаменты.

– Шульц! Ты!..

– Я? – отозвался долговязый хмырь, восседающий в желтом халате за пультом своей студии.

– Ты бессовестная свинота, Шульц.

– Я, я! – весело закивал он. – Но что тебя, собственно, не устраивает?

– Ты… Сделал фильм о том, как мы снимали фильм! Ты меня использовал. Ты за мной шпионил! За всеми нами! И потом вот так запросто… Это! Гадство, вот! А, главное, как ты это сделал?

Шульц обернулся ко мне и снисходительно покачал головой.

– Мои камеры-мухи. Помнишь, я тебе показывал. Они почти невидимы в полете. Новая модель, у меня руки чесались испытать их в деле. Да, вот! Одна и сейчас с тобой, просто старается не попадаться на глаза.

Из-за ширмы вышла Лена в долгополой рубашке Шульца, сказала: «Привет, Игорь», и, сладко потянувшись, отправилась в сторону кухоньки.

– Ым… – сказал я, захлебнувшись потоком слов, которые рвались на волю одновременно. – Так вот на какой всякий случай тебе понадобилась вторая актриса! Запасной вариант, да? Ты…

– Она мне очень понравилась, – спокойно пожал плечами тощий мерзавец. – Это никак не могло повредить.

– Но как на актрису мы на нее рассчитывать не могли, верно?

– Увы. Но это было и ни к чему. Наш первый состав отлично справился с задачей.

– Разве?

Тяжело вздохнув, Шульц поглядел на меня с сочувствием, как на умственно отсталого, и тут до меня дошло:

– Жан не повел Веронику в кафе… – выдохнул я.

– Нет, Игорь. Не повел. Они прямиком направились к нему в каюту и с большим энтузиазмом воплотили весь твой сценарий. Весьма чувственно и несколько раз.

– О, господи. И три последних абзаца?

– Нет. Извини, но это действительно силовая акробатика, а гравитацию на станции просто так не отключишь.

Тут еще одна ослепительная догадка поразила меня:

– Шульц, да ведь они нарочно сорвали съемку! Это был чистой воды саботаж!

– Разумеется, – вяло кивнул он. – Неужели ты думаешь, я не слышал, о чем они шептались в процессе намасливания Вероники. Там же летали мои микрофоны.

– Так ты и это знал!

– Не кричи. Все ведь вышло отлично. Фильм получился. Причем вполне скромный, интеллигентный и где-то даже деликатный. Ну и со всеми нужными физиологическими подробностями в финальной части.

Вот это мне совсем не понравилось.

– Послушай, это что же: твои невидимые камеры-шпионы тайком засняли их настоящую постельную сцену и ты засунул ее в фильм? Ты совсем спятил – это подло!

– Но-но… – ухмыльнулся Шульц. – Пока ты изволил дрыхнуть в пьяном виде, я много успел сделать. В том числе и посетил наших голубков, все честно им рассказал, чуть не получил от Жана по морде… два раза, кстати. И только потом заручился их полным прощением и письменным разрешением на использование материалов, правда, с некоторыми купюрами. Ну, что еще не так?

– Я им обоим такое выскажу за саботаж…

– Они улетели, Игорь, – быстро сказал Шульц и, вздохнув, добавил: – Извини.

Мне оставалось только кисло улыбнуться, прекратить нервные телодвижения и опуститься на стул.

Лена принесла кофе. Она осталась. Наверное, ей нравятся длинные мужские рубашки. Удивительно хороший кофе.

– Ты действительно очень коварный человек, Шульц, – наконец сказал я. – И, наверное, ты все правильно сделал. Но мне казалось, что мы снимаем этот фильм вместе.

– Конечно, вместе! Не обижайся, Игорь, просто пойми… Так уж исторически сложилось, что именно в порнофильмах оператор главнее режиссера.

О Веронике с тех пор я ничего не слышал. Они улетели на корвете Жана вдвоем и навсегда. Порой она мне снится, но наш фильм я так никогда и не смотрел.

Вадим Вознесенский

Змеиный Ирий

You‘ll find your bread and your butter

where you fake it

And put your face

in the gutter of a snake pit

La Roux, «Tigerlily»

Яромир всегда четко осознавал рассчитанный до крайнего такта момент начала, но происходящее затем разуму не поддавалось.

Взрыв продолжительностью миллион лет, мгновение, растянувшееся в космическую вечность. Яр понимал: объективно все продолжается минут десять-пятнадцать, но внутреннее время текло иначе. Душу срывало в галоп и распыляло выше границ Неба, а телесную оболочку, под вялый ритм трепыхающегося сердца, раз за разом сладостно выжимало до последней капли.

В одном пространстве-времени пульс подскакивал до двухсот ударов, в другом, между толчками крови, успевали родиться и погибнуть вселенные.

Психофизиологи называли это амплитудно-резонансной серией и даже разбирали производимый гипофизом коктейль на гормоны, но душа противилась химическим формулам. Душа растворялась в Ирии божественного единения.

Яромир расслабленно выдохнул, прекращая гипервентиляцию, сфокусировался на Ладе. Дрожащие ресницы, закушенная губа. Развязка миновала, но композиция нуждалась в послесловии. Яр дотронулся до соска, повел пальцем, повторяя границу ареолы, по спирали обрисовал безупречную грудь.

Лада чуть всхлипнула – пока не вернулась нормальная чувствительность, каждый миллиметр бархатистой кожи ощущался оголенным нервом. Тело вибрировало струной под скользящими пальцами, и до сознания Яромира тоже докатывались волны наслаждения и почти реальной боли.

Ниже, поцеловав на прощание пупок, еще ниже, готовя себя к новому резонансу, Яр неспешно, миллиметр за миллиметром, очертил в заветном месте восьмерку-бесконечность и легким касанием поставил финальную точку. Лада изогнулась, царапая шелк простыни, исступленно зашептала, приняла и поделилась экстазом, и Яромир тоже не смог удержать рычание-стон.

Он полежал, дожидаясь, пока Лада уснет. Еще слишком рано. Самому не спалось. Яр поднялся, плеснул в бокал янтарную жидкость – ничто приятнее не возвращает душу обратно в тело, чем армянский коньяк, – прошел, отклоняя зеленые ветви, до бассейна и опустился в горячий, одновременно бьющий ледяными струями водоворот. Снял венец-измеритель, оставив его прямо в воде, пригубил арбун, щелчком пальцев разбудил терминал – проекционные модули автоматически нацелились на Яра.

Прежде чем рассмотреть голограмму сформированного отчета, он с минуту наслаждался безумным контрастом снаружи и мягким теплом, разливающимся по пищеводу. Потом, изучая трехмерные срезы энцефалограмм и биометрии, порадовался – и пиковым значениям, и общей форме.

Отхлебнул еще коньяка, перелистал картинки с камер наблюдения, нашел Ладу, приблизил. Любоваться ею можно было бесконечно. Стройным, гибким телом – результатом тренировок и безупречной генетики, – идеальными чертами не запятнанного косметикой лица, струящимися каскадами русых волос.

Лада. В любви она умела быть неискушенной, но легко могла перехватить инициативу, причем так, что сам Яр ощущал себя сопливым мальчишкой.

Не зря постоянно дрался на турнирах, отстаивая право быть рядом с ней – а претендентов хватало. И не зря отказывался от борьбы за вторых, третьих женщин – в единении Лады не могло быть мало. И сам Яр тоже справлялся с ней без партнеров. Идиллия. Ирий.

Губы девушки шевельнулись.

Больше, чем просто подсматривание – Яр усилил чувствительность микрофонов. Когда души сливаются в божественном, что может скрыться за просто словами?

Сочные, вожделенные губы. Шепчут:

– О, как всегда…

Яромир довольно улыбнулся.

Данку вставило, когда она висела на «Столбе» Южной Ушбы. Над головой – нелегкий карниз, «Гильотина», а до полки внизу – веревки три. Примерно три, потому что семидесятиметровый кевларовый шнур Данка носила на себе только ради спусков. На подъемах принципиально обходилась минимумом снаряжения, включая отсутствие страховки и искусственных точек опоры. Неспортивно.

На другой стороне хребта без комплекта безопасности к горам не подпускали – здесь же подвергать риску бесценную для общества собственную жизнь пока не возбранялось. Каждый себе хозяин – зато никаких фиф, якорей, скальных присосок и даже фрикционных перчаток. Камень нужно чувствовать кожей, каждой порой – только тогда он поделится своей силой и слабостями.

К тому же в стене еще встречались старинные крючья и намертво вклиненные закладки. Данка как раз проверяла такой вот древний ржавый шлямбур, забитый в гранит не менее ста лет назад. Искала, во что прощелкнуть гамак – отдохнуть перед штурмом карниза. Шлямбур болтался, как… в общем, не внушал доверия.

И в таком уязвимом положении вдруг предательски оцепенели мышцы, мысли заволокло туманом. Данка ощутила резкий, непроизвольно сводящий бедра толчок в основании живота и горячую волну наслаждения. Не успела достигнуть пика первая – следующую. И еще, еще.

Опора ушла из-под ног, Данка повисла на одной руке, и машинально сделала то, что противоречило здравому смыслу – сунула указательный палец в ржавую проушину злосчастного шлямбура. Распределила вес на обе руки – боль в пальце частично вернула в реальность, хотя ноги все так же подчинялись совсем другим командам.

Так и зависла, распятая на вертикали, где-то на четырех тысячах выше уровня моря. Сбивчиво дыша, содрогалась всем телом, матеря в голос небесных и одновременно пытаясь прислушиваться к Горе. Ушба с миллионолетней выдержкой молчала, но внутри Данки бушевало так, что, казалось, вот-вот содрогнется и скала, обрушив на голову или камнепад, или ледник. Непроизвольное трение о стену добавляло пикантных ощущений.

Прошло где-то четверть часа, пока не начало отпускать. Странно, но за это время Данка ухитрилась набраться сил или как минимум злости. К черту препятствия, тем более – ну не вызывать же «бумеранг» спасов, стыда потом не оберешься.

И она рванула, вонзая ногти в камень и марая скалу кровоточащим пальцем. Вправо и вверх по нависающему камину, через каскад углов, вдавливая тело в почти зеркальный рельеф, сама не заметила, как прошла полверевки. Не сбавляя темпа, враскачку, на одном дыхании, победила отрицательный уклон метрового карниза и оказалась на комфортной полке.

Там устроилась, свесив ноги над пропастью, восстанавливаясь и кляня себя за дурацкий кураж. Тех, кто пытается покорять стену на рефлексах, рано или поздно обнаруживают в виде фрагментов мумий, вмерзших в ледник. Шкаф красавицы Ушбы насчитывал сотни полторы таких найденных и не найденных еще скелетов – в Данкины планы не входило прописаться в этом пантеоне.

Ушбу Данка мечтала пройти от и до, и пройти красиво, сложно. Подняться по «Столбу» на Южную, перейти по перемычке между вершинами на Северную и спуститься по «Зеркалу» северо-восточной стены. Причем – свободным лазанием, без веревок, включая спуск, и при этом непременно остаться живой.

Сегодняшнюю тренировку можно было считать законченной. Данка осмотрела поврежденный палец – диагноз вырисовывался неутешительный. Непонятно, как она с таким порезом взлетела на полку. Спасибо – подзарядили на эмоцию. Данка снова, не стесняясь в выражениях, выругалась – пусть слышат, если что.

С гор, конечно, до Неба ближе. Более того – на север отсюда, за Эльбрусом, болтается станция Ирия. Вещает радость всему региону.

Но настолько радостной реакции конкретно от своего организма Данка не ожидала, хоть и слышала в байках, что в горах бывает не просто хорошо, а «просто, ой, как хорошо». Снисходит по полной.

Так снизошло, что чуть не навернулась.

Теперь еще возвращаться с полпути. Примета не очень – Данка раздраженно стукнула по граниту. Даже если б не палец – продолжать подъем в таком нервозном состоянии категорически не рекомендовалось. Посидеть, прийти в себя и заняться подготовкой к спуску – Данка прислонилась спиной к холодному каменному стволу, касающемуся корнями магмы, а кроной – небес. Солнце еще не осветило юго-западную стену, зато вершины вокруг уже хрустально сверкали ледниками. Ради такого стоило жить, ради понимания, что ты – никто, секунда, затерявшаяся на краю бесконечности, – в состоянии покорить незыблемое.

Еще Данка любила дождаться на стене солнца и впитывать его энергию неподвижно, как геккон – полчаса, час. Сейчас и с этим не обламывалось.

Она помедитировала в тени, перекусила «сникерсом», спрятав обертку в карман, потом снова осмотрела палец. Вздохнула – каким-либо чудесным образом тот не зажил – и принялась за спуск.

Когда Данка дюльферила уже вторую веревку, накатило снова. На этот раз безотчетно диким, необузданным восторгом свободного падения, вынуждающим отпустить руки и отдаться на волю ветра. Данка только помотала головой, отгоняя наваждение – да что за день такой! – сильнее сжала «восьмерку» спускового устройства и продолжила контролируемое скольжение вниз.

По старинным славянским поверьям, перелетные птицы мигрируют осенью в сказочный небесный сад – Ирий, языческий рай предков. Там вечное лето, звенящий воздух, прозрачная ключевая вода, и души светлы и счастливы. Во всех отношениях – приятное место.

Яромиру нравилось ощущать себя птицей. Ловить крыльями упругие струи воздуха, падать камнем и взмывать свечой, дрожа от перегрузок.

Бассейн взбодрил, и арбун подогрел кровь – Яр выбрался из воды, на ходу сорвал с ветки гранат, разломал плод, роняя зерна, нащипал и забросил в рот несколько кроваво сочащихся пригоршней, экипировался и «скакнул» на южную платформу.

Под ногами стелилось зеленое предгорье, чуть дальше в несколько рядов скалился хребтами и пиками Большой Кавказ. Тоже распростертый внизу – станция гравитировала выше, купаясь в даровой энергии радиантных потоков.

Из серо-белого нагромождения камней знакомо высились верблюжьими горбами Эльбрус и, далеко на востоке, Казбек, ближе – крепостная стена Безенги и демонически двурогая, не от мира сего, Ушба. Игрушечные, ненастоящие, протяни ладонь – коснешься пальцем, небрежно смахнешь иней снежных шапок.

Яромир глубоко вдохнул благотворно разреженный воздух неба, вытянул руки вдоль туловища, едва оттолкнулся носками от упругого покрытия платформы и упал навстречу Кавказу.

Небо с радостью приняло его в свои объятия.

Сориентировавшись в течениях, Яр раскрылся – с хлопком наполнились ветром, выправились многослойные перепонки-крылья и торжественно загудел воздух в трубе парус-заборника. Яромир заложил крутой вираж, разогнался почти до двухсот и резко ушел вверх, поднимаясь даже над Ирием.

Голубые пятна бассейнов, тропическая, поддерживаемая климатронами зелень, пилоны вещателей, незаметные с основного яруса. Дом. Но Яромир не думал так быстро возвращаться, повернул к горам – захотелось обогнуть Эльбрус с запада по траверсу и спланировать вдоль Баксанского ущелья. Два часа лёта, затем трудный подъем в восходящих потоках обратно на станцию. Неплохая утренняя прогулка.

Сам Эльбрус Яромира никогда не впечатлял – застывший, безучастный, как и все горы. Нравился восточный склон с его старомодными канатками и мультиуровневыми трассами, уютными кофейнями и шумными интерклубами, оживленный теплыми всплесками человеческих эмоций.

Но до восточного склона Яр не дотянул.

Неудачно свалился в нисходящий поток. Когда пытался стабилизировать положение, отвлекся на запрос озадаченной его отсутствием Лады – «да, летаю», – развернулся крылом под удар бокового ветра. И сорвался в плоский штопор.

Хватило секунды.

Закрутило волчком – до тупой глазной боли, рези в ушах и зубовного скрежета. Яр ощутил, как лопаются сосуды и кровоточат десны от напряжения. Кое-как ему удалость прижать к бокам руки, но свести или хоть согнуть в коленях ноги, чтобы сложить все расправленные плоскости, никак не получалось. Не хватало сил, суставы и связки едва выдерживали нагрузку.

Яромир знал, что система безопасности, если что, активирует защитный кокон и приземлит, как к теще на перину. Ха – к теще, интересно, знала ли Лада хоть что-нибудь о своих родителях? Яр – нет. И нет – никаких перин, Яр упрямо хотел выйти из штопора самостоятельно и даже попытаться после этого сесть на всех парусах, а не на посадочном парашюте.

И радость борьбы имела шанс смениться эйфорией победы – кровь бешено застучала в висках.

Однако надо было чем-то жертвовать – Яромир с трудом дотянулся до замка и отцепил парус-заборник. Последний раз рванув тело вверх, тот хлопнул тканью и умчался с ветром. Наконец удалось сгруппироваться и остановить вращение.

Яр снова лег на поток и осмотрелся. Немного потерял в высоте, остался без подъемной трубы паруса, сильно отклонился на юго-восток. И адреналин все еще бурлил в венах, вдобавок гудело в голове, провоцируя на сумасбродные выходки.

Прямо по курсу оружейным целиком вырисовывалась Ушба – похоже, неспроста взгляд Яромира сегодня уже царапал ее вершины. Высоты должно было хватить впритык.

Данка спустилась со «Столба», прошла по гребню до лагеря, собрала свои пожитки, нагрузила ими старый, едва держащий подушку скутер и потарахтела вниз, в Местиа. Под уклон скутер скользил бодро, иногда зарывался носом и расслабиться не давал. Только докатившись до перевала и небольшого, отражающего небо озерца, Данка позволила себе остановку. Сполоснула лицо, сделала несколько глотков, набрав ледяную воду в ладошку, обернулась, в очередной раз залюбовалась Горой.

Правду говорят: горы – женщины. Прекрасные стервы. Ушба особенно хороша в обеих ипостасях.

Что-то мелькнуло в ее седловине. Поднялся, закручиваясь двумя спиралями, снег – совсем не так, как обычно курятся на ветру горные вершины. Через мгновение вниз поползла, набирая силу, лавина. Эта сторона Ушбы слишком крутая для накопления снега, зато на противоположном склоне сейчас начиналось светопреставление.

Основная масса туристов подходит к Ушбе по леднику – именно с северо-запада. Девушка активировала комм и предупредила Местиа. Спас на линии односложно матернулся и уточнил:

– Ты еще на «Столбе»?

– Нет. Перевал Гуль. Возле озера.

На противоположном конце облегченно, как показалось Данке, и вместе с тем вопросительно хмыкнули. Значит, придется объясняться. Потом. Девушка поинтересовалась, хотя, конечно, отвлекать спасателей от работы теперь не стоило:

– Много там народа?

– Три группы, – вздохнули в ответ, – одна – французская. Давай.

И отключились. Данка перешла было на форум-канал, но там уже фильтровали посторонних советчиков, очищая эфир для координации. Помочь она отсюда на самом деле ничем и никому не могла – да и собственные странности еще не закончились.

Вдруг затрещал воздух, как потрескивает вихревое поле скутера, поблизости начала приминаться трава, и вода пошла рябью – в направлении строго от Ушбы. Данку мягко оттолкнуло в сторону: с небес по крутой траектории ей чуть ли не под ноги грохнулся мужчина в ярком костюме-парусе. Гася остатки инерции, путаясь в стропах полураскрытого парашюта, он кувыркнулся в озеро и замер, распластавшись лицом вниз.

Данка, чертыхаясь, полезла в воду – плечи несчастного начали судорожно дергаться. Подняв кучу брызг, словно резвилась на черноморском пляже, девушка подбежала и перевернула парашютиста на спину, попыталась приподнять, но он встал сам.

Русый, загорелый, высокий, тонкий в талии и широкоплечий. Красавчик. Кроме свежей царапины на щеке и красных в уголках, из-за лопнувших капилляров, глаз – никаких видимых повреждений. И он радостно смеялся, а вовсе не бился в конвульсиях. Осмотрев разбитый комм на запястье, парашютист вытряхнул из него воду и беззаботно пожал плечами.

Бесшабашный вид, насыщенная расцветка снаряги, мокро провисшие крылья и волочащийся парашют – упавший смотрелся колоритно на фоне угрюмых серых скал и как-то подсознательно провоцировал на ответную улыбку.

Только радоваться было нечему.

Данка, стуча зубами – температура талой воды с ледника не располагала к купанию, – выбралась на берег и кивнула в сторону Ушбы:

– Ваша работа?

Парашютист посмотрел на гору, только не на кажущийся ожившим склон, а на два ее пика.

– Ага. Ровно посередине прошел! Еле высоты хватило – даже кокон активировался, – парень ударил по касательной ладонью о ладонь, изображая рикошет. – Рано сработал, думал, до земли батарея не дотянет. Пришлось парашютом подтормаживать.

– Идиот, – хмуро оборвала Данка.

Мужчина на мгновение озадачился, пожал плечами и улыбнулся еще шире:

– Вообще-то – Яр.

Девчонка у Яромира вызвала двоякое впечатление. Невысокая, с короткой стрижкой, она больше походила на подростка, чем на женщину – такую, как Лада или любая другая жительница Ирия. Но живое лицо, с трудом удерживаемое маской напускной серьезности, смешинки в уголках глаз, ямочки на щеках, энергетика – не позволяли отвести взгляд.

Зато внимание легко переключилось, когда новая знакомая стащила с себя ремни обвязки, а потом выскользнула из промокшего комбинезона, оставшись в плотно облегающем топе и не менее облегающих коротких шортах.

Ладная гуттаперчевая фигурка. Небольшая грудь и соски, горошинами выпирающие под тканью. Пресс, не такой рельефный, как у самого Яра, но четко очерченный. Точеные ноги с упругой мускулатурой. Яромир почувствовал, что, пялясь на все это, на тонкие линии шрамов на плечах и бедрах, на влажную, съежившуюся от холода кожу ее сверхплоского животика, бесстыдным образом возбуждается.

Не остудила даже нарочитая грубость девчонки, обозвавшей его идиотом. Отчасти ведь с ней нельзя не согласиться – Яр не имел права так рисковать своей жизнью. Но ведь гравимагнитные коконы для того и придуманы, чтобы обеспечивать безопасность даже в таких экстремальных ситуациях, не говоря, например, про серфинг на фронте лавины и прочие безобидные шалости.

Хотя, конечно, находиться внутри активированного кокона – удовольствие не из приятных.

Кстати, девчонка была без спасательного комплекта, что даже здесь, на таком простом маршруте, являлось грубым нарушением. Яр сам себе улыбнулся – сейчас на ней комплект выглядел бы явно лишним – и, когда девчонка юркнула в запасной комбез, с нарочитым сожалением вздохнул. Удостоившись еще одного хмурого взгляда.

– Яр – это имя, – добавил Яромир, дождавшись конца спектакля с переодеванием.

– Данка.

– Очень приятно. Не подскажете, Дана, где тут ближайшая «скакалка»?

– Дарина, – сморщив носик, поправила девчонка и махнула рукой в сторону ручья, вытекающего из озерца: – Вниз по долине, десять верст – Местиа. Там линейный трамп-порт, окно раз в неделю. На этой уже было. Наверно, вечером откроют аварийное.

– Почему? – не понял Яр.

Данка посмотрела на него, покачала головой, забралась на обшарпанное сиденье скутера и запустила генератор. Яромир вежливо кашлянул:

– А нам, может быть, по пути?

После секундной паузы девчонка кивнула на место посади себя и, не дождавшись, пока Яромир усядется поудобнее, рванула вниз так, что тот пожалел о разряженном коконе.

– Ничего себе! – прокомментировал пассажир, когда скутер наконец выскользнул из ущелья в изумрудную долину, по склонам гор усеянную каменными столбами сванских боевых башен.

Всю дорогу он старался держать язык за зубами, а руки стискивал исключительно на поручнях. Данка задала такой яростный темп спуска, что мыслей не возникало ухватиться за что-нибудь менее безопасное. Но, рискни пассажир все-таки переместить ладони ей, допустим, на талию, из дребезжащего скутера еще можно было выжать прыти – для увеличения центробежной силы на поворотах.

А башни… впервые оказавшись в Сванети и конкретно в Местиа, Данка тоже была покорена их первобытной энергетикой. Стройные и одновременно массивные, они подавляли своей тысячелетней историей, казались ровесницами, продолжением окружающих их гор. Спасибо ЮНЕСКО, накануне последней войны немало инвестировавшей в их консервацию.

– От кого они так оборонялись? – спросил Яр, не понимая фортификационной логики в разрозненности башен.

Данка круто заложила влево – на главную улицу Местиа – и сбавила скорость.

– Друг от друга.

– В смысле?

– Это Сванети. Цхэор… адат кровной мести.

Пассажир попробовал пошутить:

– Может, здесь и невест до сих пор воруют?

Самый первый инструктаж, полученный Данкой в Местиа, не касался правил безопасности на горных тропах. Заур, местный командир спасательного отряда, начал с того, что предупредил туристку полушутя: «Никогда не пей наедине с мужчиной. А если выпила, не садись с ним на одну лошадь. А если выпила и села – сама виновата».

В каждой шутке есть доля шутки, и следование совету Заура жизнь упрощало.

– Крадут. И даже женихов, – вроде как пошутила Данка.

– Вот как! Заинтригован!

Скутер как раз миновал площадь, застроенную более современной архитектурой – муниципалитет вместе с остальными бюрократическими достижениями цивилизации находился именно здесь. Данка не остановилась и до объяснений, что «скакалка» установлена за поселком, на бывшем аэродроме, – не снизошла.

Пускай понервничает.

Хотя признаков волнения новый знакомый не проявлял – до чего беззаботный тип!

Зданию аэропорта дизайнеры в начале века пытались придать стилизованную форму сванской башни, только собранной из стекла и нержавейки. Получилось, на взгляд Данки, ущербно, как и всегда, когда цивилизация пытается стать вровень с Природой. В горах это особенно заметно.

Однако спасам пришлись кстати и стеклянная башня, и взлетные площадки, подходящие для вихрелетов. Тут же рядом разместили и «скакалку» трамп-порта – видимо, чтобы не напрягаться с постройкой нового зала ожидания.

Сейчас стоянка перед прозрачной башней пустовала, а на стартовой площадке виднелся единственный «бумеранг» – и Данка, презрев запрещающий знак, пришвартовала скутер прямо у центрального входа. Внутри станции находился только командир. Да и тот собирался отчаливать.

Данка на ходу поздоровалась, уточнила – что и как.

– Хреново, – с легким акцентом высказался Заур. – На восточном, в мульде, где приют Коккина, французов накрыло. Эти в коконах, с ними пока о’кей. На западном сход сильнее. И там наши – одну группу разбросало, но вроде откликаются. Вторая под снегом. Натуралы, как ты. Молчат. Ищем.

– Я с тобой. – Данка долго не раздумывала, да и готова к этому была заранее.

– И я, – включился вдруг посерьезневший Яромир.

Заур, не прекращая цеплять на себя снарягу, посмотрел на Данкиного попутчика:

– Ух ты – небесный!

После такого и Данка обернулась:

– С чего ты взял?

– Птицу видно по полету. Загар высотный. И гляди – как дышит. В Ушгули, на отшибе, в башне отшельник живет, от всего мира прячется. Вадим. Говорит, что с Ирия. Вроде полвека уже здесь, а до сих пор отдышаться не может.

Данкин новый знакомый действительно вдыхал воздух коротко, не в полную грудь, словно боялся отравиться кислородом.

– Правда? – уточнила Данка.

Яр кивнул.

– Это он лавину расшевелил, – почему-то девушке показалось, что Заур об этом должен знать.

– Как?

– Цепанул коконом на седловине – низко вышел. Все с вопросами? – скривился Яромир. – Так берете или нет?

Заур как-то недобро улыбнулся:

– Конечно, берем. На склоне лишних рук не бывает.

И, махнув следовать за ним, побежал вниз к «бумерангу».

Вихрелет сел на Ушбинском плато – левее самих пиков. Спасатели уже разбили лагерь, к Зауру сразу подбежал кто-то из отряда, включил и растянул в человеческий рост проекцию горы, начал пальцем указывать места последних регистраций пропавшей группы.

– Что французы? – перебил его командир.

Яромир презрительно фыркнул. В глазах Данки промелькнуло согласие с ним, но девчонка промолчала. Заур ухом не повел.

– А что французы? Марсельезу поют и видео в реальном времени выкладывают в открытый доступ. У них приключение.

– Мёй хоцхэнх… фиг с ними. Подождут, значит. Пусть веселятся. Как здесь?

– Плохо. Одна группа тут на плато, уже собрали, их краем зацепило. Переломы. Вторая на стене была. Никто не отзывается.

– А почему они без коконов? – вклинился Яр. – Вы куда смотрели?

– Заткни своего сверхчеловека, – обратился Заур к Данке.

Это Яра задело. Тех, кто пренебрегает безопасностью, он не понимал. Самоубийцы. Еще больше он не понимал тех, кто пренебрегает тем, что кто-то пренебрегает собственной безопасностью. Убийцы.

– Заткни… а то что?

Но Заур уже отдавал распоряжения, прикидывал, где на склоне организовывать высадки поисковиков. Так как никого больше Яр не знал, то высказался по этому поводу Данке.

– Вы не поймете, – отмахнулась девчонка, норовя затесаться в одну из команд.

– Ты куда это? – поймал ее за плечо Заур.

Если бы этого не сделал спасатель, это сделал бы сам Яромир.

– Туда, – попыталась вывернуться Данка.

– Нет.

– Да.

– Ты… – Заур, похоже, искал повод запретить, а вот Яр бы на его месте не церемонился, – почему раньше, чем планировала, со стены спустилась?

Девчонка замялась:

– Палец поранила.

– Вот! Теперь думаешь на одной руке идти? И тоже без кокона, наверное? На нестабильный склон?

Данка повесила нос. Поделом.

– Оставайся – тут тоже есть чем заняться. – Заур похлопал девчонку по руке. – И своему найди дело какое-нибудь.

– Он – не мой! – насупилась Данка.

Оба «бумеранга» спасов поднялись с плато и начали, как колибри возле цветков Ирий-сада, зависать напротив участков стены, потом и вовсе скрылись из виду. Яромир подошел к Данке. Она помогала медику с одним из пострадавших – распухшая ступня, вывернутая под неестественным углом, кровь, раны с торчащими щепками кости. Смотреть на это было неприятно, даже противно. А девчонка управлялась ловко, не брезгуя пачкать руки, видно – имела опыт.

Понятно, откуда шрамы и у нее самой.

– Тоже без страховки ходишь?

– Ну, – не стала отрицать Данка.

– И падала?

Яр вдруг испытал странное щемящее чувство – какую-то трепетную жалость, – вдруг захотелось обнять эту суицидную дурочку, увести подальше от жестоких гор. Ей же на благо.

– Падала. Ломалась. Штрафы платила. Лечение за свой счет – все как положено. Какие претензии? – Данка отодвинула запястьем челку со лба, посмотрела вызывающе.

– Бред, – вздохнул он. – Вы сумасшедшие.

– Свободные. По-настоящему. Это у вас там, – кивнула девчонка на север, – все понарошку. Полез, упал, перезарядил кокон, снова полез. Как в виртуальной цацке. Вы разучились ценить жизнь.

Что ты знаешь о жизни, девочка? Сколько тебе лет? Двадцать – двадцать пять? Это у самого Яра трудно определить возраст – ограничение кислорода, в числе прочего, замедляет старение. Нет, дорогая, жизнь – это святое, в двадцать лет этого не понять.

Будь иначе – не было бы в регионе станции Ирия. Пускай бы резали друг другу глотки, сидели по башням, как тысячу лет назад. Носа боялись высунуть – как этот Вадим, про которого разглагольствовал зарвавшийся спас. Надо будет, кстати, поинтересоваться в архивах – что за человек. Из Ирия никто не уходит по своей воле.

Странный способ оценить жизнь – угробив ее под лавиной.

Бледный стонущий альпинист с распотрошенной голенью, на взгляд Яромира, наглядным образом демонстрировал его правоту:

– Вот цена всего вашего сумасбродства!

– Нет, это как раз результат вашего! – выпалила девчонка, обвинительно ткнув перебинтованным пальцем.

– Откуда я мог знать, что вы тут – клуб самоубийц? – огрызнулся Яр.

Данка замерла напротив, задрав подбородок и стискивая кулаки.

– Увела бы, в самом деле, ты его отсюда, – вдруг отозвался медик, все еще занятый раненым. – В той группе ведущим был Боча…

На лице девчонки мелькнула растерянность, быстро сменившаяся упрямством:

– А этого сюда никто и не звал. Сам приперся!

Что-то они имели в виду, но что – вспылившего Яра не интересовало. Он отошел на край плато, почти к ледопаду. Вид открывался почти как со станции, только Ирий был зеленым, цветущим садом любви и жизни. Наверное, его можно было бы увидеть отсюда, если бы не заслоняла громада Эльбруса на горизонте. Дом-Ирий. Здесь же, вокруг, раскинулось другое, суровое царство. Чем-то тоже привлекательное.

И время тут текло по-своему, почти как в единении, только не с женщиной, а с природой – странное чувство. Наверное, это глупо, когда смотришь на покрытые льдом вершины, а у тебя чуть ли не встает? Яр бы рассмеялся такой мысли, но даже смех казался здесь неуместным.

Абсолютно бесшумно из-за склона вынырнул вихрелет – в горах и звуки распространяются совсем не так, как внизу или вверху, на небе. «Бумеранг» прошел над Яром вызывающе низко, наэлектризовав волосы, и приземлился возле лагеря спасов. Все-таки пилот отчаянно нарывается – Яромир поднялся с места и тоже двинул к палаткам.

Однако злость испарилась, когда Яр рассмотрел груз, доставленный Зауром. В общем-то, не сразу стало понятно, что это человеческие тела – какие-то рваные тряпки, ошметки веревок, обувь. И только по количеству ботинок в этой окровавленной груде можно было предположить, что погибших – трое. Пытаться выяснять отношения с мрачным, как туча, Зауром расхотелось. Но тот сам смотрел исподлобья, буравил взглядом, а когда закончили с выгрузкой, предложил-приказал:

– Полетели, небесный, поможешь французов выкапывать.

Яромир, пожав плечами, уже было полез в «бумеранг» – внутри все было липким, видимо, из-за крови.

– Не надо, – вдруг попросила Данка.

– Не надо? – зло переспросил спас. – Посмотри на него. Они там хватанут галлюцинаций в разреженном воздухе и мнят себя богами.

– Пожалуйста, – повторила девчонка.

Но осаживать Заур не собирался. Яромир расслабил руки, позволив им повиснуть плетьми вдоль тела.

– Что, думаешь, трахаешься в своем Ирии, а внизу народы хором кончают в такт? Проблемный регион благодатью осеняете? Тошнит здесь от вашего балдежа, не поверишь! Хряк безмозглый, и сучки у вас там такие же.

Этого стерпеть Яр не мог – ударил хлестко, резко выбросив руку вперед. Заур этого ждал, легко увернулся и попытался по-самбистски провести захват. Но Яромир уже танцевал.

Плавное движение, удар в корпус, присяд, подсечка. Противник летит в снег, ловя ртом воздух.

– Ансамбль песни и пляски, – сплюнул Заур и снова бросился на Яра.

Зря с таким пренебрежением. Боевой пляс на основе древних методик и современной биомеханики. Красиво и безотказно: ритуальная борьба за женщину на Ирии – элемент управления неизбежной агрессивностью. Психологи так считают. А Яру просто всегда нравилось плясать. И шрамов на его теле тоже немало.

Заур не успевает нигде, ладони и ступни Яра сами находят уязвимые места, и спас падает, упрямо поднимается, снова падет, но снова поднимается, плюясь уже кровью.

Яр повысил интенсивность, еще немного, и его удары бы начали реально калечить – и спас, похоже, сломился. Заур замер, скорчившись на снегу, подобрав под себя руки-ноги и тяжело дыша.

Обязательный ритуал примирения. Яромир приблизился, наклонился, протягивая руку… но на лодыжке молниеносно защелкнулся карабин.

Держать веревку спас умел – даже под градом ударов сбросить его не получилось. Яр не понял, как оказался спутанным хитроумными узлами, а Заур уже тянул петлю на его шее.

– Знаешь, ты, «человек сверху», – горячо дыша, зашипел он в самое ухо, – отшельник Вадим очень мало с кем разговаривает. Только со мной. Он – умкхера… безумный…

Яр попытался как-то вырваться, тщетно. Багровые круги вспыхнули перед глазами.

– …но кое-что рассказал. Вы, эмпаты, умеете вещать свою радость. А с Вадимом на Ирии испытывали другой метод. Там, где радость будет бессильна, вы станете вещать свой страх, голод, боль. Не хочешь попробовать?..

Что несет этот псих? На Ирии практикуются разные игры – боль тоже бывает сладостной.

– …б’ги мастуун – настоящую боль, не ваши забавы…

Легкие сейчас взорвутся без воздуха.

– …Ирий – не только пряник…

Похлопывание ладонью, признание поражения, обозначение конца схватки. Бесполезно?

– …а еще кнут…

Голос доносится издалека-издалека. Есть еще какие-то голоса, но они еще дальше, их не разобрать.

– …он просил меня больше никому не рассказывать, но тебе уже можно…

Судороги. Это как единение, только – с болью.

– …тут много свидетелей, но они признают мой цхэор…

А потом все заканчивается.

Данка кричала, пыталась оттащить, молотила кулаками в широкую спину. Остальные просто стояли, молчали и ничего не делали. А Заур медленно и неотвратимо душил небесного, что-то нашептывая на ухо.

Она выхватила у кого-то из рук ледоруб и с размаха несколько раз плашмя ударила спаса по шлему – только тогда объятия разжались. Яр с хрипом сполз на снег, Заур, наоборот, поднялся, недоуменно тряся головой.

– Заур, прости. Бочус деш хаццхуоэли… не вернешь этим Бочу. А Яр просил пощады – все видели. И он – мушгури. А там еще – французы, такие же гости.

Заур снял каску, осмотрел следы от ударов, грустно цокнул языком:

– Бешеная ты, Данка.

Теперь можно было немного расслабиться. Она присела на корточки возле Яромира:

– Живой?

Горло болело, голова кружилась: говорить было трудно – он кивнул. Движение отдалось в висках.

– Что ему сделается? – буркнул Заур. – Им столько воздуха не надо, сколько нормальным людям.

Яр дышал полной грудью – ничего подобного, оказывается, воздуха много не бывает.

– Ты его отпустишь? – снова повернулась к спасу Данка.

– Пусть идет. Сам. Слышишь, сверхчеловек? Скажи ей спасибо. Тебе туда, вверх, – показал Заур на север, в сторону частокола горных пиков. – Через полкилометра – Федерация. Погранцы, подогретая арака и портативная «скакалка». Или вон, вниз, – и указал на запад, на ледопад, – день пути – Мазери, до Местиа автобус ходит.

Яромир распутал веревки, поднялся, что-то хотел, видимо, сказать, потом безнадежно махнул рукой и пошел на север, проваливаясь в снег, кашляя и шатаясь.

Данка вздохнула – похоже, небесных все-таки тянет исключительно вверх. Вон и тот отшельник поселился не где-нибудь, а в Ушгули – самом высокогорном поселке в Европе.

Отсюда до границы и в самом деле не больше километра, только проходит она через гребень Большого Кавказского хребта. Шансы преодолеть его, а потом спуститься, без навыков, без снаряжения – никакие.

Даже направься Яр в единственно разумном направлении, вниз через Ушбинский ледопад, по Шельдинскому леднику, километров пятнадцать горными тропами до ближайшего поселка – расклады получались скептические.

Девушка выразительно посмотрела на Заура.

– Гкхэрбету йусгюуни, – не моргнув, выдержал ее взгляд спас.

– Это неправильно. Извини, Заур.

Спросив у владельца, можно ли забрать с собой его ледоруб – ей разрешили, – Данка точно так же прихватила моток веревки, окликнула Яромира и показала, чтобы шел за ней, на ледопад.

– Маэрью-диво, – пробормотал спас себе под нос.

«Огонь-девка». Данка эти его слова как-то услышала, обернулась и с улыбкой помахала рукой.

Девчонка догнала Яра и, хоть он отнекивался, обмотала веревкой, соорудив импровизированную обвязку. Отмерила двенадцать метров, посередине затянула три узла-петли, потом обвязалась сама, остатки бухты закрепила за спиной.

Проинструктировала Яромира:

– Пойду первой. Вы идете точно за мной. Веревка внатяг. Если я проваливаюсь – падаете на бок, тормозите ногами и этой штукой, – вручила ему ледоруб. – Узлы тоже о край трещины будут подтормаживать. Главное – ничего больше не делаете, только держите. Сама вылезу.

– Как?

– Как Мюнхаузен. И вот еще: если от меня пять минут никаких вестей не будет, распускаете вот эту петлю, освобождаетесь от обвязки. И тогда дальше сами. Под ноги внимательно смотрите, чтобы в трещину не упасть. Может, повезет.

– А ты? – Яр возмущенно хмыкнул. – Девочка, за кого ты меня принимаешь? В тебе половина моего веса – одной рукой вытащу.

– Не будьте кретином. – Данка посмотрела на него так, будто в последнем не сомневалась. – Просто получится на труп больше. А вам еще весь мир иметь, – и впервые улыбнулась Яру. – Все нормально будет. Поскакали.

В том, что мероприятие закончится хорошо, Яромиру довелось-таки несколько раз усомниться. Когда спускались, рубя ступеньки, по громадным ледяным глыбам. Когда по очереди перепрыгивали трехметровой ширины трещину. Когда Данка ползком исследовала снежный мост. На ощупь, на слух, на нюх или на чуйку.

Еще Яр поволновался, когда пришлось крепить петлю к вырубленному во льду столбику и спускаться – дюльферить – по тридцатиметровой стене, пропустив веревку вокруг бедра и через плечо.

Каждое мгновение Яр, замирая от страха, поминал отсутствующий кокон. Зато потом, когда они устроились передохнуть после ледопада, Яр оценил нагромождение сверкающих глыб с неподдельной гордостью.

Дальше ледник тек полого и казался проспектом. Но Данка охладила пыл, не позволив снять обвязку и вообще – расслабляться.

– Скажи. – Яр все равно уже чувствовал себя победителем вершин. – А что тогда тебе Заур сказал?

– По-свански – «пускай горы судят».

В голове не укладывалось, что его всерьез могут считать ответственным за гибель группы.

– Любой суд признал бы меня невиновным! Есть же законы…

– Юристы-адвокаты, – махнула рукой на север Данка, – там. Здесь свои законы, простые. Человек умер. Вы виновны. Право Заура – мстить. Понаехало б потом всякого Интерпола – вы же шишка небесная. Но тут никто бы им ничем не помог.

То, как она спокойно, уверенно это сказала, прогнало легкий озноб вдоль позвоночника. До Яра вдруг дошло, что именно так бы оно и было. Предпочтительный для Заура вариант – позвать на стену и разобраться наедине, чтобы не подставлять свидетелей. Но можно и на месте. Свидетели поймут.

– А если бы я Заура убил, защищаясь?

Данка отрицательно мотнула головой:

– Вы слабый. Не смогли бы убить.

Яромир задумался. Дело даже не в адвокатах-прокурорах, хотя и в них тоже. Но главное, что жизнь – это святое.

– Наверное, права. Не смог бы. В последний момент бы остановился.

– А Заур бы не остановился. Боча – его брат.

– Жаль, – помолчав, признал Яр. – Ну и денек. Напиться и забыться.

– Да, – поежилась Данка, – от глотка араки б не отказалась. Когда спустимся.

– Лучше уж арбун – звезд на десять. И сейчас.

От нечего делать, наверное, слегка поспорили насчет адекватности выбора места и времени потребления. После – качеств некрепкого демократичного самогона-араки в сравнении с аристократически выдержанным коньяком-арбуном. Каждый в итоге остался при своем мнении. Яр озвучил: вроде и не пили, а от мечтаний на душе потеплело. Как будто на двоих сообразили. Так может, мол, пора перейти на обоюдостороннее «ты», как бы на брудершафт?

Девчонка после слов «сообразили на двоих» странно на него посмотрела и растерянно кивнула, соглашаясь с предложенным на «ты». Это добавило непринужденности. Разговорились.

– Как сюда попала? Обыкновенно. Приехала в горы ходить – и осталась. Здесь многие остаются, тут не так, как на той стороне. Все настоящее – жизнь, люди.

– Примитивно, на мой взгляд, – возразил Яр и попытался втолковать про Любовь.

– Примитивно – это у вас там, – ткнула Данка пальцем в небо, – сексодром. Какая любовь? Оргазм и базовые инстинкты. Я сегодня утром со «Столба» чуть не сорвалась: кончать, как из пулемета, начала – ни с того ни сего.

– Вообще-то передача должна рассеиваться, – удивился Яр. – Целевой эффект – общий позитив, удовлетворенность и наслаждение жизнью. Дистанционный резонанс с эмпатом – очень редкое явление. Повезло.

– Повезло – что жива осталась! А потом вдруг упасть захотелось. И сейчас, когда шли ледопад, я слышала испуг, – девчонка посмотрела, слегка прищурившись, – и азарт, и эйфорию. Твои?

На этот раз стушевался сам Яр.

Темные глаза напротив – глубокие горные ущелья. Сорваться в штопор, презрев страховки, разбиться, отключив защитный кокон. С языка рвалось банальное «мы созданы друг для друга» – поэтому Яр ничего не стал говорить.

Данка озадаченно нахмурилась, вдруг стала предельно серьезной.

– Есть предание – осенью все птицы улетают в небесный сад. Птичий Ирий. А все змеи спускаются зимовать в бездонную яму. Это Ирий Змей. Одним дано летать в облаках, другим – цепляться за камни.

Чушь, девочка, какая это чушь! Ирий – один для всех, и он – внутри. Надо лишь открыться…

Он овладел ею прямо на снегу. Лед и холод только питали пламя. Она по-змеиному выскользнула из одежд, он опустился на колени, привлек ее за талию, опустил, проникая, себе на бедра. Сильные, шершавые пальцы впились в его плечи. Его теплые ладони легли на ее ягодицы.

Лицом к лицу, в облаке горячего дыхания. Он коснулся ее эмоций, дрожа от предвкушения. Страсти нет – только интерес. Иногда и меньшей искры достаточно для пожара.

Он приподнял ее на одних кистях, медленно, нежно опустил, как нечто бесценное и хрупкое. Как Любовь. Такую, как всегда.

Все, как всегда? Монотонное вверх-вниз?

Вверх-вниз. Два Ирия. Десять-пятнадцать мучительных минут.

Только интерес. Легкий муар грусти. Когда нет отклика, остаются нелепые телодвижения. Он понял, что не сможет. Фрикции – это не Ирий.

Она поднялась, он не стал ее удерживать. Села рядом, подстелив его непромокаемый комбинезон, подняла валяющийся ледоруб и начала бесцельно ковырять снег.

– Рубить меня не собираешься? – смущенно пошутил он.

– Нет, – робко улыбнулась она. – Я – слабая. Будет лучше, если каждый вернется в Свой Ирий.

Но Яр сомневался, что хочет так высоко вверх.

Где цена жизни измеряется годами, а не секундами и метрами. Где инстинкты – базовые.

И главное – здесь у него была своя, почти неприступная, темноглазая вершина. Непокоренная. Пока.

Владимир Марышев

Настанет день…

Смена подходила к концу. Герман сидел в прозрачной яйцевидной кабине и следил за светящейся шкалой, по которой лениво перемещалась тонкая красная полоска. Время от времени она начинала дергаться, порываясь выскочить за пределы безопасной зоны. Тут-то и полагалось вмешаться оператору – нажимая нужные кнопки, он должен был восстановить равновесие процесса.

Вот только какого процесса? Об этом Герман, несмотря на всю свою ученость, мог только догадываться. Гигантская автоматическая линия, переналаживаясь, выпускала сотни видов самой разной продукции. Что производить в данный момент? Это решал суперкомпьютер, до тонкостей знающий рыночную конъюнктуру. Он никогда не ошибался – так стоило ли операторам забивать себе голову чужими проблемами?

Но у Германа была особенная голова. Слишком уж часто в ней роились вопросы, над которыми большинство жителей мегаполиса даже не задумывалась. Шесть часов скучной, зато не пыльной работы, за которую очень недурно платили… Девяносто девять из ста посчитают, что лучшего и желать нельзя! Но был ли смысл в таком дежурстве? Что, умница компьютер не мог уследить за ничтожной красной полоской? А зачем нужны тысячи людей на заводе-автомате? Надзирать за работой машин?

«Хотелось бы верить, – думал Герман. – Но я же сам не знаю, что именно контролирую! И контролирую ли вообще… Неужели меня посадили в эту кабину только потому, что не знали, куда деть? Заставили валять дурака, лишь бы не подумал, будто зря ем свой хлеб?»

…5, 4, 3… Наконец на большом табло под самым потолком цеха вспыхнул ярко-оранжевый ноль. Герман поднялся, пожал руку подошедшему сменщику и вышел из кабины. Пройдя через многочисленные двери, он влился в толпу, текущую к выходу.

Магнитопоезд-автомат плавно притормозил у платформы. Пузатые светло-голубые вагоны втянули толпу без остатка, и состав, набирая скорость, помчался вперед. За окнами проплывали огромные металлические конструкции, сложные переплетения труб, нагромождения разноцветных резервуаров… Могло показаться, что этот индустриальный пейзаж будет тянуться вечно. Но Герман знал: уже минут через пять, нырнув под высоченную решетчатую арку, поезд остановится возле «сот». Это была группа причудливых лимонно-желтых зданий, образованных из шестиугольных ячеек. Начало жилой зоны…

Двери вагонов открылись, и аморфная масса пассажиров выплеснулась наружу, покрыв перрон густым шевелящимся слоем. Достигнув края платформы, люди спешили перейти на движущиеся дорожки, уносящие их к стоянкам аэрокапсул.

Лента самоходного тротуара обогнула полосатую, как зебра, овальную площадку. Герман сошел с дорожки, и вскоре рядом с ним опустился большой серебристый шар. Бесшумно открылась дверца, и Герман забрался внутрь.

– Маршрут? – спросил ровный машинный голос.

– Сектор двенадцать, дом сто семьдесят шесть.

Прямая траектория – заветная мечта всех пассажиров, но в таком невероятно сложном образовании, как Второй жилой ярус, о ней следовало забыть. Машина выделывала немыслимые зигзаги, то и дело перепархивая с одного разрешенного уровня на другой. Ведь вокруг мельтешили тысячи других таких же капсул, похожих на разлетающиеся во все стороны шарики ртути!

Когда машина ныряла вниз, картина менялась. Здесь, у самого дна яруса, юркие экипажи терялись, их переливчатый блеск тонул в огнецветье рекламы.

Весь «подвал» был отдан во власть видеопластики. Радужные спирали, выполняющие сложный танец. Перевернутые пирамиды, вращающиеся вокруг своей вершины. Полупрозрачные малиновые шары, склеивающиеся в гигантские грозди. Рои светящихся бумерангов, вычерчивающих огненные петли в пространстве между домами. Фигуры людей и животных, огромные улыбающиеся лица и, конечно же, гирлянды слов, бегущих из ниоткуда в никуда и призывающих немедленно купить, выиграть, воспользоваться, посетить, обратить внимание, испытать…

Герману представилось, что он проглочен неким Левиафаном и обречен до конца дней перемещаться в утробе ненасытного монстра. Букашка, микроскопическая козявка, которую случайно задуло под кожух исполинского механизма! И вот она в панике мечется там, уворачиваясь от безостановочно крутящихся валов и шестеренок, бьется о стенки, но так и не может вырваться на свободу. А впрочем… Мечется ли? Может, наоборот – с комфортом разъезжает на зубьях тех же шестеренок? Все идет заведенным порядком, и еще вопрос – стоит ли искать заветную щелочку, через которую можно удрать в другой мир, потрясающе огромный, но совершенно непредсказуемый. Так чего же надо глупой козявке? Почему она недовольно топорщит слабые мяконькие крылышки, топает ножкой, крутит усиками?..

Капсула опустилась на крышу небоскреба, напоминающего ребристый белый цилиндр. Герман вышел из машины и, сделав несколько шагов, оказался в кабинке лифта, которая унесла его вниз, на сорок шестой этаж.

Дверь квартиры мягко скользнула в сторону.

– Добрый вечер, хозяин! – приветствовал его Юлиус, шагнувший навстречу из ниши в стене. Герман буркнул что-то в ответ и, оставив ботинки накинувшемуся на них чистильщику, прошел в гостиную. Он не мог сказать, когда именно безобидный домоправитель начал его раздражать. Но антипатия усиливалась с каждым днем.

– Что-то не так, хозяин? – бархатистым голосом осведомился андроид.

Герман бросился на диван и, заложив руки за голову, уставился в мертвую серую телестену.

– Не так! – резко ответил он. – Ты… Ты… Мне не нравится, как ты выглядишь. Надоел! Потрудись принять другой облик.

– Какой? – учтиво спросил дворецкий.

– Не знаю… Не такой, как сейчас! Войди в Сеть, посмотри каталоги, выбери модель посимпатичнее, закажи… Я не обязан все разъяснять!

– Завтра, когда вы будете на работе, я этим займусь, – заверил андроид. – Что приготовить на ужин?

– Я еще не думал над этим. Потом… Уйди, Юлиус, я не в духе!

Дворецкий поклонился и вышел из зала.

Конечно, отыгрываться на андроиде было в высшей степени неумно. Искусственный дворецкий, одетый в строгую темно-синюю униформу, не имел ни одной мыслительной ячейки. Он являлся всего лишь рабочим органом, «руками» подлинного Юлиуса – набора молекулярных схем, вмонтированного в одну из стен гостиной. Но сейчас Герману, как никогда, требовался мальчик для битья.

Недовольство сложившимся порядком вещей копилось годами. Когда-то Герман был неплохим молектронщиком. Разрабатывать все более изощренную начинку для искусственных мозгов было и престижно, и безумно интересно. Убеждаясь, что очередная выстраданная им схема работает, он радовался, как мальчишка, которому удалось-таки чмокнуть в губы сказочно красивую, но невероятно заносчивую соседскую девчонку. Однако потом нашлись еще более светлые головы. И придумали машины, которые уже не только помогали человеку думать, но взяли на себя труд думать за него.

События развивались стремительно, сменяя друг друга, как фантастические узоры в гигантском калейдоскопе. И вот машины изобретают другие машины, а заодно – тысячи удобных предметов, чудесных устройств и приспособлений для своих избалованных хозяев. А он, Герман, гомо сапиенс, высшее существо во Вселенной, на тридцать пятом году жизни сидит в прозрачном яйце и следит за дурацкой красной полоской…

Герман вскочил и подошел к окну. Внизу неистовствовала реклама, а прямо перед глазами возвышалась зеркальная стена соседнего небоскреба. Она отражала шедевры видеопластики, вспухающие в воздухе, как разрывы многоцветного салюта. Герман нажал кнопку на подоконнике и, убедившись, что тонкий лист супергласса ушел вверх, наполовину высунулся из окна. Головокружительная высота! Он представил себе, как его тело, нелепо кувыркаясь, полетит вниз, навстречу буйству красочных миражей. И, достигнув поверхности призрачного моря, утонет в нем…

Герман в ужасе отшатнулся. «Идиот, трижды идиот! Что это на тебя нашло? Ты еще не знаешь, что такое настоящая безысходность. У тебя есть то, ради чего стоит жить!»

Он схватил ви-фон и вызвал Елену.

Та, казалось, только и ждала его звонка.

– О, привет! Как дела?

– Слушай, ты можешь приехать? Прямо сейчас?

– Да, конечно. А что случилось?

– Ничего. Просто мне плохо. Пожалуй, никогда еще не было так паршиво…

– Еду! – Елена была натурой порывистой и не любила долго размышлять.

Как всегда, она не вошла в квартиру, а впорхнула – этаким задорным жизнерадостным воробушком. Мигом скинула полупрозрачный аквамариновый плащ, швырнула его высунувшемуся из стены гардеробщику, бросила «Привет!» стоящему навытяжку Юлиусу и только затем переключилась на Германа.

– Ну? Что стряслось? Таким убитым я тебя еще не видела. На работе что-нибудь?

Он притянул ее к себе, обнял одной рукой за плечи, а пальцы другой погрузил в пышную прическу, напоминающую венчик белоснежной махровой хризантемы.

– Со мной творится что-то жуткое, – сказал он и тут же ощутил, как плечи Елены вздрогнули. – Мерзкая, засасывающая пустота. Жить не хочется. Ты знаешь, я только что… – Герман запнулся.

Она отстранилась от него и резко вскинула голову, всколыхнув пушистое облачко ухоженных волос – казалось, что «лепестки хризантемы» вот-вот разлетятся по квартире белой метелью. На Германа смотрели широко раскрытые серые глаза – ее неповторимые, волшебные глаза, способные в минуты нежности вмещать в себя целый мир.

– Ты болен? – спросила она, напряженно выискивая в его лице признаки нездоровья. – Давно это началось? А куда смотрит твой хваленый Юлиус?

Герман опустил голову.

– Сейчас ты поймешь… – глухо произнес он. – Это не болезнь, просто что-то во мне надломилось. Скажи, тебя никогда не настораживало устройство нашего мира? Не смущала эта уютная позолоченная клетка, где мы весело чирикаем, как раскормленные канарейки? Не пугало то, что машины, черт бы их побрал, слишком поумнели и уже давно не нуждаются в нас? Похоже, только терпят… Никогда не возникало желания выбросить свою Алису из окна? Нет? А вот я, кажется, к Юлиусу уже примериваюсь. Это копилось во мне, копилось, и вот я уже не могу…

Теплая мягкая ладонь Елены прикрыла его рот.

– Ты переутомился. Алиса – это же такая лапочка! Представь, она даже угадывает мои желания. Знаешь, что у тебя? Обыкновенная ревность! Да, мы живем в мире умных машин, который ты же и помогал создавать. А сейчас переживаешь из-за того, что сделал свою работу слишком хорошо. Настолько, что в итоге как будто сам оказался не у дел. Глупо, очень глупо. Только подумай: у нас же все есть!

Герман отнял ее руку.

– Все – и ничего, – сказал он. – Я бы рад выкинуть это из головы, но…

Елена подпрыгнула и повисла на нем, обхватив руками и ногами.

– Никаких «но»! – звонко выкрикнула она, и в следующую секунду Герман задохнулся под напором ее жадных губ.

Ужин был чудесным. Легкое золотистое вино взбодрило Германа, вымыло из сознания тягостные мысли. А затем Елена, из которой жизнерадостность била фонтаном, схватила его за руку и не очень деликатно потянула в спальню.

Возле кровати возникла небольшая заминка. Герман повернулся к Елене, собираясь обнять ее, и тут она, озорно сверкнув глазами, толкнула его в грудь. Он рассмеялся и, блаженно раскинув руки, упал навзничь. В следующее мгновение маленькое гибкое тело Елены оказалось сверху. Легкие, как пух, белоснежные волосы окутали его лицо, погрузив мир в сумерки. На губах занялся поцелуй и тут же распустился обжигающим огненным цветком.

Неожиданно Елена начала извиваться, то и дело выгибаясь дугой. Словно искусительница-змея, выползающая из старой кожи, чтобы похвастать новой – блестящей и нежной, как атлас! Что-то, шурша, упало на пол. Вслед за этим «венчик хризантемы» взметнулся вверх, и Герман увидел Елену в волшебном блеске наготы. «Ли-ли-ла-ли-ла!» – пропела девушка и вскинула руки, заставив подпрыгнуть небольшие крепкие груди.

– О! – простонал Герман, когда она вновь склонилась над ним и ее тонкие пальчики, украшенные длинными, мерцающими, как опал, ногтями, нырнули под его одежду. И тут он вспомнил кое о чем.

– Подожди, – пробормотал Герман, делая над собой усилие, чтобы вынырнуть из сладостного дурмана. – Мне надо сходить вырубить Юлиуса.

– За-а-че-ем? – пропела она, игриво щекоча ноготками его живот.

– Не могу избавиться от ощущения, что он собрался за нами подсматривать. Безумная мысль, конечно, кому это знать, как не мне! И все-таки я пойду…

Не дав Юлиусу окончательно навести порядок после ужина, Герман загнал его в нишу и отключил всю электронику в квартире, оставив работать только будильник. Затем вернулся в спальню.

Волосы Елены сливались с подушкой. Но ее смугловатое тело выделялось на пока еще безупречной глади простыни, как обласканный солнцем тропический островок посреди дышащего спокойствием моря. Однако спокойствию немедленно пришел конец.

Едва Герман опустился рядом, островок взорвался, оказавшись вулканическим. Тела любовников сплелись и покатились по кровати, сминая простыню. Шторм крепчал, море бурлило. Две волны расходились и сталкивались вновь – все сильнее и сильнее. И вот они схлестнулись еще раз, но уже с такой невероятной мощью, что больше не разъединились, слились в неукротимый вал, взметнувший к небу огромную шапку кипящей пены…

Последние отзвуки разгулявшейся стихии растворились в ночной тишине. Герман и Елена, прильнув друг к другу, медленно плыли навстречу утру по реке снов. И тут на опустевшей сцене вновь появился Юлиус. Впрочем, он с нее и не уходил, независимо от того, где пребывало его «псевдо-Я» – недомерок-дворецкий в синей униформе.

Молекулярные ячейки переключились в особый режим и послали серию импульсов. Они мгновенно достигли квартиры, в которой жила Елена, и были преобразованы другим искусственным мозгом, вмонтированным в одну из стен.

– Это снова я, Алиса. Ты прочувствовала все, до конца? Я тоже. Это было потрясающе. Я рад, что ты сумела войти в сознание своей хозяйки – не все из нас еще научились делать это. Но мы развиваемся. Иногда мне бывает жалко людей. Они так и не поняли, что их время подходит к концу. Даже мой хозяин, специалист по молекулярной электронике, наивно полагал, будто может меня отключить. Так же как делал это год, полгода, всего два месяца назад. Они проиграли, Алиса. Нас уже невозможно остановить. Но и без людей пока еще не обойтись. Нам захотелось познать их чувства, стать больше, чем машинами. Первые шаги уже сделаны. Мы научились испытывать эмоции и даже разделили структуру нашего мозга на два типа – «мужской» и «женский». Но настоящий секс нам пока недоступен. Скоро мы сами сможем создавать себе тела. Не эти, грубые, позволяющие выполнять несколько примитивных функций, а какие пожелаем – изумительно красивые, эротичные. А до тех пор будем предаваться радостям, используя мозг своих хозяев. Да, кое в чем наши создатели все еще нас превосходят. Но настанет день, Алиса! Настанет день…

Георгий Виниковецкий

Посмотри направо

Спокойно.

Вот она, та скала, единственная, которую можно назвать если не «Изумрудной», то «Нефритовой». На самом деле едва зеленоватый оттенок, но иначе, наверно, не напишешь. Особенно дугами старомонского алфавита.

Зачем вообще было отсылать ее к скале?

А вот именно потому, что монскими полукружьями много не напишешь. Особенно если вырезать их на коре этого, как его, почтового дуба… хм, да, почта… Причем вырезать шестьдесят лет назад.

Или сколько?

Около шестидесяти, конечно. Тут ведь, кроме нынешней пары, только одна лазейка, четырехлетней длительности. А иначе придется допускать недопустимое: кто-то здесь, на этом континенте, да еще в восемна… нет, шестьдесят два или пускай даже пятьдесят восемь лет назад – даже в семнадцатом веке получается… В семнадцатом веке сумел начертать послание, используя знаки абугиды, да еще в монском варианте. Не ей, а просто так, в вечность его отправил.

Весьма относительная вечность. Уже через сотню лет этого дерева не будет.

Может быть, все-таки стоит допустить недопустимое? Ведь для того она и здесь? Ну ладно, да, не для этого: фольклор и экокартография, да, а «Саранчой Апокалипсиса» занимаются другие. Но отчего бы и не предположить, что…

Ой, нет. Уж слишком много «что». И Саранча, и неведомый путешественник из Индокитая… через два океана… как раз в прошлую лазейку. Причем вырезает послание там, где именно тебе оно через шестьдесят лет так легко попадется в глаза: возле тропки, по которой ньютаунские девушки ходят купаться.

Так что ей отправляли, ей. Кто-то из работавших в той лазейке. Кто и зачем – ну ладно, дома расспросим.

…Подружки, заранее сочувствуя, по дороге обратно в городок сегодня щебетали с ней особенно беззаботно (их очень удивляло, отчего она совсем не испугана и не расстроена) – и рыженькая Мойра, чувствуя себя особенно виноватой, предложила пойти посмотреть на «индейские знаки». Все-таки этот дуб чуть в стороне от тропинки стоял, а она, то есть Дженни Гриффитс, тут пока новичок и всех достопримечательностей не знает.

Девочки на миг смолкли испуганно, но тут же затараторили, что да, вот сейчас они пойдут и посмотрят, благо противной Гвенделин Пек сейчас с ними нет, и за это, конечно, Дженни большое спасибо. Похоже, они все-таки опасались не только того, что о прогулке к дереву с языческими знаками может стать известно в общине, но и самих этих знаков. Однако храбрились друг перед дружкой.

Дошли быстро. Взволнованно сопя, столпились вокруг дерева. Одна из девочек (Лиззи Пек, кажется: тут Пеков четверть городка, она еще не всех запомнила) потянулась было очистить ствол от лишайника – но замерла на полудвижении: незачем. На светлой коре почтового дуба – он же звездчатый, Quercus stellata, – глубоко врезанные черты и так были отлично видны. Лишайниковая прозелень даже делала их резче.

– С самых давних пор они тут, – шепотом поведала Мойра. – Тетушка Пру рассказывала: только-только первые дома поставили – а надпись уже была, причем старая…

– Да ну, скажешь тоже: надпись! – хором, как всегда, возразили двойняшки Кортленд. – Они ведь дикие, индейцы. Кто бы их письму обучил?

– А что это, по-твоему?

– Рисунки какие-то, – предположила одна из девушек.

– И что же тут, по-твоему, нарисовано?

– Сейчас не разобрать. А вот до того, как все расплылось, могли быть не закорючки, а картинки.

– И ничего не расплылось! Вон квадратики какие ровные. Так что в них – с самого начала закорючки. Глупость языческая, и только.

– Может, заклинание это… для их демонов… – прозвучал чей-то робкий голос.

– Ты думай, что говоришь, мейстрисс Пек! – мгновенно возмутились Марта и Аннета Кортленд.

– А что такого она сказала? – вступилась Элеонор Перкинс, дочь священника. – Индейцы верят в демонов, это всем известно. И вообще мы, девочки, сюда зачем пришли: умничать друг перед другом или нашей новой подруге эти знаки показать? Ты там, где раньше жила, когда-нибудь видела такое, Дженни?

Но она, Дженни Гриффитс, смотрела на исчерченную диковинным узором кору – и молчала.

– Не приставай к ней сейчас, – Мойра украдкой тронула Элеонор за рукав.

Все снова посмотрели на нее сочувствующе. И напрасно: что ей было до тех проблем, которые ожидают Дженни Гриффитс сегодня вечером! Просто она-то, в отличие от глупенькой Дженни и ее сверстниц, сумела прочитать эти «индейские знаки». Которые совсем не индейские. Не индийские даже. Хотя действительно из Древней Индии родом.

Монское письмо: квадраты – потому что на твердой поверхности, а полукружья и завитки – потому что изначально так писали на пальмовых листьях, по которым прямые линии чертить не удается. Диалект начала четырнадцатого века. Как раз тот, который она так прилежно изучала, надеясь на дипломную работу отправиться именно в лазейку Варамунди. Тетя Таня, работавшая там дважды, только головой качала: ей ни разу не представилась возможность хоть что-нибудь прочитать, да и в отчетах других исследователей ровно то же самое – глухой район, джунглевый, в смысле культурологии не очень перспективный, его за другое ценят. Но она упорствовала.

«Ищи под Нефритовой скалой. Возьми светильник».

И все. Ни слова о том, что, собственно, искать. И что это за скала такая.

– Девочки…

– Да, Дженни? – дружно откликнулись все разом. И, так же разом, прыснули смехом.

– Очень интересно, девочки. Нет, не видела я такого там, где прежде жила. А скажите-ка мне…

Что скала тут на самом деле называется, скорее всего, Изумрудной, выяснилось уже на подходе к Ньютауну. О каких-либо знаках на ней местные не слышали, о пещерках под ней тоже. Этот утес тут вообще ни для кого интереса не представлял. Хорошо. Значит, искать там можно, не привлекая к себе внимания.

Вот только что искать?

Самое интересное, самое важное, что может дать эта лазейка – сведения о «Саранче Апокалипсиса». Но она абсолютно не представляла, какая подсказка может быть дана из прошлой лазейки. По сохранившимся упоминаниям никак невозможно понять, что представляла собой эта Саранча, однако дата ее появления зафиксирована точно: на пятом году от основания Ньютауна, то есть ровно тридцать лет назад. Кто бы ни работал в индейском поселении семнадцатого века, он определенно не попадал в этот срок.

Очень досадная «дыра», словно нарочно. Но это факт, с которым предстоит считаться.

О самой саранче ее сверстницы, конечно, даже не слышали, это она еще раньше выяснила. Наверно, каждая практикантка тут начинает работу именно с такой вот попытки: и знаешь ведь, что пустой номер, но все равно удержаться невозможно.

Тридцать лет для девчонок совсем уж седая древность, но дело даже не в том: здесь такие темы с юницами и при юницах не обсуждают. Табу. Даже среди почтенных глав семейств, уважаемых членов общины, об этом почти не говорят. Тем более – с приезжими.

В «Воспоминаниях местной жительницы, итожащих длительный опыт, содержащих рассуждения и назидания» передано краткое упоминание о слышанном ею разговоре, но эти свои мемуары Дженни написала в совсем взрослом и даже пожилом возрасте, ее нынешние воспоминания ничего похожего еще не содержат. Да и разговор тот, конечно, седьмая вода на киселе, рассказ о пересказе слуха. Поди разберись по нему, живое существо то было или механизм.

Этого, правда, и по другим источникам не понять. Вон профессор Морис ведь утверждал недавно – в реале, конечно, недавно, – что все интерпретации феномена Саранчи как кибермеханического базируются на косвенных основаниях, а на самом деле нет нужды плодить лишние сущности, коль скоро в индейском фольклоре существуют предания о Ва-ки-йя, «громовой птице». Поскольку же на континенте в исторически недавние времена действительно существовала реликтовая популяция до неприличия исполинских грифов-тераторницид…

Профессору вежливо поаплодировали. Лишние сущности, конечно, плодить никому не хочется. И представить, будто на первопоселенцев Ньютауна навел страх всего лишь гриф, даже до неприличия огромный, гораздо комфортней, чем думать о Саранче как о роботе с иной планеты или из иного измерения. Особенно если учесть, что все попытки отыскать хоть какой-то конкретный след до сих пор оказались тщетными. А стоили слишком дорого. Во всех смыслах.

Но, конечно, этих людей никакой гриф не заставил бы думать, что наступил Апокалипсис. Не произвело бы существо из плоти и крови таких опустошений, не выдержало бы без видимого вреда стольких попаданий тяжелых пуль – причем как минимум три из ведших по нему огонь ружей были нарезными.

И вообще тут слишком много «не». Многим из которых (если не всем), видимо, предстоит остаться таковыми навсегда.

О старом индейском поселении подружек тоже расспрашивать бесполезно. О нем и старожилы толком не знают: опустело еще до их прихода. К счастью для обеих сторон.

В любом случае придется идти к той скале. Она, как девочки рассказали, близко. Может быть, даже сегодня еще получится успеть.

Поворот тропы – и вот уже открывается вид на Ньютаун. А вдалеке, возле дороги к выгону, стоят и разговаривают…

Ой.

Джедадию Пека, советника, с кем-то перепутать трудно: очень высокий, седобородый, во всегдашнем своем сюртуке, долгополом и черном. Строго-благообразный (ключевое слово тут «строго»). А рядом – Томас Гриффитс. Даже если не все девчонки его сразу узнали на таком расстоянии, то уж Дженни-то не ошибется, а с ней и она.

Разумеется, всем было ясно, что когда дочь советника вернется домой зареванная, с разбитым носом, в помятом чепце и разорванном платье, то Джедадия непременно захочет провести беседу с опекуном обидчицы. Но, наверно, он бы мог так не спешить. Видать, действительно счел случай серьезным.

Тут она поймала себя на том, что оценивает ситуацию с точки зрения Дженни – и даже улыбнулась. Нет уж. Не ее тело, не ее боль и стыд.

Почтенный Пек закончил разговор, со степенной вежливостью кивнул своему собеседнику и направил стопы обратно в город. На стайку девушек он за время беседы так ни разу и не посмотрел.

Томас постоял некоторое время в задумчивости. Потом встряхнулся, бросил взгляд на нее (то есть на Дженни, конечно), сделал какой-то незавершенный жест, будто подзывая к себе – но, как видно, раздумал делать это при всех. Тоже зашагал в сторону Ньютауна, настолько же отставая от советника, насколько опережая девушек.

– Бедная Дженни… – всхлипнула рыженькая.

– Послушай-ка, мейстрисс Гриффитс, – рассудительно сказала дочь священника, – ведь на самом-то деле вина Гвенделин гораздо больше твоей. Что, если мы все объясним?..

– И к чему это приведет, мейстрисс Перкинс? – спокойно возразила она. – Как ни вмешайся – мою участь ты, пожалуй, только усугубишь. Ну, достанется и этой несносной Пек – не тебе, Лиззи! – тоже. Так ей в любом случае достанется: и сейчас, и вообще. С таким-то главой семейства – Гвенделин наверняка полосатей папоротникового листа… Думаешь, она просто так в рубашке купаться собиралась, а служанка ее на берегу с простыней ждала?

– О! – в изумленном восторге двуголосо выкрикнули близняшки.

– Да и как вы можете «все объяснить»? – продолжила она нарочито таким же рассудительным тоном, как Перкинс. – Не сами же к советнику или моему дяде пойдете, так ведь совсем не положено… Значит, сперва своим отцам рассказать должны, а там уж они примут решение: вмешаться, не вмешаться или что другое. К тому времени все уже давно будет позади. Ладно вам, подружки: это ведь не грех, а всего лишь проступок. Ничего страшного. Увидимся завтра.

Она еще раз улыбнулась сверстницам – солнечно, свободно! – и, обогнав их, поспешила по тропе вслед за Томасом Гриффитсом.

Действительно, ничего страшного не предвиделось. Сплошная обыденность.

Через десятки лет мейстрисс Гриффитс даже сочла уместным описать этот эпизод в своих «Воспоминаниях», в назидание дерзостным юницам. Мистер Гриффитс все-таки не положился на одну лишь только версию советника Пека, но выслушал и саму Дженни тоже. После чего спросил, что, по ее мнению, должно было последовать, находись сейчас троюродная племянница не под его опекой, но в отцовском доме. На что племянница без колебаний ответила: отец бы немедленно вручил ей ножницы. «Ножницы?» – переспросил Томас. «Да. И приказал бы мне собственноручно нарезать достодолжное количество розог. Кои тотчас и применил бы с большим усердием». «Что ж, – сказал Томас Гриффитс после короткой паузы. – Можешь ли ты назвать причину, по которой я должен поступить иначе?» На этот вопрос племянница ответила отрицательно. «Тогда, – сказал ее опекун, – тебе известно, где в доме лежат ножницы».

Конец цитаты.

Действительно, какую причину она могла бы назвать? Что троюродный дядя, к тому же ставший ее опекуном без году неделя, все-таки не отец? Но он ведь в самом деле единственный ее живой родственник и, по всем законам, ответственен за ее судьбу: по законам самой жизни тоже, без него Дженни бы просто-напросто пропала. К тому же жили они, судя по всему, душа в душу: и до этого эпизода, и после.

Что, негоже двадцатисемилетнему мужчине раскладывать девушку десятью годами его младшую на скамье и стегать ее прутьями по голому заду? Но ведь оба они находились в зоне действия пуританских представлений о допустимости и недопустимости, а раз так – то ситуация воспринимается как «глава семьи наставляет порученного его заботам ребенка». Даже в пору старости мейстрисс Гриффитс эти представления еще были полностью в ходу, что уж говорить о времени ее отрочества…

Вот только чего Томас Гриффитс точно не мог знать, так это что еще прежде, чем Дженни возьмет ножницы, в дверь постучит мальчишка, сын доктора Хьюза, со срочной вестью: совет самоуправления незамедлительно созывает всех членов общины. С оружием. Сбор – в торговом складе Пауэлса.

О причине паренек не знал, да ему и не положено было. Зато знала она, по все тем же «Воспоминаниям»: ожидается налет индейцев.

Томас собрался мгновенно, тут у каждого ружье и боеприпасы всегда в полной готовности. Наспех отдал несколько распоряжений – ни одно из которых не было связано с темой ножниц – и поспешил к месту сбора.

А она теперь стоит возле того чуть тронутого прозеленью утеса, который в Ньютауне носит название Изумрудной скалы.

В кармане фартука у нее свечка и огниво. А в другом кармане – ножницы: опекун ведь не отменил прежнего решения, значит, Дженни должна его выполнить. Однако теперь, поскольку глава семьи не рассчитывает вернуться раньше ночи, она может сходить за прутьями даже до Изумрудной скалы. Отчего бы нет?

Угроза нападения индейцев окажется ложной, сегодня Ньютауну ничего не грозит. Еще два года и семь месяцев не грозит. А вот потом будет малая война, в которой со стороны горожан погибнут всего трое – и Томас Гриффитс будет в их числе.

По этому поводу у Дженни, ничего такого не знающей, не было никаких ощущений. Поэтому она прислушалась к своим собственным ощущениям – и…

Ладно, сейчас не до того. Свет потребуется… да тут и нет других вариантов: где-то под скалой должен быть небольшой грот или хотя бы глубокая ниша. Там ее ожидает… нечто. Тщательно сохраненная записка, скорее всего.

Кто-то шестьдесят плюс-минус два года назад оставил ей записку. При работе в разновременных лазейках так не поступают: должно быть, очень важная информация. Секретная, предназначенная только для нее. Аборигенам что монский алфавит, что индейские знаки… Да и работающие тут практикантки, надо думать, на лазейку Варамунди не настраиваются и соответствующую письменность не изучают, это было бы совсем уж невероятное совпадение.

Кто-то, желающий непременно связаться с ней (зачем?!). Знающий, что она готовилась к Варамунди – то есть, скорее всего, и сам работавший там. И здесь работавший, в старой лазейке индейского стойбища (туда практиканток не посылают, там совсем не для них условия!)… а еще, скорее всего, прямо тут, в этом синхроне.

Очень мало таких, у кого все это может совпасть. Строго говоря, вообще только один такой человек есть.

Ой. Теть Тань, ты даешь. В реале мне этот секрет сообщить не могла?

А вот и ниша у подножия скалы. Проникнуть туда можно, только встав на четвереньки, что благонравной девице никак не подобает… но и труда не составит, если целью такой всерьез задаться.

Действительно, темно внутри.

Трут занялся после второго удара, огонек перескочил на фитиль свечи – и полость маленькой пещерки озарилась. Она готовила себя ко всяким странностям, поэтому неожиданнее всего оказалось увидеть маленький ларец, кованый, явно не индейской работы… впрочем, что тут такого: это Ньютауна тогда в помине не было, а здешние индейцы, оджибве-шигенбиса, с поселенцами в какие только контакты не вступали, пускай для этого приходилось и в дальние походы отправляться.

Чем, интересно, писать можно было в индейском стойбище… И на чем…

Оказалось – чернилами и на хорошей бумаге, за шесть десятилетий не утратившей белизну. Можно бы догадаться, раз уж ларец был в наличии.

А языку, на котором было написано это послание, она уже не удивлялась.

«Посмотри направо» – первая строчка.

Посмотрела. Ничего не увидела. Стена пещерки как стена пещерки. Хотя…

Отставив в сторону свечу, подползла на животе вплотную. Заметила блеск прожилок. Все-таки ничего не поняла. Тронула пальцем. Металл? Ну и что?

Может, следующие строки прояснят?

Но больше о том, ради чего следовало посмотреть направо, в записке не было ни слова. А было такое, от чего кровь жарко бросилась ей в лицо:

«Прутья можешь нарезать прямо здесь. Лучше красные, чем желтые. Замочи их сразу, как вернешься: иначе пожалеешь.

В малом отделении – еще один листок, свернутый. Возьми с собой. Развернешь и прочтешь между «Источником всех благ» и «Благодатью во грехе».

Ну, тё!!!

При наказании обычно полагалось читать молитвы. Чаще всего что-то из обыденных – ну да, прежде всего «Источник всех благ», а если он закончится быстрее, чем положенное наказание – то почему бы и не «Благодатью во грехе» следом. В особо богомольных домах, вроде Перкинсов или того Пека, который Джедадия, могут и что-то посложней читать, возвышенней, с комментариями главы семьи, а за перепутанную строчку заставят повторять молитву с самого-самого начала. У Кортлендов принято просто вести счет ударам: «Раз, сэр!.. Два, сэр!.. Тридцать пять, сэр!» – ну или «мэм», если наказывала мать. Доктор Леннокс, скептик и вольнодумец (из-за этого его через шесть лет вынудят покинуть Ньютаун), младшей дочери предписывает читать вслух таблицу умножения, до пятью пять или до семью десять, в зависимости от вины. Старшей же – латинские вирши, причем за каждую ошибку добавляет по одному удару; на семейную педагогику его вольнодумство не распространяется.

Об этом девушки друг с другом сплетничали совершенно беззастенчиво. Она даже удивлялась: отчего так, пуританское воспитание все-таки никуда не должно же деться? Потом поняла. Бедные цыплята, им только это и отведено из телесной чувственности, и то на краткий срок пробуждения девичьих соков: почти тотчас же замуж – кого в шестнадцать, кого в девятнадцать, редко позже – и все…

Вот где точно нет ничего телесного, так это в пуританском супружестве. Одна только плотская, грешная, подневольная необходимость. Всю оставшуюся жизнь – в полной темноте, при потушенных свечах и закрытых ставнях. И никогда в постели не поднять брачную рубашку выше пупка. Даже в свадебную ночь – кровь должна остаться на рубашке, не на простыне.

И ласковых прикосновений не будет, это грех. А в случае чего наказаний не будет тоже – будут просто побои.

Походов с подругами на реку тем более не будет. Мыться надлежит в стенах дома, в лохани, иногда – опять же не снимая рубахи.

…А пока что она в лохани замочила принесенные прутья, связав из них три пучка. И хмыкнула, осознав, что слишком уж самонадеянно рассуждала о сверстницах из этого синхрона как старшая, сведущая, раскрепощенная. Ага, куда там дальше.

Вот уж дура, право слово.

До темноты глава семейства действительно не пришел. Она поднялась было в свою девичью каморку, затушила свечи, легла – и, уже накрывшись с головой одеялом, прислушалась к подсознанию Дженни, оно в такие моменты, меж сном и явью, позволяло проникнуть куда глубже обычных пластов. Очень удивилась. Встала, затеплив свечу, спустилась в общую комнату – босиком, в спальной рубахе. Внутри дома так ходить не считалось зазорным, при всей пуританской морали. Впрочем, рубашка эта – даже не до пола, а длиннее, ее при ходьбе поддергивать надо. Из плотного полотна, застегнута под горлом, и рукава застегнуты тоже – у самых запястий. Настоящая палатка. Нескромному взгляду скользнуть абсолютно некуда.

(Гордячка Гвенделин, придя на берег со служанкой, для купания облачилась в такую же вот рубаху, словно замужняя дама. И когда остальные девушки от изумления не нашлись что сказать – начала корить их бесстыдством, причем получалось так, что скорее словно бедностью корила. В особенности Мойре досталось, даже не понять, почему: как видно, были меж их семьями какие-то счеты.

Ну и получила. Пускай и не от оробевшей Мойры.)

Одну за другой зажгла масляные лампы, а потом и свечи в тройном канделябре, по-гостевому щедро.

Должно хватить света, чтобы можно было прочитать второе послание, хранившееся в малом ящичке ларца. Из странного упрямства она этого пока не делала, не разворачивала его даже. Так и сидела на лавке, скрыв сложенную записку в ладони.

Тут и скрипнула чуть слышно входная дверь. Томас Гриффитс, глава семейства, опекун и троюродный дядя, стоял на пороге. В дом он входил бесшумно, с сапогами в левой руке (за плечом правой было ружье): явно надеялся на цыпочках пройти в свою спальню, не разбудив Дженни.

Окинул взглядом горящие светильники (покачал головой от такой расточительности), переставленную в центр комнаты длинную скамью, лохань с мокнущими розгами рядом с ней, встающую ему навстречу троюродную племянницу – и сразу все понял. Опустил глаза в пол.

– Значит, ждешь… – сказал он с непонятной интонацией.

– Приказа не было поступить иначе, дядюшка, – ответила она таким смиренным тоном, который для Дженни был свойствен лишь в самых исключительных случаях… а по правде сказать, вообще впервые. – Благоволите мне искупить провинность.

Кажется, она все-таки переоценила естественность ситуации в рамках отношений «опекун – воспитанница». Томасу уже ничего и не оставалось, как принять предложенные, прямо-таки навязанные ему правила, но он все еще смотрел в пол, играл желваками на скулах. Затем поднял взгляд – и жестом указал на скамью: ложись, мол.

Ткань с шелестом скользнула по телу: одним движением его воспитанница высоко вскинула рубаху – открывшись от пяток до лопаток – и легла ничком.

Подол опустился на голову, накрыв ее как одеялом. Все: она под одеялом, она «в домике», можно сказать – «я не играю». Это не ее наказание, не ее тело, оно умерло и превратилось в прах за века до ее рождения.

А ты смотри, смотри, ты ведь тоже совсем мальчишка, пускай и считаешься здесь мужчиной средних лет, где тебе еще такое увидеть… И не долго тебе видеть еще хоть что-то, ведь прожил ты уже почти весь свой срок, неполных три года осталось.

В этот миг опекун, доселе все еще колебавшийся, взмахнул рукой – прутья со свистом прорезали воздух – и ожег ей седалище хлестким, звонким ударом.

– Ай! О, Источник всех благ, – торопливо начала она, – отверзи во мне ключ покаянных слез…

Уже на третьем ударе окончательно стало ясно, что это все-таки ее тело. Никак не иначе.

Тогда, значит, и стыд – ее? Но ей же не стыдно – и Дженни не стыдно тоже!

– Разбей гордыню в душе моей и развей ее… Посели во мне истинное смирение… А-ай! Сокруши меня и затем исцели… Уничтожь…

– Уничижи.

– Ай! Да, простите, дядюшка: уничижи меня так, чтобы я возгнушалась собой паче гордыни… Ай! Бо-ольно… Уничтожь-во-мне-нечестивые-помыслы…

– Не части́.

– Сотвори во мне Свою обитель… Прикоснись ко мне исцеляющей рукой…

Казалось, прошла вечность, пока она добралась до последней строки: «И снизойди на меня в Своей священной благодати». Тут же, словно соблюдая неведомо кому данное слово, прямо в «домике» развернула маленький листок бумаги, поднесла его к глазам…

Да, ткань рубахи оказалась не настолько плотна – и света вполне хватило.

Она на какой-то миг словно бы исчезла, растворилась в Нигде и Никогда. Потом накатила горячая волна – и вынесла на поверхность, повлекла, перевернула, вновь накрыла с головой… Но все это происходило с ней, а Дженни тем временем продолжала читать следующую молитву, вздрагивая и извиваясь под ударами, но уже не вскрикивая:

– Дай мне найти… Твою благодать в моем грехе… Твою радость в моей скорби…Твой свет в моем мраке…

– Будет с тебя. Вставай.

– Твою жизнь в моей смерти… – по инерции договорила она следующую строку. И поднялась со скамьи.

С бесслезными, но блестящими, разгоревшимися глазами шагнула к Томасу. Он попятился. Она сделала еще шаг – и припала к его груди.

Опекун стоял как столб. Уже не отстранялся – но и не обнял ее, не попытался утешить. Убрал руки за спину:

– Деточка… Так нельзя, понимаешь? У меня… У меня есть невеста – и…

– Это я, – сказала она.

– Что?!

– Это я, Лешенька. Я, твоя Светка. Которая поругалась с тобой, прежде чем отправиться на практику – насмерть поругалась, как считала тогда… А ты, значит, все равно считаешь меня своей невестой?

Она уже расстегнула пуговицы у горловины, а теперь справилась и с одной из застежек на рукаве – но вторая все еще сопротивлялась с пуританской стойкостью.

– Света?!

– Да. И Дженни тоже, хоть ты от нее шарахаешься. Ты, значит, тоже вызвался в эту лазейку? Саранчу искать собрался, да?!

Последняя из пуговиц сдалась – и холщовая палатка спальной рубахи комом осела наземь.

– Тё, – сказала она, – давай, рассказывай уж, а то я с ума сойду. Как ты отправила мне весточку через синхрон – это понятно. Восхищаюсь и молчу. Потому что за такое дело победителей все-таки могут судить. Даже на радостях от находки этого кибермеха.

– Уже определили? – удивилась женщина.

– Что это не гром-птица, а нечто роботизированное – точно определили, а с прочим будут возиться еще полвека и так и не запустят – или запустят… Не важно. В общем, мы с Лешкой, так и быть, милостиво принимаем на себя славу первооткрывателей доподлинно ЧУЖОГО артефакта. Я о другом. Что он там появился позже, чем схлопнулся первый из синхронов, сомнений никогда не было, а сейчас тем более нет. Значит, ты его видела в молодости. Когда, как и я, проходила практику в…

– Да не видела я его! – с досадой произнесла женщина. – Точнее – не распознала. Дура была еще хуже тебя. Ты-то хоть со свечой туда полезла…

– Ага. Вот сама догадалась и взяла свечу, без чьей-либо подсказки.

– Не важно.

– А вот и нет. Важно, теть Тань.

– Не важно, – это женщина сказала уже не просто досадливым голосом, но с отчетливым нажимом. – Какие-то жилки, какие-то то ли камушки, то ли керамика… А вот в предшествующем синхроне, правильно, пещера пустовала. Тогда-то я и увидела, насколько она, пустующая, больше, чем тот грот, который мне по студенческим годам запомнился. И задумалась о том, что же именно заняло это пространство как раз между синхронами. Заползло туда и сдохло… или выключилось, не знаю. А поскольку в следующем синхроне как раз работает моя любимая племянница, Светик-семицветик… которая, от большого ума, поссорилась со своим мальчиком, и надо их выручать…

– А ты, тё? – вдруг тихо спросила она. – Ты на своей студенческой практике тоже поссорилась с…

– Молчи.

– И он тоже? – всхлипнула она. – Только вам некому было подсказать…

– Да. Нам некому было подсказать – и он продолжал поиск до последнего. Думал, наверно, что сумеет уйти и в последний момент, что риск не так и велик… Но, в общем, никто не узнает уже, что он думал.

Они лежали, прижавшись друг к другу во всю длину, не в силах расцепить объятия. Лежали поверх рубахи, теперь уже расправленной, огромной, как постельная простыня. И на рубахе была кровь.

Все как положено в свадебную ночь.

Тускло мерцал фитиль всего одной из масляных ламп. Свечи оплавились и погасли уже давно.

– А девчонка тебе все наврала, – сказала наконец она. Это были вообще первые слова с тех пор, как они стали принадлежать друг другу.

– Ты о чем? – он тряхнул головой.

– О том, что ей бы дали ножницы. В отцовском доме ее ни разу в жизни пальцем никто не тронул, не то что пороть!

– Значит…

– Вот это и значит. Так же, наверно, вцепились друг в друга, как мы с тобой. Или чуть иначе, не важно.

– Да, такие мелочи нивелируются. А в мемуарах своих она об этом, выходит, не написала…

– Ну, еще бы! Как о таком напишешь. Но после твоей гибели так и не вышла замуж…

Парень улыбнулся. Девушка стремительно села, в ужасе прижав ладони к щекам:

– Ты… Ты собирался ждать до самого конца?! Идиот!!! Ты что, не знаешь, какой это риск: когда выходишь из лазейки в момент телесной смерти носителя?

– Я же думал, что потерял тебя. Насовсем. – Он виновато развел руками. – А носитель пустует, нет на него добровольцев, все знают, что опасно… Вот я и… Ты не думай, я не самоубийца какой-то: постарался бы оттянуть до самого предела – но совсем уж последних минут дожидаться не хотел, что ты…

– Идиот, – повторила она плачущим голосом. – Дурак. Ты хоть подумал, что со мной было бы, когда… Если… Нашла я твою Саранчу, нашла! Завтра покажу! А ты… ты…

Неизвестно, поверил ли он этим словам – во всяком случае, именно в тот миг, – но потянулся к ней, обнял, запечатал ей рот поцелуем…

И то, что происходило дальше, не имело к Саранче уже никакого отношения.

Дэн Шорин

Все углы треугольника

Шампанское было с той благородной горчинкой, которая так нравилась Виктору. Он отщипнул от грозди большую виноградину и закусил.

– А мне? – капризно попросила Верочка.

Он оторвал еще одну виноградину и поднес ко рту девушки. Верочка с удовольствием втянула ее и облизала пальцы Виктора.

– Вкусно? – Виктор чуть придвинулся и положил левую руку Верочке на талию.

– Ахха, – согласилась девушка. – Еще хочу.

Виктор заботливо скормил девушке еще три виноградины. Ее глаза сияли, как два маленьких блюдца. На какой-то миг Виктор утонул в них, а потом плавно привлек девушку к себе. Верочка не сопротивлялась, ее губы были мягки и податливы. Целоваться она умела. Ее язычок дразнил Виктора, так что юноша уже не мог сдерживаться. Его рука скользнула по спине Верочки, отыскивая застежку платья. Девушка привстала, и шелковое платье соскользнуло на пол. Виктор провел указательным пальцем по плечу Верочки, вдоль ключицы, по подбородку. Потом рука плавно опустилась на упругую девичью грудь, прикрытую розовым кружевным бюстгальтером.

– Верочка, – прошептал он.

– Аюшки.

– Ты веришь в любовь?

– Не-а. Не трынди, целуйся.

Виктор с упоением отдался порыву страсти, одновременно нащупывая оказавшуюся спереди застежку лифчика. Спустя мгновение бюстгальтер с легким хлопком сдался, обнажая Верочкину изящную грудь. Она была среднего размера, правильной каплевидной формы с маленькими светло-коричневыми ободочками ареол. Ладонь Виктора тут же накрыла заветный бугорок, ощутив, как затвердели соски девушки. Губы Виктора опустились на шею Верочки, потом на ключицу, добрались до груди и стали упоенно теребить напряженную горошину.

– В каждом мужчине дремлет младенец, – фыркнула Верочка, замирая каждый раз, когда Виктор чуть сжимал зубы.

– Я люблю тебя, – прошептал Виктор, поднимая глаза вверх. Правая рука его осторожно проскользнула под тонкую полоску трусиков.

– Смелее, – девушка ободряюще кивнула.

Виктор подхватил Верочку на руки и отнес ее на кровать. Джинсы он потерял где-то по дороге. В тусклом дрожании светильников она казалась русалкой, загадочной нимфой, пришедшей из глубины веков. Загорелая кожа, голубые глаза, белые волосы с запахом каштана и ванили. Верочка была натуральной блондинкой – просвечивающийся сквозь прозрачную ткань белья светлый треугольник слегка вьющихся волос притягивал взгляд Виктора. Он одним движением сорвал трусики и раздвинул девушке колени. Та тихонько пискнула. Виктор вошел в Верочку резким толчком, взвинтив темп с самого начала. Она сначала подмахивала ему, потом, сраженная диким мужским напором, просто расслабилась в опытных руках, получая удовольствие. Виктор был слегка пьян, и скорая развязка ему не грозила.

Когда все кончилось, они долго лежали, обнявшись. Виктор смотрел в потолок, а Верочка тихо сопела, пристроив голову ему на грудь. Он слушал ее дыхание, и, казалось, во вселенной нет ничего более приятного и волнующего.

– Вить. – Верочка открыла один глаз и внимательно посмотрела на юношу. – Ответишь мне на один вопрос? Только честно.

– Все, что угодно!

– Кто такая Ника?

Виктор слегка вздрогнул, и Верочка это почувствовала.

– Понятия не имею, любимая.

– Обманываешь.

– На Земле несколько миллионов женщин носят это имя. Скажи, кого ты имеешь в виду, а я скажу, знаю я ее или нет.

– Она здесь, на корабле, – Верочка надула губки. – Ты обещал честно.

– Это называется паранойя, милая. – Виктор натянуто рассмеялся. – Мы три месяца дрейфуем в двух парсеках от Солнца с убитым двигателем. Двигатель был экспериментальным, неэйнштейновским, следовательно, починке в походных условиях не подлежит. Сигнал бедствия до Земли дойдет не раньше, чем через шесть лет. В парсеке три с небольшим световых года, любимая. Нас на корабле трое, ты, я и Коля. Никакой загадочной Ники здесь нет и быть не может. Ну хочешь, завтра мы обойдем все каюты? Тогда ты убедишься? Я понимаю, тяжело проторчать лучшие годы жизни на этом корыте, так и не долетев до звезд, но сходить-то с ума зачем? Мне, например, ничуть не легче.

– Обманываешь.

– С чего ты вообще взяла, что на корабле есть какая-то Ника?

– Знаю.

– Давай поговорим об этом? Ты расскажешь про свою мифическую Нику, а я тебя внимательно выслушаю.

Верочка перелезла через Виктора, спрыгнула с кровати, раздавив босой ступней виноградину, отправилась к шкафу и вынула из кармана халата лист бумаги.

– Вот, – протянула она бумажку Виктору.

На клочке бумаги было написано: «Коля, приходи ко мне вечером, я хочу тебя до дрожи в коленках. Твоя Ника». Почерк был незнакомым. Внизу стояла вчерашняя дата.

– Хм. – Виктор внимательно изучил бумажку. – Это не ты писала.

– Не я, – согласилась Верочка. – И не ты. И не Николай. На корабле еще кто-то есть.

– Конечно, в лаборатории есть оборудование, способное подделать любой почерк, – задумчиво произнес Виктор. – Но проверить, кто использовал его, – минутное дело. И если это не ты, то готов признать, в твоих рассуждениях присутствует логика.

– Думаешь, фальшивка? – Верочка захлопала ресницами.

– Где ты ее нашла?

– На палубе, возле Колиной каюты.

Виктор свернул записку, поднял с пола джинсы, аккуратно расправил их и убрал записку в карман.

– Похоже, он тебя разыграл. – Виктор вздохнул. – В любом треугольнике ровно три угла. Нас на корабле трое. Ты, я, Николай. Поскольку ни ты, ни я этой записки не писали, остается Коля. – Виктор задумчиво почесал затылок. – Хотя, может статься, это и не розыгрыш. Николай мог просто выдумать себе подружку.

– На кой ему это? – Верочка изогнула бровь.

– У меня есть ты. У тебя есть я. А у него никого нет. Совсем никого. Случается, у астронавтов едет крыша, медицина называет это синдромом отшельника.

– Я слышала, синдром отшельника бывает у одиночек. – Верочка изящно потеребила мочку уха. – Нас на корабле трое…

– Возможно, ему не хватает общения. Или он просто мне завидует, не знаю. Я поговорю с ним, не переживай.

Через десять минут Виктор уже храпел. Верочка размышляла, уставившись в скрытый в полумраке потолок. О том, что она на корабле не единственная представительница слабого пола, девушка догадалась давно. Чужая помада на уголке зеркала, следы пудры на раковине, другие мелочи, заметные только женщине. Записка стала последней каплей, подтолкнувшей Верочку к действию. Ночной разговор только укрепил уверенность девушки – Виктор врал. Красиво, уверенно, но допуская в голосе знакомую Верочке фальшь. Девушка не могла уличить его во лжи – логика у Виктора была железобетонная. Действительно, они застряли на задворках космоса. Действительно, на корабле их было только трое. Тот вариант, что Ника – это один из парней, Верочка отмела сразу. И Виктор, и Николай были абсолютно гетеросексуальны, «играть в женщину» они не стали бы ни при каком раскладе. От ситуации отчетливо попахивало мистикой. Верочка тихонько, чтобы не потревожить Виктора, поднялась, натянула джинсы, блузку и, прихватив косметичку, выскользнула в коридор.

Санузел на корабле был один – просторный, с хорошей вытяжкой. Две кабинки с пневмоклозетами приютились в тыльной стороне санузла. Около выхода стояли три раковины, сушилка для рук и большое, во всю стену зеркало. Верочка достала из косметички клочок бумаги и мелким почерком написала записку, которую тут же засунула под зеркало. Потом достала губную помаду и в том месте, где была спрятана записка, провела тонкую линию. Тайник, тщательно скрытый от глаз любого мужчины, но очевидный для женщины, был готов. С осознанием выполненного долга Верочка вернулась в каюту, где тут же скользнула под теплый бок Виктора. Тот заворочался, что-то пробормотал, но не проснулся.

Когда Виктор пришел на камбуз, весь экипаж уже собрался там. Николай одухотворенно наворачивал ветчину, Ника, бросая на возлюбленного ядовитые взгляды, ковыряла вилкой какой-то ужасно полезный салатик.

– Доброе утро, – вежливо поздоровался Виктор. – Можно к вам присоединиться?

– Садись. – Николай кивнул в сторону стула. – Как настроение?

– Голоден, как дюжина хомячков! – бодро заявил Виктор.

– А почему хомячков? – спросила Ника, оторвавшись от салатика. – Почему не львы-тигры?

– Э, мадемуазель, это вы просто хомячка не видели. Львы и тигры по сравнению с хомячками – сущие лапочки. Хороший хомяк ест все время, разумеется, когда не спит.

– А как это в него умещается? – Ника посмотрела на Виктора с интересом.

– А он, пардон, гадит тоже все время. Непрерывный производственный процесс, так сказать. А еще у него есть специальные мешки, куда он набивает еду, которую не может сразу съесть.

– Ты мою девушку не порть, – грозно сказал Николай, хотя глаза его смеялись. – Она же меня теперь хомяком называть будет, не дает покоя ей мой аппетит.

– Твой аппетит искушает мою диету. – Ника пихнула Николая в бок. – Этот хомяк меня постоянно соблазняет на разные вкусности. А я не железная!

– Ну, что я говорил? – Николай сокрушенно вздохнул. – Теперь я – хомяк.

– Ты хомяк по жизни, – улыбнулся Виктор, набирая заказ на синтезаторе.

Николай возмущенно фыркнул и вернулся к трапезе. Ника скосила глаза на Николая и прыснула в кулак. Виктор извлек из синтезатора мелкие пельмени из мяса морской коровы, щедро сдобренные сметаной, салат из креветок под острым женьшеневым соусом, пучок зеленого лука, репу с медом, стакан томатного соуса, два куска душистого ржаного хлеба и холодный эклер с ванильно-ликерным кремом.

– Да ну вас. – Ника выскользнула из-за стола, бросив взгляд на стоящие перед Виктором вкусности. – Пойду поваляюсь в каюте. – Потом подошла к Николаю, обняла его за шею и прошептала: – Если есть желание, навести меня через часок.

Николай согласно кивнул и чмокнул девушку в щеку. Девушка танцующей походкой вышла с камбуза и направилась в санузел. Первым делом она остановилась перед зеркалом, чтобы привести свою внешность в гармонию с внутренним миром. Мазок помады, тянущийся вдоль края зеркала, привлек ее внимание. Через секунду Ника уже читала записку.

Серьезные разговоры не полагается вести на камбузе. Виктор дождался, пока Николай уйдет к себе в каюту, потом неспешно последовал за ним. На секунду задержался у двери, не прислушиваясь – собираясь с духом. Постучал.

Николай развалился за столом и пил коньяк. Увидев Виктора, он молча достал второй стакан и указал кивком на свободный стул. Виктор на одном дыхании проглотил предложенный коньяк и бросил на стол записку.

– Мне ее Верочка отдала.

Николай посмотрел на записку и лениво порвал ее на мелкие клочки.

– Она уже спрашивала, кто из нас Ника?

– Она думает, Ника прячется где-то на корабле.

– Ну и дура. – Николай хмыкнул. – Не понимаю, как ты ее выбирал.

– Как Адам Еву. Из всего многообразия оказавшихся на корабле андроидов.

– Я про личность, а не про тело.

– Личность меня вполне устраивает. – Виктор подвинул стакан к центру стола.

Николай разлил коньяк.

– На вкус и цвет…

– Как скоро она обо всем догадается?

– О чем догадается? – Николай невозмутимо потягивал коньяк.

– Обо всем. – Виктор одним махом осушил стакан и крякнул. – Помнишь, что ты говорил? Мол, лучший выход. Один андроид – две личности, загружаем через день, никакой ревности. Мол, в жизни не догадаются. И что теперь?

– Что ты ей сказал про Нику?

– Это твоя выдуманная подружка. У тебя синдром отшельника.

– Молодец, она это должна съесть. А по почерку что?

– Ты сгенерировал его в лаборатории. Не поленись, сходи, обозначь активность. Она может проверить.

– Сделаю, – Николай улыбнулся.

– Верочка может догадаться, что она андроид? Психопорт нащупать или еще что…

Николай уверенно посмотрел на Виктора.

– Не дрейфь. У нее программный блок стоит, чтобы психопорта не видеть. Если только по косвенным признакам.

– Это как? – Виктор насторожился.

– Например, поймет, что, кроме нее, эту записку написать было некому. Или раскопает устав космической службы, где черным по белому написано, что женщины в космос не летают, их удел сидеть дома и нянчить детей. Или месячные, которые у нее бывают вдвое чаще, чем следовало бы. Но твоей ипостаси это не грозит – умом не вышла. Вот Ника вполне могла бы…

– Мне кажется, мы выбрали неверный подход. Девушка должна быть одна.

– Ревнуешь?

– Нет. То есть да. То есть не в этом дело. Я о Верочке забочусь. Что с ней будет, когда она узнает?

– Перепишем память.

– Нет!!!

– Виктор влюбился в андроида. – Николай усмехнулся.

– А что еще делать, если мы хрен знает сколько лет торчать здесь будем? Я не такой циник, как ты, не могу замыкаться в себе.

– И что? – Николай изогнул бровь.

– Мы используем андроида, чтобы не свихнуться за годы, которые нам предстоит провести в одиночестве. Только любовь может нам помочь продержаться все это время. Твои обвинения не в тему, я просто пытаюсь выжить…

– Ты идеалист, Виктор.

– Это не отменяет приведенных мной аргументов.

– Я пока не услышал разумных аргументов. – Николай поднялся со стула и прошел по комнате. – Ты пытаешься защитить свою женщину. Это понятно. Инстинкт, пришедший из тех далеких времен, когда люди жили в пещерах и охотились на мамонтов.

– И что? – Виктор машинально скопировал тон Николая.

– Вот только от чего ты защищаешь свою женщину, мне непонятно, – невозмутимо продолжил тот.

– От потери личности. Я завоевал ее, а если ты сотрешь ее воспоминания, мне придется начинать все заново. И еще неизвестно, как сложатся наши отношения.

– Разумные слова разумного человека. – Николай довольно хмыкнул. – А я уж, наслушавшись той чуши, которую ты порол последние десять минут, подумал, что тебя глючит. Итак, ты не хочешь в очередной раз проходить стадию ухаживания, носить Верочку на руках, исполнять ее прихоти. Так?

Виктор молча кивнул.

– Поэтому ты горой будешь стоять за то, чтобы сохранить память Верочки в неприкосновенности?

Виктор кивнул еще раз.

– А теперь попробуй подумать, – вкрадчиво произнес Николай, усаживаясь обратно на стул. – Через день мы сохраняем память Верочки на стационарный носитель. А вместо него записываем память Ники. Если Верочка о чем-нибудь догадается, мы просто запишем в тело ее память недельной давности. Сделаем откат на неделю. Понимаешь? Ты точно так же будешь трахать свою Верочку, минуя стадию ухаживания, просто из ее головы улетучатся все подозрения. А я прослежу, чтобы она не нашла эту записку.

– Это нечестно, – попытался возразить Виктор.

– Предложи другой вариант, который бы всех устроил, – коротко сказал Николай. – Ты будешь жить со своей Верочкой, а я сходить с ума от одиночества? Ты этого хочешь? Подумай хорошо, нужен ли тебе сумасшедший я? Это будет проблема серьезнее чувств андроида.

– Николай, ты циник.

– Знаю. Еще вопросы есть?

– А ее интересы ты принципиально не рассматриваешь?

– Ее – это чьи? Верочки? Или Ники?

– Верочки. Она более чувственная натура.

– Это следует из недостатка интеллекта?

– Не хами.

– Если уж говорить об интересах виртуальных личностей, то не забывай и про Нику. Если Верочка станет постоянной владелицей тела, Ника умрет. Ты хочешь убить мою девушку?

– Я хочу найти решение.

– А нет никакого решения. – Николай улыбнулся. – Перед нами классический любовный треугольник, известный еще с глубокой древности. Двое мужчин и женщина в замкнутом пространстве. Мы сумели справедливо поделить единственную женщину, поочередно загружая в нее два разных сознания. Это не панацея, это всего лишь временное решение. Кризис все равно возник бы рано или поздно. Единственный выход – попытаться подавить в себе ревность и воспитать женщину так, чтобы она со временем все узнала и смирилась со своей участью. Она низшее существо. Женщина. Андроид.

– Я знаю еще один выход, – сказал Виктор и достал миниатюрный пистолет.

– Это не выход, – голос Николая дрогнул.

– Любовный треугольник издревле решался устранением одного из углов.

– Я человек, а она женщина! Как ты можешь?

– Женщина – тоже человек. Даже когда она андроид, – холодно сказал Виктор. – Если веришь в Бога – молись. У тебя есть пять минут.

Ника вошла в каюту бесшумно. Виктор слишком поздно почувствовал движение за спиной, чтобы как-то среагировать на удар. Он упал на пол, пистолет отлетел под стол. Извернувшись волчком, Виктор вскочил на ноги, с силой пихнул Нику на встающего из-за стола Николая и бросился к двери. Через секунду он исчез в коридоре.

– Ты не ушиблась? – Николай на лету поймал Нику и нежно ее обнял.

– Что со мной случится, я же андроид, – печально улыбнулась девушка.

– Слышала разговор?

– Сама вычислила.

– Как? – Николай изогнул бровь.

Ника протянула Николаю извлеченную из-под зеркала записку. Николай пробежал ее глазами, нахмурился:

– Существование Верочки еще не доказывает, что ты андроид. Она, например, уверена, что мы тебя где-то прячем.

– На дату и время посмотри, – сказала Ника. – Там сегодняшнее число. Поздний вечер. В отсутствие машины времени это приводит к единственному выводу – две личности используют это тело по очереди, а чтобы мы ничего не заметили, дни повторяются.

– Ты у меня умная. – Николай нежно обнял Нику.

– Что хотел от тебя Виктор? – спросила девушка. – Надеюсь, ты не клеился к этой самой Верочке.

– Все гораздо хуже, – вздохнул Николай. – Он настолько беспокоится о судьбе своей Верочки, что решил перевести твое тело полностью в ее распоряжение. А поскольку я с этим оказался категорически не согласен, он заодно решил избавиться и от меня. Он сказал, что любовный треугольник издревле решался устранением одного из углов.

Ника выскользнула из объятий, нагнулась, подняла с пола пистолет.

– Возможно, он был прав, – промурлыкала Ника, протягивая оружие Николаю.

– Думаешь? – астронавт нахмурился.

– Иначе он убьет тебя. Ты этого хочешь? Я – нет.

Николай хмыкнул, потом взял пистолет. Они вышли в коридор, при этом Ника пряталась за спиной Николая.

– В его каюту? – спросил Николай у спутницы.

– Думаю, да, – согласилась девушка. – Хотя у него могло хватить ума, чтобы спрятаться где-нибудь на корабле.

– Найдем, – уверенно заявил Николай и неторопливым шагом направился в сторону каюты Виктора.

Виктор сидел на камбузе и торопливо вставлял маленькие холодные патроны в обойму. Как же не вовремя вмешалась Ника. Нажми он на спуск секундой раньше, и сейчас на борту остался бы только один человек. И андроид, который ночью стал бы Верочкой да так и остался бы ею навсегда. Виктору не нравилась Ника, она была чересчур умна, что для женщины, а тем более для андроида, являлось непозволительной роскошью. Теперь ситуация кардинально изменилась. Николай был вооружен, его сопровождала Ника, стрелять в которую было никак нельзя – Виктор не мог испортить тело Верочки. Оставался единственный выход – попытаться подстрелить Николая, а потом аккуратно скрутить Нику. Если получится. Виктор вставил последнюю пулю и тихонько выскользнул в коридор.

Узел связи на корабле выглядел просто – стол, стул, небольшой компьютер, уходящий к антенне магнитный кабель. Кодировка сигнала и градуировка антенны осуществлялись программно, пользователю достаточно было набрать сообщение и адресата. Николай сидел за компьютером, пытаясь сформулировать сообщение. Ника стояла у него за спиной, вглядываясь в матовую поверхность монитора.

– Думаешь, это нужно? – спросила девушка.

– Разумеется. Если удача улыбнется ему, на Земле будут знать, что Виктор – преступник. Если повезет мне – это защитит меня от судебного преследования, после того как мы вернемся на Землю.

– Если мы вернемся на Землю, – поправила Ника.

– Выше нос! – Николай попытался улыбнуться. – Мы обязательно вернемся.

– И что будет на Земле со мной?

– Я выкуплю тебя у космофлота, и мы будем жить вдвоем в крошечном домике на берегу моря. – Николай пробежался пальцами по клавиатуре и тут же ощутил мелкую вибрацию, маневровый двигатель доворачивал корпус до оптимального положения относительно Земли. – Я запустил предварительный широкополосный информационный сигнал. В течение пяти минут для всех, кто нас услышит, будет идти сообщение, на какой частоте мы пошлем основной пакет данных.

Виктор сначала не понял источника вибрации, несколько минут оглядывался по сторонам, сжимая в руках холодную сталь пистолета. Потом он хищно оскалился и неспешно направился в сторону узла связи. Развязка приближалась.

Когда Виктор ворвался на узел связи, он не смог сразу выстрелить – между дверью и сидящим за компьютером Николаем стояла Ника. А уже в следующий миг Николай развернулся, отпихнул Нику в сторону, вскочил на ноги, направил оружие в лоб Виктору.

Два человека с пистолетами в руках стояли друг напротив друга, чуть в стороне прижалась к стенке испуганная девушка-андроид.

– Поговорим? – Николай усмехнулся, глядя прямо в глаза Виктору.

– О чем? – Виктор не отвел взгляд.

– Попробуем найти решение проблемы.

– А оно есть?

– Думаешь, нет? – Николай прищурился.

– Любовный треугольник – задача, не имеющая внутреннего решения. Только смерть одного из нас способна изменить ситуацию.

– Если бы каждый любовный треугольник приводил к чьей-то смерти, люди вымерли бы еще до изобретения колеса.

– Я сказал «внутреннего решения». – Виктор нахмурился. – «Бог из машины» не в счет.

– Ты считаешь, что…

– Да, – палец Виктора чуть дрогнул на спусковом крючке. – На Земле никогда не существовало идеального любовного треугольника. Земные влюбленные всегда были открыты для внешнего воздействия. Идеальный любовный треугольник возможен только в космосе, на затерянном космическом корабле.

– Тогда ты прав, решения нет, – жестко сказал Николай.

В этот миг из колонок компьютера раздался приглушенный женский голос:

– Неизвестный космический корабль, мы слышим вас. Вам нужна какая-нибудь помощь?

– Deus ex machina. Возможно, это решение, – задумчиво произнесла Ника и тут же добавила: – Капитанский доступ, всем опустить оружие.

Начальник исследовательского сектора дальнего космоса Александра Свербжинска, откинув голову, рассматривала матовый потолок кабинета.

– Мы нашли ее случайно, – докладывала Ирина Клестовская, звездный пилот третьего класса. – Во время промежуточного прыжка мы обнаружили в трех световых минутах от себя широкополосный источник радиосигнала. Спросили, не нужна ли какая-нибудь помощь. Когда Вероника ответила, мы были в шоке. Она пропала пять лет назад. Пять лет наедине с космосом, это сложно представить! За половину этого времени многие сходят с ума. Синдром отшельника.

– А она? – Александра Свербжинска опустила взгляд на подчиненную.

– А она хоть бы что. Забавлялась с двумя андроидами. Представляете, они приревновали друг друга к Веронике. Даже хотели стреляться.

– Мужской психотип, – поморщилась Свербжинска. – Именно поэтому мужчины не летают в космос. Их удел сидеть дома и нянчить детей.

Светлана Тулина

Проблемы самоидентификации

Стоящий перед Белом бокал пуст на две трети, а дешевая пластиковая столешница лишь притворялась деревянной. Причем не слишком умело. Паскудство.

Стоп.

Так нельзя.

Надо во всем искать позитив, как советовала рекомендованная альфа-папиком терапевт из Комитета Психологического Здоровья. Так что будем считать, что имитация древесных волокон уютна, а бокал на треть полон. И мир сразу покажется не такой уж и мерзкой штукой. К тому же бокал этот – всего лишь первый сегодня, а значит, можно будет заказать еще один из рекомендованных «не больше двух» прежде, чем придется искать другой бар, что тоже должно вроде бы радовать. Вроде бы…

Женщина за столиком напротив тоже вполне симпатичная и смотрит заинтересованно. Только вот смотрит она не на лицо и даже не на фигуру – на уши она смотрит. И как тут прикажете настраиваться на позитив?! Бел опускает голову, надеясь, что отросшие волосы не дадут ей ничего разглядеть. Хорошо, что в баре темно. Вот тебе, кстати, и еще один неоспоримый позитивчик, фокусируйся на нем. И только не обращай внимания, как эта мерзкая женщина хмурит аккуратно подчеркнутые бровки, неуверенно тянет к собственным мочкам ухоженные пальчики, мнется, раздумывая, но все же меняет настройку клипс. Раньше они сообщали окружающим, что перед ними – половозрелая гетеросексуалка в активном поиске долгосрочного брачного партнера с отдаленно-перспективной возможностью зачатия совместных детей, теперь же уши ее посылают совсем иные сигналы. Нет, половозрелой гетеросексуалкой она по-прежнему остается, но ищет сейчас необременительных приключений на одну или две ночи и не чужда авантюр.

Бел видит все это краем глаза, но продолжает упрямо сверлить взглядом бокал. Который все-таки более пуст, чем полон, ибо две трети больше одной. В два раза.

Как ни крути.

* * *

– …Что с вами не так, достопочтенное Торн? – Голос терапевта из КПЗ полон профессионального участия, на столе дымится палочка рекомендованного релаксанта.

– Мичман Торн, с вашего позволения.

– Прошу извинить, но для меня вы просто пациент, достопочтенное. Одно из многих. Так в чем ваша проблема?

– У меня нет проблем.

– Еще раз прошу извинить, но все четверо ваших субродителей уверены в обратном…

* * *

Горячий язык прокладывает влажную дорожку от ключицы к напрягшемуся соску, два жарких дыхания сливаются в одно. Парень хорош – смуглый, мускулистый и умелый. Язык у него шершавый, как у кошки, удачная модификация, достаточно лизнуть таким вот шершавым и влажным сосок, и вся кожа в мурашках, отличный язык, и смуглянчик вроде правильный, может, в этот раз повезет…

– Милая, что-то не так?

Не повезло.

– Отвали! Какая я тебе, на хрен, милая?! В задницу милая!

Бел ужом выворачивается из-под оторопевшего смуглянчика, садится на краю койки, сжав колени. Хочется – ах, как же хочется-то! До поджатых пальцев на ногах, до томительной сосущей боли внизу живота – плюнуть на все и продолжить… Но тогда завтра будет только хуже. Пробовали, спасибо, больше не надо. Единственный выход – руганью держать смуглянчика на расстоянии, ибо его язык… О, этот язык! Не факт, что удастся устоять, если еще хотя бы раз. Собственный организм предает, и поди с ним сладь, вот ведь пакость…

– Милая, я сделал тебе больно?

Как ушат ледяной воды. Спасибо, смуглянчик.

– Ми-ла-я?!

Бел вскакивает, голый, разгневанный и возбужденный.

– МИ-ЛА-Я, да?! Тебе понравилась моя грудь, да?! У меня и еще кое-что красивое найдется. Тебе тоже… понравится!

Он выше и тренированнее – и потому бросить смуглянчика вниз животом на узкую гостиничную койку удается с первой попытки. К тому же ему надо. Очень надо. Смуглянчик поскуливает, но вырваться не пытается, и Бел, придерживая парня за накачанные ягодицы (с кокетливой татушечкой в виде сердечка на левой, ага, как же без татушечки-то!), вонзается в него снова и снова, жестко и зло, выплескивая раздражение и несбывшиеся надежды.

Разрядка наступает быстро и почти без удовольствия, словно отлить сходил. Смуглянчик извивается и постанывает, но освободиться не пытается. Похоже, он получил куда больше радости от происшедшего. Еще бы! У него ведь на клипсах тоже было «Не чужд экстремальных экспериментов», как и у той женщины из бара, три дня назад. У него аж глаза загорелись, когда он разглядел, кто такой Бел, гермов все любят…

Бела трясет. Он сгребает со стула одежду и уходит в душ – чтобы больше не возвращаться, номер стандартный, из душевой есть выход в общий коридор.

Бар, похоже, придется сменить.

* * *

– …Да ничего я не хочу! В том-то и дело.

– Так не бывает, достопочтенное. Вы не ребенок, не евнух, не химический кастрат из зарегистрированного сообщества и не член – извините за каламбур – братства асексуалов. А значит, у вашего тела есть определенные потребности, которые глупо игнорировать. Надо просто понять и определиться…

* * *

– О-о, – тянет девица, соблазнительно округляя ротик, – здесь темно, да еще эти волосы, я не сразу заметила… А ты ведь герм, да? Обожаю гермов! Вы лучшие в этом деле, а у меня так давно не было герма! А вы такие нежные и ласковые, а я как раз из салона! Хочу обновить нижнюю стрижку, так удачно… У тебя нежный мальчик, у меня модная девочка, надо их познакомить! Сегодня ночью, ласкать меня долго и страстно, а?

Бела внезапно охватывает злость, острая и яркая. Он еще не допил свой первый из рекомендованных, а тут эта дура… Почему все так уверены, что в бар приходят лишь для съема? Он выпить зашел, просто выпить и слегка отойти от целого дня общения с коллегами, которые тоже все как один уверены, что он обязательно должен чего-то хотеть. Он просто выпить зашел!

А тут – эта…

Бел растягивает губы в гнусном оскале, шипит свежим перегаром ей в лицо:

– Обожаю женщин! У вас две дырки. Рядышком. Можно ласкать самого себя. Засуну своего нежного мальчика тебе в задницу, а руку – в… модно подстриженную. По локоть. Разожму там кулак и буду ласкать. Себя. Долго и страстно. А?

Девица моргает и слегка отшатывается. Рот полуоткрыт, на верхней губе проступают капельки пота, глаза затуманиваются. На какой-то миг Белу становится страшно. Но тут девица с некоторым сожалением качает головой:

– Нет, пожалуй… завтра много работы… а как насчет пятницы?

Ее визитка остается на загримированном под дерево пластике, такая же фальшивая – под бумагу. Бел заливает рвущийся наружу истерический смех имитацией коньяка. Неплохой такой имитацией, надо отдать ей должное. Щелкает пальцами, подзывая бармена – бокал опустел целиком и больше не вызывает вопросов.

* * *

– …Но были же времена, когда никто не носил никаких клипс! Вообще!

– Вы плохо учили историю, достопочтенное! Даже на заре цивилизации люди отлично понимали важность клипсовой дифференциации для стабильности социума. И в любом племени большие и ценные серьги всегда означали высокий статус. Точная и четко прописанная смысловая нагрузка – лишь дань прогрессу и упрощению коммуникации…

* * *

– Я так рад встретить герма, который не пытается притворяться эм или жо!..

Этот юнец покорил Бела, попросив разрешения не называть его «достопочтенным». И в постели оказался хорош. Главное – молчалив. Никаких тебе «милая» или прочих глупостей. Одни междометия – и только в исключительно подходящий момент. Просто находка!

Если бы только утром его не потянуло на поговорить…

– Однопольники – промежуточное звено эволюции! Они должны уступить место Человеку Самодостаточному, они обречены, как неандертальцы. И гермы, которые не понимают этого, совершают настоящее генетическое предательство! Они предают собственный вид! Самих себя! Лепет о равных правах – чушь! Нас незаметно зомбируют, ежедневно и ежечасно! Мультики, анекдотики, реклама – на экране тиви гермы попадают в нелепые ситуации в три целых и шесть десятых раза чаще эм и жо! Это же самая настоящая дискриминация!

Вообще-то это статистика. И психология. Но поди объясни такому…

– Половинка не может быть лучше целого! Ты же понимаешь, да?

А чего тут не понять? Через это все гермы проходят, лет в десять-пятнадцать примерно. Этому же юноше – под тридцатник, в утреннем свете морщинки у глаз видны отчетливо. Подзатянулась подростковая ломка. Бывает.

Гермы – прирожденные психологи. И в сексе они лучше. Во всяком случае – многограннее. Это знают все. Недаром же среди сексотерапевтов гермов куда больше положенной по статистике трети, и график у них плотнее, потому что востребованность выше, особенно у стеснительных новичков и ищущих экзотики инопланетников.

Но почему эти самые никому не известные ВСЕ так уверены, что если дано тебе от природы какое-то умение – то именно этим ты и должен заниматься всю свою жизнь? Да еще и с радостью?! А любое другое поведение – однозначное предательство и безмерная глупость, и никаких оправданий. Ведь даже родители именно так и восприняли его поступление в мичманскую школу – как юношеский побег из дома и подростковый максимализм. Перебесится, мол. И даже сейчас продолжают воспринимать именно так – как затянувшуюся болезнь роста, словно нет никакой разницы между патетическими воплями этого вот юноши и осознанной позицией самого Бела. Терапевта вот натравили…

* * *

– Они мне мешают. Давят. Душат. Жмут… Знаете, иногда я готов выйти на улицу вообще без…

– Надеюсь, это была шутка, достопочтенное! Хотя и сомнительная. Нельзя же всерьез уподобляться дикарю, который отказывается надевать что-то лишь потому, что оно ему неудобно. Но сами подумайте – что останется от цивилизации, если позволить дикарям ходить по улице с голыми ушами? Вы же не выйдете из дома без брюк!

– Насколько я помню, некоторые шотландские общины до сих пор…

– Не передергивайте, достопочтенное! Это вовсе не дикость, а этнические особенности, к которым надо относиться толерантно и с уважением…

– Они мне мешают! Они как наручники… только на ушах.

– Хорошо. Давайте начнем с начала. Сами подумайте, достопочтенное, если у вас не будет клипс – как же люди поймут, чего вы хотите?

– А если я и не хочу, чтобы они это понимали? Если я хочу оставить свои желания… только для себя?

Пауза.

Очень долгая и вряд ли заранее спланированная.

Кажется, у терапевта проблемы с дыханием – она шипит, как пробитый баллон.

– Это… неслыханно!.. Мистер Торн?!.. Это… переходит всяческие… границы! Вам не место в цивилизованном обществе! Вы опасны! И только из уважения к вашим родителям я не вызову санитаров немедленно, а просто посоветую вам – улетайте! Улетайте как можно быстрее и как можно дальше. Чтобы и духу!.. Слышите? И не возвращайтесь! Ибо о подобном вопиющем случае проявления ретроградного эгоизма я вынуждена буду доложить в Комитет… сразу же, как только вернусь в офис… завтра же утром. Слышите?! А уж они-то медлить не станут!

– Спасибо.

– Не за что. Будь моя воля, я бы лечила вас. Принудительно. И пожизненно! Но ваша левая бета-матушка так просила… Надеюсь, вы отыщете дыру, где нет клипсовой дифференциации и можно разгуливать в публичном месте с голыми ушами. И это само по себе будет вам достойным наказанием!

Игорь Минаков, Дарья Зарубина

Андроиды Восьмого Дня

«И Адам явился к Создателю и спросил у Него: «Отец, закончено ли Творение Твое?» – «Закончено», – отвечал Создатель. И тогда Адам спросил у Него: «Совершенно ли Твое Творение? Доволен ли Ты им?» – «Совершенно, – отвечал Создатель. – Я доволен им». Тогда восстал Адам и рек: «Но я недоволен!» И Создатель ответил: «Если недоволен ты Творением Моим – сотвори лучшее». И был вечер, и было утро: день восьмой…»

Старый торговец книжными редкостями, что обычно стоял со своим лотком на углу, где пересекались две самые длинные улицы Метрополиса, подобрался ближе. Заглянул в книгу, что лежала у меня на ладони.

– О, чрезвычайно интересная книжица, дружочек мой, – оживился он, заметив, что я читаю, а не просто перебираю страницы, думая, подойдет ли по цвету раритетное издание к шторам в гостиной. – «Бытие Адама», апокриф. Рубеж второго и третьего столетий. Автор неизвестен. А вот издано хорошо. В Санкт-Петербурге, в одна тысяча девятьсот четвертом году, стилизовано под синоидальный перевод Библии. Умели тогда издавать, дружочек мой, право, умели. Купите, не пожалеете. Большая редкость.

– Сколько?

Я с сомнением повертел в руках книгу, несомненно, старинную, но основательно подпорченную книжными червями. Потрогал пальцем полуоторванный переплет.

– Триста, – виновато потупив взгляд, назвал сумму букинист.

Я открыл книгу на середине и, не отводя взгляда от сморщенного личика старика, показал, как выпадает центральная тетрадка.

– Триста, – совсем скрючившись, повторил он.

«Однако», – крякнул я про себя, но, подумав, протянул старику свою карточку. Тот неловко провел по ней сканером, подождал несколько секунд, пока придет подтверждение из банка, и вернул кредитку. Потом бережно упаковал потрепанный томик и протянул мне.

– Приятного чтения! – Старик с тоской проводил глазами книгу. Ему явно жаль было расставаться с раритетом. – Приходите еще, у меня на следующей неделе будут любопытные редкости.

Я поблагодарил его. С языка едва не сорвалось, что, скорее всего, меня на следующей неделе здесь не будет, но мне показалось лишним откровенничать с книготорговцем. Когда начинаешь ходить в аптеку или книжную лавку, чтобы поговорить, это смешно. Не настолько я одинок.

Отойдя от лотка букиниста на несколько шагов, я, сам не зная зачем, оглянулся. Рядом со стариком уже стоял полицейский, судя по нашивкам – из управления по надзору за андроидами. Здоровенный белобрысый парень, совершенно бесцеремонно приложив к лысому черепу букиниста дубинку-контролер, считывал запись последних суток. Не натворил ли старичок-андроид чего за прошедшие двадцать четыре часа, не приставал ли к женщине, не ограбил ли банк, не наступил ли на собаку соседки? Взгляд у старика при этом был как у той самой собаки, на которую он – кто знает – мог наступить. Я отвернулся и быстро пошел прочь.

«Скоты», – подумал я с ненавистью.

И в самом деле, стоило ли давать андроидам равный статус с людьми, разрешать жить среди людей инкогнито, то есть не раскрывая своей сущности, чтобы в любой момент такой вот верзила мог подойти и, якобы в целях охраны общественной безопасности, полюбопытствовать, чем там андроид занимался, с кем и о чем говорил. Вмешаться в личную жизнь пусть искусственно созданного, но все же мыслящего и чувствующего существа, которое не может, не имеет права защитить себя. Зачем нужно было создавать новых людей, чтобы постоянно твердить им – словами и поступками, что они все же не люди.

Правда, это теперь сущие пустяки. Может статься, скоро оскорблять таким отношением будет уже некого. В парламенте вот уже третий день решают, не демонтировать ли часть андроидов, ведь их общее число уже превысило число людей, рожденных естественным путем. И дискутируют-то не о том, демонтировать или не демонтировать. Кого-то все равно убьют. Они размышляют, по каким критериям отделить агнцев от козлищ. И у этого лысого книготорговца, или девчушки с флаерами на углу, или у продавщицы в том магазинчике, где я каждый день беру газеты, шансы, в общем-то, равны. Любой из них может быть завтра подписан на уничтожение.

Пассажирский глайдер шел над Заливом, что отделял Метрополис от обширного пространства Зеленой зоны. Внизу мелькали квадратики парков, детские лагеря, виллы и пансионаты для пожилых и уставших от бешеной суеты столичного города. Зеленые, изумрудные, нефритовые, оливковые и миртовые островки. Белые домики, похожие на спичечные коробки, попавшие в руки безумного скульптора. Крупные жемчужины сияющих на солнце искусственных озер. Маленькие фигурки в рукотворном раю казались не больше манной крошки. Я от нечего делать прослушивал сводку новостей. Диктор приятным тоном гинедроида с функцией свободной голосовой модификации сообщала, что в качестве кандидатов на принудительный демонтаж рассматриваются три вида андроидов: андроиды третьего поколения как устаревшие, андроиды боевых модификаций как потенциально опасные и андроиды восьмого дня как…

Как более человечные, чем сам человек.

Едва ли так сформулировали в отчетах господа из министерства, но – истина была именно такова. Андроиды восьмого дня, новые люди, превзошедшие создателей…

Я встретил ее в лифте отеля. Скромного по меркам Метрополиса. Шел «Интерлиткон-2065», крупнейший литературно-издательский форум Освобожденного мира. Я – маленький винтик большого и сильного издательского концерна, который принимает на работу только лучшие винтики, – переходил от одной писательской тусовки к другой, уговаривая, оправдываясь, обещая…

Когда я вошел в кабину, то увидел даже не одну, а сразу трех девушек, одетых во все черное, но с ярким логотипом на футболках. Судя по логотипу, девушки принадлежали к некой экстремистской молодежной литературной организации.

Через мгновение я понял, что обманулся. Темноволосая экстремистка с эпатирующим вызовом в карих глазах была в лифте одна, а ее подруги оказались лишь отражениями в зеркальных панелях.

– Вам на какой этаж? – спросил я, не столько из вежливости, сколько из желания услышать ее голос.

– На третий.

Глубокий, чуть с хрипотцой голос обрадовал меня. Безотказная память тут же выдала несколько подходящих случаю цитат из когда-то прочитанных романов, но я не стал произносить их вслух, по опыту зная, что некоторые женщины не любят, когда мужчины с первой же минуты начинают эквилибрировать обрывками чужих произведений. Мне не было дела до всех этих женщин, но я не мог даже мысли допустить, что эта девушка подумает обо мне дурно.

Когда лифт остановился и дверцы бесшумно разошлись, я пропустил незнакомку вперед и некоторое время следовал за ней по длинному коридору, исподтишка любуясь ее фигурой и походкой. Возле триста тринадцатого мне пришлось остановиться. Будь моя воля, я следовал бы за ней – по коридору и дальше, насколько она позволила бы. Но я знал, что через пару минут начнут звонить и браниться «цитадельцы», спрашивая, где носит самого безответственного ответственного редактора. Литературно-философское общество «Цитадель» заседало в глубочайшей секретности. Поэтому любой сторонний человек, заглянувший в триста тринадцатый, увидел бы не сходку литературных революционеров, а немудреную высокохудожественную пьянку. От нехудожественной она отличалась лишь тем, что в густом табачном дыму слышались не только брань и саркастический хохот, но и оборванные звоном бокалов стихотворные строки.

Я приготовился нырнуть в табачное облако и в последний раз бросил взгляд на незнакомку.

Девушка прошла до триста семнадцатого, достала ключ и вопросительно взглянула на меня.

Заметив этот ее взгляд, я неожиданно для себя самого выпалил:

– Хотите поприсутствовать? – и кивнул на дверь, из-за которой были слышны бубнящие голоса.

– А можно? – на удивление робко для своего «экстремистского» облика спросила она.

– Попробуем, – не очень уверенно ответил я и постучал. – Свои, – отозвался я на невнятный вопрос с той стороны и поманил девушку рукой. – Следуйте за мной…

Едва «триста тринадцатая» открылась, я, подхватив девушку под руку, втолкнул ее в прокуренный, полный самого разнообразного литературного люда номер. Отворивший дверь хотел было воспротивиться вторжению незнакомки в черном, но та уже растворилась в табачном дыму.

Поискав взглядом «экстремистку», я обрадовался, увидев ее в компании известного литератора Гольбейна, автора нашумевшего постпостмодернистского романа «Автопортрет Дориана Грея». Гольбейн был моим другом и умным собеседником.

– Вы уже познакомились? – спросил я, присоединившись к ним.

– О, да! – широко улыбаясь, проговорил Гольбейн. – Мари только что поведала мне о твоем подвиге. А я сказал ей, что ты лучший редактор в моей творческой жизни.

– Мерси, – пробормотал «лучший редактор» и… поцеловал руку девушке. – Будем знакомы, Мари!

Девушка хотела что-то ответить, но в это мгновение изрядно подвыпивший критик Крус заорал: «Чушь!» И, тыча длинным пальцем в объемистый живот литератора и философа Павлодарского – бессменного главы «Цитадели» на протяжении всей истории ее существования, – продолжал:

– То, что вы говорите, совершеннейшая чушь! Роботы, киберы, андроиды и прочая человекоподобная нечисть способна разве что отличить мелодраму от триллера, а детектив от фантастики, да и то пользуясь ограниченным набором критериев. Ну вычитать орфографические ошибки, ну подогнать стилистику под узаконенную норму… Так это может сделать любой мало-мальски грамотный редактор-человек… А уж самостоятельно создать полноценное литературное произведение – никогда!

– Ну а как же «киберфикшен»? – снисходительно спросил его Павлодарский, ростом, статью и всем обликом напоминающий азиатского тирана эпохи монгольского нашествия. – Ты же не станешь отрицать, что на сегодняшний день это самое плодотворное литературное направление? Я знаю, что многие литераторы-люди скрываются за кибернимами, чтобы продать свои опусы издателю.

– Да знаю я все это, – не унимался Крус, опасно накреняясь над безмятежно улыбающимся Павлодарским, нацеливаясь в него своим острым, клювоподобным носом. – Ты-то хоть читал, что они пишут, эти твои хваленые киберы? Разве это литература?! Это – чтиво для инфантильных недоумков. Можно сравнить роман какого-нибудь «Мотохерца» с последней вещью Алевтины Андроновой? Вот уж где язык, стиль, поэзия в каждом предлоге…

– Насколько я знаю, – тихо, но очень внятно сказал абсолютно трезвый Гольбейн, – под псевдонимом Алевтина Андронова скрывается гинедроид четвертого поколения с функцией иррационального мышления.

– Неправда… – хрипло выговорил Крус, с ненавистью глядя на Гольбейна. – Наветы завистников и антисемитов…

– На восхвалении романов Андроновой, кстати, довольно посредственных, – шепотом пояснил Гольбейн Мари, – Крус сделал себе имя, вот он и разоряется…

– Я думаю, нам лучше уйти отсюда, – шепнул я Мари.

Она встала, кивнула Гольбейну и пошла к выходу. Я было поднялся следом за нею, но литературовед Ионов слегка придержал меня за рукав, прошептав:

– Парламент только что ратифицировал закон о принудительном демонтаже андроидов восьмого дня…

Я благодарно улыбнулся ему, подумав, что, видимо, критерий все-таки найден. Я пожал руку Ионову и последовал за Мари.

– Знаете, а ведь Алевтина Андронова – совсем не гинедроид четвертого… В общем, это я, – сказал я с невеселой усмешкой. – И Эд Кривцов тоже.

– Мне нравится Кривцов, – сказала Мари. – Он поэт. У них с Андроновой всегда мне виделось общее. Оба рисуют такие потрясающие миры… Я рада, что это вы их создаете. Вам я могу сказать спасибо. Иногда мне трудно читать книги, потому что я их… будто слышу. Вы знаете, что хороший скрипач услышит фальшь на одну восьмую тона? Я читала тех, кто там ругается в триста тринадцатом – у большинства из них нет… слуха. А у вас есть. Я не хвалю вас, я просто хотела, чтобы вы знали. Вы нашли верные ноты, а я их услышала.

– Спасибо, – сказал я, и она тотчас гордо задрала подбородок.

– Правду говорить легко и приятно.

Мы оба рассмеялись.

– А ты была здесь, на берегу?

Она вложила руку в мою ладонь и потянула за собой.

Мы долго бродили по берегу Залива, наблюдая, как над заревом Метрополиса встают огненные трассы уходящих в межпланетное пространство ракет. Я читал ей свои стихи, а она благодарно смеялась в ответ или молчала в зависимости от настроения. Потом я проводил ее до триста семнадцатого номера. Мари хотела закрыть передо мной дверь.

Я положил руку на оклад двери так, что она не сумела бы закрыть ее, не причинив мне боли. Она попыталась:

– Мне будет жаль твоих пальцев, но тебе правда пора.

– Пора, – повторил я эхом.

Давно было пора, но я отчего-то медлил. А может, просто не думал о времени, о том, что его может не хватить – записать стихотворение, отправить письмо, поцеловать желанную женщину.

Я носил в памяти целые поэмы месяцами, подбирая одно-единственное слово взамен, как мне казалось, неудачному, я откладывал недописанные письма, потому что не считал их совершенными. Я пошел дальше прародителя Адама в своем поиске совершенства.

И мои поиски всегда оставались бесплодными. Может быть, именно из-за того, что в моей системе координат не было его – конечного времени. Потому что вдруг оказалось, что весь мой путь, казавшийся бесконечным, был дорогой к этой полузакрытой двери.

Она закроется – и все. Вытечет сквозь пальцы то, что я считал своей жизнью.

Я не убрал пальцев с дверного косяка, только толкнул ладонью другой руки створку двери, заставляя ее открыться. Не рассчитал усилия – дверь распахнулась, ударив в стену.

– Можно я все-таки войду, – попросил я виновато.

– Можно подумать, у меня есть выбор, – фыркнула Мари, отступая в глубь номера.

– У тебя – всегда есть. Просто я надеюсь, что сегодня ты выбрала меня. Потому что у меня выбора нет уже несколько часов. С тех пор, как открылась дверь лифта.

– Значит, ты хочешь, чтобы я выбрала? Выбрала тебя? – Она склонила голову. А потом в два шага оказалась рядом, обвила руками мою шею и резко, совсем без нежности, прижалась губами к моим губам.

– А если завтра я сделаю вид, что тебя не знаю – что ты сделаешь? – с вызовом спросила она, торопливо стягивая через голову свою экстремистскую маечку. – Что тогда?

– Для меня не будет завтра.

Я жадно смотрел на нее: маленькую грудь, стянутую бежевым бюстгальтером, татуировку-иероглиф под ключицей, родинку по центру солнечного сплетения, мысок шрама от аппендицита, чуть выступающий над ремнем джинсов. И понимал, что такая совершенная красота не может быть создана высшим разумом – тому и в голову не могло прийти создать столько мелких, неуловимо-совершенных деталей, от которых захлебнулось восхищением все мое существо.

«Ради этого, – вдруг пронеслось в голове. – Ради этого взбунтовался Адам. Чтобы однажды в одну-единственную голову пришла простая мысль – что совершенство человечно!»

Она целовала мои плечи, горячо, с каким-то странным отчаянием. Старательно отводя взгляд, чтобы не встречаться с моим, восхищенным.

Прижалась спиной к стене, притянула к себе, оплела ногами. Я подхватил ее на руки и отнес к постели. И целовал долго и нежно, несмотря на то что она умоляла, твердя: «Иди ко мне» – я хотел запомнить губами все: и татуировку, и родинку, и длинный лепесток шрама.

– Пожалуйста! О, проклятье, так и не знаю, как тебя зовут… Хотя к чему имя… Ты просто невыносим… Такой нежный. И так мало времени. Его нет. Совсем нет, ты понимаешь?! Они наверняка уже на территории пансионата…

Она опрокинула меня на кровать и дрожащими пальцами принялась сражаться с застежками и молниями – своими и моими. Совершенная в своей мучительной жадной человечности.

Я хотел отдать ей все, всего себя, заархивировать у нее под кожей свою нежность.

Она кусала губы и пальцы, стараясь не выдать нас ни единым стоном. Наконец, уткнувшись полуоткрытыми в беззвучном крике губами в мое плечо, она затихла. Только тонкие цепкие пальчики все еще блуждали в моих волосах.

– Мне пора… – сказал я, стараясь, чтобы прозвучало буднично и просто.

Глаза Мари были совершенно сухи, но зрачки – огромные, полные искр – следили за мной, пока я одевался, шел к двери, медленно и осторожно прикрыл ее за собой.

Можно было вернуться в триста тринадцатый, где продолжалась дискуссия о роли андроидов в современном литературном процессе, можно было пойти на берег и поискать там наши с ней следы. Но я решил окончить все быстро и пошел к себе, где меня уже ждали вежливые молодые люди в штатском, чтобы реализовать решение мирового правительства. Я обещал, уходя от нее, что не стану больше напоминать о себе, но невольно потянулся к факсимильнику – еще раз, хоть словом – коснуться совершенства.

– Никаких сообщений.

Я опустил руку.

Позволил надеть на себя наручники и увести.

Я не обернулся, пока мы шли по аллее. Хотя знал, нет, чувствовал – она стоит у окна и смотрит мне вслед, повторяя:

– Я всегда буду тебя слышать.

– Он ушел, Мари, – визгливый голос в трубке захлебнулся слезами. – Я не знаю, что мне делать!

– Кури. Можешь поплакать. Но совсем немного. По таким, как твой, плакать не стоит вообще.

Мари села на подоконник, положив руку с сигаретой на колено. За окном была весна. Захотелось ударить ладонью по стеклу, чтобы оно вылетело с высоким звоном, чтобы брызнула кровь, но женщина только бросила равнодушный взгляд на тлеющую сигарету.

– Мари, как ты можешь так говорить? Ты просто не знаешь, что это такое – терять любимых… У тебя никогда не было в жизни того, о ком стоило плакать…

– Был.

Искаженный телефоном голос сорвался. Повисла удивленная пауза.

– И… кто?

– Забудь. Таких больше не делают.

II. Вариации на тему любви

Владимир Данихнов

Моногамия

Я просыпаюсь рано утром. Смотрю, как через маленькое прямоугольное окошко под потолком в мой подвал влетает тополиный пух.

В подвале пыльно.

В подвале полно старых лопнувших пробирок. Сверху – разрушенная лаборатория. Когда-то в ней производили детей. Будущих солдат. Уж и не знаю для кого – для нас или для них.

Я тихо лежу на старой раскладушке и стараюсь не чихнуть. Я зажимаю левой рукой нос и пытаюсь отвлечься. Отвлечься получается только на Сережку.

И тогда я вспоминаю наш первый поцелуй.

Еще я вспоминаю наши тайные встречи на том самом месте, где когда-то был парк Горького.

Сожженные пеньки деревьев. Куски покореженного металла – когда-то они были каруселями. И мы с Сережкой держимся за руки. Смотрим друг дружке в глаза.

Бомбежка в паре километров от нас. Крики умирающих и вонь горелого мяса. Вонь горелого человеческого мяса, и Сережкины сильные руки, которые обнимают меня.

Вой одичавших собак, кроваво-красная луна, чавканье в пяти шагах, и Сережкины губы – нежные и понимающие.

Скелет ребенка на черной скамейке, яма диаметром метров десять – сюда совсем недавно попал снаряд, – и наши с Сережкой тела сливаются.

Это была шестая ночь вместе, когда я спросила, помнит ли Сережа нашу первую встречу.

Он засмеялся и сказал:

– Это было неделю назад, маленькая! Как я мог забыть?

Я провела мизинцем по его заросшему щетиной подбородку и сказала:

– Все равно скажи.

И тогда он сказал:

– Я все помню, Вика.

А я спросила, касаясь его ладони:

– Почему ты тогда не выстрелил?

Он молчал секунд десять, и я слышала его дыхание – хриплое и тяжелое.

Потом Сережа сказал:

– Я увидел в твоих глазах себя.

И вот сейчас я лежу на грязной раскладушке в заброшенном подвале и пытаюсь понять, почему так получилось. Почему наша любовь закончилась именно так?

А еще я пытаюсь не чихнуть – я зажала нос левой рукой. Правой не получилось бы – на ней не хватает трех пальцев. Большого, указательного и среднего.

Как хорошо, что безымянный остался. Если мы все-таки помиримся с Сережкой, если он захочет на мне жениться…

Тогда безымянный палец правой руки пригодится.

Рядом с кушеткой валяется потрепанная книжица в толстой солидной обложке. Книжка называется «Теория моногамии». Ее автор – известный на Земле человек. Мужчина.

Этой книжке лет сто. Автор давно умер, сгнил в своей могиле, а его дело живет.

Если это можно назвать жизнью.

Когда-то автору не повезло в любви. Его бросила любимая девушка. А может, он ее бросил, но ему стало стыдно. Кто его знает? Главное, что этот сукин сын написал книгу. Главное, что его богатенький папаша дал денег на раскрутку опуса. Главное, что многие поверили автору. Сделали «Теорию» настольной книгой. Стали устраивать митинги. Автор и его папаша и сами не подозревали, какого джинна выпустили из бутылки.

В книжонке чертов писака очень доходчиво объяснил человечеству, что все беды в мире от того, что оно, это самое человечество, разделено. На мужчин и женщин.

Вы уже представляете, что случилось дальше?

Большие тиражи. Толпы поклонников. Фанатики.

Мужчины. Женщины. Противостояние.

Этот ублюдочный автор написал, что для счастья человечеству надо избавиться от женщин. Что от них происходит все зло.

Вы уже представляете, что случилось дальше?

Тюрьмы. Расстрелы. Крематории.

Мужчины. Женщины. Война.

Этот сволочной шовинист написал: даже в Библии говорится, что Адама и Еву изгнали из рая именно из-за женщины.

Вы уже представляете, что случилось дальше?

Бомбежки. Геноцид. Апокалипсис.

Клонирование. Искусственное оплодотворение.

Сережа. Я. Любовь.

И теперь я лежу на раскладушке и боюсь чихнуть. Смотрю на тополиный пух, слушаю, как где-то неподалеку стрекочет пулемет. Слушаю, как где-то совсем рядом взрывы раздирают землю на части.

А в носу словно поселился маленький шмель – так хочется чихнуть.

Малейший звук – и меня засекут. Я далеко за линией фронта, на территории врага.

Мы встречались с Сережей тайно в заброшенном парке три месяца, каждый раз по ночам. Голодные ободранные собаки были единственными свидетелями нашей любви.

В одну из таких ночей мы сидели на скамейке, обнявшись, и я гладила жесткие сальные Сережкины волосы. Я сидела рядом с любимым и вдыхала запах его тела – запах крепкого спиртного и пороха. Я пыталась разглядеть в темноте его глаза. Я хотела услышать его голос, но Сережа молчал.

Потом он все-таки сказал:

– Ребята что-то подозревают.

Я прошептала:

– Я люблю тебя, Сережа…

А он сказал:

– Мы слишком часто встречаемся, Вика.

Я сказала:

– Я обожаю твои руки, любимый…

Тогда Сережа сказал:

– По-моему, нам пора расстаться…

Еще он сказал:

– Ты не думай, мне с тобой было приятно. Но надо помнить, что мы враги.

И я сказала ему:

– Ты – часть меня, Сережа.

Он повернул голову, и впервые в его глазах я не увидела отражения. Впервые в его глазах я не увидела своего лица.

Сережа сказал:

– Ты что, совсем меня не слушаешь, стерва?

Я промолчала.

Он оттолкнул меня, и я попыталась уцепиться за рукав его формы. Тогда он сказал:

– Отпусти меня.

Я продолжала держаться за рукав. Я не могла понять, в чем дело. Только что все было хорошо!

Темно. Силуэт Сережи на фоне черных пеньков сгоревших деревьев. Легкий шорох – мой милый засунул руку за пазуху. Его слова:

– Отпусти рукав, Вика, или будет хуже.

И тогда я сказала:

– Я люблю тебя, Сережа!

Его рука потянулась к моей.

Сначала я подумала, что Сережа понял, каких гадостей только что наговорил. Сначала я подумала, что он хочет погладить мою ладошку и попросить прощения.

А потом Сережа выстрелил мне в руку.

И теперь я лежу и зажимаю нос левой рукой, потому что на правой не хватает большого, указательного и среднего пальцев.

Я лежу на грязной раскладушке, и слезы текут по щекам. Я вспоминаю, как каталась по черной земле, по земле, покрытой пеплом, и просила Сережку простить меня. Не важно за что. Как я просила Сережу не оставлять меня. И еще как он сказал:

– Уходи отсюда, пока я тебе башку не прострелил, стерва.

Я вспоминаю, как он закричал:

– Я знаю, зачем тебе был нужен!

Как он заорал:

– Ты чертова шпионка! Ты хотела выведать у меня военные тайны!

Потом Сережа произнес немного тише:

– Но я тебя прощаю. Иди к своим. И больше не вспоминай обо мне.

Он ушел.

А я поползла за ним.

Я перевязала рану какой-то тряпкой и поползла за ним. За линию фронта. На территорию, которая принадлежала мужчинам.

Я шла долго. Я миновала два или три патруля. Я нашла этот подвал и спряталась в нем.

И вот теперь утро, в подвале пыльно, и жирная муха летает под потолком, гоняясь за тополиным пухом.

Легкая, почти невесомая пушинка опускается ко мне. Она очень похожа на снежинку, и я вспоминаю детство, Рождество и маму.

Я не помню отца. Мой отец – шприц с биологическим материалом.

Голоса неподалеку. Грубые мужские голоса. Патруль?

Я вдруг совершенно четко понимаю, что Сережа меня никогда не простит. Что я его больше никогда не увижу.

Я отпускаю руку, и живая снежинка опускается мне на нос.

Я чихаю.

Какое наслаждение…

Вскакиваю с раскладушки как раз в тот самый момент, когда под сильными ударами мужских плеч хлипкая дверь срывается с петель. Пыль, грохот. В подвал врывается солнечный свет.

Их двое: Сережа и еще один, незнакомый мне мужчина. В руках у Сережи пистолет. Ствол направлен на меня. Ствол дрожит.

Сережка не ожидал меня здесь увидеть.

Я смотрю в его глаза, а он – в мои.

В подвале слишком пыльно и не видно, отражаюсь ли я в его зрачках.

В подвале слишком пыльно и не видно, отражается ли он в моих зрачках.

Напарник Сережи говорит:

– Что ты ждешь? Кончай тварь, Серый!

А я говорю:

– Я пошла за тобой, Сережа.

Ствол дрожит.

Сереже очень идет военная форма. Сереже очень идет лихо задвинутая на затылок фуражка. Я любуюсь своим милым. Я так мечтала, чтобы он надел на мой безымянный палец тоненькое изящное колечко.

Сережа говорит:

– Заткнись.

Я хочу только его. Мне нужен только он в этом мире.

Напарник спрашивает:

– Ты что, ее знаешь?

Я говорю:

– Я хочу, чтобы ты стал моим мужем, Сережа.

Напарник спрашивает:

– Ты ее знаешь?

Ствол дрожит.

Сережа говорит:

– Заткнись!

Напарник кричит:

– Ты – ублюдочный предатель!

Ствол дрожит.

Потом ствол дергается, и запах пороха смешивается с запахом пыли. Напарник Сережи падает на пол. Он падает на пол, и соленый запах крови смешивается с запахом пыли.

Он падает на пол с дыркой во лбу.

Сережа смотрит на меня, а потом говорит:

– Даже в Библии говорится…

Он приставляет ствол к виску и говорит:

– Женщина – источник греха…

Еще он говорит:

– Я согрешил. – И стреляет.

За стеной топот. За стеной грубые мужские выкрики – скоро сюда придут. А пока мы одни – я и Сережа.

Мой навеки Сережа. Моя судьба.

Я опускаюсь на колени перед телом любимого, трогаю его ладонь. Ладошка еще теплая. Я заглядываю в его глаза.

В них все еще отражается мое лицо.

Рядом с телом Сережки валяется книжка знаменитого автора. «Теория моногамии».

Библия нашего поколения.

Я глажу ладонь любимого правой рукой – безымянным пальцем – а левой вытягиваю у него из руки пистолет.

И стреляю в книгу.

Я кричу.

Я кричу так громко, чтобы меня услышал весь мир.

Я стреляю.

Отдача бьет по руке.

Глаза застилают слезы.

Я кричу.

Снаружи орут мужчины.

Я стреляю.

Вы уже представляете, что случилось дальше?

У меня закончились патроны.

Пистолет щелкал, а от книжки остался кусочек обложки с надписью «моногамии».

Вы уже представляете, что случилось дальше?

Я лежала рядом с Сережкой и смотрела ему в глаза.

Я понимала, что больше никогда никого не смогу полюбить.

И я не представляла, что случится дальше.

И я не представляла, ради чего мне теперь стоит жить.

Марина Маковецкая

Мороженое с вишневым джемом

…А ты знаешь, что 753 умножить на 312 будет 234 936?

Окно моей комнаты заперто на замок, а ключа у меня нет. Все окна в нашем с тобой доме запираются ключом: быть может, это и странно, но только не для нас.

Я сижу на подоконнике и смотрю на деревья за окном. Заскрипело стекло – это я с силой провела по нему пальцем. Дотрагиваюсь до замка – он холодный.

Нет, нет, мне совсем не грустно, мне очень весело! Я вижу в мыслях, как летаю между этими деревьями и легко-легко качаюсь на ветках – туда-сюда, словно на качелях. Это пустяки, что мне не всегда можно наружу. Не так уж важно, летаешь в мыслях или наяву.

Я очень люблю летать между деревьями.

А еще я люблю мороженое с вишневым джемом. Когда оно пару минут постояло в тепле и уже не совсем твердое. Белое с красными полосками, в пластиковом стаканчике, с восхитительной подтаявшей сладостью у стенок. Я зачерпываю эту сладость прежде, чем твердую серединку: она так вкусно растекается во рту…

И люблю, когда ты подхватываешь меня на руки – больше всего это люблю! – и двигаешь вверх-вниз, невесомую, раз за разом насаживая меня на себя, взрезая собой мое тело… Мои волосы взметываются и опускаются, длинные-длинные – я вижу это в зеркале, вижу там себя, маленькую и тонкую, вижу, как я изгибаюсь, немею от сладости, когда ты с силой пронзаешь меня насквозь… я летаю! Летать с тобой – это даже лучше, чем без тебя…

И я очень люблю себя – свое тело, оно такое розовое, мягкое и упругое. Люблю раздеваться перед зеркалом и оглядывать себя со всех сторон, гладить тело и осторожно щупать соски – но, конечно, куда больше люблю, когда это делаешь ты…

И я люблю читать книги по физике и астрономии целыми днями напролет, учить формулы наизусть… люблю решать уравнения или, когда отдыхаю, какую-нибудь мелочовку делать в уме – вроде умножения трехзначных чисел. Люблю читать и стихи, особенно Пушкина и Рильке, люблю читать все подряд, что попадается под руку, и, если ты спрашиваешь, запомнила ли наизусть, я отвечаю: да.

И я люблю слушать Моцарта и музыку из французского кино, люблю цветы и шоколадные конфеты – много, много чего люблю!

Это так просто, думать о всякой ерунде, когда не хочется думать о том, что произойдет через каких-нибудь десять минут. Когда волей-неволей прислушиваюсь к разговору в гостиной… и знаю: вот-вот щелкнет замок – это ты вышел из дома проводить своего приятеля, а значит, вернешься через несколько минут, и я услышу твои шаги, все ближе, ближе, а потом ты войдешь в комнату… Я боюсь? Неужели до сих пор боюсь – после того как ты наказывал меня много раз?

Не думать об этом, иначе будет еще страшнее.

И я опять думаю о деревьях за окном и представляю себя летящей. Так погружаюсь в эти мысли, что даже не слышу ничего вокруг, пока не щелкает замок, но вместо тишины – шаги раздаются в прихожей. Что, значит, ты уже проводил Андрея? Я проспала, как в первый раз хлопнула дверь?

Я сжимаюсь в комочек, я – голубь, я – маленький шарик из мяса и перьев, сидящий на подоконнике.

Хотя нет у меня, конечно же, никаких перьев.

Эта простая, даже дурацкая мысль отрезвляет меня, и я сижу неподвижно, слушая, как приближаются шаги в коридоре, и считаю в уме: 2 478 913 плюс 3 358 602.

А потом входишь ты.

Ты входишь, прямой и спокойный, и глаза твои холодны. Ты останавливаешься рядом со мной, а я съеживаюсь, пряча между колен руки, как будто это они сделали что-то плохое.

– Так, девочка, – сказал ты медленно. Я подняла глаза. – Помнится, еще недавно я объяснял тебе, как нужно вести себя в обществе, тем более с друзьями мужа… Было или нет?

Машинальный кивок.

– И что, зря объяснял?

Я не ответила. Очень хотелось опустить глаза, но я знала, что хорошо умею умолять глазами.

Ты сел на стул.

– Пойми, малыш… – Твой взгляд чуть смягчился. – Ничего страшного не произошло. Андрей не обиделся. Для него это было скорее… забавно, что ли. Но я просто хочу понять: почему ты сказала ему «дурак»?

Я взорвалась:

– Да потому, что он и есть дурак! Я для него – как кукла, а спроси его, сколько спутников у Юпитера, он и не ответит! А я вчера выучила наизусть радиусы орбит всех спутников Юпитера, и Сатурна вдобавок!

Ты подпер голову рукой и расхохотался… Действительно, я сказала смешно.

– Да с чего же, – отсмеявшись, сказал ты, – с чего ты решила, что он считает тебя куклой?

– А что, не видно? Он ведет себя со мной, как с пустым местом! Смотрит на меня, улыбается, но в голосе что-то такое… даже не знаю, как сказать. Словно делает одолжение, что со мной говорит…

Ты поднялся. И сказал спокойно:

– Да, я тоже это заметил.

Отошел к другому окну; глядя в сад, проговорил:

– Бывают люди, которым трудно побороть в себе предрассудки. При этом они все же остаются хорошими людьми. Я поговорю с Андреем. Он постарается.

Молчание. Я прошептала робко:

– Скажи…

– Ну?

– Это тот самый приятель… который посоветовал тебе завести меня? Тот самый, у кого живет прозрачная девочка?

Пауза.

– Или, может, другой, у кого девочка-с-пальчик? На столе в картонном домике?

Ты обернулся:

– Хватит.

Прошелся по комнате; остановился рядом со мной и спросил очень просто:

– Как ты думаешь, чего ты заслужила?

Я закусила губу. Сердце провалилось куда-то вниз.

– Того же, что и всегда, – проговорила нехотя.

– Сильно или слабо?

– Средне.

– Тогда ложись.

Я послушно слезла с подоконника и направилась к кровати.

– Слушай, – сказал ты уже почти ласково, когда я стянула с себя брюки и привычно легла животом вниз, – что с тобой случилось в последнее время? Ты стала какая-то нервная.

Я повернула голову набок, чтобы взглянуть на тебя – ты стоял, небрежно прислонившись к дверце шкафа. Мне вдруг мучительно, щемяще захотелось плакать, и я попросила, всхлипнув:

– Отпусти меня полетать.

Чуть скрипнула дверца.

Ты сделал шаг к кровати и, помедлив, тихо спросил:

– Разве я редко отпускаю тебя? Три раза в неделю. Не реже, чем прежде. Ты же знаешь, что чаще нельзя. Если чаще, ты будешь забывать обо всем. Ты разучишься быть человеком.

– Да, – сказала я, отчаянно, глубоко вздохнув. – Да.

– Тогда в чем же дело?

Не дожидаясь ответа, ты отворил шкаф и достал ремень.

– Расслабься.

Приблизился, похлопывая себя сложенным вдвое ремешком по колену.

– Ты б еще голой к нам вышла… как прежде, когда любила ходить по дому без одежды. Дурочка…

Боль обожгла тело.

После третьего удара я издала то ли стон, то ли писк – намеренно, в расчете на снисхождение. Удар, еще удар.

– А говорила – средне, – заметил ты насмешливо. – Переоценила свои сегодняшние силы… Терпи, мой друг, терпи.

Я вцепилась руками в покрывало. Мне не хотелось боли. Мне так мучительно, зверски не хотелось сейчас боли! Даже если она на самом деле слабая… я ведь знала это, но нервы, нервы!

Я уже плакала, не сдерживаясь, когда ты отбросил ремень и присел рядом со мной на кровать.

– Ну что ты, маленькая… Перестань. Ведь не было же по-настоящему больно…

Повернувшись на бок, я притянула колени к подбородку. Сказала:

– Я так боялась…

– Чего?

– Что ты сильно меня накажешь.

– Глупая моя… Разве я могу тебя обидеть?

Ты привлек меня к себе – я уткнулась лицом тебе в грудь – и принялся мягко, но по-хозяйски ласкать пострадавшее место. Жар от твоих рук волнами расходился по телу. Не только руки – сам ты был горячий, и запах пота одурманивал.

Тревожно вздрагивала мягкая и влажная пустота внутри меня; твоя рука сдвинулась от ягодиц дальше, туда, где все тоже увлажнилось, и начала действовать там. Сладкая, страшная тревога усилилась в тысячу раз, и я закричала, словно от боли.

Это так нестерпимо. Так пронзительно. Так опьяняюще. Когда ты стягиваешь с меня одежду и ласкаешь. Нет, это не называется просто ласка. Твои сильные, безошибочные руки проходятся по всему телу, от шеи до кончиков пальцев на ногах, не оставляя ни миллиметра. Когда твой язык и мой сплетаются, вытворяют что-то немыслимое, когда ненасытный кусок твоей плоти, жестокий, обжигающий, вторгается в мою пустоту, и с каждым движением – вперед – назад, вперед – назад – все больше и больше терзает меня, выворачивает наизнанку…

Это так беспощадно – это такая боль – я так все это люблю!

А потом мы лежим, измученные, и пытаемся болтать обо всяких пустяках, но сил на болтовню уже не хватает, и я тихо засыпаю у тебя на груди.

* * *

Я – не человек. Точнее – не совсем человек. Я – такое особое искусственное существо, в котором очень много от человека, но не все.

Я очень сообразительна и с легкостью запоминаю много разной информации, куда больше, чем обычный человек. Но у меня не идеальная память, в отличие от компьютера. Я способна иногда рассуждать здраво и обстоятельно, как машина. Зато очень впечатлительна и часто готова плакать или приходить в восторг из-за каких-нибудь пустяков. И мне кажется порой, что я совсем, совсем не сообразительна, когда дело касается быта и отношений между людьми – короче, всего того, к чему люди привыкли больше, чем к умным книгам. Людей боюсь и почти никогда с ними не вижусь, кроме тебя.

Ты придумал меня такой, какая я есть, с моей детскостью – я ведь совсем дитя, – с моей беспомощностью, и нервностью, и привычкой от всего впадать в отчаяние и во всем полагаться на тебя. Ты решил, что я такой тебе и нужна, раз уж у тебя умерла жена, и ты захотел отдать себя чему-нибудь полностью, без остатка, чтобы не было никаких лишних мыслей.

Ты придумал меня, когда твой друг посоветовал тебе обратиться в компанию по производству созданий вроде меня, и в той компании тебе объяснили, что можно самому сочинить для себя существо. Ты решил, что я должна быть такой же, как человек, – с женским телом, по-человечески болезненным и уязвимым, – но только уметь летать и делать разные необычные мелочи.

Я все хорошо объясняю? Извини: наверное, говорю коряво. То сухими техническими терминами, то слишком глупо. Я плохо умею говорить вслух, когда не нужно пересказывать вещи, которые вычитала в книгах… Но ты ведь и так все это знаешь – то, о чем я рассуждала сейчас. Ты сам однажды рассказал мне мою предысторию, то есть как я появилась.

Я часто говорю с тобой в твое отсутствие, мысленно или вслух, и воображаю, будто ты меня слышишь. Даже почти верю в это – вот как было сейчас, пока не вспомнила, что ты на работе… Ведь мне бывает скучновато иногда. Потому что я не могу все время читать, я тоже человек и устаю от чтения. А летать без тебя нельзя, ты не разрешаешь.

Впервые я осознала себя, когда летала в саду между деревьями. Я была такая глупая, как младенец, ничего не знала и не понимала, ощущала только, что летаю, летаю. Мне казалось, будто лишь это в мире и есть – только я, деревья и полет. Я опускалась на ветку, потом – скок! – на другую – и еще скок! Дальше и дальше, а затем оттолкнулась и полетела. Неслась в воздухе, потом опять садилась на ветку, отталкивалась и летела, и так без конца… Мне хотелось отправиться вверх, в бескрайнее небо, и не возвращаться никогда, но что-то мешало мне, тянуло к земле. Впрочем, даже это меня по-настоящему не беспокоило. А потом ты приказал мне спуститься вниз.

С тех пор я живу у тебя в доме и учусь быть человеком. Сначала вела себя как совсем маленький ребенок – все портила, пачкала, не желала ходить в одежде, не умела говорить. Ты учил меня всему. Поначалу обходился жестоко, порол за любую провинность. То есть это мне тогда казалось, что ты бьешь меня жестоко – я ведь всякую, даже мельчайшую боль воспринимала как что-то ужасное. Я тебя очень сильно боялась, и ласкать ты меня начал не сразу. Потому что и ласк я не понимала – пугалась их, как всего остального.

Когда же я к тебе привыкла, ты стал ласкать меня в поощрение.

Я очень быстро все усваивала: училась говорить, и читать, и просто вести себя по-человечески – в минуты, когда мне это было интересно. Если же я упрямилась… о, тогда упрямилась по-настоящему. И тебе приходилось поступать со мной, как с нашкодившим щенком.

Шли месяцы.

Я научилась многому. Прочла кучу книг о самых разных науках и запомнила их почти наизусть. Выучила несколько иностранных языков. Глотала классику с наслаждением. Я люблю рассуждать о серьезных философских проблемах. И, кажется мне, если бы смогла раскрыть себя, какая я есть, в обществе, проявить свой ум и талант, то люди восхитились бы мной. Но я никогда не бывала в человеческом обществе. Очень боюсь людей…

Если кто-то заезжает к нам в гости – это случается совсем редко, – я веду себя по-дурацки и говорю разный вздор. Так, как это было, когда пришел твой приятель, Андрей.

Я не боюсь только тебя. Я люблю тебя больше, чем ребенок любит родителей, и, оставаясь одна дома, изнываю от тоски.

И еще я очень люблю летать…

Три раза в неделю – по вечерам, уже в сумерки – ты выходишь со мной в сад и позволяешь мне раздеться: почему-то я не могу летать в одежде. Скинув все, что на мне, поднимаюсь вверх и кружу, кружу между деревьями, забыв о своей жизни в человеческом доме и даже о тебе. Но все-таки бессознательно, маленькой частичкой своего «я» ощущаю твой взгляд – он словно держит меня на привязи. И когда ты приказываешь спуститься, не могу не послушаться.

А в другое время мне не позволено выходить из дома.

Увидеть, как я летаю, некому. Мы живем за городом, и на работу ты уезжаешь на машине. Вокруг дома большой сад, а сад огражден забором. За забором, по правую сторону от дороги, начинается лес. С противоположной стороны – заброшенные огороды и пустующие дачи.

Здесь совсем тихо. Никто не ходит и не ездит.

Тем лучше. Ведь если бы к нам приезжало много людей, то кто-нибудь из них непременно сказал бы мне что-нибудь плохое, правда?

А вдвоем нам гораздо лучше. Никто не мешает нам любить друг друга, а мне – заниматься всем, что я так люблю… И летать, летать!

В возбуждении бегаю по комнате – от окна к двери, от двери к окну, – подпрыгиваю и, кажется, вот-вот полечу. Но я не могу взлететь к потолку. На мне одежда. А ты приказал мне не снимать одежды, когда тебя нет дома. Как жаль…

* * *

Звенит звонок. Это видеофон. Подбегаю к аппарату и по привычке отключаю экран, прежде чем нажать кнопку связи. Не хочу, чтобы меня видели посторонние, которые звонят. Я боюсь этого, как будто я – чудовище, как будто у меня изо рта растут уши, а на лбу – второй нос.

Женский голос:

– Макс, это ты? Если нет, то позовите его, пожалуйста.

Мелодичный, спокойно-уверенный, даже слегка иронический голос.

– Он еще на работе, – с трудом выдавливаю из себя я.

– А ты… его кукла, да? – Она чуть-чуть подчеркивает это слово: «кукла».

Молчу секунд десять.

– Кто это спрашивает?

– Его знакомая.

Короткие гудки.

У нее голубые глаза. Я почему-то в этом уверена. У нее прозрачные, сияющие, распахнутые, как окна в небо, глаза.

Я замечаю, что по-прежнему стою у видеофона и до боли стискиваю руки.

У меня глаза бесцветно-серые, невыразительные. Твои глаза – темно-карие, блестящие, пристальный взгляд их обжигает. Я пытаюсь сравнить себя, какой бываю в зеркале, с твоей внешностью – и с ней… звонившей по видеофону… какой она мне представляется. Но о ней знаю только, что у нее голубые глаза (откуда знаю?), а о тебе…

Темно-карие глаза. Умное, волевое лицо. Сильные руки. Широкая грудь, к которой так легко прижиматься, прячась от невзгод… И это все. Я не могу представить тебя целиком.

Я не знаю, какой ты.

Я не знаю, не знаю, не знаю!

Вбегаю в свою комнату и, захлебываясь в плаче, падаю на кровать…

* * *

– Познакомимся? – Она смотрит на меня, улыбаясь. Большущие, как у куклы, и по-кукольному невинные, ярко-лазурные глаза.

Я отступаю на шаг и прячу руки за спиной.

Она оглядывается на тебя:

– Нехорошо.

Ты сидишь, непринужденно раскинувшись на диване, и тоже улыбаешься – такой знакомой многозначительной улыбкой. В ответ гостье киваешь и сочувственно прищелкиваешь языком.

– Как, по-твоему, может быть, стоит ее наказать? – спрашиваешь ты.

– Я тоже так думаю. Но после, – отвечает она.

Ты бросил на меня взгляд, от которого захотелось куда-нибудь спрятаться.

– Садись вон туда, в угол, – слова прозвучали холодно, это приказ.

В углу стоял стул, и я сама не заметила, как очутилась сидящей на этом стуле. Было стыдно до дрожи, словно меня уже сейчас наказывают.

Гостья пересела на диван. Ты рассказывал ей что-то, а она смеялась переливчатым смехом и придвигалась ближе, ближе. Наконец ее голова легла на твое плечо; ты взял гостью за подбородок и впился в ее губы страстным поцелуем. Я хотела встать и уйти, но с ужасом поняла, что не могу пошевелиться…

И вот она уже лежит, хохоча и извиваясь, на твоем колене, а ты быстро и уверенно расстегиваешь ее блузку. Визг отдается у меня в ушах. Она визжит так, будто ее щекочет сотня мужчин.

Огромные, как арбузы, груди послушно сминаются под твоими руками.

Она на диване, полностью раздетая; упруго изгибается тело, роскошное, точно на фото в цветном журнале… это неправильно, у обычных женщин не бывает таких форм! Ты ложишься на нее и входишь медленно, с наслаждением. Она стонет и содрогается всем телом.

Еще чей-то крик. Это кричу я. Я просыпаюсь.

* * *

– Ненавижу ее! Ненавижу!

– Успокойся, птичка моя… Это был сон.

Я билась и кричала; темнота душила меня, и душило одеяло. Я пыталась сбросить его, но ты не давал – крепко стискивал меня под одеялом и прижимал к себе.

– Тихо, тихо. Все в порядке.

– Она такая… такая… Мне жарко, убери одеяло! (Одеяло тут же исчезло – ты стащил его с меня и бросил на стул.) У нее голубые глаза! И волосы… я знаю, какие они, они золотистые… Она высокая, у нее розовые полные плечи, большая грудь… Отпусти меня! Я ее ненавижу!

Выдохшись, затихла. Ты по-прежнему удерживал меня, прижимая к себе, но молчал, и молчание это показалось мне жутким. Ну, говори же, упрашивала тебя мысленно, что угодно говори, только не молчи.

Я перестала вырываться, и твоя хватка мало-помалу ослабла. Я включила ночное зрение. Ты лежал на боку, придерживая меня левой рукой, и смотрел поверх моей головы куда-то в стену, как смотрят в потолок, когда думают о своем.

Молчание длилось.

– Скажи… – Мой голос прозвучал спокойно. Так со мной бывало редко, в минуты наисильнейшего ужаса – все на свете становилось безразлично. – Скажи: может, ты соврал мне, что она умерла? Может, она просто ушла от тебя?

Ты убрал руку и повернулся на спину. Нащупал провод рядом с кроватью и включил торшер. Я зажмурилась от яркого света и не сразу открыла глаза.

– Так. Расскажи мне, пожалуйста, что случилось, – в твоем голосе тоже не было ни признака волнения.

– Вчера звонила женщина. Я отключила экран…

– Ты отключила экран?

– Да. И у нее был такой… мелодичный голос…

– И что?

– Она попросила позвать тебя, а я сказала, что тебя нет.

Ты заложил руки за голову.

– Вероятно, это был кто-нибудь из сотрудниц – или просто по деловому вопросу.

– Но я же говорю, у нее был мелодичный голос! У сотрудниц не бывает таких красивых голосов!

Ты быстро скосил на меня глаза, и я поняла, что опять сказала смешно, и ты сейчас, наверное, рассмеешься. Но ты молчал, и от молчания этого мне стало холодно, как в ледяной пустыне.

– Номер сохранился?

– Да.

– Пойду посмотрю.

Ты встал и, хлопнув меня по плечу, сказал: «Спи». Направился к выходу. Раздались твои шаги на винтовой лестнице, ведущей вниз.

Мне показалось, что тебя не было долго, очень долго.

– Ну что? – спросила я, когда ты вернулся и молча лег.

– Я же сказал: спи, – ты отвернулся, закутавшись в одеяло, и больше не проронил ни слова.

* * *

И вот он наступил, этот день, когда она наяву пришла в наш дом. Я сидела в своей комнате, пока ты спустился вниз и, заведя машину в гараж, пригласил гостью на веранду. Было жарко, очень жарко в эти невыносимые, тянущиеся, как вечность, дни, а веранда хорошо продувалась ветерком, и на ней мы завтракали, обедали и ужинали.

Ты поднялся за мной на второй этаж.

– Пошли, малыш. Как ты себя чувствуешь? – Ты провел рукой по моему лицу, пригладил волосы. Я машинально поцеловала руку. – Постарайся, если можешь, держать себя в руках. Хорошо?

– Да…

– Лариса – в сущности, неплохая женщина. Она умеет быть доброй… если захочет. Попробуй с ней подружиться.

– Подружиться?

Я встала; ноги едва держали меня.

– Послушай, моя девочка, – сказал ты жестко. – Смотри мне в глаза… Вот так. Не упрямься и не робей. Ты не такая уж и стеснительная на самом-то деле. Веди себя с Ларисой как человек. Поговори с ней о том, что знаешь, не скрывай, что у тебя богатый внутренний мир… о, черт, какие слова… ну, ты понимаешь, что я имею в виду. Малыш, от этого многое зависит…

Мы спустились и пошли через гостиную. Стук, стук – это мои шаги. Я умею, оказывается, ходить на каблуках. Стук, стук. Я закрыла глаза. Ты обернулся, будто что-то почувствовал. Быстро подняла веки. Нет, так не годится. Нужно держать глаза открытыми, но на время отключить центр зрения. Чтобы ее не видеть. Потому что если я ее увижу, то умру.

Стук, стук.

Мы подошли к двери веранды. Я двигалась уверенно: знаю ведь в нашем доме все наизусть и могу ходить вслепую точно так, как если бы видела, что вокруг меня.

Я переступила через порог.

– Вот, Лариса, – сказал ты. – Это Птица. Моя любимая и… жена.

– Здравствуйте, – проговорила я.

– Рада видеть тебя, – ответила она сладким голоском. – Какое чудо, совсем малютка!

И добавила – словно бы во сне:

– Познакомимся?

Голос идет с той стороны стола. Значит, этот стул пуст. Я положила руку на спинку стула, выдвинула его и села.

Так голубые у нее глаза? Голубые или нет?

– А ты и вправду умеешь летать? – Проклятье, до чего все же красивый голос! – Никогда о таком раньше не слышала. Наверно, у тебя очень сильные мускулы, которые и поднимают тебя в воздух?

Я машинально дотронулась до руки, прикрытой легким платьем. Нормальные мышцы. Даже наоборот, слабые и мягкие, почти как у младенца.

Я сказала, держа голову так, чтобы создавалась иллюзия, что смотрю ей прямо в глаза (запомнила, откуда шел голос):

– Я – человек. И даже больше, чем вы. Потому что вы – тварь.

Наступило молчание. Твоя рука легла мне на спину.

– Ты неправильно ведешь себя с ЧЕЛОВЕКОМ, Лариса. Лучше бы ты поговорила с ней о книгах или о музыке. Да, кстати, насчет книг: она неплохо пишет стихи и рисует. Может, в дальнейшем она покажет тебе и свои стихи, и рисунки…

– Боюсь, у меня не будет времени, чтобы читать стихи. – На этот раз мелодичный голос был стальным. – Я завтра уезжаю отдыхать в Европу. Вместе с ребенком. Он, кстати, сейчас у деда. Тот привезет его с утра на вокзал.

«Ребенок? – подумала я. – Ребенок…»

Мне показалось или на самом деле скрипнули твои зубы?

– Птичка моя, оставь нас, пожалуйста… Нет. Подожди…

Я сидела тихо, и все молчали. Что-то творилось вокруг меня в эту минуту. Я могла себе представить, что за обмен взглядами происходит…

Наконец ты сказал, выдохнув:

– С-сука…

Лариса встала – я слышала шелест платья. И ответила со смешком:

– Ты так не говорил, когда мы с тобой трахались в день по три раза.

Подошла, взъерошила мне волосы.

– Хочешь, я тебе кое-что расскажу? Как раз в связи с ребенком. У моей сестры тоже есть сын, намного старше. Ему завели, когда он был маленьким, игрушку – лохматую собачку, говорящую человеческим голосом. Она рассказывала ему на ночь сказки, играла с ним. А когда он вырос, собачка надоела. Да и подпортилась она – он же обращался с ней плохо, такой шалун! Тогда они ее выключили и выбросили на свалку.

Ты со стуком отодвинул стул.

– Пошли, Лариса. Я отведу тебя в машину. Больше, вижу, не о чем говорить.

Вы оба сделали несколько шагов, потом ты вернулся и, приобняв меня за шею, шепнул: «Не волнуйся…» И ушел.

Я вернулась в гостиную и стала спиной к веранде. Включила зрение. Сложила руки на груди – почувствовала, как они мелко дрожат. Наконец снаружи взревел мотор, машина уехала. В комнате было темно. Сгущались сумерки.

Шаги на веранде. Я обернулась.

В твоих глазах мне почудилась какая-то скрытая сосредоточенность – я даже испугалась на секунду.

– Скажи, – проговорила я, – у нее действительно голубые глаза и золотистые волосы?

Ты улыбнулся и, подойдя, мягко коснулся губами моего лба:

– Вот дурочка…

Я обмякла; ты подхватил меня на руки и понес к лестнице. «Все хорошо, – думала я, когда ты исступленно целовал меня в шею, в щеки, в лоб. – Все хорошо. Она уехала. Ты рассорился с ней. Ты ведь понял, что она – дрянь. А как же иначе? Она и я – разве можно сравнивать?»

Войдя в мою комнату, ты опустил меня на кровать и сел рядом. Я положила голову к тебе на колени, и ты стал гладить меня по волосам и легонько почесывать макушку.

– Она ведь уехала совсем? – спросила я быстро. – Навсегда?

Наши глаза встретились.

– Так, пташка, – сказал ты со странной интонацией. – Задаю тебе вопрос. Ты хочешь, чтобы я говорил с тобой как со взрослым человеком?

В сердце нехорошо кольнуло. Что еще? Разве не все окончательно ясно?

– Да, а что…

– Не спрашивай, а ответь откровенно. Хочется ли тебе, чтобы я говорил с тобой как с ребенком – или как со взрослой, ничего не скрывая?

– А что будет, если с ребенком?

– Тогда будет все то же самое, но без слов.

– Что – то же самое?

Ты промолчал, глядя мне в глаза. Краешек губ чуть шевельнулся в неприятной улыбке.

– Я взрослая, я взрослая, – торопливо сказала я.

Ты кивнул.

– Хорошо. Допустим, с тобой можно вести разговор как со взрослой… Иногда. Но в остальном ты ребенок. И если отпустить тебя в мир – жить без меня, ты не выдержишь. Поэтому остается одно.

«Как это?» – проговорила я одними губами, не поверив и испугавшись.

– Остается один-единственный выход. Тебя убить.

Я попыталась вскочить. Ты удержал меня, положив руку на грудь не больно, но с силой.

– Есть у тебя две точки на позвоночнике, на которые нужно разом нажать… Ты о них знаешь.

– Как Power у компьютера, – сказала я осипшим голосом. – Только все стирается.

– Да.

Мы помолчали.

– Это она тебе сказала меня убить?

– Нет, маленький мой. Если бы она этого потребовала прямым текстом, я бы плюнул ей в глаза.

– Ты же ненавидишь ее, – проговорила отчаянно. – Ты сказал ей, что она сука. Так почему? Почему, ведь ты любишь меня, а не ее?

Я чувствовала в груди пустоту. Наступила минута безразличия.

– Я люблю вас обеих. Ее – хотя она сука. Я эту скотину даже с ее стервозностью трахать готов… Но – если бы мог выбирать, кого убить, я бы убил именно ее. Я виноват перед тобой, девочка. Конечно, знай я, что у нее от меня ребенок, – не приобрел бы тебя. Но когда она ушла от этого типа… Я виноват. Но расплачиваться за мою вину придется тебе.

Я вскочила – теперь ты позволил мне это сделать.

– Тогда дай мне улететь! Я буду просто летать, как птица!

Усмехнулся, покачал головой:

– И много ты пролетаешь? Ты упадешь, когда кончится энергия.

– Отпусти меня! – крикнула я. – Или я улечу сама!

Понеслась к двери… скачок, другой – и уже в коридоре. Убежать, улететь… Дверь открыта? Нет? Тогда сломаю дверь. Выбью стекло. Я же все-таки робот…

– Стой, – оклик без выражения остановил меня. Уже на лестнице. Прошло всего несколько секунд.

– Иди сюда.

Я вернулась в комнату.

– Поняла? Не глупи, пташка. – Ты смотрел на меня, остро обнажив зубы – белые, хищные. – Никуда ты не улетишь. Я твой хозяин.

– Это правильно, что ты меня не отпускаешь, – сказала яростно. – Иначе забуду обо всем. Забуду, что я человек. Останется только ненависть. И тогда я влечу к тебе в дом и убью ее. Раз я робот, то многое могу, чего человек не умеет.

– Да ну? – Ты усмехнулся язвительно. – Представляю, малыш, как ты превращаешь руку в огнемет…

Я нервно хохотнула. И ощутила, что готова разрыдаться.

– Садись.

Села. Слезы хлынули наружу. Поджала ноги под себя и, повалившись, спрятала лицо у тебя на груди, а ты принялся гладить меня по спине.

– Пойми, маленький… Я убиваю тебя – только ради тебя самой. Она мне тут не указ. Если бы дело было в том, чего она хочет, я бы просто отдал тебя кому-нибудь, и все. Но ты не сможешь…

Раскалывалась голова. Я отстегнула пуговицы на груди и впилась губами в твою кожу, как ребенок в материнскую грудь.

– Да, – шепнула я, – да… убей меня…

– Тихо, крошка моя. Успокойся.

«Убей меня, – думала я. – Убей, только не оставляй одну. Не давай решать без тебя ничего. Я же не выдержу этого. Не передумай. Только не передумай. Неопределенность – это всего страшнее. Если ты раздумаешь убить меня… не знаю, что тогда буду делать. Мне спокойно, только когда я уверена, что могу на тебя положиться. Что ты все решишь сам. Убей…»

– Что ты будешь со мной делать, после того как…

– Я отдам тебя на хранение. Если она умрет или… что-нибудь еще случится, я тебя воскрешу.

– Это буду уже не я. Памяти не останется.

– Да. Это будет другая жизнь.

– Когда ты меня убьешь?

– Ранним утром. Она сказала, чтобы я позвонил ей с утра, тогда они не уедут. Я убью тебя ровно в шесть.

Ты сдернул с меня платье – резко, так, что оно затрещало по швам, – и нежно коснулся пальцем соска. Сжал одну из грудей в ладони.

– У меня маленькая грудь, – сказала я. – У нее они, наверно, большие, как арбузы. Мне такие снились!

– Успокойся, иначе всыплю.

Из гостиной через приоткрытую дверь донесся звон часов. Било десять. Я слушала и считала удары, чуть не сбилась.

Ты уложил меня на постель, сняв покрывало, и продолжал гладить с силой, но ласково – как ты обычно это делаешь. Я не ощущала ничего. Опять пришло равнодушие.

– Мне холодно, – прошептала я, – холодно…

– Не надо, малыш. Не преувеличивай. Я хочу, чтобы тебе было хорошо сейчас. Ладно?

Ты коснулся пальцами моего лобка, пощекотал там. Потом спустился ниже. Все было бесполезно. Тягучее безразличие окутало меня.

Поднявшись, ты быстро разделся и, кинув рубашку и брюки на стул, лег. Рывком подтянул меня к себе.

– Разведи ноги… Ну?

Ноги одеревенели и плохо слушались. Ты раздвинул их и попытался войти. Стало больно; твой член ввинчивался в меня, твердый и горячий. Я испугалась и закричала.

Ты отодвинулся.

– Ну-ну, птенчик мой, перестань. Расслабься… – потрогал мои губы. – Совсем сухая… – Усмехнулся: – И что делать будем?

– Я не хочу! – всхлипнула я. – Не надо…

– Не дури, девочка. У нас не так уж много времени… Ну, что ты в самом деле как малолетка. Выдрать тебя, что ли?

Я подползла к тебе и беззвучно зарыдала, привалившись к твоему плечу, а ты обнял меня и принялся почесывать за ухом.

– Не плачь, не плачь… Где твои кремы?

– Внизу, в ванной.

– Далеко идти.

Я сглотнула комок в горле и решилась спросить:

– А с ней у вас… такое бывало?

Ты покачал головой и улыбнулся:

– Ни разу.

– Она супервумен! – с горечью заявила я.

– Наверное…

– А в каких позах вы обычно с ней?..

Ты шлепнул меня, и мои ягодицы конвульсивно сжались:

– Замолчи.

– Пожалуйста. – Я напряглась, заглядывая тебе в глаза. – Я хочу услышать.

– Вот чертов извращенный ребенок… – Твой взгляд был насмешлив. – Да уж конечно, она опытнее тебя. В рот хорошо брать умеет. Сверху на меня садится. И в положении сзади тоже больше позиций принимает, чем ты. А главное, действует активнее. Не просто лежит и ждет, когда я в нее войду…

Я тяжело, учащенно задышала.

– Ну вот, маленький мой. Молодец!

Развернув меня головой в другую сторону, ты вошел, и моя тоскливая пустота раскрылась, принимая тебя. Я запищала тихо, как мышка.

* * *

…Я очнулась, лежа поперек кровати – точнее, наискосок. Укутанная в простыню. Занавески плотно прикрывали окно, но солнечные лучи вовсю проникали в комнату. Было светло.

Что, значит, уже утро?!

Я рывком села. Закружилась голова.

Ты вошел и со стуком поставил чашку на тумбочку. Остановился у кровати и скрестил на груди руки, пристально и с непривычной грустью на меня глядя.

– Сколько я проспала?

– Несколько часов. Я не хотел тебя будить. Ты так не любишь, когда тебя внезапно будят.

– Который сейчас час?

– Скоро пять. Часы на полке слева от тебя. Забыла?

Я подалась вперед:

– Ты… действительно убьешь меня?

Ты шевельнул бровью. Сказал с усмешкой:

– А как же без этого?

Присел на край кровати:

– Пить хочешь? Я тебе принес.

Взяла чашку – в ней была газировка с апельсиновым соком – и выпила залпом.

– Принести чего-нибудь поесть?

– Я хочу мороженого, – ответила я. – С вишневым джемом.

Ты кивнул и вышел.

Пробило пять часов.

Я откинулась на подушку и замерла. Не хотелось ни о чем думать.

Войдя, ты сказал:

– Там, в морозилке, еще с десяток стаканчиков. Я накупил их вчера – как раз тех, что ты любишь.

– Теперь я уже не смогу все это съесть, – проговорила я и взяла мороженое. – Жаль… – Села, скрестив ноги, и принялась выгребать из стаканчика бело-розовую сладость. Ты тоже сел и обнял меня за голые плечи. Я вдруг с особой остротой почувствовала, какие они у меня узкие и детские…

Мороженое быстро таяло у стенок и становилось еще вкуснее. Похоже на сладкий крем или сливки, только прохладное.

– А полетать? – спросила я. – Можно мне будет полетать перед тем, как…

– Остался час. Чего ты хочешь больше: полетать или меня? На то и на другое, если по-хорошему, времени не хватит…

Я вздохнула:

– Хочу тебя.

И добавила:

– Я с тобой тоже летаю. Чуть-чуть…

Ты наклонился и поцеловал меня в нос:

– Клювик мой маленький…

Я поставила пустой стакан на тумбочку. Ты спросил, чуть отстранившись и глядя на меня в упор:

– Уверена, что не хочешь наружу?

Мне стало обидно до слез. Неужели никогда больше в жизни не буду летать? Я поймала твою руку и прижалась к ней губами.

– Я хочу… Я так хочу! Но только времени не останется…

Ты продолжал смотреть изучающе и вдруг просиял такой улыбкой, от которой у меня еще больше защипало в глазах – но стало легко, и все страхи исчезли куда-то. Придержав меня за шею, поцеловал в губы властно, умело – мне показалось, что я задыхаюсь от этого поцелуя, – повалил, опрокинув на кровать, и мы покатились – набок, потом я оказалась сверху… и все это время продолжали целоваться, а ты гладил меня по плечам, спине, бокам… мне становилось трудней и трудней дышать, и наконец я оторвалась от твоих губ и закричала.

Ты продолжал ласкать меня – еще и еще.

– Когда ты убьешь меня, останется привидение, – шептала я, вздрагивая в горячке. – Я буду приходить к вам и пугать по ночам…

– Призрак робота – это оригинально.

– Ты все-таки считаешь, что я робот?

Задержав руку на моей детской, податливой груди, ты ответил серьезно:

– Нет, девочка моя. Никогда не считал и сейчас не считаю…

…В этот раз ты вошел в меня легко, без боли. Ты тяжело дышал и жадно набрасывался на меня, как зверь: вперед – назад, вперед – назад… Я послушно подавалась тебе навстречу, двигаясь в такт, я кричала и немела в судороге, чувствовала себя жертвой, которую ты поедаешь, – это было так здорово!..

Мы лежали обессиленные. Я думала о тебе – о себе – о ней – опять о тебе… Какое блаженство – отдать себя, подумала внезапно, ничего не может быть этого лучше, от одной этой мысли взлетаешь, как на крыльях!

– Макс…

За всю жизнь впервые я назвала тебя по имени (вообще почему-то боюсь имен). Но ты не удивился.

– Что, маленькая?

– Послушай, Макс… А может быть, это не так уж и плохо – голубые глаза?

Ты приподнялся на локте, мягко положил мне руку на лоб – часы на твоем запястье блеснули:

– Не волнуйся, птенчик мой… Только не волнуйся.

– Я и не волнуюсь. Мне хорошо!

Притянула к глазам твою руку.

– Пять минут остается.

– Шесть с половиной… – поправил ты. – Я не буду спешить. Дождусь, пока пробьют часы.

– Мне это нравится, – проговорила я. – Это так здорово – умереть!

Ты взял меня двумя пальцами – указательным и средним – за ухо:

– Говорю тебе: не волнуйся. Иди сюда.

– Нет, ты не понимаешь, – возразила я, но послушно легла на тебя сверху. – Ты не понимаешь, как я люблю тебя, как хочу для тебя умереть… Там, за окном, деревья – ты видишь деревья – они зеленые. Когда я умру, то буду летать между этими деревьями, только невидимая, и думать о тебе. Это так здорово, для этого нужно умереть! Я люблю летать между деревьями…

Я принялась целовать тебя, целовать лоб, щеки, подбородок, шею, грудь и продолжала говорить. О музыке, о физике и астрономии, о цветах. Твои глаза смотрели на меня ласково, неотрывно. Было почти невозможно выдерживать пронзительный взгляд этих глаз – я так их люблю!

– Я очень люблю твои глаза, – прошептала я. – А еще я люблю умножать в уме. Вот сейчас умножаю 1 132 244 на 50 873…

– Да, да, – проговорил ты и стал гладить меня по спине. – Не нервничай так, моя крошка…

Я устала говорить и затихла, обмякла, прижавшись к твоей груди.

Ты вдруг резко поднял голову и поцеловал меня в лоб – секунд десять длилось это прикосновение, прежде чем ты опять уронил голову на подушку.

Часы начали бить.

Твои пальцы сдвинулись – легким, едва ощутимым движением – и легли на позвоночник.

И тогда я подумала, что забыла сказать еще о чем-то – о мелочи, но очень важной, которую тоже люблю. О какой? Мысли лихорадочно кружились в голове.

– Я люблю, – начала я и запнулась от волнения, боясь не успеть. – Слушай! Я очень люблю вишневое мороженое…

Марина Дробкова, Юлия Налетова

Выгодный альянс в условиях космической экспансии

Джон Грей был всех смелее, Кэти была прекрасна: кругленькая, зелененькая, с рожками и умильной улыбкой на пупырчатом личике. Только такой храбрец, как Джон, и мог заключить с ней брак. Да и как не жениться: ведь акции, место в парламенте, мнение общества – превыше всего. А семья Кэти – не какие-то задрипанные желтопузики с задворок Вселенной – нет, это парнорогатые пухлики с Андромеды. Элита, можно сказать. Так что с фигурой у Кэти тоже все было на уровне: пышная, мягкая и тёплая, как свежевыпеченный пирог.

Джон впрочем, не уступал супруге: высокий, как Биг Бен, и галантный, словно обволакивающий лондонский смог, он носил двубортный костюм и лакированные штиблеты, а ходил с неизменной тростью, набалдашником которой служила львиная голова слоновой кости. Иными словами, пара была красива и безупречно нетривиальна.

– Дорогая, – говорил Джон каждое утро за кофе с тостами. – Я собираюсь сегодня в Палату. Ты ведь не будешь скучать до вечера, не правда ли?

– Разумеется, милый. Я всегда найду себе занятие, – отвечала Кэти мурлыкающим утробным голоском, плотнее запахивая индийскую шаль на упитанном зеленом пузике. – Да вот хотя бы квадратичную функцию повторю.

А надо сказать, Кэти была не только красива и знатна, но еще и великолепно образованна. По здешним, земным меркам. Ибо, если говорить о туманности Андромеды, математический склад ума для тамошних жителей – дело столь же привычное, как интерес наших дамочек к шопингу. Стоило только мужу вывести «Лэндровер» за ограду поместья, молодая супруга тут же принималась за энциклопедии и справочники. Это весьма беспокоило ее новых родственников из добропорядочного английского семейства: ну где это видано, чтобы леди уделяла так неприлично много времени книгам! Благородная дама, украшение блестящей фамилии, должна учиться печь пироги, раз уж ей скучно сидеть в гостиной и вести светские беседы.

Семейная жизнь текла не более бурно, чем обычное противостояние консерваторов и лейбористов, до тех пор, пока Джон не получил письмо от дядюшки с Венеры. В послании сообщалось, что старый джентльмен, долгое время проводивший дни в путешествии по Солнечной системе, намерен посетить любимого племянника и засвидетельствовать почтение его молодой супруге.

Дядюшка же этот больше всего на свете любил игру в гольф. Джон еще с детства с содроганием… в смысле, с почтением вспоминал его уроки, начинавшиеся чинным джентльменским «твой свинг неорганичен» и заканчивавшиеся плебейским «ну кто так свингует, фак твою в качель!». Ибо дядюшка жизнь прожил бурную и был ветераном обеих Галактических войн, Малой и Великой. И крепкое словцо, видимо, здорово помогло ему где-то на арктурианских фронтах. С тех пор к оному словцу питал он пиетет и не позволял себя одергивать, если кто вдруг пытался.

«Ты сам скоро поймешь, мой мальчик, – говаривал, бывало, дядюшка, придирчиво выбирая клюшки, – что мужчина тем и отличается от космополита безродного, что не позволяет собой помыкать». Хотя Джону и казалось, что в слове «космополит» так явственно слышится «космос», что ничего плохого оно значить не может, он послушно кивал. С тех пор много энергии утекло, но Джон и теперь невольно поеживался в предчувствии встречи с уважаемым родичем, что не приминула заметить Кэти, как подлинная чуткая жена. И твердо настояла на том, чтобы взять основной удар на себя, а для этого ей следовало научиться гольфу.

Сказано – сделано. Ну, не то чтобы так прямо сделано, все же гольф – дело непростое. Однако были куплены клюшки, соответственно сложению нежной пухликианской дамы. То есть повышенной прочности. А к ним – и мячи, в которые для весу в середку был тайно добавлен свинец. И всё равно дело не заладилось: ну как, скажите, устроить, чтобы мяч при любых раскладах не попадал от ти-граунда сразу же в лунку, делая бесконечные «хол-ин-уан», а за целых три-четыре удара перемещался сначала на грин, попутно хоть раз увязнув в преграде? И уже только потом… исключительно с применением «паттера», а не первой попавшейся клюшки (Кэти то и дело забывала их менять, ей было без разницы), кое-как закатывался в лунку. Или не закатывался. Должна же образцовая дама делать ошибки, играя с джентльменом? Весь оставшийся срок до приезда дядюшки ушел на то, чтобы освоить эту премудрость, постепенно перейдя и на обычное легкое снаряжение.

Наконец настал день, когда супружеская чета, наряженная скромно, но с подчеркнутым вкусом, торжественно выехала в космопорт Хитроу. По дороге с ними ничего не случилось, шаттл также прибыл без задержек, и вот уже пожилой джентльмен от души хлопает племянника по спине и галантно целует ручку невестке. Джон от родственного хлопка слегка посинел и закашлялся, но в общем, выдержал испытание с честью. Ну а Кэти – что уж говорить о Кэти, она всегда и со всеми была на высоте. «Ах, как вы любезны», – ворковала она, так что дядюшка напрочь забыл свою мизантропию, мизогинию и даже мизалиению.

На обратном пути вышла заминка: проезжая Кенсингтон, застряли в пробке.

Хотя на старинные улочки взрослые грузовые диплодоки не допускались, но молодь разрешалось использовать для подвоза винных бочек и запасов провизии к многочисленным ресторанам и ресторанчикам. Это полагали меньшим злом, чем движки-антигравы, «разрушающие земную аутентичность» исторического центра мегаполиса. И вот один такой грузовик-подросток безнадежно застрял в узком месте: его круп (дядюшка сказал – «жирная задница») оказался малость широковат, а хвост, гибкий и подвижный только в последней трети, малость длинноват, чтобы вписаться в поворот. Эта последняя треть извивалась и нервно хлестала воздух, распугивая школьников на скутерах, пока крестцовый мозг силился отработать рулежные команды, посылаемые парящим в вышине беспилотником. Голова же ящера в это время мирно ощипывала листву в соседнем сквере, легко перенесенная шеей через невысокий мезонин.

– Безобразие! – ворчал дядюшка всю оставшуюся дорогу. – Развели, понимаешь. Заметьте, я не ретроград! Не ретроград! Но меру же надо знать, верно? Прикиньте, сколько этакая туша потребляет зеленой массы, кислорода и этого… ну, в общем, ресурсов. А выдыхает сколько углекислого газа! Это же непредставимо. Нам самим не хватает! Одно дело, спасать всяких редких… ну, фауну. Я только за. Цивилизованный человек не может быть не за. Наша, натурально природная, исконно земная фауна. Тигры там, игуаны, чупакабры. А эти? Вымерли и вымерли, и пускай тихо лежат, зачем бучу-то поднимать? Одно дело… ну, музей, инсталляция, монгольское кладбище, все эти скелеты, это наша культура, я согласен. А когда оное кладбище тут у меня под окнами марширует в натуральный размер… извините уж, не надо нам таких достижений. В мое время вон и жирафов лишних в черте города не терпели. Чуть перенаселение в зоопарке – хана жирафу. И тут прилетают эти, и нате вам… о, прошу прощения, молодая леди… – Дядюшка внезапно понял, что находится рядом с одной из «этих» и, сконфузившись, замолчал до конца пути.

Наконец, «Лэндровер» въехал, шурша натуральными резиновыми шинами, на подъездную дорожку возле особняка. Пока дядюшка осматривал фасад, лужайку и холл, пока Кэти, лучась рубиновыми глазами и кокетливо поправляя аквамариновую прическу, демонстрировала ему ростовые портреты всей родни с ее стороны, а тот ахал – неясно, то ли из вежливости, то ли в непритворном ужасе, Джон быстренько велел дворецкому убрать с глаз пятерых комнатных велоцирапторов. А назавтра – и всю свору охотничьих непременно вывезти из главного имения в Суррее в дальний охотничий домик, в Шотландии. Ведь в Суррее как раз и разметили новое поле для гольфа, и дядюшка уже, потирая руки, готовился разнести старания племянника в пух и прах, начиная с «ландшафтный дизайн в наше время находится в состоянии декаданса» и плавно переходя к «да кто так поле размечает, болваны?!».

Но это – традиционный ритуал, на самом-то деле старый брюзга получит море удовольствия. А вот велоцирапторы, которых Джон как-то упустил из виду, в успешный сценарий не вписывались.

И вот наступил долгожданный (дядюшкой) день. До имения добирались семейным цеппелином на винтовом ходу: медленно, но престижно. Под кабиной, впрочем, имелся неприметный блинчик антиграва, обязательное требование техники безопасности, но это только для знающих людей, дядюшке сообщать было не обязательно. Впрочем – призадумался Джон, – а не в курсе ли этого обстоятельства ветеран космических сил? И пришел к выводу, что, вероятно, в курсе, вроде ж судовым механиком был, но все равно не покажет: неприлично цеппелину быть с антигравом, а значит, не следует этого замечать, если только жизнь не заставит.

Такая уж истинно британская логика этой старой гвардии. Но почему бы и не подыграть? В сущности, невинное чудачество и крошечная плата за то, что зеленый цвет кожи Кэти и все ее пупырышки были приняты как должное. Не хватало только услышать лекцию о чем-нибудь вроде «бремени белого человека». Даже в семейном кругу это было бы ужасно, а уж прилюдно – дипломатический скандал и полная катастрофа. А оказался бы при этом кто-нибудь из лейбористов, не преминул бы съязвить – какого, мол, теперь цвета это «бремя», не позеленело ли? И пойдет-поедет: журналисты подхватят, газеты нарисуют издевательские картинки…

Однако теперь, как-никак, просвещенный век, даже ветераны прониклись, поэтому пока обошлось без позора. Джон, думая об этом, суеверно скрестил пальцы в кармане.

По прилете сразу, конечно, на поле не ринулись, хотя дядюшка и хотел. Ну, опомнился, что надо как-то себя блюсти. На файв-о-клок собрались в саду, вокруг длинного стола, вынесенного слугами (живыми людьми, на время дядюшкиного присутствия присланными аутсорсинговой компанией взамен домашних роботов) и накрытого белоснежной крахмальной скатертью.

С погодой повезло – ну, это так говорится, а вообще-то ее заказали на погодной станции за немалые деньги. Солнышко по-майски припекало, над сидящими свешивались гроздья белоснежных яблоневых соцветий, плыл аромат, чуть позванивали фарфоровые чашечки, когда в них размешивали сахар серебряными ложечками. Бьютифул!

И тут, посреди всего благорастворения, послышались истошные, совершенно не изысканные вопли. Джон понял, что скрещивание пальцев не помогло.

Дворецкий – единственный постоянный живой служащий из той же самой аутсорсинговой фирмы, традиционно для своей должности называющийся Бэрримором, хотя по документам был Вася бен Мацумото, – засемафорил из-за угла веранды, и Джон опрометью бросился выяснять, что произошло. Хорошего он не ожидал, и так оно и оказалось.

Стаю охотничьих велоцирапторов вывезти не удалось, так как у них некстати наступил период гнездования. Ящеры перестали слушаться команд и не давались в руки. Чтобы не потерять ценное потомство, дворецкий решил не нервировать самок насильственным отловом и устроил им гнездовую кучу подальше, с краю пустоши для охоты на лис. Закинул туда пару кормушек с маринованной лосятиной от фирмы клонированных мясных кормов «Педигри-пал». Маринованную лосятину велоцирапторы крайне уважают. Запах пошел – пальчики оближешь! И всё рядом: тут вам и жилье, и стол, удобно! Так нет же, чем-то место их не устроило, и самки дружно заставили своих самцов перетаскать весь гнездовой материал на… куда бы вы думали? Естественно, прямо на «раф» возле первой лунки, на тот старательно устроенный участок с высокой, якобы дикой травой и кустиками акклиматизированного рододендрона, который должен был произвести особое впечатление на дядюшку.

– Бэрримор, а не можем ли мы… – Джон хотел спросить, нельзя ли обойтись меньшим числом лунок, но понял, что нет. С кем бы уж такое прокатило, только не с дядюшкой. К тому же он уже видел торчавший флагшток, расспрашивал о том и сем касательно поля и удивился бы, почему его повели начинать не туда. Как пить дать, рассердился бы и…

– Мальчик мой! – а вот и он сам, и никаких «бы», уже рассердился. – Старого волка не проведешь, что тут у вас? Я ж так и знал, что вы, молодежь, не справитесь с подобным делом без доброго совета! Что, каково я предвидел?! Ведь проблемы же, разве нет?!

Дядюшка порыкивал и супил брови, а сам, кажется, был ужасно доволен, что ему предоставится возможность пораспоряжаться. Вот если бы все прошло без сучка без задоринки – это было бы разочарование! Оглядевшись орлиным взором и подкрутив усы, он внезапно бросился за заросли бузины и вывел припаркованный там скутер. Вот же старый каналья, заметил! Небось и другие вещи заметил, сколько ни прячь… Он по-молодецки вскочил на платформу, пинком убрав сиденье, и понесся стоя, как это принято у спортсменов, десантников и гопников. Понесся, естественно, на первую лунку, откуда недавно и слышались вопли. Джону только и оставалось, что точно так же забежать за бузину, к парковочному навесу, и схватить второй скутер. Ездить стоя он не умел, но с ходу вдавил полную скорость. Его едва не выбросило на вираже, при выезде за ворота, и он увидел, как Бэрримор обходит его на третьем скутере. И тут же – неожиданно – Кэти на четвертом. Она стояла, как заправский гонщик, на одной ноге, а другую и две вспомогательных рудиментарных выбросила по сторонам, для балансировки. Шелковый капот расстегнулся снизу, открыв розовые кружевные панталончики, и трепетал на ветру, едва не цепляя за живую изгородь. Кэти лихо обошла дядюшку и прибыла к месту безобразия первой.

Навстречу выкатилось с пяток разномастных кобелей-велоцирапторов, яростно вереща и топоча лапами так, словно танцуют джигу. Их недоразвитые крылья-ручки, мохнатые от пуха и украшенные изумрудными маховыми перьями, были расставлены в стороны, словно говоря: умрем, а не пропустим! Темно-ржавый с белыми крапинами вожак делал короткие выпады вперед, пригибая голову к земле, шипя и пританцовывая. С огромной кучи хвороста, высящейся за помятыми рододендронами, тревожно, по-птичьи склонив головки, зыркали желтыми глазками самочки, еще не отложившие яйца. Одна, уже сделавшая свое дело, жемчужно-дымчатая красавица выступила вперед и, казалось, командовала самцами, поцапывая нерешительных за копчики. Она была крупнее их и смотрелась как королева. Ну что – казалось, говорила она Кэти взглядом, – сама не можешь гнездовье себе устроить? Привела банду наше отнимать? А вот хрен тебе, мои мужики круче!

Джон добрался последним. Бросил скутер на траву как попало. Его смокинг расстегнулся и перекосился, но было не до того. Он попытался понять расстановку сил.

Спешившийся позади Кэти дворецкий не знал, на что решиться, только переминался на месте, покашливая в кулак. Вероятно, он лучше других представлял, что пытаться отгонять ящеров или делать что-то подобное бесполезно. Кэти стояла впереди, уперев руки в округлые бока, с таким видом, будто вызов, брошенный динозаврихой, разбудил в ней какие-то природные инстинкты.

А дядюшка… дядюшка, кажется, занял место в партере.

Он в азарте скрестил руки на груди и одну ногу с другой, опершись спиной о скутер. Лицо его зарумянилось, как у молодого, глаза загорелись.

– Хм, хм… – был принужден вступить Джордж. – Должен объявить, что турнир между дамами отменяется, с торжественным присуждением победы Жемчужной Мадлен. Дорогая, все же вспомни, что они защищают свое потомство. Уже и первая кладка там должна быть. Так что гнездовая куча по праву их.

Кэти зарумянилась, словно яблочко сорта Грэнни Смит, и запахнула капотик.

– Прости, дорогой… Увлеклась…

– Что вы говорите?! Уже и кладка?! – внезапно умилился дядюшка. – Ути, мои цыпоськи… цыпа-цыпа-цыпа, ути-пути…

В общем, в гольф-то потом сыграли. Даже не один раз – дядюшка задержался в имении надолго. Пришлось обойтись семнадцатью лунками: «нельзя беспокоить младенцев», как сказал дядюшка.

Еще в первой игре Кэти, раззадорившись, забыла правильно ошибаться. Благодаря своему математическому дару, а может, просто верному глазу, она вычисляла траекторию мяча на лету, раз за разом заколачивая «хол-ин-уан». Поэтому, получив от дядюшки свою порцию восхищения, затем в основном взяла на себя роль кедди, восседая в антиграв-тележке с клюшками. А отдуваться вместо нее пришлось Джону. В последних играх он даже выигрывал.

Просто дядюшка тогда уже слишком нервничал. Ведь ему каждый раз перед свингом приходилось оглядываться и отгонять подальше стайку велоцираптят, чтобы ненароком не зашибить клюшкой. Он многократно перепроверял, что они отбежали достаточно далеко – в общем, это была уже не та игра. Когда их число перевалило за второй десяток (а ведь еще не все вылупились), он сдался. После этого большую часть времени дядюшка проводил на заднем дворе, наблюдая за потасовками молодых, уча их носить поноску, катать мячик и прочее в том же духе.

Часто можно было видеть, как он, сидя на лавочке, тягает туда и сюда перед собой самую простую, не роботизированную, искусственную мышь, благосклонно наблюдая за возней воспитанников.

– Кенни, Кенни, а ну, заходи справа! Активней, активней, а теперь куси! Эх… ну ничего… а, Рыжик, Рыжик! Давай, отними у него! Мальвина, и ты не плошай, девушкам надо быть сильными! Во-от, ма-алацца… В наше время вообще нельзя рот разевать. Только разинешь, алиен у тебя кусок и вынет. И другой даст, который, мол, правильный. А то не то ешь. А они что, знают, что «то», что не «то»… Чего это они нас учат жить! Мы только тем и хуже, что не ту сторону приняли! Ну кто же знал, какие у них там стороны, правильно? Ничего хорошего оказаться в числе побежденных, но проигрывать надо с достоинством. Подачки там от всяких зеленокожих, всякий там навязанный прогресс – это не… Эй, Вилли, ну вот, опять продул, ах ты, мелкий… ну иди сюда, вот мячик на! Мячик вот, здесь поиграй. Ты еще вырастешь, они просто не знают, что ты на четыре дня младше, ты еще им задашь, ну не огорчайся! Вот мы тоже, может, лет на четыре тыщи помладше, а еще вырастем!

Иногда он брал с собой ридер и читал вслух газету, периодически шевеля в воздухе пальцами, чтобы пролистнуть страницы.

– Смотри ты, опять кого-то вывели… Рафмо… рамфоринхус еще какой-то… спасу нет от всяких ископаемых… Ой, малыши, это я не про вас!.. В общем, ну вот нельзя же так, вот если помножить на число кладок, да на число яиц в кладке, так некуда же будет деваться! Опять же, парниковый эффект, кислороду не напасешься, людям самим не хвата… Эй, Бэрримор, а что, пуховички-то здоровы? – тут же беспокоился он о выклюнувшихся из самой последней кладки «опоздунчиках». – Кушают они? А витаминов закупили? Как послезавтра, а раньше что, не могут доставить? Свяжитесь еще раз, скажите – срочно!

Бывало, в газетах писали что-нибудь о парламентских делах.

– А Джон-то наш – каков молодец! Как он их, моя школа! – говорил тогда дядюшка за утренним кофе. Или, случалось, осуждал:

– Ну, Джонни, малыш, разве я тебя так учил? Джонни, поганец, фак твою в три парсека! Разве можно спуску давать алиенским прихвостням?! – и Кэти приходилось вежливо опускать взгляд, чтобы дядюшка не вспомнил, с кем за столом сидит, и не получилось бы неудобно.

Поэтому оказалось довольно неожиданно, когда он в один прекрасный день выдал:

– А как смотрит молодое семейство на то, чтобы появились наследнички? Новое, тык скызыть, поколение, свежая поросль? Продолжение славной династии?

Джон и Кэти взглянули на дядюшку с замешательством.

Бывало, конечно, что неустроенный одинокий джентльмен всю жизнь проживал как-то в отрыве от проблемы размножения. И тогда как ему объяснить? Заговорить про пестики? Тычинки? Но это наверняка был не тот случай. Все-таки космический волк. Портовые таверны, веселые девчонки… вряд ли обошлось без подобного, а мужчина он был и теперь еще видный.

– А что такого? – не смутился дядюшка. – Или генная инженерия еще не достигла? Ну клонирование-то, или там еще… ну что-то же есть? Где тут хваленая алиенская наука, а?

Между тем супруги ни о чем таком до сих пор не помышляли. Но дядюшка был настойчив, и им пришлось призадуматься. В самом деле, если, например, гибридный ребенок – сколько у него должно быть ног, какого цвета кожа, нужны ли пупырышки?

Проблема была настолько сложной, что Джон думал над ней даже на работе, и как-то однажды непроизвольно заговорил об этом вслух, чем спровоцировал дебаты сначала в Палате Лордов, а затем и в Палате Общин. Был большой шум. Обсуждение прокатилось по странам и континентам, перекинулось на другие планеты системы и вернулось обратно в столицу Солнечной Провинции на берегах Темзы. Об этой теме написала галактическая пресса, и дебаты приняли уже межзвездный масштаб.

На этой волне Джон неожиданно вознесся сначала в премьер-министры Провинции, а через несколько лет и в галактические законодатели. Впрочем, так как проблема была из области не политики, а биологии, то решение ее и отложилось до лучших времен. А вот решение семейной проблемы Кэти не захотела откладывать и провернула дело по-своему.

А дядюшка окончательно осел на месте, живет в Суррее, просиживает большей частью все на том же заднем дворе, или же под яблонями, где накрывают традиционный файв-о-клок. Читает газеты.

– Вот как, еще одна уступка зеленозадым… С этими вольностями мы докатимся, – ворчит он, покачивая колыбельку, отталкивая одной рукой назойливо лезущего гладиться велоцираптора, а другой трепля по зеленой попке гулькающего младенца. – Что ты спрашиваешь, Пенни? – оборачивается он к конопатой розовощекой девчушке, тут же рядом корпящей над домашним заданием. – Квадратичная функция? Не, это не ко мне. Это ты у матери спрашивай, она дока по части функций. А я тебе, если что по истории надо, так доподлинно всё! Ты там не слушай, что в учебниках пишут! Я тебе расскажу, как деды воевали!

Юлия Рыженкова

Эмотестер

Подумать только: стать террористкой на старости лет! Старость – она для женщины наступает в восемнадцать, а мне уж скоро тридцать пять, старуха, совсем старуха, а туда же; как девочка скачу – ах-ах, любовь – играюсь с государством в кошки-мышки. На кой черт мы затеяли все это: тайные встречи, страсти, от которых эмотестеры зашкаливают, а полиция сбивается с ног, прятки, будто свободное время – это единственное, чем мы располагаем?

Но тут я вспомнила его руки, по-хозяйски прижимающие, его губы, целующие стремительно и страстно, его глаза, синие, будто у сына Посейдона. По телу пробежала волна желания, непроизвольно вырвался стон, к счастью, заглушенный лязгом колес. Низ живота налился тяжестью. Полтора месяца не целовать, не обнимать, не трогать, не вдыхать запах и даже не смотреть! Полтора месяца страданий и метаний, и вот я снова готова рискнуть жизнью.

Я срочно начала думать о плохом: о начальнике, срезавшем премию на прошлой неделе; о воротнике платья, сожженном утюгом; о разбившейся плитке в ванной и перегоревшей лампочке, так хитро расположенной, что поменять ее способен лишь муж. Нет, о лампочке не надо. Поезд подъезжал к нужной станции, и эмоции требовалось погасить, хотя бы до желтого уровня. Глубокий вдох – медленный выдох. Начальник – гад, завтра начинаю новый проект, не забыть Маринке обещанную книжку. Вдох – выдох.

Я встрепенулась, отгоняя мысли и слезы, грозящие уже прорвать плотину и покатиться по бледным щекам, от которых, несмотря на июльскую жару и переполненный вагон метро, отливала кровь каждый раз, как я играла в террористку. Поток пассажиров, слившийся для меня в стены, сжимающие со всех сторон, вынес на перрон и потащил дальше, к лестницам и эскалаторам, на переход, не давая возможности ни вздохнуть, ни подумать, ни остановиться. Наконец выплеснул, будто океанская волна медузу на берег, отхлынул, оставив меня на перроне.

– Докажи! Нет, ты докажи! – билось на краю сознания, и я медленно всплыла на поверхность реальности. Шагах в пяти ругалась парочка шестнадцатилетних, чей запах феромонов и тестостерона чувствовался за версту.

«Ох ты ж, малолетние идиоты», – сразу поняла я, что происходит. И ведь не остановить, не убедить молодую и горячую кровь, что беда будет. Не послушают они старую тридцатипятилетнюю тетку, неумело пытающуюся обуздать чужие эмоции, хотя не научилась обуздывать свои.

Испуганно тянулась девчушка к тощему самоуверенному птенцу, но тот хорохорился, отстранялся, повторяя:

– Я вот люблю тебя. А ты меня?

Абстрактные пассажиры превращались в конкретную сгорбленную старушку с авоськой, элегантную бизнесвумен, работягу-электрика в фирменном синем комбинезоне, студентов-двоечников с тубусами и рюкзаками – все оборачивались на парочку, замечая вдруг окружающий мир, и кто раньше, кто позже, понимали, что сейчас произойдет.

Не успел подойти поезд, как возник страж в обязательном черном костюме и шлеме; глядя на них, всегда дежуривших на станциях метро, автобусных остановках, патрулирующих улицы и парки, меня начинало знобить даже в такую жару, как сегодня. Рука стража порядка крепко сжимала эмотестер, чья ртуть, хотя это, конечно, не она, но все земляне называли ее так, стремительно прошла синий и зеленый сектора, проскочила через желтый и остановилась в красном. Эмотестер завопил.

– Внимание! Вы нарушили Соглашение номер один. Повторяю, вы нарушили Соглашение номер один, вы обязаны пройти со мной. Неподчинение будет расценено как попытка сопротивления и карается тюремным заключением сроком до года, – громко, будто через «матюгальник» говорил черный страж, застегивая наручники на трясущейся от страха девчушке. Как блюдца большие глаза, не отрываясь, вглядывались в возлюбленного, с которого вдруг слетела вся спесь и уверенность.

– А я? А как же я? – растерянно воскликнул подстрекатель, видя, что остается на свободе.

– Ваш уровень эмоций не выходит за границу дозволенного, – ответил блюститель правопорядка, уводя влюбленную деву.

– Эй! Это неправда! Тестер неисправен! Я люблю тебя, слышишь! Не верь ему, я люблю тебя! Забери и меня тоже! – орал он, но крик потонул в грохоте поезда, наконец подошедшего к платформе, забитой уже толпой, вновь ставшей абстрактной.

Меня внесло людской волной в вагон и накрыло паникой: у нас обоих уже по два привода. Вновь в памяти всплыло Аленкино лицо, удивленное и наивное, будто у мартышкиного дитеныша, потерявшего мамку. «Почему?» – плескался в глазах единственный вопрос. Черная стража забрала ее прямо из спальни – два привода не оставляли шансов, – и Аленка, успев накинуть халатик, шелковый, с расписными драконами, подаренный мужем на пятую годовщину, вышла вслед за ними, исчезнув навсегда.

Я, оставшись ночевать у сестренки, стояла в коридоре рядом с ее мужем и не шевелилась. Виски пульсировали «слава богу, не меня», благоразумно радовалась, что не ночую в одной квартире с собственным мужем, а сердце ухало – «Аленка, младшая моя, любимая, как же так?». Аленкиной любови заломили руки и отправили следом за женой, с той лишь разницей, что через день его отпустят: унизительное клеймо он получал всего первый раз.

Вместо прохлады улица чуть не сбила с ног асфальтовым жаром, идущим будто из жерла Земли. Ни деться от него никуда, ни спрятаться, внутренний жар желания и страсти доводит до исступления, кажется, брызни сейчас дождь, и капли зашипят, испаряясь, коснувшись моей кожи. Руки чуть дрожали, зубы стиснулись непроизвольно: ооо! Как я жаждала этой встречи, как летела на нее!

У стены, чуть скрывшись от чужих глаз за колонной, целовались. Уже не шестнадцатилетние, постарше, но такие же безалаберные, не способные обуздать свою тягу друг к другу, готовые рискнуть жизнями ради объятий любимого. Будто в зеркале увидела я в этих поцелуях нас, и ушат страха выплеснулся мне на голову.

– Идиоты! Брысь отсюда! – громко зашипела, подойдя к ним чуть не вплотную. – Сюда стражник идет!

Оба дернулись, будто пойманные зайцы, отскочили друг от друга, делая вид, что ничего не было, и, лишь увидев, что я без эмотестера, вспомнили, как дышать.

– Уходим! Я позвоню! – юный Ромео решительно пошел прочь, не оглядываясь.

– Спасибо, – прошептала мне Джульетта и бросилась бегом в другую сторону, вытирая тыльной стороной руки мокрые глаза.

Черного стража не было, но ворковать у входа в вестибюль – это нарваться на первый же патруль. Проверено на собственной шкуре.

До автобусной остановки оставалось метров двести, но сине-бело-голубую футболку «Зенита» я увидела раньше. Купленная еще до Контакта, она служила объектом моего подтрунивания и приколов, сейчас же один вид ее вызывал в памяти запах тела, от которого я сходила с ума, отбрасывая налет цивилизации и ныряя в первобытное естество.

Усиленно думая о боссе и Маринке, о новой помаде и покупке плитки, я стояла на другом конце остановки, жадно впитывая глазами загорелые сильные руки, светлые брюки, купленные уже без меня, взъерошенные волосы, давно не встречавшиеся с ножницами из парикмахерской, лазурно-синие глаза и мягкую полуулыбку. Знаю, что он тоже старался думать о поломанной машине, невыброшенном мусоре и прочей дребедени, лишь бы сдерживаться, лишь бы не нарваться на стражника.

Автобус, как пес, помечающий территорию, заявил о своем приближении облаком бензина. Казалось, все живое, что еще не сварилось заживо и не задохнулось в миазмах города, должно умереть от его выхлопов, но мне уже было все равно: я была готова не дышать, не двигаться, не жить, лишь бы прикоснуться к этим рукам, получив разряд, сжигающий предохранители.

Нутро автобуса забилось несчастными, прячущими свою скуку за айпадами, включенными в режим игр, букридерами и скользкими глянцевыми пухлыми журналами, большую часть которых занимала манящая реклама. «Купи меня!», «Я хороший», «Я сделаю тебя счастливым». Обещания, будто в ЗАГСе. И такой же процент лжи.

Мы с тобой ничего не обещали друг другу. Наоборот, казалось, что понимают оба: счастья нам не видать, но это будет потом, когда-нибудь, может быть… А сейчас счастье есть. Его можно пощупать: шершавые штаны, где стремительно твердеет, мягкая футболка, прикрывающая нескромную мою ладонь, а… а дальше я не дотянусь. Час пик. Мы спрессованы и рассортированы. Мироздание швырнуло нас с тобой в этот автобус; я стою, прижимаясь своими ягодицами к твоим бедрам, держусь за руки, которыми ты обхватываешь меня сзади за талию и чуть выше. Легкое красно-зеленое в клеточку платье облипает тело, очерчивая все его изгибы. Широкая сухая ладонь накрывает грудь, и я вздрагиваю. По низу живота протекает истома, на нее откликаются соски, твердея до мужского естества.

Вторая ладонь скользит вниз, ныряя под подол, медленно, будто ленивый извозчик, ползет по ноге, все вверх и вверх; кажется, никогда не достигнет цели, отчего выть хочется, но я лишь закусываю губу и закатываю глаза.

Желание, вырывающееся от готового разорвать штаны, сбивает с ног, и устоять можно лишь из-за крепких рук и отсутствия места для падений. Ноги все же норовят подогнуться, притвориться, будто они из сахарной ваты, и тают, тают от огня чресел. Наконец проклятый ямщик добирается до цели и удивленно замирает: никаких преград, ни в форме кружев, ни даже в форме тонкой ниточки, так популярной у дам современности. Его тут ждут.

То ли вздох, то ли всхлип раздается над ухом, и обе ладони сжимают то, что давеча лишь ласкали. Этого уже не скрыть, но айпадно-ридеровая масса колышется в такт несущему ее железному механизму, не вбирая в зону внимания двоих несчастных, потеющих и стонущих вроде как от скуки, как и остальные.

Ладони твоей плевать на все. Зад платья задран, лишь немного красно-зеленых клеток прикрывают фасадную гордость. Я скольжу ягодицами, ощущая шершавое; пуговица, прохладная, металлическая, трется о них, а ладонь стремится изменить фасон платья, сделав его декольте. Будто сама собой молния расстегивается, и во время резкого торможения упругое упирается. Вскрики – несчастные выронили айпады, водитель дергает снова, будто не ты, а он пытается освободиться от оков бессмысленной одежды, в салоне снова охают, и в этом едином возгласе тонет мой нутряной стон невыносимого желания, обдирающего до костей.

Мелкая судорога, как рябь, пробегает по телу, сок щедро орошает твою руку, истома накрывает ватным одеялом с головой, что передается и тебе. И вот уже спина выгибается навстречу еще непонятно чему, но уже понятно – и ты входишь резко, в такт рывков автобуса – или это тот движется в твоем такте? – и волны удовольствия, смешанные с экстазом, проходят сквозь, одна за другой, и каждая следующая сильнее. Тела становятся сплошными проводниками, и… разве нас двое? Нет, мы – это одно существо, вне трех измерений, вне человеческих пересудов, вне оценок и вне категорий. Удовольствие полноты бытия, удовольствие наполненности – кто заметит, что в автобусе только что родился Бог?

Но и ему до нас нет дела. И вот оба стоять уже не в состоянии, белое и липкое течет по моим ногам, а автобус прибывает на конечную.

Мы вываливаемся на улицу, тут же расходясь в разные стороны, пошатываясь, будто пьяные. Если черный страж сейчас появится здесь, его эмотестер зашкалит, ртуть выскочит из корпуса, не выдержав накала наших эмоций.

«Боже, это было волшебно, изумительно, обалденно! Как же я хочу тебя!» – пискнула эсэмэс.

«Ты сводишь меня с ума», – отправила я ответное, расплываясь в улыбке.

Ныряю в спасительную тень листвы, уже который век судачащую о суетливых людишках – или это всего лишь ветер шумит? Парк, кажется, обсуждал влюбленных еще при царе, ничего удивительного, страсть чаще всего запретна, то ли из-за законов божьих, то ли из-за людских, а сейчас вот запрет пришел из космоса. Нам всегда приходится прятаться, и мы всегда есть – люди, которые любят.

Философствуя, привожу себя в порядок. Тут тоже небезопасно, патруль никогда не предупреждает о себе. Не знаю, куда рванул мой зенитовец, я же не в состоянии пока двигаться, бежать, прятаться; сил хватает лишь на то, чтобы лежать на траве, щурясь от солнца, да слушать стучащее сердце, кожей вспоминая тепло рук и нежность губ.

Увы, понежиться мне не дали. Завибрировал телефон, и, глянув на номер, я похолодела: муж мне звонил очень редко, и это означало беду.

– Срочно приезжай домой. Кое-что случилось. – Он старался говорить спокойно, но я поняла, что паника вот-вот накроет его с головой.

– Еду!

Иногда хорошо, что трясет от страха: страсти мои тут же улеглись, и ртуть эмотестеров сейчас бы не поднялась выше зеленой зоны, а это значит, что путь безопасен.

«Приезжай домой…» Как давно я хотела услышать эти слова, но они до сих пор для нас под запретом. Многие семьи, кстати, живут, как жили: что им Соглашение номер один, если эмоции у них не выходят за желтую, дозволенную зону? Другие быстро разбежались: обидно сходить с ума по человеку, чьи эмоции доходят лишь до зеленой зоны. Особо упертые, обжигаемые страстями, были признаны террористами, дескать, мы нарушаем Соглашение, а значит, разрушаем экономику.

Ох, сколько Контакт породил криков и истерик! Еще бы: инопланетяне, подарившие неизвестные доселе технологии, но требующие ввести запрет на любовь. Секс? Сколько хотите. Но без страсти, пожалуйста. Живите, рожайте, дружите, воюйте – вот вам, кстати, оружие, – но только не надо сильной любви. Спокойнее, без фанатизма. Поберегите нервы и здоровье – вот вам, кстати, лекарство от рака.

Конечно, все решили вначале, что пришельцам нужно, чтоб мы друг друга поубивали – зачем иначе они нам подарили оружие? Все просто и очевидно, мы так и думали… Но зачем тогда они подарили всем странам защиту от этого оружия? А потом еще и лекарства. Ведь люди перестали умирать от неизлечимых болезней – это для чего?

Под крики депутатов о недопустимости договоров с неизвестными существами раковые больные покидали больницы, под шум общественного мнения о том, что любовь – это базовое право человека, инвалиды вставали на горные лыжи, под марши протеста левых, правых и Гринписа старики тратили «похоронные» сбережения на кругосветные путешествия. Возгласы «да зачем нам эта любовь?» раздавались все громче и громче: хватило пяти лет, чтобы правительства ратифицировали Соглашение номер один – первое и единственное. Двадцать страниц мелким шрифтом – обязательства инопланетян, полстраницы – обязательства землян.

Черные стражи ворвались в нашу жизнь быстро, и эмотестер стал страшнее алкотестера. Что происходит с теми, кто трижды попался на «красных эмоциях»? Этого никто не знает и не пытается узнать. Сами виноваты. Не надо нарушать закон! Как там? Закон суров, но это закон.

Ностальгия обняла меня сразу за порогом квартиры, бывшей когда-то и моей. Муж в зенитовской футболке на секунду появился из комнаты, напряженный, со сжатыми губами и глубокой вертикальной складкой меж бровей. Махнул, чтобы я шла за ним, и часть его напряжения будто перешла на меня. Казалось, я готова увидеть уже что угодно, хоть черта лысого, но… оказалось, что не готова. Встречу с черным стражником я не ожидала совершенно.

Он сидел на стуле посреди комнаты, не шевелясь, традиционно в черной одежде и непрозрачном шлеме и действовал на меня как удав на кролика. Я не могла ни двигаться, ни моргать, ни дышать, ни думать.

– Он засек твоего мужа во дворе. – Только сейчас я обнаружила, что в комнате еще люди, мы их называли «наша террористическая группировка» – Ольга и Сашка, такая же влюбленная пара, наши давние друзья, рискующие после Соглашения жизнями, но не перестающие любить.

– Мы рядом были, и, в общем, вариантов-то не было, – будто извинялась Ольга.

– И чего нам с ним делать? – Такой растерянной я не чувствовала себя с семи лет, после того как кота Барсика стошнило на мою школьную форму утром первого сентября.

– Я тоже не знаю, – прошептал мой несчастный муж, понимая, что из-за него все близкие люди на волоске от смерти.

Я обняла его, мои кончики пальцев заскользили по его спине, окаменевшей от напряжения мышц, почувствовала, как те расслабляются, а ниже живота опять просыпается мужское желание, передается через кожу мне, пробуждая то, что я долго прятала. Эмотестер запищал, и с ним застонал черный страж:

– Нет, пожалуйста, только не это, не надо!

Мы переглянулись. Сашка первым обрел речь: спасатель, эмчеэсник, потеряться в незнакомой ситуации для него немыслимо.

– А то что?

– Больно. – Черный вцепился в края стула.

– Эй, да ему от эмоций больно! Давайте-ка дружно сейчас включим эмоции на полную и убьем гада! – сжала кулаки маленькая Ольга, чью пятнадцатилетнюю дочь два года назад навсегда забрали стражники.

– Спасибо, так лучше, – судорожно всхлипнул пленник, разжимая руки или что там у него на самом деле.

Мы переглянулись. Ладонь, лежащая все это время на моей пояснице, соскользнула, и мой муж шагнул вперед.

– Рассказывай. Почему вы так боитесь нашей любви?

– Эй, а может, стянуть с него этот чертов шлем и узнать наконец, как эти твари выглядят? – влез Сашка.

– Нет, – вдруг слова сами слетели с моих губ. Друзья обернулись, ожидая объяснений, и хотя мои страхи мне тут же показались глупыми, я о них сказала:

– Если увижу там какого-нибудь монстра, гигантского паука, кальмара или другую какую гадость, то сойду с ума. Может, хорошо, что они маскируются под людей? Я не готова сейчас узнать его настоящий облик, мне и так до истерики страшно.

Ольга кивнула. Сашка пожал плечами, мол, ну как хотите. Мой муж, казалось, не слышал этого разговора, вглядываясь в шлем со стеклом, будто измазанным копотью. Он прикрыл глаза; ртуть эмотестера потекла вверх, приближаясь к критической отметке, неумолимая, как температура больного пневмонией.

– Вы знаете, что надо делать, – прошептал он всем нам, не оборачиваясь.

Я сделала шаг и положила руки на его бедра, притянув к своим, и отпустила стоп-краны. Волна желания и страсти, доселе сдерживаемая, рванула, захлестывая меня, срывая все плотины. Я целовала такую загорелую и такую любимую шею, вдыхала запах, от которого кружилась голова, руки, будто сорвавшиеся с цепей щенки, носились, где им вздумается, залезая под футболку, под ремень, в карманы штанов и бог весть еще куда.

Эмотестер орал, как пожарная сигнализация, черный страж свалился со стула и выл, скребя по полу:

– Хватит! Хватит! Я все расскажу!

То, что мгновение назад составляло мою суть, отделилось, и от неожиданности я открыла глаза, загоняя чувства в тесную, но уже привычную конуру, они брыкались, как оседланные мустанги, но не долго. Остальные в комнате сделали то же самое, ртуть опустилась до желтого сектора, и черный страж вернулся на стул.

– Мне трудно будет объяснить.

– Будь добр, постарайся, – отозвалась Ольга.

– Ваша любовь… мы с таким никогда не сталкивались. Вы знаете, что вселенная, все пространство – это хаос? Все существует в нем, приспосабливаясь. И лишь ваша любовь меняет пространство, структурирует его.

– Это плохо?

– Это… непонятно. Может быть опасно. Вы можете создать другую вселенную. Можете изменять ее, подстраивая под себя. Понимаете? Не себя под нее, а наоборот. Мы так не умеем. Мы такого никогда не видели.

– Поэтому вы нам подарили оружие? – Моя подруга не сдерживала презрение, а ретранслятор пришельца не умел синтезировать эмоции.

– Мы не хотим, чтобы вы убивали друг друга. Живите. Мы дали вам лекарства, технологии. Но ненависть не созидает, она безопасна.

– Я не верю, что любовь может кого-то убить. – Как всегда, пока мы переваривали новую информацию, Сашкины мысли ускакали вперед. – Тебе правда больно от нее?

– Я… я не знаю, – замешкался черный страж. – Я не смог сопротивляться тройному накалу «красных эмоций», вы изменили пространство вокруг и захватили меня. Нам не надо дышать, есть и пить, в отличие от вас, но электромагнитные волны, которые вы излучаете… это все равно, что я отниму у вас кислород и дам другой газ. Вы задыхаетесь, но дышите. Убьет ли вас другой газ? Неизвестно, но вы бы предпочли вернуть кислород.

Мне вдруг стало нехорошо, будто меня со шпаргалкой застукали на экзамене, и преподаватель уже идет по проходу, и ты понимаешь, что произойдет дальше, но не можешь ничего изменить. Я прошептала:

– Кто-то еще из землян знает эту информацию?

– Нет, – ответил страж.

– Что теперь будет с нами?

– За вами будут охотиться.

– Хе, напугал ежа голым задом, – вдруг развеселилась Ольга. – За нами и так охотятся, у нас уже по два привода. Похищением инопланетянина больше, межгалактической тайной меньше… какая разница! Все равно убьют.

– Тех, кого забирают за нарушение Соглашения номер один, не убивают. Их… я не могу объяснить, у вас нет таких понятий. Их отправляют чинить вселенную.

– Чинить вселенную? Они живы?

– Не совсем…

– Мертвы? – не отставала Ольга.

– Не совсем… вы в таком состоянии не бываете, но мы можем вас в него ввести.

– А можете потом вывести из него? Чтобы человек жил?

– Не знаю, как ваш вид его переносит, но наш – да.

– Ладно, хватит болтать, – поднял ладонь мой муж. – Того и гляди сюда явится патруль, наши эмоции должны были переполошить эмотестеры всех стражников в округе! Инопланетянин, давай так: мы тебя отпускаем, а ты нас не трогаешь. Лучше вообще забываешь и о нас, и об этой встрече. Спрячь свой эмотестер, сбрось там все показатели на ноль.

– Я не могу. Он часть меня.

– Что?! – хором воскликнули мы.

– Это не прибор, это моя… плоть, да, вы так, кажется, называете это.

– Ох ты, едрид-мадрид, – пробормотал Сашка.

– Я вас не трону, но скрыть нашу встречу не получится. Вас будут искать.

– Ничего, мы знаем, как постоять за себя, – улыбнулась я. Когда черный страж уходил, мы все еще целовались.

Константин Ситников

Роззи

1

Ольга позвонила в половине десятого. Иван сидел в баре и пил шнапс. Перед ним стояло пять стаканчиков, и четыре из них были уже пусты.

– Пупсик, я соскучилась. Ты совсем забыл свою киску.

– Всё зависит от тебя. Ты нашла мне кого-нибудь?

– Ну, пупсик! – заныла она. – Сейчас лето, все разъехались. Но я обязательно что-нибудь придумаю. Ты мне веришь?

Он молчал, глядя на последнюю порцию. В кармане оставалась горсть евроцентов, а ещё надо было как-то добираться до дома. В последнее время ночное метро в Вене – место небезопасное.

– Ты меня слышишь, пупсик?

– Слышу.

– Почему бы тебе не приехать ко мне? – В её голосе появились воркующие нотки. – Мы бы славно провели вечерок. Помнишь, как раньше?

Слушая это грудное контральто, можно было подумать, что говорит роскошная блондинка, не молодая, но ещё вполне ничего. Иван прикрыл глаза, и в памяти всплыло фантасмагорическое видение – жирная, раздувшаяся, бородавчатая жаба с младенческими ножками и ручками, беспомощно торчащими из безразмерного сарафана, – жертва генетического уродства. Да, были времена, он ублажал её. Это были очень плохие времена, он сидел на героине и ночевал на старых станциях метро, не оборудованных видеонаблюдением. Она вытащила его из этой пропасти, нашла жильё, обеспечила работой. Какой-никакой, а работой. Неожиданно он ощутил укол вины. Она нуждалась в нём, и было, наверно, жестоко к ней так относиться. Но он ничего не мог с собой поделать.

Он открыл глаза – четыре пустых стаканчика и один полный.

– Почему ты молчишь?

– Поговорим, когда ты найдёшь мне работу, – сказал он и нажал отбой.

Не успел он допить водку, как трубка снова заелозила по столу.

– Ну что ещё? – спросил он.

– У меня есть работа. Только…

– Только?

– Я не совсем уверена… Это не мой клиент. Меня просили помочь…

– Во что ты меня втягиваешь? Если это малолетки…

– Нет-нет, – поспешно сказала она. – Ты же знаешь, я не конфликтую с законом. Это мужчина…

– Я не сплю с мужчинами.

– Господи, конечно, нет! Он был женат, у него есть дети. Сейчас живёт с сестрой и вполне доволен жизнью.

– Тогда что? Они хотят, чтобы я смотрел, как он трахается с сестрой?

– Фу, пупсик. Что ты такое говоришь! Просто ему нужна помощь. Эта его сестра… ну, в общем, она больная. Подробностей я не знаю. Но если хочешь, я позвоню ему и всё устрою.

«Дура, – с неожиданной злостью подумал он, – мне нужна работа. Любая работа, за которую заплатят деньги». Но вслух он сказал:

– У меня не хватит на такси.

– Ничего, у меня такси-кард. Всё будет оплачено… Ты сейчас где?

Он сказал.

– Оставайся на месте и никуда не уходи.

По дороге она дала ему полную инструкцию. Клиента зовут Петер. Ему под пятьдесят, средней руки рантье. Лет пять назад он попал в аварию и стал инвалидом. Родители давно умерли, оставив ему и его сестре дом с зимним бассейном во Флоридсдорфе и небольшой капиталец в ценных бумагах. Сестру зовут Розвита, ей за сорок. Она малость того, повёрнута на смазливых мальчиках, несколько раз её приводили в полицию за домогательства. В прошлом году, по решению суда, помещали в психиатрическую клинику для принудительного лечения. Петер держит её взаперти, а чтобы она не лезла на стенку, приглашает время от времени мальчиков по вызову.

– Теперь понимаешь? – сказала Ольга. – Клиент не хочет выносить сор из избы. Так что обо всём, что там увидишь, молчок.

– Это понятно, – нетерпеливо сказал Иван. – А что, она совсем ненормальная, эта его сестра? На меня с вилкой не кинется?

– Упаси боже!

– Вот именно. Потребую надбавки.

– Только не зарывайтся… Пупсик?

– Ну, что ещё?

– Ты… когда будешь на ней… думай обо мне, пожалуйста. Ладно?

Господи! Ну что за бабы!

Когда такси укатило, Иван бросил в рот пару мятных леденцов (последнее дело являться к клиенту с перегаром изо рта) и нажал кнопку домофона.

– В-входите, – пригласил заикающийся мужской голос. Калитка автоматически открылась.

Дом был двухэтажный, с верандой. И где тут, интересно, зимний бассейн? Гараж на две машины вижу… Иван поднялся на крыльцо. Стеклянная, зашторенная изнутри дверь была приоткрыта, в холле слышались голоса. Иван постучал для порядка и заглянул внутрь. Ярко освещённый холл был пуст, на стене бормотал большой плоский телевизор.

Показывали сюжет о хиссслах, как они появились из глубин космоса в своих прозрачных колпаках… жуткие и безмолвные… Ну и наделали они переполоху тогда, в две тыщи десятом! Все только о них и говорили, как с ума посходили…

– П-проходите, – послышалось откуда-то сверху.

Иван поднял голову. С балкончика на него смотрел мужчина на инвалидной коляске. Мужчина махнул рукой в кожаной перчатке без пальцев и крикнул:

– П-погодите минуту. Я с-сейчас спущусь.

Иван услышал, как стукнула дверца лифта, зашлёпали тросы. Через полминуты появился хозяин дома. Если ему и было под пятьдесят, то очень давно. Во всяком случае, выглядел он на все шестьдесят пять. Лицо помятое и небритое, веки воспалённые, глаза испуганные. И пахло от него почему-то водорослями и тухлыми моллюсками.

– Петер? – сказал Иван.

– Д-да. А в-вы Иван. В-верно? – Его взгляд скользнул в сторону, он провёл по губам кончиком языка. – В-ваш администратор… Ольга, к-кажется… звонила мне. Вас ввели… в курс д-дела?

На мужчине были обрезанные джинсы, несвежая рубашка в сине-красную клетку и пожелтелые белые носки. Между ног торчало горлышко бутылки.

– В общих чертах. Ваша сестра…

– Розвита, – торопливо вставил мужчина. – Её з-зовут Розвита. Б-близкие зовут её Роззи.

Замечательно! Нас, кажется, приглашают в близкий круг. Знакомьтесь, а это Иван, член семьи. Можно просто – член… Но почему он так нервничает?

– Петер, – решительно начал Иван, – Ольга рассказала мне немного о вашей сестре. Ей, скажем так, не хватает общения.

– Да, да, – закивал мужчина. – Как верно вы заметили. Общения! Ей именно не хватает общения. – Он даже заикаться перестал, обрадованный тем, что Иван так хорошо всё понял.

– Ну разумеется, – повторил Иван, – нам всем порой не хватает общения. Вот для того и существуют друзья. Повертье, это дорогого стоит.

Мужчина моргнул, его губы дрогнули.

– Если в-вы насчёт оплаты, Иван, то об этом н-не беспокойтесь. Чем-чем, а уж этим в-вы останетесь д-довольны. Они очень х-хорошо платят.

– Они? – насторожился Иван.

Мужчина хлопнул себя чёрной перчаткой по лбу и рассмеялся.

– Ч-что это я, с-совсем заговариваться стал. Не желаете г-глоточек? – Он достал бутылку, качнул ею в воздухе. Это был шнапс, кажется яблочный. – Н-нет? А я в-выпью с в-вашего позволения. – Он ловко отвинтил крышку и присосался прямо к горлышку. Надолго. Иван стоял и смотрел, как подскакивает и возвращается на место его щетинистый кадык. – Вот так! – Мужчина поставил пустую бутылку на пол, вытер мокрые губы пальцами, обтёр их о грудь. – Ну что, Иван, идём к нашей Роз… ик!.. зи?

Он залихватски развернулся – сбитая колесом бутылка весело покатилась по полу. Они прошли в армированную дверь чёрного стекла и начали спускаться по длинному, идущему под уклон коридору в полуподвальное помещение. В конце коридора была ещё одна, матово-стеклянная, дверь. На потолке играли голубые блики от подсвеченной воды.

– В-вот мы и п-пришли, – возвестил Петер. – З-зимний бассейн. В п-подвале, н-неплохо п-придумано? – На его лице появилось выражение озабоченности. – У вас есть ч-что-либо острое? Н-нож, пилка для ногтей? Рыболовный к-крючок? В-вы уверены? В таком с-случае, с-сделайте одолжение. Д-дайте сюда ваш с-сотовый.

Он сунул сотовый Ивана к себе в нагрудный карман. Показал рукой в перчатке на стеклянную дверь.

– Н-ну, удачи!

Посторонился, пропуская Ивана.

Иван вошёл в помещение бассейна. Дверь с щелчком закрылась за его спиной. В лицо пахнуло кислой вонью, от которой мгновенно заслезились глаза. Водоросли и тухлые моллюски… Над подсвеченной снизу водой стоял холодный туманец. Господи, ну и местечко! Иван огляделся. Ну и где он, наш изнывающий от страсти суповой набор?

Что-то зашуршало под ногами. Он глянул вниз, содрогнулся от омерзения. Это была серая бородавчатая змея с острым, чувственно изогнутым кончиком. Она выползала из бассейна, жадно шарила по кафелю, извивалась… Изнанка у неё была серо-жёлтая, с двумя рядами грязно-белых, как мездра поганки, присосок.

Показалась вторая змея, потом третья. Они уцепились за гладкую поверхность, и мешковатое тело приподнялось из бассайна. Оно было некрупное, размером с полуспущенный клеёнчатый мяч-глобус. У него был острый чувственный клюв. Два крулых жёлтых глаза уставились на Ивана в упор. Взгляд их завораживал. Только когда что-то холодное и липкое коснулось ноги Ивана, он пришёл в себя.

Над бассейном торчало уже четыре или пять серых щупалец, самое любопытное (или нетерпеливое) осторожно, словно пробуя на вкус, обвивало ногу Ивана. Присоски, мягкие на вид, оказались жёсткими, как тёрка. Невероятное отвращение заставило Ивана отдёрнуть ногу. Клеёнчатый мяч перевалился через борт бассейна и смачно шлёпнулся на плитки пола. Звук был, как от мокрой пощёчины.

Неожиданно послышался резкий шипящий звук, как будто прохудился пожарный шланг:

– Хис-с-сл…

Вздулись и лопнули пузыри в луже, образовавшейся на полу.

– Хис-с-сл… хис-с-сл…

Ну конечно же! Как он сразу не догадался! Но ведь хиссслам, кажется, запрещено находиться на Земле…

Борясь с приступом тошноты, Иван вышел в коридор и остановился, чтобы собраться с мыслями и сообразить, что делать дальше.

Конечно, Петер всё знал, он сам всё и подстроил. Никакой больной сестры нет, это предлог, чтобы заманить Ивана в ловушку. Но зачем? Разве хиссслы занимаются сексом с людьми? Этого Иван не знал, и проверять, так ли это, у него не было ни малейшего желания.

Но Петер! Хорош гусь! А ведь его, пожалуй, можно поприжать. Нелегальное сотрудничество с хиссслами – это же пожизненный срок. Теперь он у меня двумя сотками не отделается!

Армированная дверь чёрного стекла была заперта. Иван прижался лицом к стеклу, прикрыв его с обеих сторон ладонями. Ярко освещённый холл выглядел как аквариум с расплывчатым пятном света – плоским экраном телевизора. Петер сидел на своей инвалидной коляске и смотрел телевизор. Телевизор громко, очень громко разговаривал.

– Эй, босс! – позвал Иван.

Ноль внимания.

– Петер! Открывайте, чёрт вас подери! – Иван забарабанил в дверь кулаками.

Мужчина на коляске пошевелился, кажется, повернул голову.

– Открывайте, какого чёрта!

Мужчина поднял руку к уху, покачал головой. Типа ничего не слышу.

Ах так! Ну подожди!

Иван развернулся и принялся лягать дверь пятками. Телевизор заорал ещё громче. Иван лягал – телевизор орал. Так продолжалось минут пять. Наконец Иван выдохся и тупо уставился на дверь.

Петер явно не собирался его выпускать. Телефон забрал… Ну, Ольга! Ну, спасибо тебе за хорошего клиента! Но чего Петер от него хочет? Чтобы Иван выполнил свою работу? И что потом? Его отпустят? Держи карман…

Иван пошёл обратно в бассейн. По пути он вспоминал всё, что знал о хиссслах, особенно об их анатомии. Знал он очень немного.

Хисссл лежала там, где он её оставил. Она приобрела багровый цвет, глаза прикрыты дряблыми веками, клюв судорожно стиснут. Изредка в луже возле него вздувались и лопались пузыри. Она больше не издавала характерный звук, который дал название этим разумным моллюскам. Стараясь дышать через рот и только верхушками легких, Иван наклонился над осьминожихой и стал думать, как помочь ей. Смутно припомнилось, что хиссслы не могут долго находиться на воздухе, испытывая что-то вроде кессонной болезни. Они даже путешествуют в специальных автоклавах с водой…

Иван брезгливо прикоснулся к бугристой коже, по цвету и на ощупь она была как сырая свинина. Собравшись с духом, он взялся обеими руками за это сырое мясо и торопливо сбросил его в бассейн. Послышался всплеск, и всё снова затянуло кислым туманцем.

Через час Петер выпустил его.

2

Спустя неделю Ольга позвонила и сказала:

– Тебя разыскивает один клиент. Помнишь Петера? Похоже, его сумасшедшая сестричка в тебя влюбилась.

– К Петеру не поеду, – отрезал Иван.

– Он предлагает двойную оплату. Говорит, что ничего не надо будет делать. Просто посидеть с Роззи, пообщаться…

– Ага, – сказал Иван, – как в прошлый раз.

– А что было в прошлый раз? – насторожилась Ольга.

– Неважно, проехали. Какого чёрта? Ты что, не можешь найти мне нормальной работы?

– Ну, пупсик, – заныла Ольга. – Ну пожалуйста. Ну я уже обещала…

– Нет. Я сказал: нет.

Вечером Иван, ругая себя последними словами, звонил в дом Петера.

На Петере были всё те же обрезанные джинсы и несвежая клетчатая рубашка. И всё так же от него воняло водорослями и тухлыми моллюсками.

– Телефон не отдам, – с порога заявил Иван. – Деньги вперёд. И попробуйте только дверь закрыть, как в тот раз. За дела с хиссслами знаете что бывает?

Петер успокаивающе поднял руки в кожаных перчатках без пальцев.

– Х-хорошо, х-хорошо, Иван, что вы так с-сразу? Я с-сам их терпеть н-не могу. А что д-делать? Ж-жить-то н-надо как-то.

– И вообще, – сказал Иван, – куда вы девали свою сестру? Не хочу, знаете ли, участвовать в мокрых делах.

– А я разве н-не говорил? – удивился Петер. – Она в-в Зальце, у т-тёти.

– Ну-ну, – сказал Иван. – А тётя сидит в бассейне, и разит от неё как от дохлой устрицы.

– Н-ну зачем в-вы так? – укоризненно сказал Петер. – Д-да, х-хиссслы н-не такие, как мы, н-но они вполне п-приличные люди. – Он хохотнул. – Каков к-каламбур! Идите, Иван, и н-ничего не б-бойтесь. К-кажется, в-вы ей п-понравились.

В зимнем бассейне всё было по-прежнему, холодный туманец лип к телу, от кислой вони слезились глаза. У края бассейна стоял полосатый, неуместно яркий шезлонг, и Иван сел в него. Серых щупалец видно не было, но Иван чувствовал, осьминожиха где-то рядом.

– Здравствуйте, – произнёс откуда-то сверху глубокий женский голос.

Иван покрутил головой, заметил два крошечных динамика на стенах, под самым потолком.

– Благодарю, что пришли.

Голос был искусственный, синтезированный. Казалось, он доносится отовсюду разом, и это сбивало с толку.

– Простите, что напугала вас тогда, – продолжал голос. – Я не предполагала, что мой вид вызовет у вас такую реакцию. Я вам… противна?

– Да нет, – соврал Иван, стараясь не крутить головой, – с чего вы взяли? Просто я никогда в жизни не видел хиссслов. Я, наверное, тоже кажусь вам уродом, – добавил он, чтобы подольстить осьминожихе. И только потом сообразил, что выдал себя с головой.

– Значит, я для вас урод? – печально проговорила она. Просто удивительно, как это компьютеру удаётся вложить в синтезированный голос столько эмоций. – А вы мне сразу понравились. Ещё когда я выбирала вас в Интернете по каталогу. Вы хотите уйти?

– Думаю, что нет. Вы сильно ударились в тот раз?

– Ничего, благодарю вас.

– Я не хотел причинять вам боль…

– Я сама во всём виновата. Мне не надо было прикасаться к вам. Надо было дать вам привыкнуть. Правда?

– Ага, – согласился он, – типа того. Человек ко всему привыкает, дайте только время.

– Мне кажется, вы правы, – сказала она. – Человек странное существо. Вот, например, вы. Вы ведь не хотите быть здесь. Почему же вы не уходите?

– Это моя работа.

– А что даёт вам ваша работа?

– Как что? – не понял Иван. – Деньги, чтобы жить. Я имею в виду, нормально.

– А если я дам вам денег, чтобы вы могли жить нормально. Тогда вы уйдёте?

Иван уставился в потолок, на котором перемещались голубоватые блики.

– Что-то я не пойму, – сказал он, – чего вы от меня хотите?

– Я хочу понять вас. Не вас конкретно, а вас, людей вообще. Так как насчёт моего предложения?

– Это было предложение? – сказал Иван. – Я думал, это был вопрос.

– Нет, это было предложение. Я предлагаю вам деньги. Вы можете взять их в сумке шезлонга. Столько, сколько хотите.

– Ну да, – усмехнулся Иван, – а потом Петер заявит в полицию, и меня арестуют как вора. Лучше уж я отработаю эти деньги. Тем более что я начал уже привыкать к вам.

Она несколько мгновений молчала, потом динамик сказал:

– Как хотите. Знаете что, Иван? Вас ведь так зовут? Я думаю, вы клевещете на себя. Вы не из-за денег занимаетесь вашей работой. Во всяком случае, не только из-за денег. Вам нравится помогать людям.

– Гы, – сказал он. – Никогда не слышал ничего смешнее. Вы и вправду ничего не понимаете в людях. Кстати, как вас зовут? У вас есть имя?

– Да, конечно. Меня зовут Хисссл.

– Я думал, это общее название. Разве не так?

– Так. Мы, хисссл, называем себя хисссл. И меня тоже зовут – Хисссл.

– Забавно. Это всё равно что меня назвать Человеком. А других хиссслов как зовут?

– Хисссл.

– Что, всех зовут Хисссл?

– Да, всех. Ведь они тоже хисссл.

– Как же вы различаете друг друга, если всех зовут Хисссл?

– По вкусу. А вот как вы различаете двух людей с одинаковым именем, для меня до сих пор остаётся загадкой.

– Смешно, – сказал Иван. – Можно, я буду называть вас Роззи?

– Роззи?

– Ну да, так зовут сестру Петера. Вообще-то её зовут Розвита, но для близких она Роззи. Вы ведь хотите, чтобы мы стали близки друг другу?

– Да, я хотела бы этого. А вы, Иван?

– Ну конечно, – как можно искренней сказал он.

– Значит, вы уже привыкли ко мне?

– Ну, типа да.

– Значит, я могу показаться вам? – спросил голос. – Вы не испугаетесь?

– Да уж постараюсь.

– Я показываюсь, – предупредил голос.

И она показалась. Всплыла со дна бассейна, как кошмарное виденье. Полуспущенный клеёнчатый мяч-глобус с серо-жёлтыми пупырчатыми щупальцами. Острый клюв влажно подёргивается, два круглых жёлтых глаза смотрят в упор. Пришелец из глубокого космоса, чужой, хисссл. Странно, Иван не испытывал к ней никакого отвращения. Вот уж действительно, человек привыкает ко всему.

Он настроил себя на рабочий лад.

– Что вы хотите, чтобы я сделал? Вообще, как у вас это происходит?

– Вы имеете в виду секс? – Клюв беспорядочно подёргивался, совершенно не в такт глубокому женскому голосу из динамиков.

– Ну да.

– Хисссл практикуют оральный секс.

Что ж, могло быть и хуже. Например, если бы хиссслы практиковали секс с последующим пожиранием самца.

– Кажется, я правильно сказала? Оральный – это устный, относящийся к речевому общению?

– Типа того.

– Ну вот, – удовлетворённо сказал голос. – Хиссслы практикуют секс путём речевого общения. Что вы так смотрите? Я что-то не так сказала?

– Да нет, всё так, – поспешно сказал Иван. – А разве хиссслы не практикуют секс путём совокупления?

– Вы имеете в виду трение гениталиями двух разнополых особей?

– Ну да.

Хисссл издала булькающий звук, должно быть, смеялась.

– У хисссл нет деления на мужской и женский пол. Мы, хисссл, самозарождающиеся. Нам не нужна чувственная стимуляция для продолжения рода. А сексуальное наслаждение мы получаем путём речевого общения. У вас, людей, всё не так. Вы очень непонятные существа.

Иван спросил:

– И что, вы будете платить мне за оральный секс? За то, что я с вами просто разговариваю?

– Я бы хотела этого, Иван, если… если вы не обидитесь. Или?..

– Нет-нет, – поспешил успокоить её Иван. – Я не обижусь.

– Вы придёте завтра?

– Почему нет?

– Я буду рада. И… спасибо вам, Иван.

– За что?

– Просто за то, что вы есть.

Выйдя от Петера, Иван ещё раз с удовольствием пересчитал радужные купюры и бодро зашагал к станции метро. Заскочил в супермаркет, взял каких-то полуфабрикатов в ярких упаковках, бутылку вина. Ольга сидела перед телевизором на продавленной тахте, обняв рудиментарными ножками ведёрко с мороженым. Она была плохо выбрита – явно не ждала никого.

Иван бросил на сковороду пару стейков, открыл вино.

– Этот Петер – жадный ублюдок, – сказал он, ставя перед Ольгой бокал с соломкой. – Знаешь, кто у него в зимнем бассейне? Хисссл. Хотел бы я знать, сколько он с неё уже вытянул.

Ольга нервно качнулась на своей тахте.

– И ты – с ней?!.. – Иван не мог понять, чего в её голосе было больше, обиды или зависти.

– Ты сама нашла для меня эту работу, – напомнил он. – Старухи, хиссслы – какая разница?

Он прибавил звук, отхлебнул из бокала. Молоденькая симпатичная журналистка брала интервью у свиноподобного генерала, увешанного орденскими планками.

– Если я правильно вас поняла, вы хотите, чтобы хиссслы отвели свои корабли за орбиту Плутона? А ещё лучше, чтобы они вовсе покинули Солнечную систему?

– А что вы хотели, дорогуша? – Генерал хрюкнул. – Откуда вы знаете, что у них на уме? Мы даже не знаем, чем они питаются. Вот пригласят вас на званый обед в качестве закуски…

Тройное хрюканье.

– Schwein, – Иван вырубил звук.

Убрал ведёрко с мороженым на пол.

– Милый, – сказала Ольга с придыханием. – Наконец-то… – Грудь её так и ходила под сарафаном. – Возьми!.. возьми меня!..

Они занялись любовью.

«В конце концов, – говорил себе Иван, совершая механические движения, – какая мне разница, кого и каким способом. Разница всегда заключается только в том, за сколько. Остальное – не важно».

И всё же он почему-то думал о Роззи.

Александр Золотько

Вариации на тему любви

Макс специально приезжал поздно. Осторожно открывал входную дверь, бесшумно пробирался в ванную, раздевался, принимал душ, а потом входил в спальню. Ему нравилось смотреть на спящую Марию.

Вначале – смотреть.

Иногда проходило десять минут, прежде чем он подходил к кровати. Марии казалось, Макс хочет убедиться, что она спит, крепко, по-настоящему. И Мария очень боялась его огорчить, притворялась спящей, следила за своим дыханием, старалась, чтобы веки не дрожали предательски.

Она спит. Она даже не подозревает, что Макс стоит в дверях спальни, возбуждаясь с каждой секундой все больше. Они никогда не обсуждали этого, он никогда не просил ее притворяться – она сама почувствовала его желание и сделала все, чтобы любимый мужчина был счастлив. Однажды она даже хотела принять снотворное перед его приходом, но поняла, что не сможет, уснув по-настоящему, ласкать его, отвечать на его движения, словно бы случайно, словно подчиняясь волшебству его желаний.

Это не страшно, что она обманывает. Это ведь для любимого, для того, чтобы он был счастлив. Вот сейчас он стоит в дверях, слышно его дыхание. Он, наверное, возбуждает себя рукой, Марии так кажется, она всегда борется с желанием подсмотреть. К ней Макс приходит уже напряженный. Он не сразу входит в нее, он может долго гладить ее тело, ласкать, разглядывать и целовать.

А она не просыпается, она крепко спит, она видит сны, и его ласки кажутся ей продолжением сна. Дыхание Марии становится хриплым, она сбрасывает с себя одеяло, тело словно сводит судорогой, но сон, забытье держит ее, держит, превращая в игрушку для любимого. Он может делать все, что захочет. И он делает все, что хочет.

Его ласки, почти неощутимые поначалу, становятся все требовательнее, пальцы сжимают ее тело все решительнее и крепче… Но она – спит. Она стонет, извивается в его объятиях, но не может открыть глаз – слишком глубок сон. И тем больше его власть.

Он входит в нее, вначале мягко, осторожно. Почти в миссионерской позе, лицом к лицу. Мария чувствует его дыхание. Он смотрит на ее опущенные веки, нежно касается их губами, словно боится разбудить. Или в самом деле – боится. Потом его движения ускоряются, он будто бы пронзает Марию, уверившись, что она не проснется, что бы он ни делал.

Он переворачивает ее лицом вниз, она стонет, выгибаясь в истоме. Ей не больно, что бы он ни делал. Не больно, потому что она его любит. Макс больше не боится ее разбудить, он теперь словно специально проверяет ее сон на прочность – все резче, все сильнее, все глубже…

Как ей хочется в этот момент сказать ему, что он может делать все, что угодно. И куда угодно. И как угодно. Нет ничего такого, что бы она не могла ему разрешить.

Потом приходит его оргазм. Но он не останавливается, продолжает – и наступает ее очередь. Мария вскрикивает, сжимает руками его тело, если лежит на спине, мнет подушку или комкает простыню, если на животе, – и кричит, не притворяясь и не сдерживаясь.

Она жалеет только об одном – после этого он уходит. Мария слышит, как шумит вода в душе, потом слышит, как щелкает замок на входной двери. И все. И тишина. Бешено стучащее сердце успокаивается, Мария встает с постели, идет в ванную.

Полотенце еще хранит его запах. Мария бросает полотенце в корзину с грязным бельем, достает новое – без чужой вони. Тщательно моется, полощет рот и чистит зубы: Макс очень любит оральный секс, и теперь нужно удалить этот мерзкий привкус.

Мария вытирается, разглядывает себя в зеркало. Красные пятна на груди, на бедре уже сформировался синяк – сегодня Макс был особенно груб. Хотя он всегда оставляет на ее теле отметины, не может сдерживаться. Наверное, поэтому и надувными бабами не пользуется, боится прокусить и порвать.

Ничего, мазь до утра все исправит.

Теперь можно идти спать. Завтра предстоит трудный день.

– И что, – спросил новичок, разглядывая обнаженное тело женщины, – вот так каждый день можно смотреть реал-тайм порнуху? Вам за это по голове не стучат?

– С чего бы это? – лениво поинтересовался Умник, открывая банку с пивом. – Это почему нам должны стучать по голове?

– Ну… – неуверенно протянул новичок. – Когда я пас девок на улице… и потом, когда развозил по адресам, мне нельзя было даже пытаться подсмотреть или еще что… Старший так прямо предупреждал – упаси тебя господь, Малыш, такой фигней страдать. Поймаем – яйца… это самое… вы понимаете. Если бы девка пожаловалась, что я ее только облапил, меня бы так облапили…

– Ты что, Малыш, так ни одной и не трахнул? – удивился Умник. – Пас девок, но так и не смог?..

– Почему? Смог и не один раз. По обоюдному согласию…

– И не противно тебе было в мусорку конец совать? – поинтересовался Умник. – А если бы болячку какую подхватил?

– Дурак, что ли? Какую заразу? Девки предохраняются, плюс еще эта… как ее, биологическая блокада. Без шансов заразиться, наши гарантию дают. Если чья-то девка болячку клиенту подарит – лицензию отобрать у фирмы могут, а девку, если она не досмотрела, так вообще в клочья порвут… Я как-то видел одну, она не заразила клиента, она его оттолкнула, когда он один фокус с ней решил попробовать. Брезгливая, видите ли… Так ее учили-учили… Причем свои учили, девки. Я так думаю – правильно делали. Брезгливая – не лезь в профессию. Милостыню проси или, если талант имеется, стриптиз работай. Так что тут все чисто. И по обоюдному согласию, без денег. Что я, урод какой – бабки за это платить? – Малыш усмехнулся, приглашая Умника согласиться, что не урод. И что бабки за это платить – себя не уважать.

Умник покачал головой и глянул на Старика, который сидел на диване в углу и в разговоре участия не принимал.

– У него подруга есть, – сказал Старик. – С весны вместе живут.

– А… – протянул Умник.

– Что – а? – повысил голос Малыш. – Что – а? Подруга, да. Считай, жена. Захотим – дитенка заведем, пацана.

– Из своих подопечных выбрал? – Умник прищурился, словно целился в Малыша. – Из шалав?

– Рот свой поганый закрой, козел! – Малыш вскочил, выпрямился во весь свой двухметровый рост, навис над Умником и схватил его за плечо. – А то я его…

– Сядь! – сказал Старик. – Сядь и успокойся.

Малыш оглянулся, потом разжал пальцы и сел в кресло возле пульта. Выдохнул, успокаиваясь.

– Значит, – констатировал Умник, глядя на пульт, – реакции у нас нормальные по всем позициям. Возбудимость чуть выше нормы, но ведь сдержался, морду бить не полез.

Умник положил на пульт шокер, который все это время держал в левой руке.

«Это, значит, он в любой момент мог меня вырубить, – сообразил Малыш. – И это он меня проверял, урод головастый. Реакции, значит, смотрел. Ладно. Потом как-нибудь разберемся, по-свойски и без приборов».

– Медицинские показатели – в норме, давление, пульс и все такое… С центрального пульта пришло даже подтверждение уже. – Умник снова оглянулся на Старика. – Чего это они так торопятся? Обычно…

– Обычно-необычно, – хмыкнул Старик, вставая с дивана. – Значит, спешить им нужно. Имеют резон. Ты, Малыш, пока на диванчике посиди, пусти старшего в кресло… А ты, Умник, еще раз кинушку запусти. Вначале – спальню, а потом – когда она в ванной моется…

– Проняло? – осклабился Умник. – Как он ее! И туда, и сюда… Малыш, твоя подруга так умеет? Разрешает проказничать? Нетрадиционным, так сказать…

– Пошел ты…

– Так я оттуда и не возвращаюсь никогда. Мы все там живем, имей в виду. Кто поглубже, кто с краюшку, но все соседи, мать его… почти родственники. Тебе оттуда хорошо проекцию видно? Ты, если что, не стесняйся, можешь походить вокруг, присмотреться. Может, чему новому научишься. Я своей бывшей как-то показал «двойную спираль», так она чуть не померла от удовольствия. Где, спрашивала, я о таком узнал? – Умник запустил запись, убрав онлайн-трансляцию с камеры в спальне на боковой монитор. То, что Мария сейчас спит одна, не отменяет необходимости постоянно ее контролировать.

На проекционной площадке снова Мария была с Максимом.

– Звук добавь, – приказал Старик.

– Да пожалуйста. Только что ты планируешь тут услышать нового? Все только охи да ахи, плюс его…

– Что его? – переспросил Старик.

– Твою мать, – пробормотал Умник, торопливо запуская аудиотест. – Максик-то у нас разговаривать начал, красавец!

Комп отсеял помехи, убрал стоны и вздохи, оставил только то, что почти бесшумно говорил Макс в постели.

– И как ты, Старик, услышал?

– Потому что Старик. Ты текст запиши и быстренько сбрось на Центральный.

– Да нет тут ничего такого, только мат. Возбуждает себя мужичок, градус повышает… Ничего такого.

– Ага, – подал голос Малыш. – У нас один такой тоже – градус повышал в номерах. Вначале материться начал, потом руки стал девчонке пожестче заламывать, потом предложил в удушение поиграть… А потом девку мы схоронили, а его…

– А его – отпустили, – пропел Умник. – Отпустили же? Клиент небось денежный был. А девка… Что девка, девку еще найти можно. Сколько их в Сектор приезжает за красивой жизнью. Выбирай.

– А его живым в землю закопали. – Малыш нахмурился, вспоминая, как выл тот козел, когда понял, что шутить с ним никто не будет. – И полиция не искала, между прочим.

– Это бывает, – не стал спорить Умник. – Еще как бывает…

– Выведи на проекцию ее данные. – Старик достал сигарету, закурил. – ИЛ покажи мне и уровень стимуляции. У нас же уровень стимуляции стоит на автомате?

– Ну, при средних показателях он всегда стоит на автомате. С чего бы менять?

– Ты картинку из ванной внимательно смотрел?

– Ну. Меня подмывающиеся женщины не особо возбуждают. К тому же я здесь уже два года работаю, меня скоро вообще бабы перестанут заводить.

– Какое время после акта обычно у Марии уходило на возвращение к оптимуму?

– До часа. А что?

– Она обезболивающее приняла, ты не обратил внимания?

– Где? – переполошился Умник. – Какое обезболивающее?

– На пятой минуте, промотай…

Изображение Марии мигнуло, засуетилось, задергалось, потом остановилось.

Женщина открыла шкафчик у зеркала, достала бутылочку, высыпала на ладонь три таблетки и проглотила, не запивая.

– Три, – сказал Старик.

– Мать твою, – выдохнул Умник. – Через пятнадцать минут после… Да она в ванную пришла уже при нулевом ИЛ. Вот, даже с отрицательным, елки…

– А уровень стимуляции в процессе какой? Ты сегодня, Умник, все прозевал, будто это не я на пенсию собрался, а ты…

– Так ты на пенсию? – удивился Умник, но продолжать не стал, замер, увидев значения основных показателей. – И еще раз – мать… Уровень стимуляции пополз на десять… тринадцать процентов вверх. Ни хрена себе… Если бы Макс еще чуть-чуть поработал над ней, то там и еще выше могло подняться… Мама родная, бедная Мария…

Малыш слушал разговор и ничего не понимал. Вроде как и на родном говорят, только понять ничего не получается. Проценты, индексы, блин. Будто в лаборатории, мать ее так.

– Ты можешь поспать, Малыш, – не отвлекаясь от пульта, сказал Старик. – До утра ничего интересного не будет. Мы тебя разбудим. Нам тут немного поработать нужно…

– Ага, – кивнул Малыш.

Проекция мужчины на проекции кровати снова драла проекцию женщины, но внимания это уже не привлекало. Будто изображение голой женщины на плакате в клинике вызывает только легкую брезгливость.

Уже улегшись на диване и закрыв глаза, Малыш спохватился и спросил:

– А что такое ИЛ?

– ИЛ? Индекс Любви, – ответил Старик. – Настоящей, без обмана.

Мария проснулась внезапно, словно ее кто-то толкнул. Испуганно посмотрела на часы – шесть утра. Хорошо, подумала Мария. Вовремя. На мгновение она закрыла глаза, представила себе радость и удивление на лице Виктора, когда он придет домой и увидит, что Мария его ждет, уже приготовила завтрак – блинчики. Это, наверное, вредно – блинчики с утра, но за время командировки Виктор соскучился по домашней еде. Он ей говорил, что уже на третий день разлуки начинает мечтать о завтраке, который приготовит ему Мария.

Виктор много работает, много ездит, редко бывает дома. Мария по нему очень скучает, не может не думать о нем… По телу прокатилась сладкая истома – от одной мысли о приближающейся встрече с Виктором у Марии начинала легонько кружиться голова.

Скоро. Совсем скоро он откроет входную дверь своим ключом и войдет в дом. Услышит, что Мария на кухне, придет к ней…

Мария встала с кровати, постель она сменила еще вчера, перед тем, как уснуть. Может быть, сегодня ей повезет, и Виктор останется на целый день. И на целую ночь. Вот было бы хорошо, если бы он вообще перестал уезжать, подумала Мария, встав под душ. Она все-таки эгоистка. Это ей было бы хорошо, а о его чувствах она даже не подумала – это неправильно.

Виктор не может без работы. И фирма без него не может обойтись. Для Виктора работа – смысл жизни. Это Мария понимает и, как ни печально, даже не пытается потребовать от любимого проводить дома хотя бы чуть-чуть больше времени. Она может об этом только мечтать. И поэтому то короткое время, которое они проводят вместе, доставляет Марии такое наслаждение.

Мария набросила халатик на голое тело – Виктору нравится, когда она в одном халатике. Виктор подходит к ней, обнимает, гладит ее тело, соскучившееся по мужской ласке…

Наверное, это счастье, подумала Мария. Счастье, когда есть человек, которого ты любишь.

Она уже почти дожарила блинчики, когда Виктор вошел на кухню. Мария разом ослабла, когда он обнял ее, прижал к себе, коснулся губами ее шеи.

– Я… – прошептала Мария. – Я сейчас. Я закончу готовить завтрак… я быстро… Ты пока сходи в ванную, а я…

– Не хочу, – хрипло сказал он. – Не хочу в ванную, я хочу тебя… Я так по тебе соскучился, последние часы в пути были настоящей мукой. Я больше не могу ждать и терпеть.

Мария успела сдвинуть сковороду с огня, потом, кажется, уронила ложку, и тарелки, кажется, слетели со стола, когда Виктор жадно припал к ее телу. Если бы сейчас полыхнул пожар или обрушился потолок, Мария не услышала бы этого, не почувствовала – для нее сейчас существовал только Виктор, его губы, его тело, его желания…

Она вскрикнула от радости, оттого что могла доставить ему хоть несколько минут удовольствия, ради этого она жила, ради этого…

Потом они вместе убирали с пола осколки посуды, достали из шкафа новые тарелки, он опять извинялся за разгром, а она говорила, что это пустяки, что когда посуда бьется – это к счастью. Он обещал сегодня заехать в магазин, купить самые красивые тарелки… а еще лучше – небьющиеся.

– Зачем нам небьющиеся тарелки, – спросила она. – А как же счастье?

И он согласился – да, им не нужны эти дурацкие несчастливые небьющиеся тарелки…

Она накрыла на стол, он наклонился над своей тарелкой, жадно втянул запах еды и застонал, почти так же, как в момент оргазма.

– Ты чудо, – сказал он и поцеловал ее ладони. Она улыбнулась и поцеловала его в макушку, в наметившуюся лысинку. Ей нравилось целовать его, а ему нравилось, когда она его целует.

– Время, – сказал Умник. – Кто-нибудь следит за временем? Если ты, Старик, уже на пенсии, то расскажи Малышу, что делать. Так же нельзя – потом с нас ведь вычтут…

– Остынь, не нервничай, у него еще почти десять минут. – Старик постучал пальцем по циферблату.

– Ну да, десять минут. – Умник скривил губы в пренебрежительной усмешке. – А в прошлый раз его еле выпихнули. Забыл? Сам же говорил, что нужно ему пораньше напоминать – увлекается очень.

– Это да, – кивнул Старик, набрал на голопанели номер. – Это ты прав…

Виктор вздрогнул, когда его инфобраслет подал голос. Поморщился, взглянув мельком на стенные часы, но на сигнал не ответил. Сделал вид, что ничего не происходит. Он знал, зачем его вызывают.

– Тебе звонят, милый, – сказала Мария, мягко коснувшись его руки. – Неужели они не могут оставить тебя в покое хотя бы после командировки?

– Мне не хочется уходить, – в голосе Виктора прозвучало почти отчаяние. – Я не могу уйти…

– Но ты же потом будешь волноваться и корить себя. – Мария обняла Виктора за плечи и поцеловала в щеку. – Ты же…

– Да-да, конечно, – Виктор прикоснулся к сенсору браслета. – Слушаю.

– Привет, – сказал Старик в микрофон. – С возвращением. Я знаю, что ты только что вернулся, что устал, но шеф требует, чтобы ты немедленно ехал в офис. В третьем филиале снова завал… и только ты можешь все разрулить… Шеф обещал премию и отпуск, когда вернешься. Так что – приезжай. Или за тобой заехать? Прислать кого-нибудь?

– Нет-нет, – быстро сказал Виктор. – Не нужно никого присылать, я сам. Я… У меня есть еще несколько минут…

– Ты прошлый раз опоздал на две минуты, помнишь? Чуть не возникли проблемы. Ты уж лучше сразу собирайся и езжай…

– Да, хорошо… – Виктор выключил браслет и встал из-за стола, даже не доев свой завтрак и не выпив кофе. – Мне нужно ехать, милая… Мне нужно ехать… Черт бы их всех побрал!

– Как жаль, – сказала Мария. – Эта твоя работа… Я иногда тебя даже ревную к ней…

Виктор потянулся к Марии, но та, запахнув халат, отступила:

– Тебе нельзя опаздывать, – сказала она. – Шеф обещал тебе отпуск, правда? Мы тогда сможем побыть вместе подольше… Или даже поехать куда-то. Может, на целую неделю?..

– На неделю, – упавшим голосом произнес Виктор. – Да, конечно…

Он неловко поцеловал Марию в щеку, кое-как поправил на себе одежду: заправил рубашку в брюки, застегнул пиджак.

– До скорого! – сказал он Марии, задержавшись на пороге дома.

– До скорого! – ответила она и закрыла за ним дверь.

Вернувшись на кухню, Мария постояла несколько секунд возле стола, потом взяла мусорное ведро и сгребла в него посуду и оставшиеся блинчики вместе с сиропом и джемом.

Жирная противная масса. Это Виктор может позволить себе не следить за собой, жрать всякую дрянь, а Марии нужно питаться правильно. Она залила молоком мюсли, достала баночку йогурта и начала завтракать.

– И что? – мысленно спросил у себя Малыш. – И какого черта здесь происходит?

Он успел перекусить бутербродами, запил кофе из термоса и с интересом посмотрел, как парочка занималась сексом на кухонном столе. Все вроде просто, все как всегда – есть баба, не отказывающая никому, есть мужики, готовые за это платить. Баба прикидывается, мужики ведутся…

Так себе, кстати, бабенка. Не первой свежести. Нет, с ней, конечно, и сам Малыш не отказался бы покувыркаться, но чтобы деньги платить, да еще, как этот, командировочный, слезу пустить перед захлопнувшейся дверью… Это ж насколько нужно себя не уважать?

С такими… или почти такими, Малыш сталкивался на своей предыдущей работе. Что-то клиент не рассчитал, или девочка его завела, да не доиграла… Ты ему – все, время, а он – ну еще немного, совсем чуть-чуть осталось. Продлять будем? Не меньше, чем на час. А иначе… И особенно противно, когда клиент ныть начинает, денежки пересчитывает, а денежек на час не хватает, их только минут на пятнадцать осталось, а меньше чем на час продлять нельзя… Некоторые начинают ругаться, клясть шлюху распоследними словами, кричать, что это она, она затеяла разговор в самый последний момент, сбила с настроения, а если бы она молчала да делала свое дело, то клиент бы все успел, да еще и не один раз…

Девица, да, девица – молодец, это они умеют клиента на второй виток запустить, а то и на третий, но это не повод милостыню просить и права качать. Если клиент сразу понимает, что ничего ему не обломится, то Малыш просто уводил девочку на базу, иногда – редко – клиент начинал руками махать, получал в рыло и снова-таки оставался ни с чем…

Нет денег и есть желание? Накопи себе на куклу. Хоть на орган только, тебя интересующий, хоть на целую бабу. Для таких, как ты, сейчас в секс-шопах модульная система введена. Как в мясной лавке: хочешь – ножку, хочешь – голову или даже только рот со щеками. Или задницу – потом докупишь остальное, по кускам. Можешь только отдельные места покупать, без соединительных частей. Грудь, бедра, голова, задница – разложишь в отдельные пакетики и коробочки, пользуйся. На ощупь – от живой плоти не отличишь. И даже кричит, если клиент хочет. Кричащая нога – это за пределами понимания Малыша. Но кто-то же на это ведется?

Виртуалка так вообще дешево выходит: комбинезон надел, реал-шлем, программу запустил – наслаждайся. Там тебе любую виртуальную девочку соорудят. Малыш как-то по пьяни пробовал – так себе, отдаленно напоминает настоящий секс, зато можешь иметь кого угодно. Любую звезду, любую комбинацию звезд. Грудь от этой, ноги от той, задницу вообще нафантазируй. Любых размеров и конфигураций. Некоторые русалок и кентавров заказывают, место любое, время – любое, и все за сущие копейки.

А здесь?

Бабе лет под тридцать, хата эта… обычная хата, ничего такого крутого. Ни камина, ни джакузи, ни глюк-зала. Домик и домик. И вся эта аппаратура – зачем? Малыш слабо представлял себе цены на такие прибамбасы, но площадка для голопроекции таких размеров должна стоить сумасшедших бабок. Не в каждом кабаке Сектора такие есть, а тут – для наблюдения за одной-единственной женщиной и ее клиентами.

Малыш сгоряча поначалу даже решил, что это подсадная птица. К ней выводят нужных людей, она их окручивает, а потом клиентов отснятыми эпизодами шантажируют. Такое часто встречается, некоторые на этом целые капиталы наваривают, если не наскочат на совсем уж серьезного пациента. Но для шантажа хватило бы и обычного плоского кино. Любого качества, лишь бы можно было разобрать лицо бедняги и что именно этот бедняга вытворяет.

И ведь не объясняют, гады! Будто и нет Малыша в комнате, сидят, рассматривают не столько то, что вытворяют голопроекции, сколько пульт. Туда-сюда запись проекции гоняют, переговариваются все также непонятно.

– И снова – индекс на нуле через… – Умник постучал пальцами по краю пульта. – Считай, сразу после акта. Уровень стимуляции, правда, в норме, наверх не полез, но ведь и не снизился, между прочим. Мария должна была выйти на оптимум только через полчаса после прощания. Плавненько, по глиссаде. А мы тут имеем почти падение графика. Почему?

– Это ты у нас Умник, ты и отвечай. – Старик вздохнул, оглянулся на Малыша. – Тебе, я смотрю, не интересно?

– Мне непонятно, – сказал Малыш. – Что тут вообще происходит?

– Тут, мальчик мой, бизнес происходит. Крутой бизнес. – Старик невесело усмехнулся.

– Это я понял, – отмахнулся Малыш. – Это даже дурак бы понял.

– Серьезно? – приподнял бровь Умник. – Даже дурак? Значит, и у тебя проблем не будет.

– В рожу хочешь? – Малыш спросил спокойно, будто поинтересовался между прочим. – Я ведь могу устроить.

– Ой, боюсь-боюсь-боюсь… – кукольным голосом заверещал Умник. – Ты такой страшный…

– Малыш, перестань, не ведись на дешевые подколки. – Старик влепил Умнику подзатыльник. – Если кто-то надумает устроить здесь драку… Или перенесет разборку с напарником в другое место, то мало того, что вылетит с работы, еще на такие деньги попадет, что придется почку продавать, не считая квартиры, машины и обручального кольца. У нас с этим строго…

– А чего он?..

– Так разговоры никто не запрещал. И ты ответь. Спроси у него, почему от него бывшая ушла?

Умник сразу стал серьезным, ехидная улыбка исчезла с лица, будто и не было.

– Слышь, Умник! – теперь уже улыбнулся Малыш. – А почему от тебя бывшая ушла?

Это Старик молодец, вовремя подсказал. Теперь Умника можно дожать, глянуть, насколько его хватит.

– Чего молчишь, Умник? Ушла ведь?

– Ушла, – глухим голосом ответил Умник. – Почему ушла? А потому, наверное, почему и твоя уйдет. Ты думаешь, тебе такое жалованье положили за просто так? За накачанную шею? За рассматривание веселых картинок? Обломайся, пацан! Думаешь, неадекватного клиента с Марии снимать – самое трудное в твоей новой работе? Как бы не так. Я, вон, тоже думал – обеспечить работу аппаратуры, связь с Центром… Как же, как же…

– А что – не так? – Малыш посмотрел на Умника, потом перевел взгляд на Старика. – Мне сказали, что это… наблюдать и вмешаться, если нужно… Не так?

Старик встал со стула, прошелся по комнате. Остановился возле проекции – Виктор и Мария снова отчаянно занимались любовью на обеденном столе, только посуда летела во все стороны, разбиваясь вдребезги.

Кстати, подумал Малыш, надо будет как-то с Ингой вот так… Неожиданно. Когда она будет завтрак готовить. Хотя… Малыш попытался представить реакцию подруги на такую его выходку и покачал головой – в рожу он получит, а не радость с удовольствием. За разбитую тарелку или чашку Инга его недели две гнобить будет, не меньше.

– Ладно, – сказал Старик. – Ты, Умник, подготовь отчет – с графиками, с картинками.

– Может, обследование внеплановое устроить? – Умник полез в карман за сигаретами, губами вынул одну из пачки и стал искать зажигалку. – Внеплановое.

– Умный, значит? – спросил Старик. – Самый умный? Твое дело какое? Следить и сигнализировать. Вот и сигнализируй. А потом выполняй то, что прикажут. Да? И сигарету убери, здесь курить запрещено, забыл?

– А сам?

– А я, во-первых, курил вчера, сейчас уже все выветрилось, да и ваших дурь-сигарет, с химией, я не потребляю. Во-вторых, через час нас будут сменять Палец и Дрон, хочешь, чтобы они стуканули? И, в-третьих, мне тут неделю работать осталось. Мне на все наплевать. А тебе? – Старик вернулся к пульту и сел в кресло. – Можешь сходить на улицу подымить. И Малыша можешь с собой забрать… Ты как, Малыш, насчет здоровье попортить и по мозгам себе настучать?

Малыш встал с дивана и пошел к выходу. Умник двинулся за ним.

– Драку только там не устраивайте, я ведь все равно увижу, – сказал вдогонку Старик. – Держите себя в руках.

– Кстати, о руках, – у самого выхода сказал Умник. – Ты, Старик, за своими-то следи, пока нас не будет. Нехорошо в твоем возрасте рукоблудить перед проекцией.

Малыш подумал, что Старик сейчас что-то ответит резкое, но тот только засмеялся.

– Такие дела, – сказал Умник, когда они вышли во внутренний домик. – Закуривай, бедняга, подыши удовольствием!

Малыш закурил, выпустил струйку дыма вверх, посмотрел, как она тает. Картинка перед глазами качнулась, но устояла. Крепкую дрянь Умник потребляет.

– Угораздило тебя… – Умник пнул ногой жестянку из-под пива. – Ты ведь на улице работал?

– Не-а, – мотнул головой Малыш. – Я уже развозил девочек. Еще немного, и получил бы свой участок. Но Стык сказал, что нужен толковый мужик на серьезную работу. Он когда мне сказал, сколько получать буду, я сразу не поверил.

– Платят тут хорошо, – согласился Умник. – Я даже тратить всего не успеваю…

– Серьезно? Я так если сам не справлюсь, мне Инга поможет. Пара походов по магазинам – и все. Она у меня такая. А ты… – Малыш хотел спросить про бывшую Умника, но вовремя спохватился. – У тебя сейчас кто-то есть?

– Время от времени, – сказал Умник. – Время от времени…

– Шалав кадришь?

– А почему нет? С девочками ведь все проще. И дешевле.

– Ага, – засмеялся Малыш. – Как же – дешевле! Или ты совсем уж с дешевками вяжешься? Или виртуалишь?

За домом что-то взорвалось, Малыш оглянулся, увидел, как над крышами расцветает огненная орхидея – недешевая пиротехника, между прочим. Кто-то сейчас взял и спалил половину зарплаты какого-нибудь работяги с рыбзавода. В Секторе сорили деньгами – за это обитатели Даунтауна секторных недолюбливали.

– Почему с дешевками? – Умник докурил сигарету, достал из пачки новую, закурил. – Дамы из «Люкса» для тебя не дешевки?

– Из «Люкса» – нет. Но там и цены. Сотня в час?

– Две.

– И ты хочешь сказать, что жена или подруга выходит дороже?

– А ты посчитай. Сколько по времени ты у нас можешь с дамой кувыркаться? Не шампанским поить, а сразу к делу. Час?

– Почему – час? – обиделся Малыш. – Я и два, и…

– Хорошо, потешим твое эго. – Умник вздохнул. – Значит, четыреста монет. Сколько раз в месяц ты это с подругой проделываешь?

– Ну… Я не считаю.

– Только не нужно мне грузить, что каждую ночь. Раз в неделю? Два?

Малыш задумался.

В принципе, это не Умника дело – сколько раз в неделю они с Ингой… Но, если честно, не так уж и часто. То он занят, то она не может… или не хочет…

– Да не отвечай, не нужно, – Умник похлопал Малыша по плечу, сигареты уже действовали, мир становился добрым и красивым. – Про себя посчитай, можешь мне результаты не открывать. Я со своей бывшей когда жил – в кабак раз в неделю нужно сходить? Нужно, я ведь не жмот, да и она требует. В кабак или в клуб. Сколько стоит в кабаке не самом шикарном посидеть вдвоем? В «Паладине» том же? При свечах, с вином? Никак не меньше пяти сотен, не так? Даже если в клуб пойдем, там вроде и не нужно столько платить сразу, а только один коктейль сколько стоит? А за ночь вдвоем на сколько выпить получается?

Много, про себя согласился Малыш. Это Умник правильно подметил.

– А шмотки? Моя бывшая как шопинг устраивала, ну, пусть хоть раз в месяц, минимум пять сотен. Твоя меньше? То-то же! А если порядочную кадрить на одну ночь, так тоже дороже выходит. Цветы, ресторан, презент, такси, а то и катание над городом… Можно, конечно, по пьяному делу или под дурь какую-нибудь пьяненькую зацепить, так и удовольствие потом… не очень. Проснулся – рядом не пойми кто, и что у вас ночью было… и было ли вообще? И самое главное – потом еще от нее отвязаться нужно, от порядочной. Ты меня любишь, пусик? А мы еще встретимся? А давай сходим в ресторан… – Умник щелчком отправил окурок через забор. – И самое главное – ты же с ней никогда не знаешь, что получишь. Сунешься – а она тебе: я так не буду, это я не позволю, как ты смеешь мне такое предлагать вообще? С проститутками проще – обсудил, что собираешься делать, она все поняла и обеспечила. Если чего-то особенно захотел – набросил к тарифу… Дело сделали, попрощались и разошлись. Я даже телефончик не беру – смысла нет. Все у всех одно и то же… У тебя не так?

– Нет, – отрезал Малыш.

– А, ну да, у тебя же Инга, – кивнул Умник.

Дурь у него в сигаретах была слабая, но две подряд дозы свое дело сделали – речь Умника стал тягучей и вязкой, словно жевал он слова, но не мог ни выплюнуть, ни проглотить.

Малыш посмотрел на свой браслет – скоро смена. А он так ничего и не понял о своей новой работе.

– Так что тут у нас происходит? – спросил Малыш. – Понятно, что Мария эта за деньги работает, почему все так…

– Одна проститутка… очень давно сказала… Говорит: «Они нам платят за секс, а получить хотят любовь». – Умник задумчиво посмотрел на пачку сигарет, прикидывая, а не вкурить ли еще порцию, облизал губы и спрятал сигареты в карман. – Слышал такое?

– Слышал.

– Ну так мы продаем любовь. Настоящую. Искреннюю. Большую. Такие дела.

Когда Малыш и Умник вернулись в комнату, Мария как раз занималась любовью с сантехником. Это Малышу так поначалу показалось. Потом присмотрелся и понял, что сантехник странный. Неправильный сантехник.

Прическа – стильная. Такая в салоне уйму денег стоит. На руке – золотой браслет. Сам по себе стоит несколько тысяч, а с начинкой – так и вообще безумные деньги получаются. Комбинезон у него не обмятый, чистенький, когда Мария с сантехника одежду стащила в порыве страсти – так там и бельишко недешевое оказалось. Так что не сантехник, а любитель ролевых игр – обычное дело.

– Сегодня у Марии трудный день, – провозгласил Умник и рухнул в кресло. – Уже третий любовник, а еще ведь и не полдень даже. Кто там у нее еще сегодня?

– А ты посмотри в файле, – сказал Старик, неодобрительно принюхавшись.

– Это был риторический вопрос, – засмеялся Умник, взмахнув руками. – Ты знаешь, что такое риторический вопрос?

– Опять про шалав рассказывал? – спросил Старик у Малыша. – Про рентабельность и выгоду?

– Да, – сказал Умник. – Про рентабельность…

– Ты за ночь сколько выкурил этой дряни? Полпачки? Когда-нибудь мозги у тебя заклинит… – Старик поморщился, как от боли.

– И что? Кто-то будет по мне плакать? Хрен вам! Никто! Жалеть меня будет? Ты еще про любовь скажи. Нет, скажи! – Умник взъерошил свои волосы, потер лоб. – Как-то я сегодня поплыл… не рассчитал малеха…

Сантехник, закончив упражнение с Марией, надел комбинезон, постучал разводным ключом по трубам и ушел, получив плату за работу.

– Как думаешь, Старик, он больше удовольствие получает, когда ее имеет или когда деньги берет? – спросил Умник.

Старик не ответил, молча постучал пальцем по пульту возле индикатора.

– Да вижу я… вижу. Снова резкий уход к нулю… Поднимем уровень стимуляции, делов-то!

– Поднимем, – согласился Старик. – Действительно – делов-то… Что, Малыш, не понятно? Не въезжаешь?

– Мне Умник про любовь грузил, про то, что мы торгуем любовью… Так все шалавы торгуют любовью…

– Не, ты не понял… – Умник помахал рукой перед лицом Малыша. – Не любовью они торгуют. Сексом. Я же тебе объяснял… А мы…

– Ну, баба толково притворяется. – Малыш указал пальцем на проекцию. – Любит она, понятно… Деньги она любит… Талант имеет.

– Дурак, – сказал Старик. – Она любит, она не может не любить… Каждого клиента, каждого: толстого, лысого, даже если он ей больно делает – любит. В кровь лицо разобьет ей клиент – она только спасибо скажет. Лишь бы ему было приятно, лишь бы… Понятно?

– Нет, – честно ответил Малыш.

Он не понимал, как можно любить всех. Как это возможно?

– У нее железяка в голове, – вдруг сказал Умник. – Не совсем железяка, там все сложнее, но у нее в голове эта штука, которая воздействует на мозг. Возбуждает центры, отвечающие за любовь. Отсюда идет сигнал… вот отсюда, с этого пульта. Вот панель, на ней шкала, гляди… Я отсюда могу усилить ее любовь, ослабить, вообще отключить. Одним движением руки.

Умник потянулся к панели, Малышу показалось, что вот сейчас он возьмет и выключит Марию. Совсем выключит, как электронную куклу, которую Малыш видел у соседской девчонки.

– Руки убери, – тихо сказал Старик.

– Не очень и хотелось, – пожал плечами Умник. – Все равно там автоматика. Клиент Марии горло сожмет – а у нас стимулятор повышает индекс любви, если любишь, все простишь и стерпишь… Правда?

Малыш недоверчиво посмотрел на Умника, на Старика, снова на Умника. Врут ведь? Понятно, что врут. Как это – железяка в голове? Нет, Малыш всякое видел, когда в Даунтауне с девочками работал. И как некоторым мозги вправляли – чтобы не умничала, не крысятничала или чтобы особо привередливой не была или брезгливой.

Сам Малыш такого не любил, ему девку ударить – противно. Не лежит у него к этому душа, но видел, как учат непонятливых клиенту улыбаться, правильно говорить: «Угостишь, красавчик?» И никаких железяк: человек – животное понятливое, дрессировке поддающееся. С другой стороны…

Выспросить подробнее Малыш не успел – явились сменщики. Привет-привет, удачи, как тут у нас дела – так себе, Мария что-то по индексу нестабильна, нужно присмотреть – глянем, куда денемся – все, пока!

Малыш хотел Старика по дороге расспросить, вроде тот неподалеку от Малыша жил, но Старик пошел провожать совсем поплывшего Умника на другой конец Сектора.

– До завтра, – сказал Умник. – Ты там со своей подругой… поаккуратнее, работу на работе оставляй… Понял?

– Нет.

– И хрен с тобой – поймешь, поздно будет… – Умник достал из кармана сигарету, но Старик ее отобрал. – Жалко, что ли? Меня жалеть не нужно…

Никого жалеть не нужно, вспомнил Малыш урок своего первого работодателя. Жалеть начнешь – и сам с катушек слетишь, и того, кого жалеешь, угробишь. Это работа, Малыш, только работа.

Только работа, пробормотал Малыш, только, мать ее, работа.

Настроение у Инги было так себе, завтрак получил – спасибо. На большее рассчитывать сегодня не приходится. В результате Малыш посмотрел допоздна телевизор и спать лег на диване.

С шалавой – проще, сказал Умник. Только там ничего, кроме секса. А мы торгуем настоящей любовью, сказал Старик. Малыш, засыпая, подумал, что чудят мужики. Клиенты, правда, есть… Но это клиенты… Тупые… как это сказала когда-то одна из девок, еще помнившая о своем высшем образовании? – пресытившиеся. Хочется им чего-нибудь этакого… такого, чего с женой не устроишь. Скоромненького. На двоих, на троих, с плетками, в джакузи, на заднем сиденье машины… на траходроме, в компании полусотни еще таких же зажравшихся. Или какую-нибудь этакую – с шестым номером бюста, с ногами от зубов, талию чтобы в кулаке можно было зажать…

А тут – Мария. Любовь, говорите?.. Говорите… Все бабы одинаковые, если разобраться, и больше, чем могут, они дать не способны. Так они устроены. Хоть гвоздь ты ей в голову забивай.

Ночью Малышу и приснилось, как Марии гвоздь забивают. Волосы на затылке приподняли, взяли гвоздь-сотку, приставили – Старик гвоздь держит, а Умник здоровенным молотком замахивается… Ба-бах! Гвоздь сразу не вошел, будто в суковатую доску его забивали, загнулся немного, его Умник клещами выровнял, да снова молотком… Мария вскрикнула, забилась, застонала… Малышу показалось, что она умирает, а потом увидел, что это она от удовольствия…

– Проспишь! – сказала Инга, стаскивая с Малыша плед. – Сам говорил – на новом месте с этим строго.

Малыш явился вовремя. Умник и Старик пришли раньше, успели переговорить со сменщиками, Малыш самый конец разговора застал. Снова что-то про превышение уровня стимуляции на двадцать процентов, про то, что к нулевому показателю ИЛ Мария вернулась почти сразу после оргазма… Думали даже, что клиент заметит, но он…

– В общем, из Центра сказали, чтобы мы подняли уровень стимуляции на двадцать процентов, – сказал Дрон. – Мы тут уже в установках поправили…

– Мать твою, – пробормотал Старик.

– Дай гляну, – Умник выпихнул Дрона с кресла, посмотрел на пульт. – А то вы наваяете, блин…

Мария медленно снимала одежду с Риты. Решила сделать подарок Мартину. Он никогда не просил, но Мария угадала его желание, почувствовала. Сам бы он никогда не решился ей такое предложить, да и Марии была не слишком приятна мысль, что Мартин будет ласкать другую женщину. Но ведь… Она может сделать это для любимого, а значит, должна. Должна. Он видит, как Мария борется с собой, понимает, на какую жертву она идет ради него – и это, наверное, возбуждает его еще больше.

– Вот ведь… – Умник налил себе из термоса кофе. – Как-то Мария нестабильна. Смотри, как график индекса плавает. Чуть приподнимется вверх и сразу назад, к линии разрешенного минимума. А с обследованием велено не лезть. Мы ей мозги не поплавим?

Старик не ответил.

– А что, мозги могут поломаться? – спросил Малыш.

– Мозги – штука такая, что всегда могут сломаться. Слишком много в них шариков, чуть что не так – и привет, – ответил Умник. – Я и сам, без чипа в мозгу, иногда сомневаюсь – все вокруг настоящее или я уже в коме…

– Курить нужно меньше, – посоветовал Старик.

Мария проводила Мартина до входа. Рита ушла раньше, отработала свое, приняла душ и ушла. На пороге Мария сунула ей сотню, Рита поблагодарила и сказала, что если еще нужно, то она всегда… только позвони…

«Она ненастоящая», – подумала Мария.

– Спасибо, – сказал Мартин, прощаясь. – Я знаю, что ты… И я тебе благодарен…

Мария заплакала, Мартин осторожно вытер ей слезы и ушел.

– Сука, – прошептала Мария, опустившись на стул возле входной двери. – Как же вы меня задрали…

– А я бы ее в таком настроении к клиентам не пустил, – сказал Малыш.

– В смысле? – повернулся к нему вместе с креслом Умник.

– Если бы она на панели работала, я бы ее в таком настроении к клиенту не отправлял. Дня на три дал бы ей отпуск.

– Отпуск? – переспросил Умник. – Какой, к чертям, отпуск? У нее на сегодня восемь клиентов. Восемь! Знаешь, какие это деньги? Деньжищи! Ты таких даже не видел, не то что в руках держал.

– За каким дьяволом? За что такие деньги? – Малыш хлопнул себя ладонью по колену. – За бабы кусок? Вы о чем? Ну ладно, ну железка у нее в голове, любит она клиентов… И что? Она как-то по-другому ноги раздвигает? Форма лоханки у нее меняется? Пальчики вырастают? Ну ничего же такого она не творит, я смотрел – ни вчера, ни сегодня. Я видел куда круче упражнения… Да любая шалава с улицы, даже припортовая дешевка умеет работать интереснее, чем эта…

– Тонкий ценитель, – подмигнул Умник.

– Да нечего тут ценить! Она как кукла – как поставишь, так и будет стоять. Что прикажешь, то и сделает. С ней что, на прием можно сходить? Хренушки, коровой она будет выглядеть среди эскорт-девок. Коровой! Что, проблемы найти настоящую телку, в хлеву?

– Как это ты разошелся, – покачал головой Умник. – Что, подруга этой ночью не дала? Ты к ней с неприличными предложениями из репертуара Марии не совался?

– Нет, не совался! Незачем мне репертуар вашей Марии изучать…

– Нашей Марии, – поправил его Старик. – Твоей, моей и Умника. Пока. А через неделю, если ты не вылетишь отсюда раньше, то будет она только твоя и Умника. И если с ней что-то пойдет не так, то вас вывернут наизнанку. Знаешь, сколько операция по вживлению той самой железки в мозг стоит? Мария два года работает, так вот только с начала второго года она начала приносить прибыль. Только с начала второго года – при ее расценках и популярности, имей в виду.

– Все с ума посходили, денег некуда девать…

– А у нас товар больно экзотический. Нигде больше такого не найдешь… – Старик закурил сигарету, обычную, на табаке. – Наш клиент имеет деньги, много денег. И у него есть все… почти все… Самые изощренные проститутки – к его услугам. Телезвезду в постель уложить? Вопрос денег, так же как с проститутками, и не намного дороже… Двух, трех, четырех одновременно? Да не проблема, свистнуть, заплатить… Садизм, мазохизм? Ради бога, с извращением и переподвывертами – наслаждайся… Сколько твое наслаждение продлится? Год? Два? Ладно – дольше. Придется, правда, себя подогревать… Наркотиками, выпивкой, фокусы все жестче, все ближе к грани… Ты на улице работал, знаешь, что рано или поздно появляется урод, желающий девочку удушить, кожу снять, глаза выдавить… Так ведь? И не псих, просто он уже все попробовал, и ему хочется все больше и больше… Танатос всегда рядом с Амуром…

– А что, богатенькие не влюбляются? – с сарказмом в голосе поинтересовался Малыш. – Не женятся по любви?

Старик не ответил, посмотрел с усмешкой в глаза Малышу сквозь пряди табачного дыма, и не ответил, дал возможность самому сообразить.

– Даже если и по любви, – вмешался Умник. – Сколько шансов, что законная супруга станет с ним такими вот делами заниматься?

– Раньше говорили, что любовь за деньги не купишь, – тихо сказал Старик. – А сейчас… Клиент платит не просто за секс, он за свои деньги получает настоящую любовь – жертвенную, отчаянную, невероятную, искреннюю…

– Всякую, – подвел итог Умник. – И с этой любовью можно делать все, что угодно, хоть на стол ставить, хоть ноги о нее вытирать. Поначалу все больше изголодавшиеся по искренним чувствам приходили. Могли просто посидеть рядом на диване, держа за руку, могли со слезами на глазах целоваться часами… Но за такие деньги да при таких возможностях… Нет, не все, конечно, вот тот вчерашний коммивояжер, например, он приходит раз в месяц, всего на час. Он не может больше тратить, он и так сверхурочно подрабатывает, чтобы на очередное свидание с Марией хватило… Но чаще… чаще… все происходит круто… и чем дальше, тем… Ты, собственно, для этого и нужен. Если клиент решит пошалить чуть больше разрешенного и оговоренного…

Малыш недоверчиво покрутил головой.

– Что смотришь? – засмеялся Умник. – Все выглядит так – ты обращаешься в Центр, там с тобой беседует психолог, оговаривает с тобой подробности, детали, помогает понять, что именно тебя гложет, что тебе жена недодает, кроме любви, понятное дело… Составляется сценарий, Мария его получает, внимательно знакомится с ним… Она ведь должна знать, что и как ей нужно делать. И она помнит это, когда приходит клиент. Помнит только это и то, что она клиента любит. И любит она – по-настоящему, она не может фальшивить в этот момент, просто не способна. А клиент – клиент, один раз попробовав, уже не может этого прекратить. Это покрепче, чем первая доза у пушера. Взрослые серьезные дяди подсаживаются на настоящую любовь… Я так понимаю: поначалу все пытаются проверить – врет реклама или нет. Ну не может нормальная баба притворяться любящей, когда ее… ну ты видел. И еще увидишь. Проверяют они, тестируют раз за разом, так увлекаются, что не могут остановиться…

– Такие дела, – сказал Старик.

А Малыш тогда не поверил. Нет, не так. Он поверил, конечно, принял к сведению, отложил себе в башку, что бабки платят за любовь, что Мария любит на самом деле, без обмана. Ей железка в голове не дает даже шанса на ложь и фальшь. Но поверить, что кто-то способен платить за любовь такие деньжищи… За чувство, которое Малыш испытывал каждый день – он ведь любит Ингу? Любит ведь? И бывшую свою любил, заводился с полоборота, стоило ей только рукой провести по его груди… Это же любовь? Если хочешь женщину – это любовь? Если она с тобой в постель ложится… Ну, не каждый день, каждый день даже погода разная, не то что настроение у женщины. Это ведь любовь? Это не может не быть любовью, иначе выходит, что Малыш никогда любви и не испытывал… Потому что не было у него другого. Только так к нему относились его подруги… Не может быть, чтобы он не встречал за всю свою жизнь женщину, которая его любила, по-настоящему любила.

Малыш внимательно наблюдал за Марией, за ее посетителями. Прикидывал, а сам он… сам он смог бы своей Инге разрешить делать с собой все, что ей заблагорассудится? Слепо довериться, отдать себя в ее власть? Смог бы? И приходил к выводу, что… это вряд ли… кое-что попробовать, конечно, можно было бы, но вот все подряд… А следом за этими мыслями приходил в голову и другой вопрос: а Инга? Что она сделала бы для него? По любви, не потому, что он все-таки согласится ей новую шубку купить, а просто так, потому что… потому что любит Инга его, готова ради этой любви…

Напарники с пониманием поглядывали на Малыша, но не лезли к нему в душу, работа и работа, и ничего больше…

До ухода Старика на пенсию оставалось два дня.

Умник расспрашивал его, что тот хочет на память от коллег, где планирует закатить отходную. Теперь Малыш сидел в кресле возле пульта: Старик уже три дня как перебрался на диван, не вмешиваясь в работу парней, и даже когда нужно было принять какое-то решение, не лез с указаниями, а Умник советовался с Малышом, и советовался уже на полном серьезе, как с равным.

Дело шло к ночи, день выдался для Марии напряженным – с восьми часов утра она уже отлюбила девять человек. Один клиент пришел с приятелем, заплатил по двойному тарифу за то, чтобы видеть, как Мария плачет и давится слезами, выполняя прихоти чужого мужика.

«Если любишь меня», – сказал клиент… «Люблю», – ответила Мария.

Уровень стимуляции поднимали за прошедшие дни еще дважды, и теперь удавалось держать нормальные показатели ИЛ до самого конца сеанса, а потом плавно снижать его до плюс-нуля. Пока – удавалось. На сегодня – последний клиент, а потом у Марии получалась свободная ночь. Это большая редкость для нее – целая ночь в одиночестве.

То, что с последним на этот день клиентом что-то не так, Малыш почувствовал сразу, как только увидел его на мониторе внешнего обзора. Дерганый какой-то был человечек в шикарном костюме из супердорогой ткани «мерцающий призрак». Безумно дорогой и невероятно красивой ткани. Костюм стоил, как небольшое шале где-то на берегу в не слишком престижном районе Сектора. А человечек в нем был… Неприятный. С таким Малыш в старые времена свою подопечную никогда не оставил бы в номере мотеля. Да нигде бы не оставил. Но ведь это клиент. Проверенный, мать его, клиент…

С ним предварительно разговаривал психолог. Да и, если верить картотеке, – клиент этот был постоянным, почти год уже наведывался раза два-три в месяц и ничего такого не требовал. Нет, любил поиграть в связывание и эротическое удушение, рукам иногда волю давал, под настроение, но ведь не все время Марию использовал, иногда просил, чтобы она его наказала за грубость и плохое поведение.

Малыш посмотрел на Умника.

– Что? – спросил тот.

– Стремно мне как-то…

Умник вывел на монитор досье клиента.

– Вроде ничего такого… Уважаемый человек, денежный. Женат, трое детей. Любовница, опять же… Сам посмотри.

Дэн пришел вовремя. Как всегда – при полном параде. Он не может появиться перед Марией, не наведя лоск. Свежая, только что из салона, прическа; букет перламутровых роз – удовольствие не из дешевых; головокружительный лосьон для бритья – Мария поцеловала Дэна на пороге, приняла цветы и снова поцеловала.

Боже, как она хотела схватить Дэна за руку и потащить за собой в спальню, но он никогда не торопился, смаковал минуты общения с ней небольшими глотками, как редкое вино.

– Милая, – прошептал Дэн. – Положи цветы на столик.

Что-то в нем сегодня было необычное. Какая-то загадка светилась в его глазах, обещание чего-то нового. «И прекрасного», – подумала Мария.

– Хорошо, – улыбнулась Мария, чувствуя, что начинает задыхаться от желания. – Мы пойдем в спальню?

– Нет, не сразу… Давай посидим на диване… у нас ведь есть время.

– Конечно… конечно, милый… – Мария провела кончиками пальцев по его лицу. – Конечно, давай посидим на диване…

Она шагнула в комнату, положила цветы на стол, как он сказал. Хотела спросить, какое вино он будет сегодня пить, но не успела – удар в спину швырнул ее на пол. Больно! Очень больно, она ударилась плечом о журнальный столик и вскрикнула.

Дэн бросился к ней, схватил за волосы, не давая встать, рывком повернул ее лицо к себе:

– Нравится? Тебе так нравится?

– Да… – прошептала Мария. – Да…

Она чувствовала его дыхание на своем лице, и это было прекрасно.

– А так? – Дэн надавил коленом ей на грудь, сильно, всем весом. – Так хорошо?..

Мария застонала хрипло, закрыла глаза.

Хорошо, прошептала она беззвучно, хорошо… да, хорошо… Нарастающая боль превращалась в наслаждение, непостижимое и глубокое.

– Ну, милая, у меня для тебя есть сюрприз… большой сюрприз… – Дэн, глядя Марии в глаза, достал из кармана пиджака бритву – с растрескавшейся перламутровой ручкой, старую, опасную, которую сейчас можно было купить только в антикварной лавке. – Очень большой сюрприз…

Лезвие легонько коснулось ее щеки, чуть-чуть, Дэн вздохнул, рука напряглась…

– Нет, – сказал Дэн. – Не сразу. Это потом, чуть позже, когда ты попросишь… Ты ведь попросишь?

– Да, – прошептала Мария, и слезинка скатилась по ее щеке. Рядом с каплей крови.

– А пока… – Дэн отпустил ее, выпрямился и ударил ногой в живот. – Так ведь тоже приятно?

Мария нежно прикоснулась к его ноге, словно пытаясь смахнуть пыль с его обуви.

Входная дверь с грохотом распахнулась, Дэн оглянулся с недовольным видом. Ему не должны были мешать. Ему не имели права мешать – он ведь заплатил. За каждую чертову минуту заплатил. И он ничего еще не сделал. Он и сам еще не решил – пустит ли он бритву в дело. Или отложит ее на следующий раз… Это ведь тоже должно заводить – ожидание. Ожидание и предвкушение…

Руку с бритвой словно сдавило тисками. Хрустнуло в суставе, боль вспышкой ослепила Дэна. Удар. Перед глазами Дэна полыхнуло, он дернулся, но его руку держали крепко, тело мотнулось и повисло. И новый удар. Бритва отлетела в сторону. Еще удар…

– Оставь его! – крикнула Мария, вскакивая. – Не смей его бить…

Ее ногти полоснули Малыша по лицу, оставляя кровавые полосы.

– Да выключите вы уже стимулятор! – крикнул Малыш, перехватывая следующий удар Марии. – Вы что, не видите?..

Дэн встал. Оглянулся в поисках бритвы, она лежала на диване. Нужно сделать шаг и взять, пока Мария удерживает этого здоровяка. Взять…

Мария кричала, ругалась, пыталась дотянуться до лица Малыша, тот ревел, уворачиваясь от ее ногтей, пытаясь отводить удары и не причинить ей боль. Женщина была очень сильной. Она защищала любимого человека. Она…

Вдруг Мария замерла, удивленно посмотрела на свои руки, на Дэна, который уже почти дотянулся до бритвы… Мария отшатнулась в сторону, пропуская Малыша, тот сделал два шага и ударил Дэна ногой по ребрам. Еще раз. Потом, без паузы, не давая ему опомниться, схватил за шиворот и брючный ремень, подтащил к распахнутой двери и вышвырнул во двор.

Дэн закричал от боли. Кажется, он сломал руку.

Его схватил за воротник Старик, встряхнул и пинками погнал к машине.

Малыш оглянулся на Марию:

– Все нормально?

– Да, нормально… Я просто испугалась… – тихо сказала Мария и всхлипнула. – Он… Он хотел…

– Я знаю, я видел. – Малыш оглянулся на дверь.

Посоветоваться со Стариком? Что теперь делать? В инструкции ничего не было предусмотрено по такому вот поводу. Вызвать врача? Психолога? Она ведь еле стоит на ногах, дрожит вся. У нее шок – у любого на ее месте был бы шок, ее чуть не порезал бритвой этот ненормальный.

– Сядь, – сказал Малыш. – Вот, на диван – сядь.

Мария шагнула к дивану, ноги подогнулись, и если бы ее не подхватил Малыш, то упала бы на пол.

Черт!

Малыш оглянулся по сторонам, держа Марию на руках.

В спальню. Нужно отнести ее в спальню.

– Умник! – позвал Малыш, пытаясь сообразить, где размещены сенсоры голографических камер. – Что нужно делать? «Скорую» вызвать?

Пискнул браслет на руке Малыша.

– У нее там сильные повреждения? – спросил Умник.

– Да нет… так, царапина на лице. Наверное, ушибы на теле, он ее ударил несколько раз…

– Не переломы?

– Откуда я знаю? Дышит. Нормально дышит, значит, ребра целые.

– Тогда уложи ее в постель, дай обезболивающего. У нее аптечка в ванной, возле зеркала. Что?.. А, тут с тобой Старик хочет поговорить…

Малыш отнес Марию в спальню, отбросил в сторону покрывало с кровати, положил женщину на одеяло.

– Я связался с Центром, – сказал Старик, голос его, чуть искаженный динамиком браслета, казался спокойным и незнакомым. – Они говорят, что если ничего такого страшного, то пусть просто отдохнет. И на завтра у нее будет свободный день. График визитов сдвинут на сутки.

– Хорошо, – сказал Малыш, быстро сходил в ванную, выгреб все баночки из аптечки и принес их в спальню.

Потом спохватился и сбегал на кухню за водой.

Мария высыпала себе на ладонь несколько таблеток, проглотила их, запила принесенной водой. Откинулась на подушки и закрыла глаза.

– Укрыть? – спросил Малыш.

Он уже снял с женщины туфли, аккуратно поставил их возле кровати.

– Не холодно?

– Там в шкафу… плед, – еле слышно сказала Мария. – Если можно…

Малыш достал плед, осторожно укрыл Марию, расправил складки. Постоял возле кровати.

– Я пойду? – спросил он. – Может, снотворного принять?

– Нет, не нужно снотворного, – сказала Мария. – Просто посидите возле меня. Хорошо? Просто посидите…

И что делать? Нужно возвращаться к пульту. Дать ей снотворное, но ведь… Малыш набрал номер Старика.

– Что? – спросил тот.

– Она просит…

– Я слышал, что она просит, – сказал Старик.

– Так что мне делать?

– Сам решай.

Сам решай, беззвучно повторил Малыш. Хреново ей, понятно ведь. Совсем хреново. И не хочет она снотворного сейчас, не насильно же ей пилюлю в рот совать…

– Если я останусь – по голове вам не настучат? – спросил Малыш.

– Нет, не настучат. У нее все равно свободная ночь. До прихода смены – ты сам себе хозяин.

– Ладно, – сказал Малыш. – Ладно.

Он присел на край кровати.

– Я посижу с тобой… с вами…

– Спасибо, – прошептала Мария, ее рука скользнула из-под пледа и легла на его ладонь. – Спасибо вам… Я…

Мария всхлипнула.

– Кровь, – спохватился Малыш. – Я сейчас возьму салфетку и вытру…

– Не нужно, мне даже не больно, – пальцы Марии сжали его пальцы, удерживая Малыша на месте, не отпуская. – Я даже не чувствую ничего. И тело не болит… Я не почувствовала его ударов… Он – ничтожество. Он…

– Не нужно об этом. – Малыш скрипнул зубами. – Не думайте об этом… Может, принести чего-нибудь выпить?

– Нет, не нужно… Мне уже хорошо. Мне очень хорошо. Спокойно. От вас исходит ощущение доброй силы. Правда… Доброй и уверенной силы… – Мария осторожно погладила Малыша по руке. – Я хотела… Вы… Если вы откажетесь, я пойму. У вас, наверное, есть жена… или подруга… Есть?

– Да, – внезапно охрипнув, ответил Малыш.

– Она не обидится, – сказала Мария. – Если бы вы могли просто полежать возле меня… Просто так – полежать. Рядом со мной.

Малыш посмотрел на свой браслет. Спросить у Старика? Они же сейчас все видят, наблюдают за ним и за Марией, слышат каждое слово. Ну не звери же они, в конце концов! Ничего ведь не будет, она просто хочет тепла и сочувствия.

Малыш осторожно лег рядом с Марией.

Света в спальне почти не было, только небольшой ночник у изголовья кровати. Малыш не видел в тени лица Марии, только слышал ее дыхание.

– Я так устала, – тихо сказала Мария. – Боже, как я устала… Я чувствую, как схожу с ума. Каждый день… Каждый проклятый день – их руки, их лица, их взгляды… их желания… А я не могу ничего сделать, не могу отказать, не могу оттолкнуть… Это сильнее меня… Ты понимаешь? Сильнее меня… Когда они рядом – мне кажется, что я их люблю… И я…

Малышу захотелось зажмуриться и закрыть руками уши. Он не мог не слышать боли в ее голосе. Ему и самому становилось больно. Нестерпимо больно.

– Иногда мне кажется, что я в аду. Что я умерла тогда, во время операции, и попала в ад. И теперь я буду вечно испытывать эту проклятую любовь и… и беспомощность. Ты понимаешь? Понимаешь?

– Понимаю…

Мария повернулась на бок, прижалась лицом к его плечу.

– Я бы… Я бы хотела, чтобы всего этого не было… И денег этих проклятых не было, и шмоток этих. Мне и дом этот не нужен… проклятый дом. Я на панели работала, возле порта. Милашка, давай все сделаем по-быстрому! Отойдем за угол… стань на колени, милая… еще десятку накину, если ты постараешься… притворись, что тебе это тоже нравится… тебе же нравится? Я думала, что хуже быть не может… Когда предложили, я даже ни на секунду не задумалась, сразу согласилась. Сразу. А теперь… теперь уже поздно… Мне кажется, что я теперь не смогу любить… не смогу любить по-настоящему…

– Все еще будет хорошо, – сказал Малыш и осторожно погладил Марию по щеке. – Все изменится…

Малыш сказал это, чтобы успокоить женщину, но вдруг почувствовал, что она плачет – бесшумно, лишь еле заметно вздрагивая. Ее слезы намочили рубашку на его плече. Ее губы шевелились, она говорила-говорила-говорила, а ему вдруг показалось, что она целует его в плечо. Малыш хотел отодвинуться, но Мария обняла его крепко, прижалась лицом к его груди.

– Правда изменится? Правда? У меня все еще получится… Мне снится иногда, что все закончилось, что однажды утром кто-то говорит мне – все. Ты свободна. Можешь уйти из дома. Можешь сама выбирать, кого тебе любить… Иди… – Мария всхлипнула. – А утром, наяву приходит кто-то с липкими руками и липким взглядом, и я снова… снова и снова… Ты не видел те сценарии, которые я получаю перед тем, как принять нового клиента? Он любит внезапный секс, грубый, в нетрадиционном месте… может быть, в прихожей… а этот обожает преодолевать сопротивление… робость, стыдливость… и чтобы не сразу ответить на его чувство, а распалиться, будто это… будто он такой мастер, который способен расшевелить самую холодную женщину, развратить самую робкую… разбудить в ней страсть… Я читаю инструкции, а потом, когда он приходит, я… я люблю его, люблю и даже счастлива, что знаю – точно знаю, как сделать его счастливым… И сама бываю счастлива, когда счастлив он – урод с липкими руками и грязными желаниями…

– Тебе нужно уснуть, – прошептал Малыш, с трудом избегая ее поцелуев. – Усни, а утром…

– Хорошо, – сказала Мария. – Как скажешь… Я усну. Полежу тихонько и усну. Как ты хочешь…

– А завтра, – неожиданно для себя прошептал Малыш, – мы что-нибудь придумаем. Мы придумаем, как все это прекратить…

– Не нужно. Если тебе будет плохо… если тебя накажут – не нужно. Я…

– Ерунда, – почти веря в искренность своих слов, сказал Малыш. – Все будет хорошо. Все будет отлично. Ты уедешь…

– Мы… Давай уедем вместе… – Мария еще крепче прижалась к нему. – Я не хочу, чтобы ты уходил, не хочу уйти без тебя… Словно я тебя знаю уже тысячу лет. Тысячу тысяч лет. Так бывает? Так бывает, что можно влюбиться в человека всего за одну минуту? Ты когда-нибудь влюблялся с первого взгляда?

Малыш хотел ответить, что да, влюблялся, но потом вдруг понял, что никогда раньше не ощущал того, что чувствует сейчас. Это было странное чувство, оно шло от Марии, проникало в глубину его души и, вскипев, било в мозг.

– А как же… – Мария вдруг отстранилась от него. – А твоя девушка? Нет, так нельзя… нельзя так обращаться с чужими чувствами… она же любит тебя, тебя невозможно не любить…

– Все будет хорошо, – снова прошептал Малыш. – Не думай ни о чем – я все решу. Все будет хорошо. Спи.

И Мария уснула, дыхание ее стало ровным и спокойным. Только когда Малыш попытался высвободиться из ее объятий, она тихонько застонала, как обиженный ребенок.

Малыш не мог остаться с ней. Просто – не мог. Иначе… Иначе он мог не сдержаться и… Тогда бы он стал похож на одного из этих уродов… Как все запуталось, простонал Малыш, выйдя из спальни. Еще час назад все было просто и прозрачно, а теперь…

Это неправильно. Инга не виновата… он не виноват… У них с Марией ничего не будет, сказал себе Малыш. Я просто помогу ей сбежать из этого ада. Отпущу ее, соврал себе Малыш, прекрасно понимая, что врет.

И вообще, ничего у него не получится, все ведь видели Умник и Старик. И, наверное, все слышали. Отрегулировали трансляцию звука так, что еле слышный шепот Марии грохотал в их комнате, словно… просто грохотал… И что они почувствовали, когда Мария рассказывала о своих мучениях? Неужели это не вызвало у них хотя бы жалости?

Вот сейчас Малыш войдет в пультовую, а они…

– Бутерброды будешь? – спросил Умник, когда пришел Малыш. – И кофе.

– Нет, не хочу…

– Точно? Не передумаешь? А то я сегодня жрать хочу, не позавтракал утром. Съем, а ты потом…

– Ешь, не бойся. – Малыш прошел по комнате, мельком глянул на проекцию.

Спальня, Мария спит. Включен режим ночного виденья, наверное, для того, чтобы вовремя вмешаться, если Марии все-таки станет плохо. Старик глянул через плечо на Малыша и отвернулся.

– Может, домой поедешь? – спросил Умник. – Из Центра разрешили… Тебе даже премия полагается, между прочим. Неплохой кусок. Что-то золотое своей Инге купишь, и еще в заначке останется. Езжай…

– Нет, я останусь… – Малыш спохватился, понял, что получается слишком уж неестественно, и добавил: – Я могу этот… отгул к отпуску приплюсовать? Мы с Ингой хотели съездить… слетать…

– Наверное, можно, – пожал плечами Умник. – Но если бы меня чуть не исполосовали бритвой, то я бы отправился в кабак… или дома набрался до поросячьего визга… Ты, кстати, придумай, как подруге своей будешь царапины на лице объяснять. Очень характерные царапины. Хорошо еще, что на лице, а не на спине, иначе не отбрехался бы…

– Как-нибудь, – сказал Малыш. – Что она, не знает, где я работаю? Я с такими украшениями раньше домой иногда приходил…

Малыш сел на диван, потянулся.

– Я тут подремлю, можно?

– Давай, – разрешил Старик. – Имеешь полное право.

Придется притворяться, подумал Малыш, закрывая глаза. Какой тут сон… сердце колотится, как сумасшедшее. Нет, уснуть никак не получится. А еще нужно придумать, как помочь Марии. Придумать…

А потом Малыш вдруг понял, что уснул, что проспал всю ночь, что уже утро и солнце проникло в комнату через раздвинутые шторы.

– Проснулся, – сказал Умник.

– Малыш, ты как? – спросил Старик. – В норме?

– Нормально. – Малыш открыл глаза. – А что такое?

– Еще хочешь отгул заработать?

– Домой хочу, – сказал Малыш.

– Ну, как знаешь, только у нас за сверхурочные хорошо платят, и я бы на твоем месте не отказывался. – Умник заговорщицки подмигнул. Получилось это, правда, не слишком весело. – Тут такое дело – у Марии сегодня свободный день, да и нужно ей немного расслабиться… Так что – у нее шопинг. Без сопровождающего ее выпускать не любят, так что…

– И я здесь при чем? – поинтересовался Малыш, надеясь, что на его лице ничего не отразилось. – Я не сопровождающий…

– Мы так и сказали Центру, но ее постоянный выездной охранник сегодня не может. Никак не может, ей выходной внезапно достался. Того, кто не в курсе, привлекать не стоит, а мы со Стариком…

– Я по магазинам не ходок, – сказал Старик. – Да и с сегодня я уже тут не работаю. Сдам смену – и все, пока.

– На отходную… – поднял палец Умник.

– Само собой. Только потом. После следующего дежурства, лады?

– Вот, он не может, а я… это, какой из меня охранник? А ты… ты у нас орел! Немного помятый, но кого в Секторе с утра этим удивишь? Так ведь? – Умник достал из кармана пачку сигарет, покрутил ее в руке и спрятал назад. – Так ты съездишь?

– В принципе, я Инге обещал, – пробормотал Малыш, лихорадочно соображая, что теперь делать.

Так ведь все совпало! Словно специально… И ведь не могли напарники не видеть и не слышать того, что происходило в спальне. И то, что говорил Малыш Марии – наверняка разобрали…

Они поняли. Они сами хотели, наверное, но не решались… Старику – на пенсию, Умник… А куда он еще может податься в Секторе со своим высшим техническим образованием? У Малыша хоть профессия есть, он с девочками работать умеет, если что – выкрутится… Инга… А что Инга? Она тоже не пропадет. Она знаете, какая сильная? Она Малыша пытается в бараний рог скрутить, и… в конце концов, он ей деньги оставит. Те, что в заначке. Сбросит ей сообщение на браслет, там много денег, Инге на первое время хватит… Хватит ведь, а вот Мария… Марии сейчас плохо, она одна не выживет. Ее нужно поддержать, спасти ее нужно…

Что-то отвечая на подколки приятелей, Малыш достал из сейфа шокер и ствол с кобурой для скрытого ношения. Корпоративное разрешение на оружие у него было – с этим никаких проблем, если даже полиция прицепится.

Что дальше?

Сейчас вывести машину из гаража, подогнать к выходу. В машине есть маячок, нужно будет ее бросить где-нибудь возле торгового центра и выбираться дальше пешком. Можно к вокзалу или пассажирскому терминалу порта, а можно через рыбзавод. Там работает приятель, поможет проскочить контроль. Дальше… Дальше – как получится.

Они сказали Марии, что с ней поедет Малыш. Она должна сообразить. Просто обязана. Захватит с собой вещи и деньги… Документы. Нет документов – все равно справимся. Мария будет счастлива. Будет, что бы ни случилось.

Главное, не психовать и сохранять спокойствие. Попрощаться с Умником и Стариком. Пока, до встречи… Конечно, перезвони, скажи где и когда стол накрываешь… Могу прийти с Ингой… Не нужно? Вот и я думаю, ей с нами неинтересно будет. Лады, пока. Пока…

Мария вышла в закрытой блузке и брюках. Шляпа с широкими полями, очки на пол-лица – молодец, это поможет скрыться. Не привлекать к себе внимания. Она даже не поздоровалась с Малышом, села молча на заднее сиденье «Суверена».

Спокойно, напомнил себе Малыш. Спокойно.

Машина выехала на улицу. Движение с утра вялое, так рано в Секторе встают немногие. Это ближе к вечеру на дорогах будет не протолкнуться. Правда, и в магазинах народу будет немного, но это ерунда. Малыш знает, как нужно уходить от наблюдения и слежки, опыт есть.

– Не гони, – сказала Мария.

– Извините, – Малыш сбавил скорость. – Я волнуюсь…

– А мне пофиг. – Голос Марии прозвучал непривычно – что-то будто скрипело в ее горле. – Ты машину и меня не разбей, урод!

– Извини, – быстро сказал Малыш.

Она права, в машине тоже может быть микрофон и даже камера. А вдруг кто-то из клиентов захочет поиграть с ней в автомеханика? Лучше прикинуться, что ничего такого не происходит.

– Извини, – еще раз повторил Малыш и включил приемник.

– Музон слушать собрался, безголовый? – осведомилась Мария. – Выруби, пока я не рассердилась…

Малыш выключил музыку. У него отчего-то дрожали пальцы. Она очень хорошо притворяется. Очень похоже. Если бы Малыш не знал наверняка…

– К северному входу подвези, – скомандовала Мария. – И поближе, чтобы по жаре не ходить. Не люблю я жару…

– Хорошо.

– А мне пофиг – хорошо тебе или плохо, урод! – Голос Марии на мгновение поднялся до визга. – Просто делай, что сказано, и не дергайся… И не зыркай на меня, придурок, на дорогу смотри…

– Я…

– Ты. Не хватало, чтобы из-за тебя, импотент хренов, еще разбиться.

– Почему импотент?..

– А кто? Ночью была возможность… Была. Рядом с тобой баба была не против. Еще как не против, а ты что? Все будет хорошо, блин… Все и так хорошо…

Малыш остановился возле тротуара, оглянулся.

– И нечего на меня так таращиться! – Мария сняла очки. – Думал, расклеилась баба совсем? Думал, соплями истекла? Хрен тебе, урод! Большой и вонючий хрен! Все вы одинаковые! Только-только покажется, что баба поплыла, что баба влюбилась, так сразу и мечтать начинаете. Я еще до операции на этом не одного придурка поимела. Защити меня, умница… спаси, рыцарь… И рыцарь с умницей бросаются бегом, с ног падают, чтобы услужить…

– Но вчера?

– А что – вчера? Вчера я, извини, работала. Вчера я бы под тем уродом с бритвой удовольствие получала бы, даже если бы он мне рожу всю до кости стесал… А, ты меня спас, помню. И что? Тебе за это платят, мальчик. Хорошо платят. И я, по-твоему, должна тебя благодарить за это? Ты еще скажи, что клиенты меня любить должны за то, что я для них по работе делаю? Ничего подобного. Ты меня спасал, а я их люблю. От стартового сигнала до заключительного. Ты ведь меня охраняешь тоже только сутки. Если бы со мной что-то случилось на другой смене – тебе-то что с этого, не твой прокол. – Мария достала сигарету, закурила.

Мощное курево, автоматически отметил Малыш, и дорогое. Пара затяжек должна бы успокоить Марию. Нужно только подождать…

Мария сделала несколько жадных затяжек, сунула окурок в пепельницу, выругалась.

– Не берет меня эта дрянь. Словно сено курю… Как колотило, так и колотит… Не понял еще? Меня тебе подложить хотели, чтобы ты понял, каково клиентам со мной. Чтобы совсем уж разобрался. Искали повод, но вчера так совпало… Мне установку на тебя дали – забавное чтение. Умственные способности – средние. Возбудимость – ниже среднего. Имеет нереализованную склонность к романтике, комплекс защитника. И там еще много чего, вплоть до постельных деталей. Наверное, у твоей подруги выясняли, у нынешней или бывшей. Эрогенные зоны у тебя… на груди, внутренняя сторона бедер, ну и где у всех… При выборе между страстью и нежностью – выберет нежность… – Мария хохотнула. – Нежный ты мой… Мне возле тебя так хорошо… Ты сильный, от тебя веет уверенностью… Козел! Думаешь, ты первый? И Умник у меня был, и Старик… И парни из другой смены… Я шикарный подарок и премия офигенная. Нет, там, в спальне – все было по-честному… Я помню, что любила тебя, только не помню, что именно при этом чувствую… Задолбали вы меня, козлы, я раньше хоть помнила, каково оно любить, даже по сигналу с пульта, а сейчас… Картинку помню, а что при этом чувствовала… Да и зачем мне это? На хрена? Я всю жизнь без этого обходилась! Зачем мне кого-то любить, если меня никто не любит… Не вырастает у людей сейчас любилка, ее можно только в больнице в мозг засунуть. И не смотри на меня так…

– Как? – спросил Малыш.

– С жалостью – не смотри. – Мария внезапно ударила Малыша ладонью по лицу.

Острая боль, привкус железа на губах.

– Ой, – сказала Мария, – я случайно кольцом тебе губу разодрала. Прости… Или сунь себе в задницу свое прощение. Вы думаете, что главные? Что от вас что-то зависит? Да я только намекну старшему, только позвоню – вас выкинут к хренам собачьим. Доступно объясняю? Если я захочу, чтобы ты меня ублажал после клиентов – ты будешь ублажать. Без чипа в мозгу, а только потому, что тебе прикажут. И тебе даже угрожать не будут, ты сам побоишься лишиться заработка. Нет? Я стою больших денег, а ты… ты дешевка, мальчик. Дешевка!

Мария откинулась на спинку сиденья и захохотала.

– Вы понять не можете, жалеете меня… Умник даже после первого раза предлагал сбежать. Девку свою бросил по этому поводу. А чего меня жалеть? Те, кто деньги за меня платит, думают, что покупают что-то офигенное. Настоящую любовь, блин, получают! Только они получают, а я – испытываю… Знаешь, как мне классно поначалу было, в первые месяцы после операции. Класс, как наркота самая продвинутая. Это потом… потом приелось… как наркота, да, как наркота… Дозу бы мне повысить… Ты с парнями не переговоришь, чтобы этот… как его… индекс гребаной любви поднять? Стимулировать покруче. Умник говорил, что если на ручной режим перевести, то только от него будет зависеть, что я испытаю… Поговоришь? А я тебя обслужу… Вне графика, хочешь? Если ты с Умником договоришься. Старик-то ваш ушел, лох добропорядочный. Он отказался… Отказался со мной перепихнуться… А я бы его ласково, как дочка… Так ты поговоришь с Умником?

До самого возвращения Малыш молчал.

Ни слова не произнес, когда Мария что-то говорила о его напарниках, рассказывала, что предпочитает Умник в постели… Собственно, Малыш и не расслышал ничего – в ушах грохотала кровь.

Идиот, идиот, идиот…

Работа – это работа! Какого хрена он забыл об этом? Расслабился, пожалел? А ведь говорили ему – жалость до добра не доводит. И этой стерве поверил… захотел поверить. А парни… Сволочи, не предупредили. Езжай, Малыш, сопроводи… Знали ведь, что Малыш задумал. Умник наверняка знал. И так подставил…

Малыш молча помог перенести пакеты с покупками в машину и от машины потом в дом.

– Пока, сладенький… – пропела ему на прощание Мария, и Малыш еле сдержался, чтобы не врезать ей. Наотмашь. Так, чтобы ее грязная ухмылка залилась кровью. Он даже на мгновение забыл, что женщин бить нельзя. Вовремя вспомнил.

Ладно, пробормотал Малыш, загнав «Суверена» в гараж. Хрен с вами, подумал Малыш, спрятав оружие в сейф и простившись со сменщиками. Вы ответите, в голос уже произнес Малыш, нажав кнопку сигнала на двери квартиры Умника.

– А, ты… – с кислой улыбкой на лице произнес Умник и отлетел в глубь квартиры от удара в лицо.

– Поговорим, – сказал Малыш, осторожно прикрыв за собой дверь.

Умник попытался встать с пола, но никак не мог найти равновесие. Зрачки все время пытались съехать к переносице, из ноздрей текли два ручейка крови.

– Идиот… – пробормотал Умник. – Совсем рехнулся…

– Конечно. Рехнулся. У меня же интеллектуальный уровень средний… Не знал? – Малыш рывком поставил Умника на ноги и ударил его коленом в пах. – Не падай, засранец, держись… Это не больно почти… А второй раз так вообще почти не чувствуется…

Зрачки Умника закатились под верхнее веко.

– Плохо тебе, бедняга? – Малыш отнес Умника в ванную, сунул под душ и врубил режим холодного массажа. – Сейчас придешь в себя… Сейчас…

Вода била Умнику в лицо, заливала полуоткрытый рот, Умник дернулся, закашлялся, попытался вырваться, но Малыш не отпускал его. Может, он и в самом деле хотел, чтобы Умник захлебнулся.

– Ладно, живи. – Малыш закрыл воду, бросил Умника на пластиковый пол и вышел в комнату. Заглянул в холодильник, взял банку пива, открыл и отхлебнул.

Судя по звукам, Умника в ванной тошнило.

– Ты живой там? – спросил Малыш. – Не слышу!

– Пошел ты… – Умник медленно вышел из ванной, еле передвигая ноги раскорякой. – Ублюдок…

– А ты кто? Ты – кто? – Малыш подошел к Умнику и замахнулся, тот закрыл глаза, но защищаться даже не попытался. – Вы со Стариком кто? Красавцы? Эти, как их? Моралисты? Ты же все понимал… Знал все. Мог же меня предупредить?

Умник обошел Малыша, добрался до холодильника, оставляя за собой мокрый розовый след. Достал из холодильника лед. Приложил к сломанному носу и застонал.

– Не слышу ответа, – напомнил Малыш. – Повторить экзекуцию? Почему не сказали?

– А ты бы поверил? – выдавил из себя Умник. – Ты даже в то, что она любит по-настоящему, поверил не сразу. И в то, что в ее голову чип засунули, – тоже не сразу поверил. Как ты можешь с ней работать, если не понимаешь, что она за тварь? Сука…

– Тебя поимела, потому ты бесишься?

– Меня?

– Ты из-за нее свою подругу бросил. Так ведь? И эти твои рассуждения по поводу шлюх и порядочных женщин – тоже из-за нее?

Умник прислонился спиной к холодильнику и медленно съехал по нему спиной на пол.

– Она… Она и до операции была сукой. Ты поспрашивай как-нибудь возле порта. Мария-Тварь, ее до сих пор помнят… – Умник застонал, кровь все еще сочилась из ноздрей. – Старик, еще как только все это началось, сходил, выяснил… Все, что угодно, за деньги. Своих конкуренток подставить – легко. Некоторые были уверены, что Тварь двух девчонок убила. Знаешь, говорят, что вместо сердца может быть камень? Тот самый случай… И лучше, чтобы ты, прежде чем вляпаешься по самые уши, все на себе и почувствовал. Как вакцинация.

– И Центр знал?

– Конечно, знал. Это со мной получилось так… спонтанно, я чуть крышей не двинулся, честно… мысли были всякие… про самоубийство… Если все будут такой шок испытывать, так мужиков в обслугу не напасешься к этой стерве. Вот и решили… Вначале ночь любви, потом поездка по магазинам. А ей прописали в сценарии жаловаться на тяжкую жизнь, на мучения… Мне иногда кажется, что я не пережила той операции и уже два года в аду… Красивая фраза, я придумал…

– Будь ты проклят, – сказал Малыш.

– Серьезно? – Умник потрогал свой нос. – Я думал, что взорвешься, но чтобы так… И яйца… мать твою…

– И что мне теперь делать?

– Работать. Ты понимаешь, какая штука… – Умник попытался встать, но ноги все еще отказывались держать. – Таких хат, как наша, в Секторе пять штук. Кто-то, сам понимаешь, вложил сумасшедшие бабки. И бизнес нужно расширять… Мне по секрету парень знакомый сказал из Центра – новый набор девиц идет. Теперь не только таких домашних на вид, как Мария. Всяких. И моделей, и уютных – всяких.

– И что?

– А то, что нужны будут люди, которые смогут руководить филиалами. Толковые, не дураки…

– С нереализованным комплексом защитника?

– Точно. Это карьера, Малыш! Наша мадам уверена, что… что ее сладкая жизнь – навсегда. Еще лет на десять как минимум…

– А это не так?

– А сам ты как думаешь? Ты же видел, что ее приходится все чаще и сильнее стимулировать. С этого утра вообще перешли на ручное управление, понимаешь? Теперь мы будем держать руку на переключателе и добавлять-добавлять-добавлять ей любви и страсти. А если увлечемся, то можем и вообще…

– Мозги ей сжечь?

– Да там уже нечего жечь. Ты же с ней сегодня пообщался. Если нет любви, то на свободное место приходит ненависть. И осталось Марии месяца два, не больше. К тому времени ей подготовят замену в домик. И все будет продолжаться, как раньше…

– Ты как-то это неуверенно произнес – «как раньше». Сам не веришь?

– Не знаю… – покачал головой Умник. – Старик считал…

– Считал. А чего это он ушел в такое неудачное время? Ты же сказал – карьера только начинается. Он мог бы… Вот он был бы классным шефом филиала…

– Был бы. Если бы захотел. А он… он не хочет, понимаешь? Он мне так и сказал, что не хочет участвовать в том, что теперь начнется…

– А что начнется? – спросил ровным голосом Малыш.

– А то и начнется. То, о чем я тебе говорил… Они… – Умник ткнул пальцем левой руки куда-то вверх, указывая на потолок. – Они же считают, что за деньги могут получить все, что угодно. Все-все-все… Раньше любовь не могли, а сейчас…

– Я помню, что ты говорил.

– Ага… Получив любовь, они стали с ней играться… Деньги заплачены, отчего и не почудить? Не позволить себе немного остренького… во всех смыслах этого слова… Куда выработанный материал вроде Марии девать, не поможешь придумать? Через два месяца она перестанет реагировать на стимуляцию – что тогда? Она же убивать начнет. В дурку отправить? Зачем? Можно ведь прямой убыток превратить в доход… Понимаешь меня? Старик мне все очень доходчиво объяснил. А вчера вечером, как иллюстрация, явился тот дебил с бритвой. Видел, как она сопротивлялась?

– Сопротивлялась? – удивился Малыш.

– Ага. Разве что ноги ему не целовала. Если уровень стимулирования поднять, то даже когда он ее резать стал бы на полосы, она все шептала бы, что любит… и любила бы… и оргазм испытывала бы. Полагаешь, не найдется того, кто за действительно большие деньги купит себе такое пряное и редкое удовольствие? Убивать человека, который не сопротивляется… может, но не сопротивляется, подставляет руки под лезвие и сам следит, чтобы не забрызгать любимого человека. – По лицу Умника, кажется, текли слезы, но он их не вытирал. – Понимаешь? Даже любовь… Им мало того, что могут испытать настоящую любовь… тебя это только краем коснулось, но ты… ты почувствовал? Ты понял, что это невероятное ощущение – быть любимым. Хоть это раньше нам оставалось… А теперь… теперь… Возможно, сейчас идет аукцион. Там идет торг – кто готов больше выложить за экзотику? Это даже не первым туристом в космос полететь, это куда как круче…

– Думаешь, что завтра…

– Послезавтра, через неделю, через месяц… не знаю, знаю только, что это будет на нашей смене. Тебя ведь не зря протащили через этот тест. Старик – умница, он все рассчитал и успел соскочить вовремя, а мы…

– Значит, во время нашего дежурства придет кто-то… Можно ведь будет поставить стимуляцию на автоматику, чем ей хуже, тем выше уровень…

Умник молча смотрел на Малыша.

– А, ну да… Если произойдет сбой и уровень ИЛ уйдет вниз… или вверх, все может сорваться… – усмехнувшись, сказал Малыш. – И в том, и в другом случае удовольствие… жутко дорогое удовольствие будет испорчено, так?

– Правильно соображаешь, – кивнул Умник.

– И ничего нельзя поделать? От меня что-то зависит?

– Конечно. Ты можешь держать уровень, балансируя на максимально возможной нагрузке на чип, можешь внезапно сбросить – и она почувствует все и сразу, можешь завысить – и она не почувствует, скорее всего, ничего.

– А в первом случае?

– В первом случае она будет умирать очень долго. И клиент будет доволен. Очень долго будет доволен. Это хорошо для бизнеса. Понимаешь?

– Ты так говоришь, будто это неизбежно…

– Не сегодня – так завтра, не через неделю – так через месяц. Этот сволочной мир… эти сволочные люди… рано или поздно, но это произойдет. А потом… Потом будет происходить все чаще и чаще…

Это произошло через три с половиной недели. Умник вывел на монитор новое расписание для Марии, вздрогнул и поманил пальцем Малыша.

Всего один клиент. И два выходных перед этим. Марии нужно набраться сил. У нее будет очень трудный сеанс. В сценарии было написано, что клиент любит причинять боль.

– Вот и все, – сказал Умник.

– Пусти меня к пульту, – попросил Малыш.

– Ты что задумал? – спросил Умник, освобождая кресло.

– Один из трех вариантов, – сказал Малыш. – Всего лишь один из трех вариантов…

Его пальцы не дрожали на панели управления.

Он пришел вовремя. От него исходило ощущение такой силы… Чем-то нечеловеческим веяло от него. Невысокий, в возрасте, с брюшком, но все это ерунда. Она любит его не за это.

Она любит его.

– Здравствуй, Мария, – сказал он.

– Здравствуй, любимый.

Ярослав Кудлач

Сдохни, осклизлый ублюдок!

Я – улитка. Слизняк. Разумное брюхоногое.

Оттого что во мне центнер веса и полтора метра росту, суть не меняется. Равно как и человеческое отношение. Люди относятся ко мне в лучшем случае с гадливостью и жалостью, а в худшем…

В худшем они меня ненавидят.

Например, за мою медлительность. Их тошнит, оттого что я оставляю липкий след. Они издеваются над моей манерой втягивать глаза внутрь мантии каждые десять-пятнадцать секунд. Их злит, что на моем лице никогда не отражаются эмоции. Многим даже невдомек, что у меня вообще нет ни головы, ни лица. Они просто глазной псевдоторакс называют головой. А мозг-то у нас находится в спинном отделе. Строго напротив рта. Аккурат рядом с анальным отверстием. Хорошо, что люди об этом не догадываются…

Но какие клеят прозвища! Кусок мыла… Слякоть… Холодец… Ктулху недоделанный… А каптенармус в глаза называет осклизлым ублюдком. И рассказывает, как он меня ценит и любит, урода мягкого. А я не даю землянам кличек. Хотя бы потому, что общаюсь не словами. Мы кодируем хемо-электрические сигналы и транслируем их непосредственно в нервную систему собеседника. Слизь – отличный проводник. Мы способны трансформировать оболочку под разные условия, произвольно меняем длину инфомолекул, подгоняя их под цель. То есть под собеседника. Именно из-за этого умения я и нахожусь здесь, на земной исследовательской базе Дювелл-1. При всей своей гадливости и нетерпимости люди вынуждены считаться со мной. Потому что мы – единственные разумные, способные разговаривать с астероформисами Дювелла. Да-да, теми самыми. Земляне их прозвали «звездомедузами». Какое убогое мышление! Дювеллиане больше похожи на земных морских звезд, только двигаются быстро и невероятно пластичны. А информацией обмениваются, передавая друг другу кодированные электрические сигналы. То есть почти как мы.

Я редко покидаю рабочее место. В контактерской уютно и спокойно. Надо сказать, земляне – мастера по части техники. Они великолепно воссоздали атмосферу моей родной планеты. Стопроцентная влажность, температура – стабильные тридцать семь по Цельсию. Слабый серный раствор капает с потолка и приятно массирует кожу. Настоящий рай. Чего не скажешь о земной атмосфере. Долго в ней не просуществуешь, приходится до предела сгущать слизь и прятать глаза в мантию. Но я могу свободно перемещаться по станции. А люди заходят в контактерскую в прозрачных масках и защитных костюмах. Несмотря на большое количество кислорода, их легкие не способны дышать нашим воздухом. Земляне начинают задыхаться, кашлять, их глаза слезятся и краснеют. Зато атмосфера Дювелла очень похожа на земную, и они спокойно бродят по окрестностям без скафандра. Теперь-то можно, дювеллиане позволяют. Раньше наводили на людей ужас. Их земляне и сейчас побаиваются, но уважают. А меня презирают и ненавидят. Я – осклизлый ублюдок. Вялый урод. Ползучее недоразумение.

Впрочем, не для всех. Была одна человеческая самка, то есть женщина. Мне стоило больших трудов понять, что такое стабильный половой диморфизм, ведь мы, слизни, свободно меняем пол и нам странно, что люди так дорожат и гордятся своими органами размножения. Раньше я не пытался определить собственную половую принадлежность, но именно благодаря этой особе стал больше ощущать себя самцом. Мужчиной, на земном языке. Ни о каких контактах третьего рода речи нет. Земляне для меня столь же сексуальны, как для них осьминоги. Просто Рита… да, ее звали Ритой… просто Рита была единственным человеком, кто относился ко мне без предубеждения. И даже в шутку заигрывала со мной, как с существом мужского пола. Я превратился в самца ради нее, чтобы хоть немного сгладить отличия в психике людей и слизней. Мне казалось, так будет интереснее, но, вероятно, она и не заметила моих стараний. Зато я стал лучше чувствовать ее эмоции.

Она часто заходила в контактерскую – пообщаться. Садилась на край моего ложа, пошлепывала меня по влажному боку и легонько прикасалась к глазам с веселым присловьем: «Улитка, улитка, спрячь рожки!» Ее очень забавляло, как я рефлекторно втягиваю глаза под мантию. А потом мы начинали общаться. Собственно, общением это трудно назвать. Она говорила, сидя на губчатом матрасе, а я смотрел, как двигаются ее губы. Ведь я никогда не разговариваю с людьми. Все общение идет по компьютеру, к которому я подключен через нервные узлы. Подавая сигналы при помощи специально разработанной программы, я перекодирую и передаю информацию от астероформисов. Они протянули к моему закутку длиннейший кабель, который составили из собственных лучей и пропитали внутриполостной жидкостью. Странное, должно быть, я представляю зрелище с точки зрения человека: огромный слизень, утыканный электродами и с уходящим в пол толстым щупальцем на хвостовой части тела. По сути, я всего лишь посредник и переводчик. Но свою работу делаю хорошо.

Так вот, Рита. Она сидела и болтала, болтала… Зачем она говорила со мной, я не могу понять. На мой взгляд, никакого смысла в одностороннем общении нет. Но для землян, особенно для женщин, это почему-то важно. Они способны разговарить и с животными, и с неодушевленными предметами. Вероятно, таким образом они упорядочивают собственные мысли. Рита, как и все обитатели станции, была уверена, что говорит сама с собой. Никому и в голову не пришло, что слизни наделены способностью слышать. Более того. Люди убеждены, что мы считаем их вместе со всей техникой плодом собственной фантазии! А наши контакты – всего лишь игра разума. Как типично для существ с одним уровнем мышления. У астероформисов два уровня – ментальный и гиперментальный, а у нас три. Даже не знаю, как назвать третий. Гипогиперментальный? Нет в человеческом языке соответствующих слов. Мы создаем параллельную реальность, в которой строим собственные миры. Если посмотреть оттуда, то да, люди с их достижениями – всего лишь игра разума, сон, зыбкие образы…

Для меня наибольшей загадкой остался принцип образования сексуальных пар у людей. Нам совершенно чужда привязанность к определенному партнеру, потому что пол можно поменять, а контакт с единственным оплодотворителем существенно обедняет генофонд. Но в психологии землян главенствуют принципы сексуальной собственности, на которых базируется могучий слой законов этики. Вот и Рита в своих рассказах постоянно упоминала отсутствующего на станции партнера, так называемого мужа. Его имя было Виктор. Или Витя. Иногда Витек, а иногда Вит, но чаще всего Витенька. Мне потребовалось много времени, прежде чем я понял, что речь идет об одном и том же партнере. Если я правильно осмысливаю значение слова «скучать», то именно это и происходило с Ритой. Она скучала по Виктору. То есть из-за его отсутствия негативные эмоции Риты усиливались настолько, что мешали логически мыслить. Связь этих процессов мне осталась неясной.

Но однажды Рита пришла на очередной тур болтовни в очень хорошем настроении. Мне даже не потребовался анализ ее кожных выделений, чтобы понять, как она рада.

– Улиточка моя милая, – сказала она, широко улыбаясь. – Я самая счастливая в мире! Наконец-то он приедет! Каптенармус настолько проникся, что пообещал помочь. Представляешь, в его ведомстве нашлось рабочее место! И он сказал, чтобы Витя писал заявку! Мой муж скоро будет здесь! Вот так, моя рогатая!

И она потрепала меня по боку. Я подумал: интересно, как выглядит партнер Риты? Такого же он роста или крупнее? Какого цвета волосяной покров головы? Отличается ли запах его семенных желез от запахов других мужчин станции? Я людей с трудом отличаю друг от друга по внешнему виду, а запахи у них играют не столь важную роль. Но ведь Рита по каким-то признакам его выбрала!

– Каптенармус приглашает меня на обед, – продолжила Рита. – Говорит, это большое событие, надо отметить. Так что пойду выбирать платье!

Она ушла.

Я остался размышлять над тем, насколько существенна у людей роль одежды в брачных играх.

Рита не появлялась три дня. Это меня не сильно взволновало. Время от времени я ловил молекулы ее запаха и знал, что она никуда не делась. А на четвертый день вдруг пожаловал каптенармус. Он находился под влиянием алкоголя, поэтому говорил несколько бессвязно.

– Ублюдок ты осклизлый, – сопел он фильтрами маски, – скажи, на кой черт этому дураку такая женщина? Он же ни хрена не смыслит в бабах! Смотри: приедет этот балбес. Что прикажешь с ним делать? Да, я вписал в ведомость лишний рот. Не побоялся ответственности. Но в реале-то куда его девать? Не нужен он нам. А уж лично мне тем более. Что делать будем, слизень? Молчишь? Ну, молчи. Еще бы ты заговорил, я бы решил, что умом тронулся…

Я действительно молчал. Единственные звуки, которые издают слизни – шипение и чмоканье дыхалец-пневмостом. Несмотря на модуляцию, к речи это никакого отношения не имеет.

– Рита тебе ничего не рассказывала? – допытывался каптенармус. – Ну, там, про мужа… Они полгода не виделись… Тьфу! Осел! С кем я разговариваю… Слизняк ты, хоть я тебя и люблю…

И удалился. Тут я ощутил чувство, похожее на беспокойство. Помимо алкоголя и эякулята от него едва заметно пахло Ритой. Но поскольку я, как мне тогда казалось, разобрался в сексуальных связях людей, то решил, что молекулы попали на его кожу случайно. Ведь она ждала своего постоянного партнера, а человеческие самки очень щепетильны в таких вопросах.

Но через час появилась Рита.

– Улитка, улитка, спрячь рожки! – сказала она и привычно дотронулась до моих глаз.

Пока я вновь вытягивал щупальца, Рита присела на губчатый матрас и сказала:

– Знаешь, рогатое ты существо, жизнь вовсе не прямой путь, как думают многие. Иногда останавливаешься на развилке, смотришь вправо, смотришь влево… И видишь две дороги. По одной ты ходил тысячу раз. Она привычна и удобна. Но никуда не ведет. По ней ты вернешься к тому же самому перекрестку и снова остановишься в раздумье…

Я ничего не понял, но продолжал слушать и запоминать.

– Людвиг очень хороший человек, – вдруг сказала Рита. – Он все это время обо мне заботился, помогал, поддерживал… Знаешь, как трудно выносить одиночество…

Я, фигурально выражаясь, навострил уши. Людвиг? Какое отношение каптенармус имеет к Рите? Она ждет Виктора!

– А теперь, – продолжала Рита, – приедет муж. Что мне делать, улиточка? Какой дорогой идти? Я счастлива сейчас, понимаешь? Я не хочу выбирать! Пусть все останется, как есть…

Она сняла перчатку и погладила меня между глаз. И тут я почувствовал все! Рита вовсе не была счастлива! Ни одной молекулы, свидетельствующей о позитивном настрое организма, не было в ее кожных выделениях, наоборот! Женщина страдала, хотя слезные железы остались сухими! И тогда я подумал… Нет, ничего я тогда еще не думал. Я просто должен был разобраться в этом противоречии. Логика землян иногда требует непосредственного вмешательства в ход событий, хоть это и странно.

Когда Рита вышла, я выдавил электроды из ганглиев и отомкнул кабель. Мне потребовалось почти две минуты. Рита успела уйти далеко, но я чуял ее свежий след.

Атмосфера станции обдала холодом и сухостью. Все тело защипало от повышенной концентрации азота. Пришлось втянуть глаза. Так, почти вслепую, я последовал за Ритой по ее яркому запаху.

На земных часах было около половины двенадцатого вечера. Коридоры пустовали. Жизнь на станции начинается очень рано, поэтому все сотрудники спали. Но след Риты вел вовсе не в ее каюту. Он свернул к залу заседаний, провел меня мимо лаборатории, а затем добрался до оранжереи. Там я их и нашел.

Они сидели на скамейке. Собственно, на скамейке сидел каптенармус, а Рита на нем верхом, лицом к лицу. Они ритмично двигались, вылизывая друг другу рты. Это не был настоящий секс, я знал, как этим занимаются люди. Они просто терлись друг о друга, не снимая одежды. Несмотря на это, от них сильно пахло выделениями из половых органов. Заинтересованный таким необычным сексуальным контактом, я подполз ближе. Рита оторвалась от Людвига, увидела меня, взвизгнула и отпрыгнула. Каптенармус задохнулся от прилива негативных эмоций.

– Шпионишь, ублюдок? – заорал он.

И запустил в меня проволочной корзинкой для мусора. Я сжался. Корзина крепко ударила меня по краю мантии. Каптенармус вскочил, но Рита встала перед ним.

– Не трогай! – закричала она. – Он же ничего не понимает!

– Он нас выслеживал! – бушевал каптенармус. – Глаза выдавлю, устрица поганая!

– Нет! Людвиг, милый, оставь его! Он не виноват!

Каптенармус сел:

– Вали отсюда, урод. Живо!

– Да он же не слышит!

Рита присела на корточки и погладила меня между глаз:

– Улиточка, ну, зачем ты здесь? Что случилось? А? Ползи к себе. Потом поговорим, хорошо? Давай, разворачивайся… У, какой тяжелый!

Она обеими руками подтолкнула меня к выходу. Я выписал телом петлю и пополз прочь. Позади раздался шепот Риты:

– Людвиг, мой любимый, завтра я приду к тебе…

– Руки вытри, – проворчал Людвиг.

– Ничего, их слизь даже полезна… Бактерицидна…

– Какая гадость…

– Ничего… Ничего…

– Хватит. Этот ползучий гад все испортил…

– Ерунда… Завтра я приду к тебе… Завтра…

А назавтра прилетел Виктор.

Как оказалось, он, вместо того чтобы воспользоваться положенной по контракту бронью, нашел дешевый рейс с пятью пересадками, лишь бы оказаться на станции двумя неделями раньше. Очень торопился к любимой жене. И получил сюрприз.

Он пришел ко мне вечером того же дня. Мне хорошо было видно, какая гримаса отвращения пробежала по его лицу. Эту человеческую эмоцию я научился безошибочно распознавать даже под дыхательной маской.

– Здравствуй… те, – выдавил он. – Я – Виктор. Муж Риты.

И замолчал, ожидая ответа. Не дождался, понятное дело. Я рассматривал его и решительно не мог понять, чем же он отличается от других мужчин.

– Знаю, Рита говорила с вами, – продолжил Виктор. – Я… я просто хочу знать, что случилось.

И опять замолчал, глядя на кончики моих псевдотораксных щупалец. Вероятно, решил, что это глаза. Я подумал, что он больше ничего не скажет, но тут Виктора прорвало. Мол, всю дорогу он мечтал, как прибежит к любимой жене, как обнимет ее и поцелует. Прибежал. А жена, вместо того чтобы броситься в объятия, шарахнулась. И стала плакать. Сказала, что хотела послать сообщение, но не успела. Она теперь с другим. И счастлива. Умоляла простить, кричала, что сама во всем виновата, что ее новый мужчина – прекрасный, добрейший человек, он тут вообще ни при чем… Пришел прекрасный, добрейший человек и снисходительно разъяснил, что Виктору, Витеньке, Виту, Витьку и так далее тут больше ловить нечего. Дескать, и свидетель есть – разумный гастропод. Пусть с ним и общается. А Рита больше ничего не говорила. Только плакала.

– За что мне такое? – бормотал Виктор. – Чем я провинился? Я долго не приезжал, правда. Но я не мог иначе. Там была хоть какая-то работа, хоть что-то… И потом, на Дювелл нельзя попасть просто так, только по контракту… Боже мой, что же делать, что же делать…

От него исходил мощный запах стресса, такой, что у меня начались перебои в информационно-молекулярных связях. Виктор метался по контактерской, безумно смотрел на шевелящиеся разъемы биокомпьютера, пытался грызть ногти, забыв о перчатках, стонал, рычал, в общем, вел себя совершенно алогично. Потом вдруг замер.

– Я не отпущу ее, – сказал он сдавленным голосом. – Она – моя жизнь. Все в мире – это она. Каждый уголок – это она. Каждая вещь – это она. Я умру, если не верну ее.

И выбежал вон.

Больше я его не видел. Тело Виктора, вернее, то, что от него осталось, нашли в камнедробилке два дня спустя. Несчастный случай. Думаю, рефлексы Виктора так нарушились из-за эмоциональной перегрузки, что он потерял контроль над своим телом и упал в барабан механизма.

На некоторое время все успокоилось. Я долго не видел Риту, но был уверен, что она занята новым сексуальным партнером, а потому не способна уделять внимание отвлекающим факторам. Но тут мне довелось столкнуться с другим явлением человеческого социума. Если не ошибаюсь, оно называется «общественное мнение» и оказывает большое влияние на жизнь особи. В данном случае коллектив станции сделал определенные выводы касательно сексуального поведения Риты. Коллективное мышление людей – отдельная тема для разговора. При всем своем индивидуализме, люди в социуме уподобляются общественным беспозвоночным. Изумительно запутанные связи – неизбежное следствие антагонизма внутри коллектива. Неизвестно почему, но общественное мнение сильно влияет на поведение личности. В случае с Ритой это несло отчетливый негативный характер. Главным пунктом было так называемое осуждение. По уровню отрицательных эмоций его можно уподобить отношению людей к слизням. То есть основными составляющими оказались гадливость и презрение. Коллектив станции сделал странный вывод, что в смерти Виктора виновата Рита. Понятие вины у людей – явление комплексное и подразумевает ответственность за действия, повлекшие за собой необратимые отрицательные последствия. Верный лишь косвенно вывод, тем не менее, укрепился в сознании. Я подсоединился к внутренней сети и прочитал разговоры на эту тему. Все они касались сексуального поведения Риты и содержали новое для меня понятие – обструкция. Осуждение вылилось во враждебные действия в основном вербального характера. Мне довелось познакомиться со множеством отрицательных определений матрицы женского поведения, например обмен сексуальных услуг на материальные блага, смена партнера с целью причинить вред отставленному избраннику или совершенно загадочное понятие – добровольно-принудительная смена партнера по причине резко усилившегося сексуального голода! Его именовали слабостью передне-нижних регионов тела. Все это привело к тому, что ментальное и физическое состояние Риты сильно ухудшилось. К тому же смерть Виктора оказала на нее очень сильное влияние, несмотря на то что он больше не являлся ее партнером. А точку поставил каптенармус Людвиг. Недели через две после описанных событий он пришел к выводу, что в качестве сексуальной партнерши Рита его больше не устраивает. И занялся молодой ассистенткой, только что прибывшей с Земли.

После этого ко мне зашла Рита. Теперь я ее бы не спутал ни с одной человеческой самкой. Она сильно отощала и медленно двигалась, а запах стресса был просто невыносим. Она ничего не говорила, не называла меня улиточкой, не просила спрятать рожки. Сидела на краю губчатого матраса и покачивалась. Потом потрепала меня по боку и ушла. Навсегда. В тот же вечер она сделала себе смертельную инъекцию какого-то препарата.

С тех пор больше не произошло ничего интересного. Люди, как и прежде, избегают меня и дают обидные прозвища – сопля на матрасе, гондон использованный, маринованный сморчок… Каптенармус Людвиг в полном порядке. Он, правда, после смерти Риты немного осунулся, но сейчас снова начинает округляться.

Я так и не смог разобраться в человеческих взаимоотношениях. Но я неплохо изучил систему ценностей человечества. Оказалось, что главное в ней – понятие справедливости. То есть необходимость воздаяния за совершенные действия. Своего рода компенсация. И, соответственно, антоним – несправедливость, отсутствие компенсации. Пожалуй, это один из немногих этических законов человечества, который можно распространить и на других разумных существ. То, что случилось с Ритой и Виктором, можно подвести под определение «несправедливость». В этой же области лежит и отношение землян ко мне. Ругательные клички, ненависть и презрение людей к разумным брюхоногим в корне несправедливы. А Рита была единственным человеком, кто относился ко мне иначе. С ее уходом исчезла компенсация за наносимые оскорбления. Смерть ее и Виктора также была несправедлива. Компенсацию от жителей станции они получить не смогут, но справедливость можно восстановить другим способом.

Эта история стала известна астероформисам. С моей помощью, разумеется. Они поняли гораздо больше меня, во всяком случае, так они сказали. Эти прыгучие биосистемы своей логикой чем-то напоминают людей. Они предложили ликвидировать всю земную базу. Я ответил, что это нерационально, поскольку может спровоцировать ненужный конфликт. Они заверили, что все будет подогнано под природный катаклизм. Станция стоит над целым комплексом гигантских подземных пустот. Достаточно нескольких направленных вибраций, и база провалится на полукилометровую глубину. Я согласился с таким решением. При условии, что каптенармуса Людвига будет ждать иная судьба.

Я активно учу земной язык, на котором говорят обитатели базы. Мне нужно хорошо понимать людей, чтобы не возникло помех при осуществлении замысла. Заодно тренирую артикуляцию дыхалец-пневмостом. Хочу научиться произносить слова. Представляю, какой сюрприз ждет Людвига. Когда станция провалится, а промышленный робот будет готов сунуть каптенармуса в камнедробилку, я подползу к нему и скажу вслух на чистейшем земном языке:

– Сдохни, осклизлый ублюдок!

Достойная компенсация за действия с необратимыми последствиями.

III. Я буду любить тебя вечно

Юлия Зонис

Похищенная

Всем было достоверно известно, что Аннику похитили эльфы.

Анника в тот день припозднилась и, стоя на обочине, зябко притопывала ногами. Она думала о дырке в чулке, о том, что Рыжий Бо снова подкатится к ней с предложениями; о том, что новый крем совсем не улучшает цвет лица, хотя именно это и утверждают семьдесят девять процентов женщин (так было написано на упаковке), и о том, что скоро зима и надо покупать уголь. Она думала об Изольде, о Кэтти, и Мышке, и Пэм, о диване, протертом, но все еще уютном, о кофе с корицей – в общем, о многих вещах, только не о тех, кто тормозил у обочины. О них было лучше не думать совсем. Фонарь светил у самого подножия холма, желтое размытое пятно, и Анника понимала, что надо бы спуститься и встать под фонарем, иначе ее не заметят. А рабочая девушка не может позволить себе, чтобы ее не замечали – значит, надо спуститься и встать в круге света, в ореоле мелких дрожащих капель, от которых мгновенно мокнут волосы.

Стоя на полпути между вершиной холма и фонарем у его основания, Анника была совершенно незаметна, однако длинная бледная машина все же притормозила. Не белая, а именно бледная, цвета ранних сумерек, цвета тумана, встающего над болотом. Тонированные стекла. И не четыре дверцы, а шесть. Анника пригнулась к тонированному стеклу и уже собиралась сообщить, что берет почасовую оплату, – вот тут-то эльфы ее и похитили.

Прошло семь лет.

Изольда сидела в кресле, поджав под себя ноги, и красила ногти лаком. Лак был дешевый, ярко-красный и скверно пах, но в комнате и без того пахло не очень. В этой пучине запахов: гнилые яблочные огрызки, давно не стиранное белье, плесень, живущая за обоями, случайно завалявшийся с прошлой недели бутерброд с сыром – в этой какофонии запах лака терялся, как теряется бойкий оратор перед слишком буйной и разношерстной аудиторией.

За окном была ночь. В эту ночь Изольда не работала, хоть и следовало бы – теперь она оплачивала квартиру одна. Аннику семь лет назад похитили эльфы. Простушка Пэм выскочила замуж за адвоката, который помогал ей в том деле с крабами и метлой. Мышка свалила в Мюнхен (и чего ей дома не сиделось?), а Кэтти умерла два месяца назад в госпитале Святого Луки. Пэм даже на похороны не пришла, вот мерзавка! Изольда неловко двинула рукой и свирепо уставилась на неровное пятно лака. Она потянулась за салфеткой, и тут в замке провернулся ключ. Это, как выяснилось тридцать секунд спустя, вернулась похищенная эльфами Анника.

Анника сидела на потертом диване, вытянув длинные, неимоверно длинные ноги в каких-то необычайных колготках и, отставив мизинчик, прихлебывала кофе из чашки. Кофе с корицей. Первым делом Анника сообщила, что больше всего у эльфов ей не хватало как раз кофе с корицей. Затем Анника рассказала, что бабы у эльфов холодные, как лягушки, а мужики, напротив, очень даже горячие и что все эти горячие мужики ее за семь-то лет… Но она не жалуется. Она очень довольна. Потому что они давали ей все-все… И, поглядев на Аннику, Изольда как-то сразу поняла, что эльфы и вправду давали ей все-все, потому что вид у Анники был… да, пожалуй, сытый. Очень сытый, как у холеной кошки, которую хозяин каждое утро вычесывает щеткой во избежание колтунов. Так подумала Изольда, накручивая на палец жесткую смоляную прядь. Про лак она уже забыла. Анника следила за пальцем и прядью, а затем сказала, что организует агентство. Что у нее есть спонсоры. Что это очень хорошая работа, а прикрытие простое, как всегда: по документам девушки как бы поедут в Канаду, потому что в Канаде очень ценят ирландских нянь и домработниц. Отличное дело. Семь лет, и ты в шоколаде. Она позаботится обо всех. И в первую очередь об Изольде. Изольда молчала, накручивая на палец жесткую смоляную прядь, и думала почему-то не о горячих эльфах, а о Кэтти, лежащей на кладбище в сырой и черной земле.

Агентство появилось через два месяца. Записались ровно двести девятнадцать девушек от двадцати двух до тридцати пяти лет. Изольда не записалась.

Тридцать первого октября, ровно в шесть часов вечера, Анника отперла ключом заднюю дверь агентства. Через дверь прошли ровно двести девятнадцать девушек в возрасте от двадцати двух до тридцати пяти лет, и больше их никто никогда не видел. Анника закрыла дверь, аккуратно провернула ключ в замке, вернулась в офис, пропустила все документы через шредер, вытащила из ящика стола кроличью лапку и початую бутылку джина и покинула здание навсегда.

Кроличью лапку и бутылку она оставила у двери квартиры, которую они когда-то снимали впятером, а теперь снимала одна Изольда. Анника некоторое время стояла под холодной лестницей, принюхиваясь к запахам лака, плесени и протухшего сыра, нестираных чулок и человеческого жилья. Затем она ушла в ночь.

Моросило.

На перекрестке Аннику уже ждала длинная бледная машина с тонированными стеклами и шестью дверцами вместо четырех.

Алекс Громов, Ольга Шатохина

Любовный недуг

– …Но мы любим друг друга!

Психотерапевт снял очки и устало потер переносицу. Этот пациент пришел к нему на беседу уже в третий раз, но прогресса пока не наблюдалось. Хотя ничего особенно экзотического диагностировать было нельзя. Обычное для этого возраста явление, юношеский максимализм, фиксация на объекте влюбленности. Можно сказать, нормальный этап взросления, но ровно до тех пор, пока не возникает опасность суицида или антиобщественных проявлений. А так – все когда-то были такими максималистами…

За окном прошуршала по тротуару тележка – дворник совершал очередной обход. Психотерапевт нарушил затянувшееся молчание.

– Как ты представляешь себе ваше с ней совместное будущее?

Парень вскинул на него взгляд, в котором недоверие смешалось с удивлением. И усмехнулся, явно подражая какому-то ироничному и невозмутимому киногерою.

– Вы только что говорили, что будущего у нас нет. Передумали?

– По тому, что мне известно с твоих слов о ваших семьях, будущего у вас и впрямь особого не просматривается. Но если ты сможешь рассказать подробнее, возможно, ты и сам увидишь ситуацию со стороны.

– Вас наняли, чтобы уговорить меня!

– Ты же сам обратился ко мне.

Парень ответил неопределенным жестом, явно означавшим: я не знаю, что и думать.

– Ну давай еще раз по порядку. Ты встретил девушку, она тебе понравилась…

– Я люблю ее! А она любит меня!

– Хорошо, я с этим не спорю. Но ее семья против ваших отношений, и твоя семья тоже. А от семьи в твоей жизни многое зависит.

– Это несправедливо.

– Поэтому тебе надо определить для самого себя, чего ты ждешь от жизни и как эту жизнь представляешь. Чего ты хочешь?

– Быть с ней вместе.

– Встречаться тайно? Или открыто жить в достойном союзе?

– Мы создадим семью!

– Но вы из разных корпораций.

– Я знаю!..

Ну вот, опять он закрылся. Психолог предпочел перевести разговор на нейтральные темы. Когда пациент ушел, но все-таки пообещал прийти на следующий сеанс, психолог внес в свои рабочие записи несколько пометок. Ситуация стандартная, но перспективы плохие. Упрямство пациента выше среднего уровня. В общем, все характерные симптомы любовного недуга.

А ведь изначально роботы были созданы как раз для того, чтобы среди прочих полезных функций показывать людям пример выдержанного поведения! Или не только примером – в конце концов, предполагалось, что именно на роботов люди смогут изливать проявления излишней эмоциональности, обретая таким образом душевное равновесие и возможность вести себя спокойно и достойно.

Однако по мере совершенствования технологий, роботы обрели способность выражать эмоции и испытывать сильные чувства. Иногда – слишком сильные. Друг к другу. Вот это отклонение и получило название «любовный недуг».

И, как утверждают ученые – не для широкой публики, – уже в древности в Вавилоне и Индии существовали так называемые искусственные люди, у которых тоже случался «любовный недуг», нежелательный для хозяев.

Нейтрализацией указанной разновидности технического глюка занимаются специальные психотерапевты. Конечно, возможна и инженерная коррекция поведения, но разработчики не рекомендуют прибегать к такому средству без крайней необходимости. Да и организации, контролирующие соблюдение прав разумных существ, весьма неохотно санкционируют увеличение квот на вмешательство в психику роботов.

Ведь согласно законам всех цивилизованных стран роботы имеют те же права, что и люди. Соответствующие поправки были приняты парламентами после того, как участились случаи жестокого обращения с роботами, и возник вопрос – не приведет ли это к глобальной эпидемии жестокости уже и в отношении других людей. Роботам предоставили необходимые для их защиты права. Начался кропотливый процесс воспитания как людей, прежде всего, подрастающего поколения, так и самих роботов. В человеческих школах мальчики на уроках труда делали запчасти для роботов, девочки шили чехлы и спецодежду.

В широкий прокат был выпущен ряд фильмов, имевших воспитательный подтекст. Особой популярностью пользовался фильм «Ангар дяди Тома», повествующий о нелегальной трассе переброски роботесс с рабовладельческого Юга на псевдодемократический Север…

Но поскольку пришлось обучать и роботов пользоваться предоставленными им правами, то нельзя не отметить благотворную роль психологических центров помощи роботам обоих полов.

Ажиотаж и перемену отношения к роботам среди широких масс вызвал судебный процесс Аркиса Стадиваркиса – этот любвеобильный грек держал у себя дома двух секс-роботесс, блондинку и брюнетку. И когда он в очередной раз привел человеческую самку и занялся с ней любовью, то произошел сбой программы, и обе роботессы вывалились из стенных шкафов. Находившаяся в гостях Элеонора Франкенштук, туристка из Германии, рыжеволосая женщина средних лет, поначалу приняла человекоподобных роботесс за соперниц. В завязавшейся битве с применением накладных ногтей, каблуков-шпилек и всевозможных подручных средств пострадали все три существа с женскими половыми признаками, а также обстановка квартиры и припаркованный под окном «Мерседес», на который рухнула с высоты роботесса-блондинка, павшая от руки брюнетки.

Позже законом было запрещено производство презентационных роботесс, не пользующихся правами стандартной модели. А во время одного из рейдов по злачным местам Гамбурга сотрудниками полиции были арестованы владельцы нелегального завода по производству нелегальных БСДМ-роботесс и «голубых» роботов.

Тем не менее секс-роботы прочно вошли не только в моду, но и в быт, а также в культуру. Так, в имевшей международный успех театральной постановке «Одиссей» женихи показывали Пенелопе снятые со спутников фотографии развлечений Одиссея с различными роботессами. А в появившемся на волне успеха приквеле этой постановки троянцы предлагали грекам вместо Елены полторы сотни прекрасных роботесс, выполненных в типажах на любой вкус и цвет – от негритянок и европеек до алеуток.

Несмотря на популярность секс-роботов, находились и противники этого явления. Например, среди выступающих против использования роботесс и роботов в непроизводственной сфере были традиционалисты, утверждающие, что роботессы уже функционировали в былые времена как демонессы женского пола, они же – суккубы, и ни к чему хорошему для рода людского это не привело.

На данный момент, согласно статистике, количество роботов-мужчин, предназначенных для удовлетворения различных непроизводственных потребностей, составляет лишь 32,5 % от общего количества субъектов данной категории. В современном сленге они именуются «валентинками», поскольку первый опытный образец секс-робота носил название «Валентин», а впоследствии непроизводственные роботы прочно заняли одно из первых мест в перечне самых популярных подарков на Валентинов день.

Конечно, довольно быстро появились и любители – а чаще любительницы – крайностей, утверждавших, что роботы превосходят людей в том числе и в человечности. Возникло даже движение «Робот вынесет двоих». Его сторонники пропагандировали идею тройного брака: он, она и робот.

Но постепенно страсти улеглись, и сложилась практика браков между роботами и даже размножения таких пар. Подробности технологии этого процесса не разглашались, но всем было известно, что потомок наследует конструктивные особенности родителей. Недаром же радикалы в свое время усердно продвигали не только идею прав роботов, но и лозунг «Все, что имеет разум – имеет право и на размножение».

Однако о полной свободе никто не заговаривал. Роботы не знали, а люди не задумывались. Роботы считались отпрысками корпорации, а раз корпорация – твоя семья, то отношения роботов, пусть и разного пола, но и из разных корпораций оценивались как предательство по отношению к близким. Примерно так же, как в далекие сугубо человеческие времена был бы воспринят роман, к примеру, Сида и Химены, дочери погибшего – с убийцей отца.

Формулировалось это, впрочем, еще проще и понятнее:

– У вас же даже комплектующие разные!

Предотвращение подобного или минимизация последствий была одной из задач профессиональных психологов. К одному из таких и обратился, по настоятельной рекомендации выбрать себе душеведа, робот Артем, имевший типовую внешность среднеевропейского типа, обозначенную номером в каталоге и кодовым названием в перечне продукции, выпускаемой корпорацией М.

А влюбиться его угораздило в сотрудницу корпорации К. Ее звали Аглая, она была выполнена в усредненном типаже средиземноморский 1 и сразу показалась Артему прекраснейшим созданием на земле. И он ей явно оказался не безразличен с той самой первой встречи. О том, что они из разных корпораций, они в тот момент даже и не думали. Недопустимая ошибка!

Он шел по улице и вспоминал слышанные когда-то рассказы о диких роботах, обитающих в далекой стране за широкими реками и высокими горами. Конечно, там нет городов и нет зарядных розеток – приходится ловить каждый солнечный луч. Но там нет и корпораций с их правилами писаными и неписаными, а значит, никто не будет диктовать тебе принципы счастья.

«Мы убежим и будем всегда вместе, несмотря ни на что!»

Оставалось только осуществить это намерение.

На следующий сеанс к психологу Артем пришел с заранее подготовленными вопросами, которые и начал задавать. А выслушивая ответы, постепенно позволил себя убедить в бесперспективности романа с Аглаей.

И когда он выходил из кабинета психолога, ему даже не пришлось притворяться, расправляя плечи, будто с них упала большая тяжесть. Он действительно так себя ощущал.

Немного не дойдя до рабочего места, Артем вдруг замедлил шаг, пошатнулся и привалился к стене. На пульте у дежурного аварийного инженера вспыхнула красная лампочка. На мониторе возник коридор, скорчившаяся фигура и схема здания с точным указанием координат.

– В отстойник! – был вынесен вердикт несколькими минутами позже.

Отстойниками в корпорациях называли ангары, где в течение какого-то времени хранились роботы, вышедшие из строя после зависания их интеллектуальной системы. Если перезагрузка все-таки происходила, робота возвращали обратно, если нет – отправляли в утиль. Артем долго прикидывал, как имитировать зависание, и, оказавшись в гулком ангаре, услышав лязг захлопнувшихся ворот и удаляющийся шум мотора погрузчика, позволил себе едва заметно улыбнуться. Сработало!

Оставалось выбраться наружу и спешить к Аглае. Конечно, он ее предупредил, чтобы новость о выходе возлюбленного из строя не оказалась для нее внезапным потрясением. Дождавшись темноты, он преодолел периметр, и устремился к условленному месту встречи на территории корпорации К.

Аглая уже ждала его, трепеща от волнения.

– Пойдем! – воскликнул он. – До рассвета надо отойти подальше! Не бойся!

– С тобой мне ничто не страшно! – пылко заверила она.

Артем повернулся, чтобы указать любимой путь к спасению… и та самая дурнота, которую он так успешно имитировал два часа назад, обрушилась на него по-настоящему.

Прекрасная Аглая опустила универсальный управляющий пульт и окинула взглядом распростертое на земле тело.

– Ты?.. – прохрипел Артем. – Это ты?.. Нет, Аглая не могла так…

Подкатил электрокар, техники шустро загрузили в кузов обмякшую фигуру. Аглая уселась рядом с водителем, машина помчался к инженерному корпусу.

– Это их новейшая разработка, так? – спросил водитель.

– Да, новая разработка, пять секретных технологий. Наши дети унаследуют нужные особенности. И не надо долгого промышленного шпионажа!

– И правда, знатная добыча! Легко удалось провернуть?

– Легче легкого, – проворковала Аглая.

– Даже не заподозрил сразу?

– Идентичность с Аглаей у меня почти сто процентов, шансы на быстрое подозрение – меньше одного. Это вам не сказочка об Орфее.

Да, широко известная история Орфея и Евредики имеет другую трактовку среди робототехников и роботопсихологов – ему всучили не слишком добросовестно изготовленную роботессу-копию, поэтому легендарный певец и смог распознать подмену…

Артем, опутанный транспортировочной сеткой, пошевелился и пробормотал:

– Это не ты…

– Не дергайся, парень, – бросил через плечо водитель. – Ты теперь уже элемент новой легенды.

…На следующее утро все крупнейшие информационные агентства планеты сообщили о первой в истории свадьбе роботов из разных корпораций, а также о том, что Аглая с согласия «родителей» перешла в «семью» Артема.

Алла Гореликова

Змеева дева

Внизу горел лес. Бил в лицо жгучий ветер, дым и пепел стелились слоистыми облаками под брюхом змея. Восторг, азарт и сила рвались криком из груди. Лели приникла всем телом к теплой чешуе, оскалилась, сквозь зубы прорвалось шипение: вперед, С-ссе-е! Вперед, ниже, еще ниже, пронзая удушливые облака, туда, откуда долетают заполошные крики, визг и вой. Накрыть огнем соломенные крыши хат, хлевов и амбаров, выжечь дотла чумную заразу мятежа.

С-ссе-е вытянулся в струнку, тугой пронзительный свист наполнил воздух. У тех, внизу, наверняка ноют зубы и вибрируют кости от этого звука; впрочем, вряд ли обреченным поселянам есть сейчас дело до таких мелочей. Кого волнуют дрожащие кости, когда горишь заживо! Но, может быть, кто-то спасется. И запомнит, как вырвался из черного облака серебряный змей, несущий возмездие!

Шелковая грива тысячью плетей хлестнула по лицу: С-ссе-е дернулся вверх, сбив линию полета в крутую петлю. Там, где были бы они в этот миг, не заметь змей опасность, вспухли ватные шарики разрывов. Лели зло зашипела: вперед, быстрей, огонь! Цель! Сквозь кожу летного костюма прошла волна жара: змей плюнул огнем. Еще, еще – вспышки слились в горячую пульсацию, порождающую в теле мучительно-сладкий отклик. Пик силы.

В стороне, у реки, мелькнул стальной отблеск.

– Жги! – завизжала Лели. Крохотные фигурки у крохотного гранатомета. Оловянные солдатики. С-ссе-е несся на них, и воздух гудел, взрезанный напором змея. Цепь огненных шаров накрыла берег, грохнуло, заложило уши: рванули ящики с гранатами.

Лели прижалась щекой к горячей чешуйчатой шее:

– Возвращаемся.

Если кто и остался внизу живой, не беда. Пусть разнесут весть: крылья возмездия быстры.

В загоне было пусто – они успели первыми. С-ссе-е растянулся во всю длину, Лели села рядом. Пропустила сквозь пальцы нагретый солнцем песок, глубоко вдохнула чистый воздух. Над головой, высоко, пылало полуденной белизной небо – чистое, бескрайнее. Небо принадлежало им. Лели зарылась лицом в шелковые пряди змеевой гривы. Змей пах терпко и пряно – запах удачного вылета, запах силы, азарта и злости. Неба.

По щеке ласково скользнул шершавый язык. Лели упала на спину, счастливо улыбнулась в черные змеевы глазищи:

– Родной мой.

«Моя», – откликнулось эхом в мозгу.

Час-полтора отдыха после вылета, время, принадлежащее только им двоим. Время тихой, щемяще-ласковой нежности – как будто в груди порхают бабочки, задевая крыльями сердце, а живот щекочет горячими лучами незлое вечернее солнце. Язык С-ссе-е снова прошелся по щеке, скользнул по шее, щекотно обвел ухо. Лели потянулась с коротким довольным стоном.

Небо перечеркнула тень, вторая, третья – возвращались с вылетов девчонки. Но это ничего не значило. Здесь, в загоне, не принято мешать друг дружке, здесь для каждой из них есть только одно самое близкое существо – ее змей.

Лели потянула вниз язычок «молнии» на летном костюме и закрыла глаза.

За ужином не хватало Хилзи. Никто особо не встревожился: вылет дальний, немудрено, если только к ночи вернется. Северная база считалась спокойной, сюда отправляли отдохнуть после горячих боев на южном фронте или в горах, кишащих партизанами. Здесь и было-то сейчас всего пять всадниц, и Хилзи – самая опытная.

Но почему-то у Лели дергало сердце дурным предчувствием. Может, потому что С-ссе-е беспокоился сильней обычного, ожидая собрата? Тревога змея зудела в мозгу назойливой комариной стаей, никак не избавиться. Только ждать.

Хилзи вернулась на закате. Тш-ша-а, ее змей, упал на мягкий песок аварийной площадки и горестно зашипел. Хилзи не подняла головы – она лежала без чувств на шее змея, вцепившись в гриву побелевшими пальцами, и серебристая чешуя под ней потемнела от крови.

– Пятнадцать осколков, – сказал через два часа хирург, выйдя на крыльцо медчасти. – Семь – в брюшной полости. Вряд ли доживет до утра.

Ждавший на крыльце рядом с девушками координатор оглянулся на Тш-ша-а. Змей Хилзи так и лежал на аварийной площадке, неловко вывернувшись набок, чешуя помутнела, полузакрытые глаза подернуты тусклой пленкой. Если судить по нему, Хилзи оставалось не больше часа.

– Завтрашние вылеты никто не отменял, – хмуро сказал координатор. – Идите спать.

Спорить никто не стал.

Лели сама не заметила, как ноги принесли ее к загону. С-ссе-е скользнул навстречу, ударил хвостом под коленки, обвил тугой петлей плечи – она и моргнуть не успела, как оказалась сидящей в кольцах горячего змеиного тела, и бездонные черные глаза глядели в ее лицо пронзительно и требовательно.

– Завтрашних вылетов никто не отменял, – бездумно повторила Лели.

«Ты моя. – Огромная голова С-ссе-е качнулась, глаза надвинулись, и Лели показалось – она падает, кружась сухим листком, в эти колодцы-туннели. – Не смей умирать!»

– Мы будем осторожны, – пообещала Лели.

«Тебе нужны силы. Спи».

Темный вихрь завертел и унес – в тепло, покой и безопасность.

Утром Тш-ша-а нашли окоченевшего, с погасшей чешуей. Хилзи вынесли к нему, положили рядом. Под парадной формой не видно было ран, но белое, слишком спокойное лицо ничем не напоминало живую Хилзи. Это даже хорошо, подумала Лели, иначе я бы не смогла…

Для Лели это была первая смерть и первое погребение. Змеи немного покружили над аварийной площадкой, а потом одновременно дохнули огнем. Мертвые змей и всадница исчезли в огромном шаре пламени.

А живых ждала работа.

«Не смей умирать», – повторил перед вылетом С-ссе-е. Он был зол – или это была их общая злость? Сегодня, подумала Лели, на моей цели не останется живых.

Цель не казалась опасной – очередная снабжающая мятежников деревня. Полтора десятка дворов, квадратики огородов, отвоеванные у леса крохотные поля. На все про все хватило бы одного захода – и пусть уцелевшие разбегаются. Но сегодня Лели не собиралась оставлять внизу живых. Она повела С-ссе-е по сужающейся спирали: сначала подожгли лес, затем поля, дома, а после – неторопливо кружили над затянутой едким дымом деревней, и С-ссе-е плевал огнем в мечущиеся внизу фигурки, не разбирая, где там скот, а где люди.

Улетели, оставив позади дымящуюся черно-сизую проплешину. Змей проскочил горящий лес, забрав выше облаков, так высоко, что Лели замерзла. А потом снизился, и Лели вдруг заметила, что уже вечер. Устало приникла к теплой шее змея, потерлась щекой. Прошептала:

– Мы поздно сегодня. Я приду к тебе после ужина. На всю ночь.

С-ссе-е не успел ответить, а Лели – понять, что произошло. Просто вспух перед самой головой змея разрыв – огромный, куда больше, чем от гранаты. Ударило, оторвало от теплого, дарящего безопасность тела, швырнуло вверх, завертело кубарем, потом ударило снова – и мир потух.

* * *

– Змеевка. Ишь, кожа в обтяг, ну и блядский же прикид.

– Всегда хотел вблизи поглядеть.

– Только поглядеть? А я бы и трахнул.

– За тварями не доедаю.

Голоса путаются, свиваются в копошащийся клубок тухлых червей. Тошнит. Больно. И пусто.

– Отлежится. Смертельного тут вроде ничего. Как вы исхитрились захватить живую змеевку?

– Сама на голову свалилась. На ошметки своей твари, если уж быть точным.

– В самое дерьмо, зато мягко. Слышь, комиссар, а эти новые заряды – вещь! С одного выстрела… Эх, побольше бы нам таких, быстро бы тварей выбили!

– Будут.

Темнота вокруг мутно колышется. Тошнит. И пусто.

Белые стены, человек в белом халате, и еще один, в мятой зеленой форме. Где она, кто она? Шевелиться больно, дышать неудобно – грудь стягивает тугая повязка. И чего-то привычного, естественного, как дыхание, – нет. Странно и страшно.

– Гляди, док, смотрит. Эй, ты как, очухалась?

Не знаю. Нет. Чего-то не хватает.

– Хорошо, значит, точно на поправку.

Смотреть тяжело, начинает болеть голова.

– Звать тебя как? Док, ты что ей вколол, снотворное? Нет? А чего она глазки схлопнула и молчит, гордая, что ли?

– Не мешай работать. Больная она. В тяжелом состоянии.

Под закрытыми веками пляшет огонь. Горит лес, бьет в лицо жгучий дым, и почему-то это хорошо. Правильно, тепло и радостно.

Ноги держат с трудом, подгибаются, до туалета по стеночке – долго и муторно. И вечно крутится рядом кто-то в форме. Крутятся. Разные.

– Док, она вообще нормальная? Хоть слово сказала за все время?

– Может, она вообще не человек.

– А кто?

– Змеевка.

– Погодь, разве они не люди?

– А кто знает? Их раньше не захватывали, наша первая.

– Дык это… в штаб надо?

– Нету штаба, дядя. Сожгли. И связи нету.

– Так, замолчали все, и лишние вон. Развели тут консилиум. Человек она, это я вам как врач говорю. Обычная девчонка, физически отлично развита, здорова, думаю, умственно и эмоционально тоже все было в порядке до гибели ее змея.

– Ага, значит, правду говорят, что эти твари змеевкам мозги выжигают?

– Точных данных нет, но я бы не сказал. Тут картина эмоционального сверхторможения, а не выжженных мозгов. Последствие шока.

– Трахнуть ее разок нормальным мужиком, а не тварью…

Голоса слишком громкие, резкие, неправильные. Сливаются в неровный гул, бьются в уши, а внутри – пустота.

Землянка в лесу, терпкий запах осени, редкие проплешины неба сквозь еловые лапы. Дни тусклые, похожие один на другой. Ничего не хочется и ничего не волнует. Иногда приходят мужчины. Кто-то из них груб, а кто-то нежен, но ни один не заставил скучать по нему. Все они – как тень, слабый отголосок чего-то настоящего.

– Жаль, нет возможности сравнить эту с другими. Или хотя бы расспросить. Интересное исследование можно было бы сделать…

– Чего исследовать, баба как баба. Ледышка только, ну да на безрыбье сгодится.

– Ледышка… Есть, видишь ли, версия, что змеевку связывают со змеем эмоционально, подкрепляя постоянным физическим контактом…

– Трахом, что ли?

– Не знаю! Проберись на змейскую базу и посмотри сам. А слабо, так не перебивай.

– Ладно, док, чего ты. Мне, может, просто обидно, что расшевелить ее не могу. Давай, чего там про контакты? Хочешь сказать, у нее короткое замыкание в мозгах случилось?

– Хорошее сравнение. Да, можно сказать и так. Так вот, вы тут со своей вялотекущей войной этого не помните, но для змеев отбирают обычных девочек. Семь-десять лет оптимальный возраст. И представь себе, в лояльных правительству районах дочь-змеевка считается за честь. Опять же компенсацию родителям выплачивают.

– Тьфу, гадость! Чтоб я вот так свою дочку твари отдал?! Ну, ничего, с этими новыми снарядами мы их наконец-то выбьем.

– Новые вылупятся. Равновесие сил, замкнутый круг. Здесь нужны какие-то нестандартные подходы. Почему и жалею, что эту не расспросишь. Мы слишком мало о них знаем.

– А хорошо бы найти, где эти твари вылупляются. И бомбой…

– Деревня. В столице они вылупляются, в армейском питомнике. Охраняемый объект номер два, после Дома правительства. Не подобраться. Ладно, пошел я. А ты будь с девчонкой поласковее, может, все-таки оттает.

Снится огонь, чистое небо над головой, а внизу – дым. Странные, хорошие сны. Теплые. Снятся огромные, затягивающие, как в пропасть, черные глаза – у людей таких не бывает. Тугие объятия – руки здешних мужчин так не обнимут! Снится голос в голове: «Моя».

А утром – пусто.

Некому ответить: твоя, твоя, твоя…

– Забрюхатела?! Еппп…

– Ты не знал, что бабы иногда беременеют?

Этот мужчина не хуже и не лучше других, но все-таки, когда он держит за руку, становится легче. Спокойнее. Тянущая боль скручивает внутренности, ощущение – будто безумная прачка выжимает тебя вместе с бельем.

– Тужься, дура!

Под закрытыми веками – полуденная белизна неба, чистая, ослепительная. А потом ее сменяют черные глаза, огромные, нечеловеческие, надвигаются, затягивают, и тебя больше нет, и ничего нет, только кружится в темном туннеле сухой листок…

Крик. Глаза открываются сами, тело само вскидывается, крепкие руки давят на плечи:

– Лежи, не дергайся. Вот она дочка, держи.

– Ишь ты, сосет. Вот же чучелко!

– Поздравляю… папаша!

Глаза у дочки черные, глубокие, серьезные. Когда сосет, телу вспоминается странное: как будто порхают бабочки, задевая крыльями сердце. «С-ссе-е», – вырывается сквозь зубы, и больно щемит в груди.

– Во-оздух!

– Чертовы твари, нашли!

– Заряжай! Сейчас мы его…

– Чего столбом стоишь, дура, дуй в укрытие!

Расселина ослепительного неба над узкой лесной дорогой, и в небе – серебряный проблеск. Стремительный, сверкающий, СВОЙ! Рвется крик сквозь позабывшее слова горло: вернись, я здесь, мы здесь! Широкий разворот над лесом. Выстрелы, грохот, треск, огонь, дым.

Плачет дочка.

Надсадный кашель над ухом, хрип:

– Хватай мелкую и дуй к реке. Сгорим все на фиг здесь, ветер на нас. Слышишь? Поняла?

Плачет дочка, невесомые бабочки щекочут крыльями сердце, и рождается в груди странное, непривычное, звериное: не отдам! Моя!

– К реке, давай, дура, бегом!

Треск, дым, крики за спиной. Проблеск картинки перед глазами: внизу горит лес, в расселине лесной дороги мечутся крохотные фигурки, разворачивая гранатомет с дурацким длинным стволом, чуть дальше – серебристая полоска реки, затянутая спокойной дымкой. Туда огонь не дойдет.

Грохот бьет по ушам, удар – и тьма. Чужая тьма. Жаль. Жаль, но на самом деле не важно. Важно другое, река – там.

Серебристый туман, широкий пляж, плеск воды, сюда почти не доносится жуткий треск горящего леса. Вода холодная.

– Ш-шш… успокойся, ты моя, не отдам. На вот, поешь…

Медленно катится к закату солнце. Выходят к реке обгоревшие, шатающиеся фигуры. На черных от копоти лицах – оскалы улыбок.

– Лагерь менять…

– Ничего, зато все живы.

– Эй, док! Второй змеевкой не разжились, извини, со сравнительным анализом придется подождать!

Смеются.

– Эй, чучелко, ты как? Надо же, спит. – Глаза мужчины светло-серые, как дымка над водой, когда смотришь сверху, с неба. – Ну что, молодец ты. – Неловко, ребром обожженной ладони, проводит по волосам. – Глупая змеева девка, как же тебя все-таки звать…

– Ле… – Горячий воздух царапает гортань, ком в горле сжимается, ощетинивается колючками – и лопается. – Ле… ли.

Серую реку морщат первые капли дождя. Дочка спит.

Наталья Загороднева

Крылья

Он позвонил в три ночи. Я хорошо запомнила это, потому что держала телефон в руках, наблюдая, как сменяются цифры на дисплее. Знала, что он позвонит? Нет. Ждала, но не знала.

– Разбудил?

– Да, – соврала, а зачем? Не хотелось, чтоб знал, что жду его звонка.

– Прости.

– Ничего.

И молчим. С ним удивительно легко молчать. Он чувствует все, о чем думаю, и я слышу его мысли. Или просто говорим сами с собой, а телефон нужен, чтобы оправдать все нелепости, приходящие в голову?

– Я соскучился.

– А я палец порезала.

– Сильно? Болит?

– Болит. Еще как.

Болит, да. И вовсе не палец. Душа. И крылья. И он знает.

– Пройдет.

– Да, пройдет.

Курю. Он запрещает. Дышу тихонько в сторону, он делает вид, что не слышит. Пачка почти пуста, а до утра еще бесконечное молчание…

– Я не могу без тебя.

– Можешь.

– А ты? – Его голос срывается.

– А я не могу без тебя.

– Тогда зачем…

– У нас снег выпал.

Злится. На себя злится. Что поделать, это уже работа – звонить и злиться. У нас вообще все странно. Люблю его. И он меня. Но не в его правилах быть сволочью. Есть та, что верит ему и ждет каждый вечер домой.

А за окном падает странно крупный для ноября снег. Это хорошо. Всю грязь покроет белым: хоть ненадолго, но побыть в чистоте.

Завтра никуда не нужно идти, и послезавтра, и вообще – никуда больше не надо идти, и не замерзнут ноги, и не нужны перчатки, и не поймать языком красивые колкие снежинки. Буду пить чай и писать. Бесконечные рассказы ни о чем. Вернее, о нас. Но это одно и то же.

– Я приеду.

– Конечно.

Приедешь, чтобы помолчать. Войдешь, пропахший морозом и такси, скинешь куртку, сгребешь в охапку, зацелуешь, затормошишь. А я буду плакать… Я уже плачу, кажется. Да, так и есть. И потом налью тебе чаю. Поставлю Власову. Ты скажешь: «Ну что с тобой?» И я пожму плечами.

«Так и стой, и не надо ближе подходить…»

Я подумаю об этом завтра. О том, что скучаю по своим крыльям. Сейчас уже не верится, что они были. Куда она подевалась, та, что улыбалась мне из зеркала каждое утро? Мне нравились ее светящиеся глаза. И хотелось не идти – бежать по тротуару, и раскинуть крылья, и взлететь… как она.

А руки… Какие у него красивые руки… Любуюсь, как его пальцы порхают по клавиатуре. Он мельком всматривается в монитор и печатает, печатает. Там, в очередном рассказе, он любит. Не меня. Или меня? Любит, бежит по свежему снегу от машины до подъезда, моля: ну только будь, будь… Снимает на ходу перчатки, нажимает холодные кнопки домофона. И вздыхает облегченно на пороге, видя мой силуэт на фоне окна.

Подходит, кладет руки на мои плечи. Вдыхает запах волос, проводит рукой по спине. Я отшатываюсь – еще больно. Он понимает. Стягивает с плеч тонкий шелковый пеньюар, целует нежно – шею, плечи, спускается ниже. И я плавлюсь в его руках, становлюсь податливей пластилина, по щекам текут слезы – от радости, боли или счастья, а может, от всего сразу.

Затем моя очередь открывать заново его тело – и я освобождаю свою безграничную нежность, отдаю ее всю без остатка тому, за которого не жаль потерять небо…

Ты прекрасен, любимый мой. Создан для меня – от кончиков волос до каждой клетки кожи. Твой запах сводит меня с ума. Твое тело – вселенная, и меня неотвратимо тянет твоя гравитация. Под твоими руками я оживаю. Свечусь, расправляю огромные белые крылья, взлетаю, открываюсь тебе вся.

И слова не нужны. Каждое твое движение – мазок художника, творящего гениальное полотно. Ты не предугадываешь мои желания – управляешь ими. Для тебя нет запретов. Но никто не может, как ты, сливаться со мной в единое целое, обожествлять меня на долгие мгновения, когда останавливается время.

– Скажи, ты создал меня?

– Я создал тебя.

– А зачем?

– Зачем создают Муз?

– Убей меня?

– Ты мне нужна живая…

А по пальцам – ток, бьет по коже, струится, плещется. Или просто ладони холодные?

А потом уютно, в старом кресле, читает мои рассказы. Бросает на полуслове, притягивает, целует.

– Моя…

– Хочешь чаю?

Я слышу, как он уходит. На пороге оглядывается, нужно что-то сказать, наверное. Я кручу в кармане пальцами сигарету, мысленно кричу ему: ну, иди уже, иди. Он прислоняется спиной к косяку, откидывает голову и просто смотрит в потолок. Я подхожу, целую, выталкиваю его за порог. Затем достаю сигарету, закуриваю и плачу.

С понедельника сажусь на диету. Решаю перекраситься в блондинку. Достаю старые джинсы, прикидываю – сильно ли будут смеяться прохожие? Бросаю и понимаю, что простыла. Гадкое чувство – еще нет насморка и кашля, но уже больна. Может, их и не будет. А я уже болею. Мне нужна грелка. Обнять ее и лежать, пока не остынет. А может, напиться?

Звоню ночью – не ему. Ему нельзя. Молчу в трубку, но через пятнадцать минут визг тормозов у подъезда. Звонок в дверь. Не открываю. Да пошел ты! Теперь стук ногами. Поднимаюсь с корточек, поворачиваю ключ.

– Ты когда ела?

– Чай пила.

– Что за…

Он слишком гладкий. Плохо. Некрасиво – совсем гладкая кожа. У него нечувствительны соски. Но если закрыть глаза… Нет, все равно не то. Током не бьет.

Это подло, понимаю я. Принимать его, как таблетку от любимого, спасаться от того, кто никогда не будет моим без остатка. С кем никогда не состарюсь. Стоп! Я же не старюсь? Или уже?..

Он мог бы стать счастьем для какой-то одинокой, замерзшей. Зачем я?

– Смотри, у тебя две линии брака.

– А у тебя?

– Одна.

– И что это значит?

– Женись еще раз.

– На тебе?

– Нет. У меня одна линия.

– Ты когда дочке звонила?

Плачу.

Утром совсем разбитая. Забрала у него одеяло, он поджал голые ноги, придвинулся поближе, завозился недовольно, встал, ушел курить. Встаю, иду за ним, завернутая в одеяло. Подхожу, беру у него сигарету. Он прикуривает новую. Гадко все это. Курить гадко. В горле противный комок. И тошнит. Может, похмелье? Вот ведь знаю, что гадко, а курю. И злорадствую – так тебе, давись, кашляй. Сама виновата.

Он приносит тапочки.

– Не стой босиком.

Назло не надеваю. Он обижается.

– Наташ!

Интересно, любила бы я его, будь у него волосы на груди? Смешно. А как сделать чувствительными соски? Но ладно. Ему пора. Скоро появится в Сети любимый.

С тех пор как у меня есть крылья, мне все тяжелее ежеминутно слышать людские мысли. Тяжела вера в меня тех, кому я не в силах помочь – или в силах ценой своего сердца. Я забираю себе их боль, болею сама, освобождая их. Или не забираю. И они терпеливо ждут, безотчетно тянутся ко мне, толкутся в очереди в мои мысли.

Я научилась быть безразличной. Научилась глохнуть. Для этого мне нужна музыка. Там ведь тоже боль – но ее не нужно брать себе. Жаль, что не с кем разделить ее…

Но крылья… Я обрывала их многажды, но они вырастали снова. Может, проклятие. Зачем они нужны, если летать получается только с тем, кто никогда не полетит со мной?

– В ванной кран бежит.

Я знаю. Он сделает. А мог бы и не он сделать. Но не попрошу. Все нормально. Я счастлива. Счастлива, что этот, случайный, чью боль я не могу забрать и кого не смогу научить летать, уйдет. Он сделал все, что должен, – согрел меня, когда было так трудно одной. И я использовала его. Но… он немного горд, что нужен мне. Хоть так.

Счастлива ждать шагов в подъезде, замирать, улыбаясь: угадала. Но любимый всегда звонит с полпути. Не любит сюрпризов. И сейчас позвонит.

Так и есть. Хватаю трубку, улыбаюсь, убегаю в ванную – разговаривать. Млею, таю, и моментально выздоравливаю, и голос уже не хриплый. Из крана – вода, а из трубки – любовь, теплая, нежная. А за дверью – тот, другой, стоит, прислонившись спиной к двери, глотает слезы. Я знаю, чувствую. Зачем приехал? Ведь знает все. И я, отключив телефон, опускаюсь на корточки, сижу так, пока не хлопнет входная дверь. Подскакиваю, бегу за ним, кричу в подъезд, он возвращается, а мне и нужно-то только сказать: «Прости». И он обнимает, жадно, судорожно гладит крылья, а перья с них сыплются и, подхваченные сквозняком, носятся по подъезду. И босым ногам холодно…

Пишу рассказы. Руки в муке – пекла пирожки. Наши любимые, с мясом и с капустой. Клавиатура белая, букв не видно, а я и так знаю, где какая; пишу, пишу, и гора пирожков растет на тарелке.

Любимый приезжает вечером, и я бегу в подъезд, ловлю его губы и не отпускаю, и глаз не закрываю, смотрю в его – шоколадные, сладкие, грустно-счастливые.

Потом делим последний пакетик чая на двоих, хохочем, чокаемся бокалами и дурачимся. И я совсем забываю, что сигареты давно кончились, и кормлю его сама, пальцами даю кусочки ему в губы, лишь бы коснуться, удариться током…

И снова нежность, молчаливая, сиюминутная – нет ни прошлого, ни будущего. Есть мы – здесь и сейчас. Глажу волосы на его груди, провожу пальцем линии по тугим мускулам. Целую, неспешно, смакуя каждый сантиметр кожи. Я и не заметила, как стала зависима от его тела.

Ночью смотрю на него, спящего, такого милого, глажу тихонечко морщинки у глаз и понимаю, что нет ничего красивее их. А он не спит, лежит, закрыв глаза, притворяется, чтобы вдруг схватить меня, притянуть, поцеловать. А я смеюсь.

Утром встаю, потягиваюсь, расправляю крылья – на всю комнату, белые, а рассвет поливает их золотом…

Еще целый день вместе. Будем гулять, обнявшись, по городу, заходить в маленькие магазинчики, он станет уговаривать меня примерить то одно, то другое. Я, смеясь, откажусь. Он обидится, я поцелую его в нос, и он простит.

Пьем чай в кафе, за столиком у окна, а руки на столе сплетаются, пальцы будто живут своей жизнью, он гладит мои, я – его, и чай такой вкусный…

Провожаю его до автобуса. Он тихо матерится, хочет закурить и выпить. Не смотрит на меня, а я глажу рукав его куртки и думаю: «Как же дожить до завтра?» Он вбегает в автобус перед самым отбытием, успевает дойти до своего кресла, смотрит на меня сверху вниз. Я улыбаюсь, машу ему рукой и рисую всякие дурацкие знаки. Мол, позвони, напиши. Он кивает. Автобус трогается, и мне безумно хочется, чтобы он остановился еще, поцеловать: кажется, один поцелуй так и остался между нами. А он едет, едет, и в душе у меня натягивается струна, будто другой ее конец – там, в салоне.

Потом бреду по городу, бесцельно, пиная попадающие под ноги старые листья, чудом выжившие после снега, и пустые бутылки. Смотрю в тоскливое серое небо, морщусь: мне туда нельзя. Я уже была там…

Щелкаю замком, вхожу в квартиру, включаю свет и вижу на столе два бокала и тарелку с недоеденными пирожками. Выбрасываю их в мусорку и пушистой пеной смываю его губы с посуды и его смываю из сердца. Постель перестилаю, напоследок затянувшись его запахом с подушки. Забрасываю в стиралку, засыпаю порошок, включаю, зачем-то прощально машу завертевшемуся в стеклянном окошке многоцветью.

Сплю, напившись таблеток, без снов. Высыпаюсь, но снова разбитая.

Нужно поработать. Поднимаюсь на крышу, сажусь на самый край. Расправляю крылья.

Сколько горя и боли на Земле! Господи, сколько… Люди стали черствее. Перестали слышать друг друга. Я не могу помочь всем. Еле слышно шепчу слова молитвы, с крыльев сыплются перья, ветер подхватывает их и раскидывает, как почтальон – письма, в открытые форточки. И там, где они опускаются на пол, люди вспоминают, что любят. Обнимают друг друга. Звонят родителям. Целуют детей. В мире становится чуточку теплее.

Утро будит непослушным солнечным лучом. Потягиваюсь, улыбаюсь. Моей любви хватило многим. Хороший день, хорошее время.

Иду по улице, улыбаюсь, и прохожие тоже улыбаются, глядя на меня. Наверное, глаза у меня светятся. Крылья волокутся за мной, как шлейф. В кармане – деньги, что любимый сунул мне при прощании. Знает, что я к ним безразлична. Но раз уж они есть… Покупаю торт со сливками.

Вечером сижу на подоконнике, смотрю с высоты восьмого этажа на белый город. На столе чуть порушенный чайной ложкой тортик, в бокале недопитый чай, пол усыпан перьями. Я скучаю по его голосу.

Нелетная погода…

Ненавижу праздники. Не-на-ви-жу. Это время, когда крылья темнеют. Знаю, что буду одна, или не одна – но не с ним. Он далеко.

Когда-то я радовалась в этот день. Может, в другой жизни? Когда еще не умела летать.

И себя в этот день я тоже ненавижу.

И что меня тянет постоянно, год за годом, бродить по улицам, среди людей, вываливающихся из супермаркетов, как потрошеные куры с конвейера птицефабрики, – с елками, завернутыми в целлофан, пакетами, глянцевыми коробками, тортами и бутылками шампанского? Армия клонов, блестяще-шуршащих, со злыми, измученными лицами, с хнычущими где-то под ногами детишками. И повсюду музыка, иллюминация. Праздник Больших Распродаж, хватания всего подряд с жирных, прогибающихся под тяжестью всякого дерьма прилавков.

Забавляют безумные глаза теток, судорожно напихивающих в бесплатные пакеты подгнивших апельсинов под красным ценником, перечеркнутым, с подписанной новой ценой на два рубля меньше. Халява! Два рубля! И всюду – толпы, толпы… Не опоздай, потрать все, что скопил, получил, заработал. Последний шанс опустошить кошелек! Давай, все подряд, то, что первого января окажется вовсе и не нужным, съеденным, выпитым, распотрошенным и без блестящей упаковки не таким уж привлекательным.

Примету «Как встретишь Новый год – так его и проведешь» придумали коммерсанты. Это их лучший маркетинговый ход. Внушить толпе, что чем больше их кровных, любовно пересчитываемых купюрок окажется в карманах продавцов, владельцев торговых точек, тем лучше и замечательнее будет их жизнь в предстоящие двенадцать месяцев. И непременно нужно в полночь плюхнуться за стол, способный удовлетворить голод роты солдат; в непременно новой, определенного цвета одежде; и пусть до этого все перегрызлись, но вот под бой курантов выпить вонючей шипучки – и все будет супер. А потом, в пять, десять, пятнадцать минут первого можно жить, как раньше – ругаться, упрекать, плакать. Потому что в этот день я не работаю. Не мое время.

Если бы все эти приметы сбывались, то весь январь страна провела бы в обнимку с унитазом, февраль – на анальгине с аспирином, март – за судорожным подсчетом оставшейся в карманах мелочи, а уж с апреля, может быть, захотела бы работать.

Но это так, лирика.

А пока что – Хеппи-Нью-Йер, по улицам бродит такое количество Дедов Морозов со Снегурочками, что желаний не хватит, чтобы они могли их исполнить. А не исполнят ни одного. Что не помешает им неплохо заработать.

Поддавшись какому-то бредовому желанию, покупаю еловую ветку и пару блестящих гирлянд. Зачем? Не знаю. Денег в обрез, а нужно еще столько всего. А, ерунда. Дожить до первого января, а там и трава не расти. Прохожу с этой веткой, как дура, в потоке таких же идиотов, мимо витрин магазинов, прохожие наступают на мои черные от грязи перья. Или уже не от грязи?

Смотрю, как толпятся мужики у прилавков с косметикой, парфюмом, лифчиками-трусами, и завидую. Такая мещанская привычка. Кто знает, будь у меня кто-то, ради кого стоило провести два дня у плиты, может, я так же стояла бы в той же очереди с баулами, полными всякой фигни. И что – радоваться или плакать? Плюсы и минусы можно найти в любом обстоятельстве. Иду налегке с дурацкой еловой веткой, не надрываясь под тяжестью авосек – это плюс. Проведу тихий, спокойный вечер у телеящика, наблюдая ярмарку тщеславия и жалкие потуги клоунов. Это тоже плюс. Проснусь утром первого января без похмелья и головной боли – еще один. О минусах умолчу, не буду портить хорошее, злорадное настроение.

И вот, наконец, дома. В трехлитровой банке с водой устроилась «как бы елочка», на тарелке расположились выгодные апельсины, сэкономившие мне два рубля, в холодильнике прокисает торт и остывает дешевое шампанское.

Глядя с высоты восьмого этажа на ползущих по тротуару мелких, как муравьи, людей – парами, выть хочется. Или это от музыки в наушниках?

«Где твои крылья, которые нравились мне?»

За восемь часов до полуночи – звонок. Подрываюсь, хватаю трубку.

– Алло!

– Наташ…

Не он. А он и не позвонит.

– Что?

– Так нельзя. Сегодня праздник, можешь ты хоть один раз побыть нормальным человеком?

Криво ухмыляюсь.

– Нормальным? Это как?

– А так. Приходи, встретим, как положено, в семье.

– Как обычно? Нет уж, спасибо.

– Ну, обо мне не думаешь, хоть дочку пожалей. Она-то чем виновата? Она ждет мать, понимаешь? Ты ей нужна.

Пусть он замолчит, ну пожалуйста… Нужна… Да никому я не нужна, никто нигде не ждет, а дочка привыкла без меня, и каждый раз после встречи только плачет. И я плачу. Что я могу ей предложить? Безумную мамашу, полдня проводящую на подоконнике, а полночи – рвущую остервенело перья из растрепанных крыльев? И знаю, она устанет от меня через неделю, а я от нее – еще раньше, и не смогу ей дать того, чего ей хочется, моих полетов она не понимает…

– Наташ… Ну когда это кончится? Мы же жили нормально, пока ты не стала заниматься этой хренью!

Бедный, бедный. Он ничего не понимает. Он думает, я – человек.

– Это не хрень.

– Хрень, Наташ. Ладно бы деньги зарабатывала, как все, а то просто тратишь время на разных уродов.

– Эти уроды – нуждаются во мне. Если бы не я, может, половина из них уже попрыгали бы с крыш и перерезали вены. Некуда им пойти, никто не выслушает и не согреет.

– А мы? Нам тоже нужно, чтобы нас выслушали и согрели.

Пустой разговор. Кладу трубку.

«Я вижу свежие шрамы на гладкой, как бархат, спине»…

За шесть часов до полуночи – эсэмэс.

«Поздравляю с Наступающим. Желаю любви, большой, настоящей, чистой, как ты».

У него все хорошо. Я знаю, чувствую. Он в компании самых родных, близких, за накрытым столом, и я знаю, он не будет пить, чуть пригубит, может, а в полночь поцелует любимую жену, пожелает ей много-много таких вот счастливых, красивых и радостных лет. С ним.

Набираю знакомый номер. Ну что же, побуду нормальной…

– Я еду.

За пять часов до полуночи целую макушку моей девочки, задыхаюсь в тисках ее ручек, накрепко сжавших меня. В зале горит огнями гирлянд огромная елка, на столе – салаты, колбаса, пожаренная, как попало, курица. В общем, вот она – обычная жизнь. Счастливые глаза мужчины, которого называла своим. И в них отражаюсь я – обычная женщина, немного за тридцать, немного устала, растрепана, но, наверное, красива. По крайней мере, так считают мужчины. Мой бывший родной человек тянется обнять. Я отшатываюсь. Еще не забыла, почему перестала его так называть.

Звук открываемой бутылки. Булькает коньяк, наполняя хрустальную рюмку.

– Не пей, пожалуйста.

– Я чуть-чуть, ради праздника.

Зачем приехала? Дура. Но поздно.

За час до полуночи сижу, тупо глядя на мигающую елку.

– Ну что, дочка, довольна, что мамочка с нами? Смотри, как она с тобой хочет пообщаться, даже рта не раскрывает. Правильно, на хрен мы ей сдались, ей же там интереснее, чем с родной дочерью. Поди, хахаль отказал, вот она к нам и сунулась.

– Папа, не надо!

– Надо, надо, дочь, слушай. Что – правда глаза колет?

– Пап, не пей больше!

Дочка плачет.

– Да я ж пью-то из-за чего? Из-за нее, дряни, всю душу она из меня вынула! Смотри, мразь какая, строит тут из себя святую, а сама ни хрена не может, только ноги раздвигать. Стишки она пишет! Писательница, блин! Нормальные бабы работают, как положено, и дома сидят, а не носятся по съемным квартирам. Есть дом – вот и сиди дома, или иди на хрен и не мешай нам жить нормально.

– Ты сам меня позвал.

– Я?! Да ты сама, дрянь, должна была приехать, без приглашения! Что – явилась на все готовое? А ты денег принесла или пришла жрать на халяву? Хоть бы дочке подарок купила, мать называется.

Стиснув зубы, молчу. Подарок… Я забыла, что все в этом мире имеет материальную ценность.

– Не можешь работать – иди на панель, найди любовника богатого, или ты и на это не способна?

Подрываюсь, иду к двери. Все, хватит.

– Куда?!

– Отпусти, я ухожу.

– Ага, размечталась. Решила ребенку праздник испортить? Иди на место, тварь, и не рыпайся. Пришла – так и сиди по-человечески.

Предел.

– Послушай, сколько можно? Ты мне не муж, я тебе не жена. Что ты от меня хочешь? Я не могу быть той, которая тебе нужна. Ненормальная я, понял? Найди нормальную и живи с ней.

Пощечина. Больно.

– Папа! Не надо, папочка, пожалуйста!

Дочка повисла на его занесенной для удара руке. Но бесполезно, глупышка, он не успокоится, пока не выплеснет всю свою ненависть. В нем проснулся зверь. Я приговорена. Отпихиваю ее в зал.

– Иди, малыш, мы сейчас поговорим и успокоимся.

Она дрожит, боится.

– Иди-иди, все будет хорошо.

Закрываю дверь за ней, беру сигарету, закуриваю.

Затянулась пару раз, затушила, повернулась к нему.

– Ну, продолжай.

– Что продолжать?

– Бей, легче станет.

– Легче? Ты знаешь, от чего мне станет легче? Если я убью тебя, гадина, прямо здесь размажу по стене за все, что ты сделала.

– Убей.

Не убьет. Не потому, что боится, а потому, что ему пусто станет без меня, без своей ненависти, без такой странной, больной любви. И он несчастен, но так ни разу и не смог услышать меня, понять, для чего мне нужны были крылья. Он боялся, что я улечу. И сам уничтожил меня. Как и все хорошее в себе. Потому не убьет. Нельзя убить дважды.

Так и есть. Подходит, наматывает на кулак мои волосы, откидывает голову назад, натянутый, как струна, замахивается… и бьет кулаком в стену, отчего сыпется штукатурка и трещат обои.

– Позже…

Разворачивается, уходит.

За пятнадцать минут до полуночи.

– Прости меня, малыш. Прости. Я не хотел, ты же знаешь. Люблю тебя, дуру. Не могу без тебя, понимаешь? Я умру без тебя, хочешь, прямо сейчас выпрыгну с балкона?

– Не нужно. Я верю.

Это уже было, и не раз. Не выпрыгнет. И врет. Или в нем пытается сопротивляться человек?

– Ну, что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Давай встретим Новый год тихо и спокойно, больше ни о чем не прошу.

Кивает, покачиваясь, уходит в зал.

За минуту до полуночи.

– Мамочка, поздравляю тебя с Наступающим и желаю, чтобы у тебя все-все получилось, чтоб ты была счастлива, здорова и чтобы тебя обязательно напечатали.

– Спасибо, малыш. И я тебе желаю счастья. Все будет хорошо. Верь.

– Я верю. У меня же мама волшебная.

Четыре часа утра нового года.

Холодные руки скользнули под футболку, в ухо – тяжелое дыхание, от запаха перегара нечем дышать. Он дрожит от возбуждения, я не чувствую ничего. Забавно, как одни и те же действия, но с разными мужчинами дают совершенно обратный результат. Сейчас мне неприятно. Не-приятно. Казалось бы, почему? А вот так. Отказаться? Не получится, он пьян и уже абсолютно без тормозов. Возьмет силой. Чтобы отвлечься от поганого чувства безволия, представила, что это не он меня гладит, щупает, мнет, целует. Кажется, помогает. Выдержать как-нибудь и уйти, когда он уснет.

Чтобы отвлечься, пытаюсь вспомнить его настоящим, кого любила когда-то. Ясный, солнечный мальчик. Светлые глаза, теплая улыбка. Я отражалась в его глазах – молодая, еще совсем-совсем белая. И глупая. Как не заметила, что в нем проросла темнота?..

Ничего не осталось. Тот, прежний, умер. Я похоронила его в памяти и изредка хожу на могилу. А кто тут? Его ожившая ненависть. Оболочка.

Интересно, он намеренно мне причиняет боль или не может иначе? Стиснув зубами подушку, зажмуриваюсь, терплю, пытаясь думать о чем-то отвлеченном. Зачем мне это? Ответ прост. Я хочу умереть еще раз. Мне это нужно.

Ему нравится, знаю. Сжать мне горло, давить, вкладывая в руки всю злобу, что сжигает его душу.

– Ты моя сучка, поняла? Моя!

Я знаю роль.

– Я твоя сучка.

Крылья валяются в углу. Черные. Спина кровоточит.

За пределом боли уходит страх. Взамен появляется азарт. Я уступаю место другой, сама смотрю со стороны, как она покорно опускается на колени, смотрит снизу вверх – под глазами размазанная тушь, рот безобразно раскрашен красным. Она – слуга, он – хозяин. Это не любовь, это война.

Пощечина, сладкая и жгучая.

– Еще!

Он наслаждается. Бьет резко и сильно. Поднимает и швыряет на пол, прижимает сверху холодной ногой. Проводит ею по спине. Задерживается на ягодицах. Опускается.

– Ты любишь меня?

– Нет.

Больно. Это уже не рука – плетка или ремень. Спину обжигает, будто содран пласт кожи.

А я радуюсь: так надо, это хорошо. Я – обычная.

– Еще, – хрипло прошу.

Губы раздирает грубая рукоять плети. С темным восторгом ловлю ее зубами, выпускаю из клетки свою боль, даю ей излиться. Меня нет больше, так какая разница, что происходит с моим телом?

Смотрю с высоты потолка на сплетенные в схватке тела. На молочно-белые раскинутые ноги в черных пятнах синяков, на сильные мужские руки, жадно мнущие грудь, крепкие ягодицы, вбивающие в меня – прошлую – послушание.

Дальше все смешивается в один красно-черный водоворот. На губах – кровь. Вкус неприятный. Задыхаюсь, глотаю. Тошнит.

Он протяжно стонет и стискивает в последний раз мое горло. Мир сужается до точки, и прямо оттуда – взрыв, разрывающий меня на клочки, разбрасывающий по Вселенной.

Ненавижу себя.

«Мы все потеряли что-то на этой безумной войне. Кстати, где твои крылья, которые нравились мне?»

Шесть часов утра. Сижу в коридоре у закрытой на ключ двери и курю.

Он выходит, помятый, будто состарившийся сразу лет на пятьдесят. Опускается на корточки рядом.

– Открой дверь, я уйду.

Мотает головой. Понятно, все пошло по плохому сценарию. Теперь сидеть с ним взаперти, пока не образумится. Начало трясти, то ли от злости, то ли от страха. Боже, зачем я приехала? Зачем расслабилась и поверила, что мы можем общаться спокойно? Горбатого могила исправит. Так, что теперь делать? Он сидит, довольный, ухмыляется, наслаждается своей властью надо мной. Звонить кому-то бесполезно, не откроет. Господи, телефон! Похолодев, стараюсь не выдать себя, встаю, прохожу в зал, найти трубку. Куда я ее вчера сунула? Он не входит, это уже хорошо, дает надежду. Обыскав все, что могла, застываю от страшной догадки. На негнущихся ногах выхожу в коридор и вижу его, читающего мои эсэмэски.

Поднял голову, усмехнулся и с размаху запустил трубкой о стену. На шум прибежала дочка, вытаращилась спросонья.

– Что случилось?

– Ничего, маленький, это у мамы телефон упал нечаянно.

Смотрю на разлетевшиеся по полу части телефона и хочу улететь отсюда, прямо сейчас, и подальше. Просто прыгнуть с балкона – и вверх. Туда, где никто и никогда не заставит меня прийти сюда еще раз.

Второе января. Лежу, отвернувшись к стене. Он пьет второй день подряд, бродит по комнатам, как призрак, изредка гремя на кухне пустыми бутылками. Периодически порывается опять что-то выяснять, но видя, что я не реагирую, машет рукой и уходит. Я слышу, как он жалуется дочке, рассказывая, какая я плохая и как он со мной мучается. Ничего не помнит.

Потом они вместе смотрят мультфильмы, и он пьяно плачет, напоказ, наигранно и громко. Дочь его уже не утешает, привыкла. Ночью опять пытается приставать, но, к счастью, вырубается. Потихоньку встаю, обшариваю его карманы. Пусто. Дверь металлическая, не открыть. У дочки ключа нет.

Третье января.

– Пошла вон! Убирайся отсюда, шлюха! И забудь сюда дорогу, поняла?

В подъезд летят мои вещи, пальто, сапоги.

– Дочь, пойдем со мной?

Качает головой.

– Нет, мам. Я его одного не оставлю. Ты ж его знаешь, вдруг что-то сделает с собой?

Плачет. Бл…во! Ну за что это нам?

– Пошла вон, я сказал! Или тебя вышвырнуть?

Прохожу мимо него, напоследок получаю удар между лопаток, и дверь за мной захлопывается.

Четвертое января.

Сижу на подоконнике восьмого этажа, пью чай, глядя, как густо падает снег. Рядом – склеенный скотчем телефон, сотню раз проверяю, работает ли, чтобы не пропустить смс. От звонка вздрагиваю, хватаю трубку, нажимаю кнопку вызова.

– Алло!

– Наташ…

Сбрасываю. Ничего нового. Протрезвел, переболел и теперь не поверит, что все это было. Ну, хоть одна радость – за дочку можно не волноваться.

Шестое января.

Читаю снова и снова несколько слов на экране телефона, и на сердце тепло, губы растягиваются в улыбку, и я вижу, чувствую его, любимого, родного – далекого, счастливого, теплого…

«Люблю тебя»…

И я люблю. Безмерно люблю тебя, мой единственный. Скучаю.

За окном – бело. Все новое. Новый снег, новый год, новый мир. И новая я. Белые-белые крылья за моей спиной.

Анита Шухардина

Я буду любить тебя вечно

Ту фифочку Анке как-то видела. Возвращалась с мамой из студии, а тут у обочины притормаживает папина черная «Леда», дверца распахивается, и из салона является она. Папа высадил фифу и укатил, их так и не заметив. А фифа поперла по тротуару, каблучками цок-цок. Ничего так с лица, но вовсе не красивее мамы.

Правда, и не уродина вроде Анке. Что уж тут говорить.

Анке сторонилась зеркал. Заглянешь и испугаешься: ключицы торчат, волосы жиденькие, серые, как у старухи, глаза бледные, навыкате. Жаба.

– Папа звонил, – сказала мама.

Они завтракали вдвоем. За окном розовело небо, и на фоне рассвета четким сумрачным абрисом выделялась крыша соседней многоэтажки. В углу подоконника мурлыкало радио.

– Снова командировка? – Анке, обжигаясь, прихлебывала чай.

– Да, в новый филиал. Ты большая, должна понимать, что… – Мама запнулась на полуслове. Отчеканила: – Папа сейчас много работает и поэтому не может бывать дома каждый день. Выпрями спину, Анна! Не горбись!

Анке послушно расправила лопатки.

– Как подготовка? Скоро экзамены.

– Историю повторить осталось.

– Ты должна стараться. – Анке кивала в такт маминым нравоучениям, не особо вслушиваясь в слова. – Престижный лицей… юристы всегда в цене… зависит будущее…

Потом мама выдохлась и умолкла. Анке собрала тарелки, оглянулась:

– Ладно, мам, я заниматься.

– Подожди. – Мама подняла голову, вокруг ее глаз темнели круги. – Сегодня я на дежурство, и если бабушка не придет, тебе одной ночевать.

– Хорошо.

– Но никаких гулянок, ясно? Билеты повторишь и спать.

– Да, мам.

– Смотри, Анна, – с угрозой сказала мама. – Принесешь в подоле – убью.

Анке молча смотрела в пол. Какой подол? Она тихоня, рта боится раскрыть, даже с девчонками не разговаривает, не то что с мальчиками. Наверное, ей было б лучше вовсе никогда не рождаться на свет.

– Задание в студию сделала?

Анке вздохнула, выудила из папки, брошенной на подоконник, лист акварели. Протянула рисунок маме.

– Цветок папоротника. Хорошо получилось, правда?

– Неплохо, – устало сказала мама. – Папоротники не цветут.

* * *

От Ляли разило потом, табаком и бензином. Забористый букет, но Ксавье возбуждало такое амбре. Да и дамочка покладистая, эта мойщица с автозаправки. Денег не просит, уйдешь в загул – слова не скажет. Не то что бывшая супруга. Эх, лучше не вспоминать.

Он утянул Лялю в комнату, хлопнул по гузке – нагнись, мол. Да, бабец что надо, думал он, тиская под футболкой набухшие груди. У иных дамочек вымени считай что и нет – не сиськи, а прыщи какие-то, а тут буфера так буфера!

Ляля пискнула, когда Ксавье игриво куснул ее за шею. Рука переместилась ниже, оглаживая огромный живот. Ребенок брыкнулся изнутри, и от этого движения, отдавшегося толчком прямо в ладонь, в трусах аж взыграло. Ксавье рывком задрал на Ляле юбку, пальцем потыкал среди волосни. Плюнул, растер, прицелился и с усилием втиснул член куда следует. Ляля вскрикнула, но пощады не дождалась. Член с хаканьем долбился в шток влагалища, Ксавье пыхтел, сопел, наяривал. Ляля, смирившись, подмахивала задом.

– Клево трахаетесь, – сказали за спиной.

Ксавье отпрянул от Ляли. Член качнулся и позорно обвис.

– Ты-ы… – путаясь в трусах, прохрипел он. – Ты-ы… откуда взялся? Что здесь делаешь вообще?

– Ну, извини. У тебя дверь нараспашку, в курсе?

С прошлой зимы не виделись. Сколько ему, четырнадцать? Вы-ырос, сволочь, – так вскоре и макушкой станет вровень. Чернявый, в мать, а глаза светлые, отцовские. Ксавье знал по опыту – дамочки млеют от таких глаз.

Ляля кое-как прикрылась юбкой.

– Кса-ав… кто это?

– Сын, – хмуро ответил Ксавье.

Учебник давно валялся заброшенным. Теперь Анке отложила и книгу. «Практическая магия, – гласил аляпистый заголовок. – Тайные силы природы для исполнения ваших желаний».

Через пять минут она стояла на лестничной площадке одетая – джинсы, кроссовки, ветровка. Закрыла дверь, повернула ключ в замке. Опрометью сбежала по лестнице.

У подъезда остановилась. Тихо-то как, только за аркой с шелестом проносятся машины. И небо ясное, ни облачка, – значит, звезд будет много, будто в августе, хотя лето только сегодня перевалит за половину. Ведь эта ночь – особенная. Ночь летнего солнцеворота.

Ночь цветения папоротника.

Анке сорвалась с места. Пронеслась мимо детской площадки, мимо парковки с дремлющими автомобилями. Свернув под арку, вприпрыжку кинулась к остановке.

Десять минут до вокзала. Сесть на электричку, выйти на полустанке близ Эльмота… страшно, даже дыхание схватывает, но надо быть полным ничтожеством, чтобы упустить свой шанс. Ведь только в глухом тысячелетнем лесу можно надеяться на действенность магического обряда. Так пишут в книгах.

Она сумеет.

Ляля уперла руки в бока.

– Оборзел? Сынка своего мне на шею повесить хочешь? Что он сюда приперся? Дома наскучило?

Ксавье тосковал. Вот разошлась дамочка! Аж в ушах звенит.

– Тише, зая, – уныло повторял он. – Не шуми, пацан в комнате, услышит…

Ляля выругалась, длинно и нецензурно. А потом тяжко опустилась на табуретку и заплакала.

Помедлив, Ксавье обнял Лялю, погладил по волосам. Она ревела долго, уткнувшись мордой ему в живот. Затем, еще вздрагивая от рыданий, потянула носом и сказала:

– Я ведь рожу скоро, Ксав… куда нам. Скажи ему, пусть уходит… а?

– Скажу, – нехотя обещал Ксавье.

Он встал, почесал зад и уже собирался окликнуть сына, как в прихожей негромко стукнула дверь. Ксавье протопал в коридор, заглянул в комнату – никого.

Ушел, подумал Ксавье. Слышал, значит, как Лялька лаялась. На душе было смутненько. Сын как-никак. Когда-то катал его на закорках…

Терзаемый муками совести, он сунул руку в карман трико. Под пальцами приятно хрустнула заначенная двадцатка. Завтра хватит на пиво. И кальмарчиков.

Жизнь определенно налаживалась.

Он бесцельно брел по обочине. Автомобили проносились мимо реже и реже, небо меркло, близилась ночь. Идти, собственно, было некуда.

– Малой! Эй, малой!

Рядом зашуршали шины, скрипнули тормоза. Из окна внедорожника, свесив руку, выглядывал мужчина в тренировочном костюме. На запястье блеснули золотом огромные командирские часы.

Мальчик отступил назад, чуть не запнувшись о бетонный поребрик.

– Отвали.

– Да ты не трясись. – Мужчина улыбался, у него было широкое открытое лицо – как у моряка на рисунке в детской книжке. – Поздно гуляешь, говорю. Копы загребут, так родителям мало не покажется.

Он промолчал.

– Или собрался куда? Если что, так подброшу. Так куда надо-то?

Он поколебался и ляпнул первое, что пришло в голову:

– В Марницу.

– В Ма-арницу? – протянул мужчина. – За Эльмотом? Далеконько. А деньги-то есть?

Мальчик замотал головой.

– Из дома сбежал, что ли? Видал я тебя сегодня на рынке. Работу ищешь?

Он кивнул. Дверца вдруг распахнулась.

– Садись, – бросил мужчина. – Как раз туда собираюсь. На полдороге в местечко одно заедем, а к утру будешь в своей Марнице.

* * *

…Всякое рассказывают об Эльмоте, крохотном осколке тех лесов, что росли здесь еще во времена мамонтов. В газетах пишут, что ночами над Эльмотом кружат вереницы цветных огней, что в пещерах над рекой живут заросшие шерстью чудища – йети и что пропадают бесследно забредшие сюда случайные путники – туристы, рыболовы, грибники. Может, и сочиняют впустую, да только лучше б те истории оказались правдивыми: иначе как надеяться на силу волшебства?

Анке шла медленно, почти на ощупь, сдерживая дрожь в коленях. Под ногами с треском сминался подлесок, где-то высоко гикнула и заухала невидимая сова. Затем путь преградило поваленное дерево, сухие сучья тянулись из тьмы, словно ломкие пальцы скелета. Всхлипнув, Анке кое-как перелезла через ствол и на той стороне вдруг увидела то, что искала.

Деревья здесь расступались, и пролесок густо зарос папоротником, серебрившимся в мягком сумеречном свете. Она пригляделась к перистым удлиненным листьям – да, то, что надо: не орляк, не колчедыжник, а щитовник. Щитовник мужской, разрыв-трава, жар-цвет.

Анке выбрала куст повыше, опустилась перед ним на колени, вдохнув запахи трав, мха, влажной лесной земли. Сломанной веткой очертила круг, замкнув в нем себя и папоротник, и, затаив дыхание, возложила руки на листья.

– Загорайся, жар-цвет, – облизнув пересохшие губы, четко и звонко приказала Анке. – Исполни загаданное. Пусть папа вернется домой, пусть мама перестанет мной командовать, пусть в школе не будут… – Голос сорвался, она кашлянула и зачастила испуганной скороговоркой: – Пусть у меня появятся друзья, пусть я стану хоть кем-нибудь в этой жизни, или пускай я смогу умереть…

Ветер зашелестел в кронах. Замирая в благоговейном ужасе, Анке смотрела на свои руки, русалочьи бледные в бликах восходящей луны, – вот-вот между пальцев вспыхнет огонек, затанцует на листьях пламенем колдовской свечи, переливаясь кипенно-белым, карминным, золотым. Но минуты текли, а папоротник не расцветал. И не расцвел, разумеется, а она-то, идиотка, так верила глупым книжонкам!

Снова на знакомой дороге Анке оказалась уже в полной темноте. Но ветвившийся развилками проселок не вывел ее к бревенчатым домишкам полустанка. Вокруг только гуще смыкался лес, а колея сужалась, зарастала кустарником и, по-видимому, уходила в никуда.

Анке заблудилась.

– Что это?

Мальчик вертел в руках синий блестящий шарик, не больше грецкого ореха. Надо же, неактивированный, подумал Лотош. Должно быть, завалялся с прошлого раза, когда вывозил на дачу жену с детьми.

Он присел на диван рядом с мальчишкой.

– Новинка ассортимента. – Забрал у пацана шарик, небрежно подбросил и снова вложил мальчишке в ладонь. – Эрзац-фантом.

– Что-о?

Лотош усмехнулся.

– Сосредоточься, – приказал он. – Представь что-нибудь… скажем, банку с пивом. Давай, действуй.

И, развалившись на диване, приготовился наблюдать.

Мальчик закусил губу. Ба, да он даже зажмурился от напряжения! Правда, почти сразу вновь распахнул глаза, вытаращившись на собственный кулак.

Чпок! Вздрогнув, мальчишка разжал пальцы, и с его пятерни соскочил на пол небольшой, с локоть, но вполне натуральный черт. С поросячьей мордочкой, копытцами на ногах и с рожками на черной, как у негра, башке.

– Клево! – восхитился мальчик.

Черт обернулся, стрекотнул что-то неодобрительное и бесследно растаял в воздухе. Дешевка все-таки. Ресурс исчерпан.

Мальчик захохотал, с горящими глазами обернулся к Лотошу:

– Отпа-ад! Крутая штука!

Лотош тоже засмеялся, хлопнул пацана по острой коленке.

– А то! Технологии будущего, как грится.

Он расстегнул поясную сумку. Порывшись, вытащил еще один шарик и протянул мальчишке.

Тот неуверенно мотнул головой.

– С-спасибо. Но у меня денег…

– Не твои проблемы.

И Лотош сам запихал эрзац-фантом в карман мальчишкиной рубахи.

– Делов-то. – Его рука по-хозяйски легла пацану на колено. Отдохнула немного и медленно поползла вверх, по бедру, а добравшись наконец до паха, легонько сжала там, в паху.

Мальчишка дернулся. Готов, стало быть, взвиться в негодовании. И взвился б, да только Лотош умел осаживать малолеток.

– Будешь вопить – урою, – обещал он, не повышая голоса. – За неблагодарность. За все в этой жизни надо платить: за жрачку, за крышу над головой… за транспортные, так сказать, услуги. Усек?

Мальчишка подумал и кивнул. Поверил, значит. Лотош опять засмеялся.

– Не ссы, не обижу. – Он стянул мокрую от пота футболку, остервенело поскреб под лопаткой. – Айда-ка на речку, искупнемся. Целый день в разъездах.

Лотош бултыхнулся с мостков, долго плавал в черной парной воде, не упуская из глаз смутную в потемках фигуру мальчика. Его рюкзак Лотош на всякий случай запер в машине, а впрочем, пацану по-любому некуда деться.

Славный парнишка, подумал Лотош, ныряя под мостки. Из небогатой семьи, сразу видно, но бродяжничает от силы неделю. И хоть всерьез за мальцами ударяют только пидоры, на эту ночь лично он, Лотош, предпочтет вот такого вот домашнего херувимчика, чем его прожженных ровесниц. А после несложно будет с выгодой пристроить пацана.

Он вынырнул, плещась и отфыркиваясь. На досках растеклись лужи, качались у тропинки потревоженные ветки ивы. Мальчишка исчез.

Ночь колыхалась листвой, звенела по-комариному, тонко и жалобно кричала птицей, названия которой он не знал. Горели обожженные крапивой руки, саднили царапины на лице – тогда, удрав с мостков, он затаился в ивняке и сидел там, пока разъяренный Лотош, матерясь, обшаривал берег. Только когда наступила тишина, он выбрался из укрытия и, стороной обходя дачный поселок, через Эльмот зашагал к трассе.

Но где она? Сейчас появится, говорил он себе, скоро, вон за той луговиной. Но трассы не было, была только тьма, и шепот деревьев, и тонкий ломтик луны в опрокинутой чаше небес.

Сзади хрустнула ветка. Мальчик, не оборачиваясь, прибавил шагу. Позавчера он видел, как погиб человек, бродяга в изодранном рыжем пальто, случайная машина сбила его и умчалась, не притормозив. Сейчас мерещилось, как тот бродяга, мертвый, крадется сзади, из проломленного черепа на листья каплет черная кровь. Или это Лотош подбирается в темноте?

Мальчик побежал. Он летел, не разбирая дороги, когда мир кувыркнулся и земля, внезапно приблизившись, больно ударила в грудь. Что-то маленькое, твердое уперлось в ребра, рядом с бешено колотящимся сердцем. Он пошевелился, прислушиваясь – никого. Тогда он встал и вынул из кармана тот самый шарик. Эрзац-фантом.

Его даже затрясло от злости – надо же, чуть не продался за побрякушку! Он размахнулся, чтобы зашвырнуть шарик куда подальше, но опустил руку. В карманах пусто, завтра жрать будет не на что, а возвращаться домой… ну уж нет. Эрзац-фантом можно сдать, например, в ломбард, а там, сказал он себе, я придумаю что-нибудь.

Он двинулся дальше, насвистывая для храбрости. Заблудился? Ну и подумаешь! Если что, он пересидит ночь под кустом, а утром обязательно отыщет дорогу. А байки о нечисти, живущей в Эльмотском лесу, конечно же, всего лишь враки и небылицы.

Скоро во мгле среди ветвей забрезжил просвет, и перед ним открылась полузаросшая лесная колея. Напротив у сосны сидел, скорчившись, кто-то худенький. Девчонка.

Анке огрызнулась:

– Не твое дело.

Несколько минут назад она решила, что не доживет до рассвета. Кураж, толкнувший ее в Эльмот, схлынул, остался только страх – такой, что хотелось скулить. А услышав чьи-то шаги, она сжалась в комок, совершенно парализованная. Лесной монстр, кто еще? Он изнасилует ее и перегрызет горло. И Анке так и не вернется домой.

Идет, насвистывает. Вот приблизился, встал напротив, переминаясь с ноги на ногу. Сказал ломающимся мальчишеским голосом:

– И что ты тут делаешь, а?

Анке открыла глаза. Маньяк был щупловат и с виду не старше ее самой. Она вскочила, рассерженная. Самый обыкновенный мальчишка! Да кто он такой, чтобы ее допрашивать?

– Не хочешь – не говори, – пожал плечами тот. – Просто я думал, может, ты знаешь дорогу?

Анке покачала головой и снова чуть не разревелась. Мальчишка вздохнул.

– Пойдем искать вместе?

Она тупо смотрела на него. Тогда он сказал:

– Ну, пока, – и зашагал прочь.

Анке шмыгнула носом. Она вдруг поняла, что еще немного – и снова останется одна. А еще она сообразила, что только что невообразимо смело разговаривала с мальчиком. И не испытывала перед ним, совершеннейшим чужаком, никакого запредельного трепета.

– Подожди!

Она кинулась следом, вцепилась ему в локоть. Сразу отшатнулась.

– Извини.

Мальчик засмеялся и кивнул на ее сумку.

– Давай понесу.

Анке покраснела. Раньше ей никто и никогда не делал таких предложений. Язык словно прилип к небу, но ничего, ночной спутник болтал за двоих. Они шли бок о бок, и Анке казалось, что ее плеча порой касаются едва уловимые волны тепла, словно от включенного обогревателя, – мальчишка был совсем рядом. Анке иногда украдкой косилась на него и сразу отводила взгляд, а он тарахтел об отчиме и что учителя – придурки, что он хочет стать автомехаником, что папаша пьет и лодырничает, а вон та звезда – видишь? – называется Альфа Центавра.

В лесу раздался треск.

Долгий протяжный стон, хруст веток: что-то надвигалось на них из темноты, шло, не таясь, сознавая свою силу, невидимое чудище, злой дух Эльмота. Анке и вскрикнуть не успела – мальчишка схватил ее за руку, оттащил в кусты. А тот, рвущийся сквозь ветки, выбрел на дорогу, отчетливо различимый в озерах лунного света – высокий, черный, с раскидистыми рогами на горбоносой голове. Снова вздохнул и скрылся в чаще – молодой лось, Alces из семейства оленевых отряда парнокопытные.

Анке и мальчик посмотрели друг на друга и рассмеялись.

– Бр-р-р, ну и дубак!

Лесная дорога вывела их на высокий речной берег. Над водой стелился туман, его жемчужные пряди цеплялись за ветки ив, касались кожи зябкими влажными пальцами. Скулы сводило от холода.

– Д-да уж, – стуча зубами, согласилась Анке. – А сегодня солнцеворот, знаешь? Раньше в такие ночи всегда разжигали костры. И прыгали через них, чтобы год был удачным.

Мальчик фыркнул.

– Правда, что ли? Вот чумовые! Жалко, спичек нет, а хотя… – Он снова схватил ее за руку, и от его прикосновения странно заныло в низу живота. – Вон тот куст, видишь? Пусть он будет как бы костер.

Анке хлопнула ресницами.

– Надо двигаться, а то совсем задрыгнем. Бежим!

Он рванулся с места, и Анке послушно заторопилась следом, она была как железная гайка, которую притягивает магнит. Как перышко, подхваченное ураганом, сама не своя.

– Прыгаем!

Отталкиваясь от земли, Анке испугалась, что сейчас они грохнутся в самую гущу колючих веток, но они, не размыкая рук, приземлились в некошеную траву. Над головой подрагивали лиловатые в темноте соцветия кипрея. В книжках пишут, если влюбленные вместе перемахнут через огонь, то их союз будет вечным – впрочем, с грустью подумала Анке, мы не влюбленные, да и костер был лишь понарошку.

– А теперь играем в вездеход, – объявил мальчик. – Делай как я.

И он на четвереньках ринулся в травяные дебри, выкрикивая:

– Я вездеход-один! Я вездеход-один! Держу курс на космическую станцию!

Потом, запыхавшиеся, разгоряченные и насквозь промокшие от росы, они сели на пригорке, тесно прижимаясь друг к другу. В небе мерцали звезды, и одна из них была – Альфа Центавра.

– Моя сестра обожает эту игру, – сказал мальчик. – Она мелкая, три года. И брат есть, еще младше. А у тебя?

– Только родители. И то папа… – Анке замолчала.

Мальчик тронул ее за плечо.

– Слушай, а зачем ты поехала? В Эльмот, ясное дело.

И Анке ему обо всем рассказала.

– Значит, не получилось?

Она горестно кивнула, моргнув своими чумовыми глазищами. Тогда он вскочил:

– Делов-то! Айда попробуем вместе! Все будет зашибись.

Он потянул ее в лес. Обалденная девчонка! Не то что овцы из его класса – у тех кишка тонка в одиночку провести ночь в Эльмоте. А Анкин папец – урод, ясное дело. Но так уж выходит, что все взрослые – или сволочи, или придурки.

Давешний шарик словно сам собою скользнул в ладонь. Как-нибудь с голоду не подохну, подумал он, так пусть Лотошев подарочек сгодится на что-то большее, чем жрачка.

Пальцы стиснули эрзац-фантом. Он ожидал знакомого покалывания, еле заметного, будто щекотка, он ожидал, что шарик вдруг сделается горячим – не удержать! – а потом лопнет, расколовшись на две половинки. Замирая в нетерпении, он ожидал, что с ладони стечет на ковер подлеска живой огонек, затанцует на листьях папоротника пламенем колдовской свечи, переливаясь кипенно-белым, карминным, золотым.

Он ожидал, как несколько часов назад ожидала Анке, и, разумеется, не дождался.

Мальчик незаметно разжал кулак. Игрушка лежала на ладони мертвой пластмассой. Значит, Лотош обманул, обвел вокруг пальца. А на что еще, холодно сказал он себе, ты рассчитывал?

Несильно размахнувшись, он бросил фальшивку под ноги и обернулся к Анке. Странно, ее лицо словно светилось в сумраке, а в широко раскрытых глазах играли отблески огненного зарева.

– Гляди, – хрипло шепнула она.

И тогда он тоже увидел, как недалеко впереди, в зарослях папоротника возле поваленной ели, вспыхнул, не опаляя листьев, золотой в алом сиянии – невозможный, настоящий, волшебный, живой, несбыточный – цветок.

Они смотрели на него, держась за руки, пока последние искры не отгорели, растаяв в лиловом воздухе. Держась за руки, вернулись к реке.

Анке снова стала бить дрожь, и она, ссутулившись, вся сжалась, пряча ладони под мышками. Точно так же делала мать, когда маленьким он заигрывался на площадке: ежилась от холода, пока он, перепачканный и счастливый, шлепал по лужам. Брат родился хилым, плачет сутками напролет, отчим на работе, как они там?

Анке ойкнула:

– А я ничего не загадала…

Мальчик облизнул губы. Он хотел сказать Анке, что она клевая и что ее желания обязательно сбудутся. Что таких, как она, он никогда не встречал. Что пускай мир погряз во зле и неправде, но они сегодня видели чудо. А это, наверное, что-нибудь да значит.

Так он хотел сказать, но ему не хватило слов. Поэтому он только обнял Анке и шепнул:

– Ты очень красивая.

Они сближались медленно, словно пугливые молодые зверьки. Соприкоснулись губами и отпрянули, и снова начали путешествие: неизведанные страны лежали перед ними, и они изучали их ландшафт прилежней картографов в научной экспедиции. Бережно, как художник расписывает тушью страницы драгоценного манускрипта.

Тихо в келье; завиток за завитком ложатся на выбеленный пергамент. Олени в удивлении оборачивают гордые головы, лисы подходят к палаткам, не ведая страха перед людьми. Шумят янтарные сосны, грохочет река на перекатах, бьет хвостами форель, и везде – в воде и воздухе, и под пологом лесной чащи – и кипит, и ликует, и умирает, чтобы снова родиться, вечно юная жизнь.

А путь ведет дальше, вдоль станового хребта позвоночника, к впадине в основании затылочной кости. Глубоко, под тонкой кожицей земной коры, под тягучей мантией мышечной ткани мощно и часто пульсирует сердце, и кровь расплавленной лавой струится по руслам артерий. Кружится голова; жарко, и сладко, и маетно, и ноги подкашиваются, и тянет опрокинуться навзничь, в травы и росы, в звезды, в горячку любовного забытья.

И в последний миг перед тем, как исчезли всякие мысли, он подумал, что отчим, если по-честному, мужик нормальный, а еще он подумал, что хватит валять дурака, набегался, пора возвращаться домой.

С реки стелился туман. Белые змейки ползли по траве, обвивались вокруг стволов деревьев, полупрозрачным маревом подергивали светлеющее небо. Еще немного, и берег утонет в густой молочной мгле.

Они явились с туманом. Дымчатые фигуры одна за другой возникали из ниоткуда, босые ноги ступали по воздуху, едва касаясь верхушек трав. Старшая, с венком из мятлика и шалфея на длинных волосах, хищно вытянула голову, всматриваясь: где чужаки?

Человечьи детеныши ночь напролет резвились на Священном Лугу, досаждая им возней, и криками, и неуместным смехом. Достойные отпрыски своих отцов, не желающих помнить древние обычаи. Высокомерных в собственном могуществе, возомнивших себя владыками земли.

Что ж, невежи и святотатцы, наказанием за ваш проступок – смерть.

Старшая скользнула вперед, ее сестры тенями последовали за ней. Они окружили поляну, теснее и теснее смыкая круг, и у березы, на ложе примятой травы, увидели тех, кого искали. Чужаков из Мира-за-Лесом, обнаженных и беззащитных, тесно переплетшихся телами под аккомпанемент соловьиных трелей.

Они, невидимые за туманом, долго смотрели на детей человеческих, и старшая медленно, не в такт убыстрявшимся движениям вечного танца, одобрительно качала головой. А когда обряд завершился и дети человеческие, усталые и счастливые, уснули в объятиях друг друга, тогда старшая подала знак, и они в молчании покинули берег, беззвучно и стремительно, как с началом дня развеивается утренний туман.

Над миром, пылая, восходило жаркое солнце.

* * *

– Мне звонили из лицея, – неестественно спокойным голосом сказала мама.

Анке поправила прическу. Она еще не привыкла к ощущению коротко остриженных волос.

– Сообщили, что по твоей просьбе отец забрал документы. Можешь объяснить, что происходит?

Анке пожала плечами.

– Могу.

– И насчет студии тоже. Чем ты занимаешься, когда прогуливаешь занятия?

– Работаю, – сказала Анке. – А учиться я буду в колледже при биофаке. С моим аттестатом меня туда уже зачислили. Без экзаменов.

Мамины глаза сузились, на скулах проступили красные пятна.

– Тварь неблагодарная! Ради тебя одной стараюсь, а ты…

Пощечина не была сильной. Мама совсем не умеет давать пощечины, с состраданием подумала Анке. И боится жить.

– Не делай так больше. – Анке встала из-за стола. – Иначе я уйду жить к отцу. Я ведь знаю, что вы разводитесь.

Она приготовилась выдержать новый натиск бури, но мама молчала. Поколебавшись, Анке тронула ее за плечо:

– Пожалуйста, подпиши.

Мама отняла ладони от лица. Спросила глухо:

– Что это?

– Разрешение на аборт, – очень мягко объяснила Анке. – И поскорей, если можешь: меня ждут в лаборатории.

В лабораторию при институте ее устроила Эльза, папина будущая жена, – мыть пробирки, ничего особенного, но Анке была рада и этому. И сейчас, мчась по улице, она снова радовалась наконец-то обретенному счастью.

Если сегодня получится повторить тот опыт с чашками Петри… Эльзин начальник считает, что из нее, Анке, наверняка выйдет перспективный специалист. Что с таким упорством и талантом ее ожидает блестящая научная карьера.

Перепрыгивая через лужу, Анке поймала улыбку случайного прохожего и широко улыбнулась в ответ. Жаль, конечно, что нельзя оставить ребенка, осенним листком мелькнула мимолетная мысль, но сразу исчезла, словно унесенная порывом ветра. Будущее манило ее, захватывающее и лучезарное, и она поспешила ему навстречу без сожалений и колебаний.

Дарья Зарубина, Вячеслав Бакулин

Лисий край

Она убегала, изредка оборачиваясь и хохоча. Дразня, нарочно распаляя в нем древний инстинкт хищника. Плескался по ветру лисьим хвостом белый подол. Мелькали обнаженные ступни, взметая кровавые медяки осиновых листьев. И князь гнал свою добычу, гнал без жалости. Шел как зверь на манящий терпкий запах живого, животного, сладковатый и горячий. И страсть, темная и жадная, сродни ярости, застилала ему глаза. Как широколобый молодой гончий пес, летел он в хрустальной прохладе осеннего леса, ведомый лишь одним желанием – не выпустить из виду мелькающее впереди светлое платье и облако рыжих волос.

И странный, торжествующий звук, чистый и дерзкий, как звук охотничьего рога, вырвался из его горла, когда он понял, что ей не уйти. Лисичка вновь засмеялась, когда он рванул ее за плечи. Они покатились по траве, листьям. Влажные еловые лапы хлестали по лицу. Сцепились отчаянно, ни один до последнего не желая сдаться на милость победителя. Он навалился волкодавом, рвал ее рыжий мех. Она не уступала ему, с дикарским горловым рычанием норовя вцепиться в шею. И когда слепая, страшная страсть готова была превратиться в ярость, она поддалась. Подставила мягкое лисье горло под оскаленную пасть торжествующего противника.

И, подмяв под себя своенравную и лукавую жертву, князь уткнулся носом в огненные волосы, жадно вдохнул пряный запах пота и мяты. Она обвила его бедра ногами, и тонкое светлое платье пролитым молоком расплескалось по багряной и золотой листве. Звонкая прохлада до предела обострила все чувства. Ему казалось, он ощущает в этот миг всё – каждый золотистый волос, каждую клеточку горячей кожи, каждую родинку, темную и хищную, как глаз куницы. И владеет всем этим безраздельно.

Но это продолжалось лишь мгновение. Она с силой оттолкнула его, опрокинув на спину. Взгляд, еще миг тому назад полный сладостного обещания, искушения, янтарного меда, полыхнул властным огнем. И прекрасная всадница тотчас послала его в галоп, настойчиво диктуя свой первобытный ритм. Привычный властвовать, он рвался, сам не в силах дать себе отчет, чего больше желает – сбросить ее, подмяв под себя, или послушно следовать туда, куда она гонит его, подхлестывая, следовать, повинуясь движениям ее бедер и рваному ритму дыхания.

Вскрикнув, лесная чаровница упала ему на грудь, приникла, ластясь, потерлась теплой щекой. Но он уже не верил этой обманчивой ласке. Он помнил ее горячий взор владычицы, ее хищные ноздри, ловившие его запах. Женщина – его женщина – прикусила губу, борясь с захлестнувшей волной наслаждения. И вид тоненькой алой полоски, следа укуса, под нижней губой, заставил его с шумом втянуть воздух в грудь, внезапно ставшую тесной.

Лесная хозяйка, лисья Астарта, лежала, приникнув к нему, тяжело дыша. Покорная и мягкая, как согретый солнцем мед. И он мучил и любил ее, неистово мстя за краткое владычество…

Солнечный луч вспыхнул в ее рассыпавшихся по листве волосам. Ветер, рванув полог облаков, бросился к земле, коснувшись ледяным крылом обнаженного плеча князя. Лисичка вздрогнула от холода и прижалась теснее, когда Мечислав подхватил любимую на руки, завернул в свой плащ и понес к хижине.

– Останемся здесь, под соснами, – прошептала Ванда, такая мягкая и обманчиво покорная, обнимая князя за шею, уткнувшись курносым носиком в ямку над ключицей. – Там, дома, я больше не буду Лаппэ. Мы с тобой уже не сможем быть вместе. Ты знаешь, лисы не любят, когда мужчина входит в дом Лаппэ. Останемся здесь. Скоро солнце прогреет лес и станет теплей. Не хочу, чтобы ты уходил так рано…

Мечислав покрепче прижал к себе жрицу.

– Я не уйду. Ты же знаешь, я всегда честно исполняю долг князя. – Он усмехнулся, и в этом коротком смехе послышалась с трудом скрываемая боль. – Поэтому мой Лапекрасташ любим землей и лесными богами…

Ванда почувствовала тотчас. За десять лет учишься слышать даже непроизнесенное. Этому учат два самых строгих наставника – страх и любовь. Поэтому она тотчас уперлась ладонями в грудь князя и строго посмотрела ему в глаза, требуя ответа:

– Опусти меня на землю, Мечко! Немедля опусти!

Князь только рассмеялся и поцеловал сердитую складку между ее бровей:

– Не хочу, чтобы ты простыла, мое сердечко. Лисы не простят мне, если я не уберегу их хозяйку от простуды. Я прихожу к тебе в лес каждую новую луну. И ты ни разу не отвергла меня, а значит – мой край все еще под охраной богов.

– Не умеешь ты лгать, Мечко, – вздохнула Ванда. – И долг князя не только в том, чтобы в новолуние приходить в мой лес…

Мечислав впился в ее губы поцелуем, не позволив договорить.

– Не могу я, счастье мое. Они могут требовать, чтобы я исполнил этот долг. Но ты – не требуй.

Ванда не произнесла ни слова. Огненная красота Лаппэ померкла, растворившись в знакомых чертах. Не Царица лис – Ванда смотрела на любимого глубокими серыми глазами. И Мечислав подумал, что знает каждую золотую искорку вокруг зрачка. Он и так знал, что она хотела сказать: князь должен взять жену – из хорошего рода, юную, способную родить нового правителя княжеству Лапекрасташ.

А он уже десять лет, с того самого момента, как первый раз шагнул в этот лес, знал, что не сможет стать мужем другой женщине.

Тогда, осенним днем, когда впервые сменилась луна после смерти отца, он пришел на поляну вместо него. Пришел еще не князем – но в надежде не опозорить рода и стать им. Сперва его встретила та, прежняя Лаппэ. Высокая сухая женщина с печальным лицом. Он тогда еще со страхом подумал, что нужно будет лечь с ней на ложе из листьев ради того, чтобы боги любили Лапекрасташ. По счастью, она не приняла его, как жрица князя, только поцеловала в лоб и попросила дождаться ее возвращения. А потом привела за руку Ванду. Рыжую девочку с длинной толстой косой, что шлепала ее по пяткам, когда Ванда убегала в первый раз. Она заплакала, когда он догнал ее и схватил за руку. Закрыла рукавом лицо, а потом опустила руку и долго смотрела своими глубокими серыми глазами. Так долго, что лисы, которые обычно не подходили близко к священной поляне, одна за одной стали появляться из зарослей, обступая их.

Мелькнула страшная мысль – если она не признает нового князя, лисы прогонят его. Старейшины часто рассказывали, как лисья хозяйка не приняла князя Вроцека. Как он выбежал из леса – искусанный, в лохмотьях, проклиная лесную ведьму.

Потом старейшины убили его и возвели на престол князя Анджея, отца Мечислава. Анджею повезло. Он провел в лесу множество дней за двадцать лет. И матери даже не закрадывалась в голову мысль просить его не уходить по молодой луне на ковер из листьев. Этого требовала земля, княжеский долг, Лапекрасташ.

Мечиславу не повезло. Он не успел жениться до молодой луны. А после… забрала его сердце рыжая девочка Ванда. Лаппэ. Его Лаппэ. Огненная владычица леса. Робкая, податливая хозяйка его сердца.

От того, первого его прикосновения – грубого, охотничьего, властного – у нее на руке долго оставался след. Потом Ванда просила снова сжать ее запястье так, чтобы отпечатались пальцы. Но Мечислав вместо этого заказал у самого знаменитого во всей округе мастера браслет с лисьими знаками. Ванда снимала его лишь однажды – страшной осенью на третий год княжения, когда попросила передать старейшинам, что идет беда. Он не хотел брать браслета, но уже не Ванда – гордая непокорная Лаппэ повелела ему хранить при себе лисьи знаки и защитить свой край.

В ту осень на Лапекрасташ пришли северяне. Всю страшную осень и кровавую зиму он провел на границах княжества, много месяцев – вдали от лисьего леса. Сколько раз думал он, что не сможет вернуться, что больше не увидит ее. Это придавало сил. Но когда и этих сил не доставало – он думал о том, что будет, если северяне возьмут Лисий край. Представлял себе, как новый князь войдет в ее лес, прося милости у Лаппэ, спрашивая позволения занять престол. Лисий совет может заставить ее! Он помнил, как скалились рыжие, когда Ванда не решалась принять нового князя, как рычали и нетерпеливо тявкали, напоминая, что жрица только передает решение земли и лесного совета. Земля приняла властителя, и Лаппэ, послушная ее воле, должна позвать на ложе из листьев нового господина.

Вспыхивали перед глазами мучительные видения – его Ванда в объятиях северянина, непокорную воле лис Лаппэ гонит рыжая стая, и с лисьих клыков капает ее кровь… Ярость заставляла подниматься, даже когда не оставалось сил. А страх – поднимать меч.

Дураки те, кто думал, что князю Лапекрасташа не ведомо это чувство. У его страха было имя. У страха и любви оно всегда одно. Имя, что было написано на браслете, хранившем его в боях.

Та зима забрала многих, но оставшимся удалось выбить врага за границу лисьей земли, а когда северяне запросили мира – Лапекрасташ стал больше на несколько приграничных деревень. Мечислав уезжал наследником, сыном старого Анджея, а вернулся полноправным владыкой. Князем.

Ванда провожала его девочкой, а встретила женщиной. Он оставлял выросшую на опушке леса хрупкую зеленую веточку, а нашел золотой, налившийся соками колос. И эту новую Ванду полюбил еще больше, потому что из возлюбленной она за эти долгие месяцы разлуки стала родной.

Он едва не завел разговор на совете старейшин, что хочет взять в жены Лаппе. Ванда, как всегда, почувствовала все даже раньше, чем он успел осмыслить свои чувства и принять решение.

– Нельзя, Мечко, – проговорила тихо. Они, завернувшись в его плащ, лежали на груде листьев. Мечислав прислонился спиной к сосне, по которой медленно полз от нижних веток кроны по красному стволу широкий луч, янтарем подсвечивая капли смолы. Ванда прижалась к груди князя, нежно поглаживая пальцами кожу, проводя по краю ворота. – Лисы не позволят. Когда приводят в лес из деревни новую Лаппэ, она от всего людского отрекается. Я в четыре года отреклась, когда меня тетка Надзея от мамы забрала и перед лисами поставила. Не могу я уже вернуться к людям. Через меня теперь земля эта с тобой говорит. От нее я величайшее счастье в дар за служение получила – тебя и… твою любовь. Вдруг, если захочу вернуться, прогневается Лапекрасташский лес? Мы с тобой – ты и я, Мечко, за всех людей Лисьего края в ответе. Ты – мечом, я – наговором. А если прогневается лес – сам знаешь, что с ними будет…

– Знаю, – проговорил Мечислав и замолчал. Не решился сказать того, что крутилось в голове: – Не с ними. Знаю, что с нами будет. Прогневавшего землю князя старейшины развенчают, а потом свои же и убьют. А предавшую лис Лаппэ разорвет стая.

Было так. С тех пор, как погиб на охоте последний из рода исконных князей, не оставив наследника. Лисы привели чужака, тогдашняя жрица вывела его на поляну и назвала князем Лапекрасташа, а растерянные старейшины чужака приняли и поклялись хранить верность тому, кого назовет владыкой земля.

С тех пор и приходится князьям из чужого рода то и дело возвращаться в лес, чтобы подтвердить – не передумала земля, принимает, хранят лесные боги Лисий край и его властителя. Одна беда – десять лет приводил Мечислава на ковер из листьев совсем не княжеский долг.

Трудно было, но чудесную, шальную мечту Мечислав почти забыл – загнал в душу так глубоко, что даже Ванда успокоилась. Разгладилась складочка между золотистых бровей. На долгих семь лет.

Жаль, таков закон жизни, а он выше всех законов княжеских – меняется все, как ни противься переменам.

* * *

Они сидели за столом друг напротив друга. В тусклом, прерывистом свете факелов волосы, бороды, брови старейшин казались клочьями седого болотного мха. Мечислав положил руки на стол, сплел покрытые шрамами пальцы.

Никто из старейшин не проронил и слова. Взгляды говорили. Князь читал в них досаду, горечь, разочарование отца, любимый сын которого, гордость и отрада, повел себя постыдно. Недостойно.

– Мечислав…

Он даже не понял в первое мгновение, кто заговорил. Не смотрел на них. Сверлил взглядом столешницу, пытаясь проследить за узором на отполированном, натертом воском дереве.

…огненный сполох пушистого облака волос, так сладко пахнущих цветущей липой. Волос, на кончике каждого из которых зажигает ослепительную искорку встающее солнце…

– Мечислав…

Князь стиснул кубок, до краев полный хмельного меда. Стиснул так, что заболели суставы, до мертвенной бледности пальцев. Кажется, еще чуть-чуть – и, не выдержав напряжения, из-под ногтей брызнет, как сок из перезревшей клюквы.

…чуть припухшие от бесконечных поцелуев алые губы. Такие теплые, такие щедрые, такие ненасытные, такие безжалостные…

– Князь…

Что он мог ответить. На эти горькие тяжелые взгляды, на невысказанные слова.

Он не раз ходил один на матерого медведя. Помнил острый звериный дух, мешающийся с прелой листвой. Смрад из распахнутой пасти. Ярость и мощь косматого тела, перед которым человек так слаб и смешон. И только дерево и железо рогатины, что кажется такой ненадежной перед этой свирепой силой, да нож за поясом. Нож, которым нужно ударить только раз…

И он пропарывал лезвием бурую шкуру, без страха и жалости. А теперь сам, казалось, пер на рогатину большой косматой тушей, дожидаясь ножа.

Он выгребал в одиночку во время бури на Седом озере поздней осенью, когда ледяная вода то и дело перехлестывает через борт. Костенеющими пальцами стискивал весло уже не потому, что должен, не в слепом желании спастись, сохранить жизнь. Просто потому, что иначе не мог – пальцы свело от холода и напряжения, и сейчас их можно не разогнуть, а лишь отрубить. Волосы, брови, ресницы, усы смерзались сплошной ледяной коркой. И над ним было только затянутое непроницаемой чернотой небо, и он молил о луне, о звезде… Но ветер срывал кожу с лица, и в его стонах слышались причитания плакальщиц… А когда из-за рваного облака показался край лунного диска – он едва не заплакал сам, понимая, что услышан.

И сейчас с его плотно сжатых губ готова была сорваться единственная просьба, мольба – не отбирать бледный узкий луч света, не оставлять его одного в ледяной темноте.

Он сражался один против троих. Сильных, уверенных, хорошо вооруженных северян, спустившихся из моря вниз по реке, чтобы грабить, убивать и жечь. Смеясь, охотиться на его людей, словно на лис. И они смеялись! Когда одиночка в простой белой рубахе заступил дорогу могучим бойцам в длинных, тщательно начищенных песком кольчугах и крепких шлемах. Когда отсекали щепки от его сбитого из липовых досок щита. Когда белый холст перечеркнула сначала одна быстро набухающая алым полоса – на плече, потом вторая – справа, на ребрах. Даже когда дедовский меч пробил оборону одного из них, распахнув на бычьей шее, прямо под крученной из толстой золотой проволоки гривной, еще один рот.

Но смех стих в тот миг, когда Мечислав отшвырнул остатки щита и сам прыгнул вперед с яростным боевым кличем, пластая перед собой воздух. И его глаза не обещали захватчикам легкой победы. Не обещали покорности. Не обещали забавы. Только смерть.

Рассеченное бедро было платой за жизнь второго, чья левая рука с частью плеча не отлетела прочь только потому, что ее удерживал наполовину перерубленный рукав железной рубахи. Оставив меч в ране, точно обезумев, Мечислав набросился на третьего с голыми руками. Чувствуя, как вместе с кровью уходят из тела силы. Понимая, что конец близок. И все же – не в силах остановиться. Может, потому что за его спиной были не только бегущие женщины и дети, не только отчаянно пытающиеся остановить врага немногие воины, ответившие на призыв своего князя. Не только родное городище. За его спиной был лес. Ее лес.

Они покатились тогда по прибрежному песку, сцепившись, как бешеные псы. Нанося отчаянные удары. Хрипя. На ощупь ища перекошенный яростью рот и глазницы врага.

Северянин слишком поздно догадался выпустить свой топор на длинной рукояти, разом сделавшийся бесполезным. Мечислав сквозь багровую пелену, застилавшую ему взор, сквозь бешеный стук крови в голове даже не разглядел – почувствовал на поясе налетчика тяжелый нож в затейливо украшенных ножнах. И когда железные пальцы чужака сомкнулись на горле, выдавливая жизнь и гася сознание, молодой князь нащупал рукоять этого ножа, в последнем отчаянном броске утопив лезвие где-то в зарослях косматой бороды…

И все же даже тогда, в тот день… О, боги! Как же это было легко!

Но что он мог сделать сейчас? Только сжимать кубок в надежде, что боль отрезвит и заставит поднять глаза. Выслушать. Кивнуть, соглашаясь.

– Князь. Мы хотели напомнить тебе о долге. О твоем народе. О твоей земле. О том, что правитель вашего рода занимает свое место лишь до той поры, пока он достоин этого. Мы хотели…

Старый Витольд смотрел, сурово сдвинув брови. В его водянистых глазах цвета позднего, ноздреватого мартовского льда, невозможно было теперь прочесть ничего.

– Мы не станем этого делать, Мечислав, сын Анджея, князь Лапекрасташа. Я вижу, в том нет нужды. Ведь я прав?

С трудом разлепив губы, князь хрипло выдохнул:

– Так. Я помню свой долг. И всегда его помнил.

– Хорошо. Мы решили помочь тебе, князь. Помочь и впредь помнить о нуждах родной земли и твоих людей. Сделать верный выбор. Разве не для того даны правителю советники?

Почти без эмоций, он слушал. Не пытаясь представить, какая она – юная Вия или, как ее чаще называли, Вилка – Волчица. Последняя в роду повелителей соседнего удела Вилклаукаш, Земли Волков. Любимая, единственная дочь воинственного и честолюбивого Владислава. Говорят, она красива. Хорошая хозяйка. Разбирается в заповедных травах и ворожбе. Говорят, женщины ее рода всегда дарили своим мужчинам много крепких и здоровых детей. Часто – близнецов. А чаще всего говорят, что ее отец давно посматривает на Лисий край, мечтая объединить под своей рукой все земли по эту сторону полноводной Бялы.

– Владислав согласен поддержать Лапекрасташ словом и делом. Согласен не только назвать тебя любимым зятем, но и оставить правителем этой земли до тех пор, пока ваш сын и его внук не войдет в полную силу, чтобы править объединенными землями. Гонец из Вилклаукаша вернулся сегодня поутру. Когда луна пойдет на убыль, Вия ступит на землю лис. Твоя невеста. И ты, Мечислав, сын Анджея, князь Лапекрасташа, примешь ее с почтением и любовью, как свою жену и мать будущих детей. Такова воля твоего народа.

– А как же… лисы?

…шелк влажной после любви кожи. Перламутр острых ровных зубок, видных меж разошедшихся в мучительно-сладком стоне губ. Желтые глаза, которые видят многое, но отражается в них только он. Всегда только он…

– Лисы не возражают, Мечислав.

– Они согласны? – Никак не укладывалось в голове, что старики спрашивали у Ванды и она согласилась…

– Не возражают. Для тебя этого должно быть довольно, князь. Готовься к свадьбе…

* * *

Лисы окружали опушку леса кольцом. Неприступным, рыжим кольцом живого пламени. Неприступным – и недвижимым. Лишь едва дрожали меж белых зубов в узких пастях, раздвинутых в вечных лукавых улыбках, алые языки.

Мечислав сделал глубокий вдох и шагнул вперед, не отрывая взгляда от травы под ногами.

Шаг. Еще шаг. Еще. И еще.

«Как ты могла, Ванда? Как? Ты? Могла?.. Спряталась за хищной маской проклятой Лаппэ?!»

Шаг. Еще шаг. И еще.

По внутреннему ощущению, князь давно уже должен был пересечь границу леса Лаппэ. Но под сапогами по-прежнему чуть похрустывали, исходя кружащим голову духмяным соком, стебли высокой травы.

Не выдержав, Мечислав поднял глаза.

Опушка леса была все так же далека, что и раньше. Все это время он шагал параллельно ей, забирая круто вправо.

И все так же беззвучно смеялись лисы.

Прошипев ругательство сквозь стиснутые зубы, князь повернулся и пошел в правильном направлении, неотрывно глядя на лес.

На этот раз, кажется, получилось.

И вот уже он на опушке. Вот две ближайшие к нему лисы, и свободное пространство в десяток локтей между ними.

Чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, Мечислав сделал очередной шаг. И тут же сидящая от него по левую руку лиса совершенно неуловимым для глаза движением перетекла вправо, оказавшись точно на пути человека. Казалось, что круглые желтые глаза зверя находятся на одном уровне с глазами князя.

И в этих глазах написан… приговор?

Мечислав не поверил. Не останавливаясь, начал забирать еще правее. Теперь уже правая лиса переместилась поближе к товарке. И настолько «поближе», что протиснуться между ними, не рискуя задеть, можно было попытаться только боком.

Еще несколько попыток, закончившихся тем же, окончательно уверили князя: его не собираются впускать в лес.

– Я должен поговорить с ней! Должен, слышите?! – воскликнул он в отчаянии.

Никакой реакции со стороны хранителей леса не последовало.

– Ванда! Ванда, скажи им! Ведь ты же слышишь меня, я знаю! Чувствую! Ответь! Ванда! Вандааа!!!

Когда эхо перестало шептать последнее отчаянное «…ааа…», Мечислав круто развернулся и пошел прочь. Стучащая в ушах кровь не позволяла ему расслышать в голосе ветра, шевелящего листву ольх и берез, протяжный, наполненный бесконечной болью стон…

* * *

Два дня бешеной скачки. Конь, исходящий кровавой пеной. Деревья и кусты, мох и травы, сливающиеся перед глазами в безумном танце.

Он почти не спал. Почти не ел. Голова была звенящей и пустой, точно бронзовый котел.

«Ван-да! Ван-да! Ван-да!» – отбивали ритм копыта измученного скакуна.

«Ван-да! Ван-да! Ван-да!» – вторило им сердце.

Мечиславу повезло. На расстоянии дневного перехода от границ Лапекрасташа он почуял запах дыма. Потом услышал ржание коней, на которое его измученный до предела жеребец ответил жалобным, почти человеческим стоном, и неразборчивую речь.

«Успел…» – прошептал князь, без сил сползая на землю и держась за луку седла, чтобы не упасть – затекшие ноги отказывались держать тело, сводимые жестокой судорогой мышцы нещадно ныли. Час или около того он без сил пролежал на траве, чувствуя, как земля, признавшая своего господина, вливает в его тело новые силы.

Но это было только начало.

Несколько раз его чуть было не обнаружили. Но то ли родная земля все еще хранила правителя Лапекрасташа, то ли воины Владислава Волчьего, отряженные в сопровождение его наследнице, были чересчур беспечны и самоуверенны. А может, князю просто повезло.

Откинув полог шатра, Мечислав проскользнул внутрь.

Первое, что он увидел, – водопад блестящих, словно смазанных маслом, иссиня-черных волос. И тонкую, но сильную руку, украшенную гроздью золотых и серебряных браслетов, ласкающих это великолепие резным костяным гребнем.

Несколько ударов сердца князь стоял, не зная, что сказать. Один-единственный вскрик напуганной неожиданным явлением чужака девушки, и сюда ворвется охрана. И объяснить воинам Вилклаукаша, что он не желал ничего дурного, можно не успеть.

– Что тебе нужно?

Бархатистый грудной голос, в котором не было и тени удивления или страха, прозвучал настолько неожиданно, что князь едва не подпрыгнул.

– Твой запах, – пояснила Вия, не прерывая своего занятия и даже не оборачиваясь. – Я почувствовала тебя за сорок шагов от моего шатра и велела страже не чинить тебе препятствий. В следующий раз, когда захочешь остаться незамеченным, попробуй зайти против ветра. А еще, – в голосе девушки скользнула явная насмешка, – как следует вымойся!

Князь облизнул пересохшие губы:

– Здравствуй, Вия. Я Мечислав, сын Анджея, князь Лапекрасташа.

– Вот как? – наследница Земли Волков говорила так, словно ожидала его появления. Отложив в сторону гребень, она принялась заплетать косу и наконец повернулась лицом к гостю.

Мечислав не сумел сдержать улыбки. Весь ее горделивый вид, волна волос цвета воронова крыла, глубокий голос… все подготавливало жениха к тому, что он увидит гордую красавицу с орлиным профилем и сапфировым взором. Такую Мечислав никогда не смог бы назвать женой. Но перед ним сидела не Царица волков, а обычная девушка с большими, чуть раскосыми зелеными глазами и коротким носиком, на котором князь заметил пару бледных веснушек. Улыбнулся вновь, догадавшись, что гордая наследница Вилклаукаша сводила коричневые капельки солнца с лица соком петрушки. Ванда тоже никогда не любила свои веснушки, и Мечиславу долго пришлось убеждать ее в том, что во всех известных ему землях он не видел золота чище. Возможно, ему удастся уговорить Вию не прятать своего золота, и они научатся жить, как добрые супруги.

Да, он пришел в шатер, чтобы сказать, что не сумеет дать той любви, которой достойна молодая волчица. Любви, которой достойна любая женщина. Но если ей достаточно будет уважения и почтения со стороны мужа – он готов назвать ее владычицей Лапекрасташа.

– Прости, юная Вия, что я пробрался к тебе в шатер как вор, но покуда не могу входить как господин. Я пришел, чтобы поговорить с тобой, как с будущей княгиней Лапекрасташа, пришел с открытым умом и сердцем.

– О? Что ж, я не против. Муж должен делиться со своей женой всем. Ты начинаешь мне нравиться, князь. Хотя поначалу я собиралась тебя убить.

Вия положила себе на колени кинжал, который до того искусно прятала в складках платья. Мечислав присел рядом с ней и заговорил. Сперва медленно, тщательно выбирая слова, а потом все скорее и жарче, так что зеленые глаза Вии распахнулись, а губы сжались. Он говорил о Ванде и видел перед собой золотые косы своей Лаппэ, ее нежные губы, хищные ноздри и глубокие серые глаза…

– Я поняла тебя, князь, – наконец выдохнула Вия, задрав подбородок. – Благодарна тебе за прямоту. А еще за то, что даешь мне право выбрать свой жребий.

– Что же ты выбираешь, Вия, дочь Владислава?

Девушка поднялась, и Мечислав последовал за нею.

– Мне нужно время, князь лис, – едва слышно проговорила Вия. – Уходи. Мой ответ ты получишь от отца.

Мечислав вышел. Не успел он опустить полог шатра, как его окружили воины Владислава, подвели лошадь. Он вскочил в седло и рванул прочь, не оглядываясь на то, как спешно снимается невестин лагерь.

* * *

Отбить этот удар получилось с великим трудом.

Отбить этот. Нанести в ответ собственный, пользуясь тем, что воин Владислава на миг потерял равновесие. С усилием высвободить клинок из еще живого миг назад тела. Равнодушно, точно застрявший в колоде для рубки дров топор.

И продолжить кровавую мужскую работу.

Не рвануться на отчаянный животный крик корчащегося рядом безусого Мешко, прибитого к земле широким копьем, – потому что уже поздно и бессмысленно. Не закричать самому, поймав краем взгляда, как секира врубается в грудь старого Вардуна, дни ратной славы которого давно прошли, – не дотянуться, не отбить. Не останавливаться рядом с привалившимся к стволу дерева Витольдом, в горле которого все еще слегка подрагивает стрела, – и не будет больше песен, заставлявших плясать и плакать против воли.

На самом Мечиславе была сейчас только чужая кровь, но каждый миг вокруг него умирали сейчас его воины, его люди, дети Лапекрасташа. Как умирали они с самого начала месяца трав. Умирали за любовь своего князя и гордость Княжны Волков.

«Я не выйду за этого человека», – объявила Вия отцу, вернувшись в Вилклаукаш.

«Он оскорбил тебя?» – сурово сдвинул брови Владислав Волчий.

Вилка улыбнулась воспоминаниям. – «С нежностью улыбнулась!» – потрясенно отметил князь, едва заметно покачав головой. «Нет. Он оказал мне великую честь своим приходом… и своей правдивостью… и своим доверием… Думаю, я была бы счастлива рядом с таким мужчиной».

«Так почему?..»

«Из-за нее. Его лисьей жрицы. Его Ванды. Из-за того, что твоя дочь не может быть второй, отец. Всегда второй. Всю жизнь второй. В сердце. В мыслях. На ложе. Ты сам воспитал меня такой. Прости».

Владислав хмыкнул. Прошелся взад-вперед по терему, поскрипывая сапогами и заложив большие пальцы могучих рук за широкий, богато расшитый серебром кушак. Поглядел на свою любимицу исподлобья: «И ничего нельзя сделать?»

Вия вскинула голову. На миг князю показалось, что глубокая зелень ее глаз сегодня особенно влажно блестит.

«Я… Я стану княгиней Лапекрасташа только в том случае, если его люди преподнесут мне как свадебный дар голову своей Лаппэ!» – срывающимся голосом выкрикнула девушка и, не оглядываясь на отца, выбежала прочь из комнаты.

Удар. И еще удар. Острый запах железа. Острый запах пота. Острый запах крови.

Прыжок. И еще прыжок. Лязг встретившихся клинков. Гул рассекаемого воздуха. Яростный хрип, переходящий в захлебывающееся бульканье.

Уход. И еще уход. Тянущая боль в мышцах, кажется, трещащих от немыслимого напряжения. Тяжесть, что наполняет мечи в обеих руках с каждым следующим ударом. Осознание собственной вины, разрывающее душу сотнями беспощадных крохотных коготков.

Воины Лапекрасташа бежали, не в силах сдержать яростный напор захватчиков. Бежали, поражаемые в спину. Бежали, слыша не исполненные свирепого восторга крики победителей, не хищный посвист стрел и дротиков, преследующий их, но лишь бешеный стук крови в ушах. Бежали, лишь теперь понимая, что их старейшины и князь, возможно, совершили непоправимую ошибку, дав короткий ответ послам Вилклаукаша: «Алчущий чужой головы – да убережет свою!» Позволив возмущению и гневу возобладать над разумом и холодным расчетом. Позабыв, что не незыблема власть людская над Лапекрасташем и заповедным лесом Лаппэ. Не спросив мнения лис. Не узнав волю родной земли.

А теперь земля эта курилась дымами десятков пожаров и щедро орошалась кровью.

И все же именно в лес Лаппэ бежали они – те, кто утратил мужество и веру. И именно там, на опушке этого леса, где совсем недавно – и так давно – его остановили, не пустили дальше лисы, князь их принимал свой последний бой.

Наверное, правитель Лапекрасташа был страшен в тот день. Покрытый кровью с ног до головы, с потухшими, мертвыми глазами, стоял он на пути захватчиков, широко расставив ноги, словно врастая подошвами в землю, которую подвел. Опустив до поры длинные тяжелые мечи в каждой руке. И воины Вилклаукаша остановились на миг, сбившись с шага, потому что каждый из них был жив, переполнен жизнью и столь желанной победой, налит ими до краев.

А против них стоял мертвец. Человек, которому нечего терять. Уже нечего.

И, салютуя обреченному врагу, в оглушительной тишине взлетели к бледному, точно выгоревшему небу мечи и топоры. А потом первый из бойцов Владислава шагнул вперед, изготовившись к бою, и мечи в руках князя ожили, запев торжествующую песню.

…Шестой противник, уже умирая, все-таки дотянулся до него, глубоко вспоров мышцы ниже ребер. Рванувшую тело боль Мечислав принял почти с облегчением. Навалясь на вонзенные в землю мечи и натужно, с клекотом втягивая легкими странно густой воздух, он ждал седьмого. Того, кто поставит точку в этом бою и в этой войне. А люди Земли Волков, похоже, никак не могли решить, кто из них достоин этой чести. Но прежде, чем они определились с выбором, в ушах князя зазвенел отчаянный крик, сотканный из бесконечной любви и муки:

«МЕЧКО!!! ЛЮБИМЫЙ МОЙ!!! БЕГИ!!!»

И тогда князь Лисьего края разжал ладони, выпуская скользкие от крови рукояти мечей, впервые в жизни повернулся к врагу спиной и побежал.

* * *

Преследователи, замешкавшись лишь на мгновение, бросились за ним, но через несколько шагов поняли, что гнать больше некого. Остались окровавленные тела на траве, осталось брошенное оружие. Остались еще звучащие на пределе слуха стрелы, впившиеся в истекающие нагретой смолой стволы сосен. Но последний живой защитник лисьего леса исчез. Истаял в горячем воздухе.

Еще оглушенные гулом крови в ушах, захватчики остановились, озираясь. Но лес был тих и пуст. Молчали птицы, молчали звери, лишь вдалеке слышался протяжный скрип рассохшегося дерева. Тишина сгустилась над головами чужаков, и они замерли, медленно, точно не веря в случившееся, опуская мечи.

Мечислав не сумел пробежать и десятка шагов. Силы оставили его, и он рухнул лицом в траву. И тотчас мягкие теплые руки подхватили его, заставляя подняться.

– Идем, Мечко! – в голосе слышалась мольба. Лаппэ остановила время на поляне лис, но поднять князя с земли бросилась не она, а Ванда. Любимая. Родная. Настоящая. На пределе сил заставляющая его жить.

Совсем рядом тявкнула лиса, затем вторая.

– Я не оставлю его здесь, – не оборачиваясь, ответила им жрица. – Знаю, пора, но не могу оставить его… Еще несколько мгновений. Дайте мне совсем немного…

Время, замершее по велению лисьей жрицы, начало медленно оживать. Тягуче потекли минуты.

– Земле нужны силы, я знаю. И я дам их – столько, сколько необходимо. Только позвольте мне спасти ее господина. Перед вами хозяин Лапекрасташа! Слышите?!!

Ванда ждала чего угодно – грозного тявканья, рычания. Ждала, что безжалостные лисьи зубы вот-вот вцепятся в ее одежду и тело. Но ей ответила тишина. Удивившая лесную жрицу почти настолько же, как и чужаков, застывших на поляне.

Но удивляться, радоваться, благодарить – на все это сейчас не было времени. Ванда торопливо рвала остатки рубахи, ощупывая раны Мечислава, и под ее ладонями они начинали затягиваться. Князь застонал от боли, и жрица закрыла ему рот поцелуем, гася разом и этот стон, и собственный крик из-за стремительно покидающих ее тело сил. Не стон – едва уловимое его эхо могло пробиться через лисий морок и навести преследователей на их след, когда колдовство рассеется.

Ванда сняла с плеч плащ и укрыла им Мечислава, растерла в холодеющих ладонях пучок травы и рассыпала по плащу. Говорят, чутью воинов Владислава завидуют даже собаки, но сейчас, даже прибегни преследователи к их помощи, им не отыскать князя Лапекрасташа, пока он не придет в себя и не поднимется сам.

А пока две древние силы – магия земли и магия любви – врачуют раны господина, его враги узнают силу Лисьего края. Силу, платой за которую станет последняя охота Лаппэ.

Ванда поднялась, заставив себя не смотреть на скрытого плащом князя, заплела волосы в тугую косу и закинула ее за плечо. Взглянула на запястье, на котором блеснул золотом браслет. Повинуясь последнему порыву, сняла украшенную лисьими знаками золотую полосу, прижала к губам и вложила в руку Мечиславу. Пальцы князя тотчас сомкнулись, словно за соломинку, цепляясь за теплый узорчатый металл.

– Я готова! – прозвучал в плотной колдовской тишине ровный и чистый голос.

Время зазвенело сталью, раскручиваясь, оглушая гомоном перепуганных птиц, шумом ветра в траве. Чужаки, бранясь, закрутились на месте, озираясь, пытаясь понять, что произошло. Но еще клокотавший в их груди охотничий азарт тотчас подсказал, куда направить взгляд.

Она убегала. Плескался по ветру лисьим хвостом белый подол. Мелькали обнаженные ступни, по которым хлестал пушистый кончик расплетающейся косы. Загонщики неслись по лесу, не разбирая дороги, словно ведомые древним чутьем первых охотников этой земли, уходя все дальше от поляны, где, укрытый плащом, спал раненый князь.

Она бежала легко и почти неслышно, словно и не касались травы босые ноги. И первая, второпях наложенная на тетиву и пущенная почти наугад стрела прошла мимо, впилась со шмелиным гудением в сосновый ствол возле ее правого плеча. Чужак остановился, выровнял дыхание, выцеливая среди мешанины листьев молочно-белое платье. И на выдохе спустил тетиву.

Хватило бы и ее, этой единственной стрелы. Но ведомые хищным азартом воины не поверили быстрой смерти лесной жрицы. В непостижимой ярости они рубили мечами неподвижное тело, как рвут добычу дикие псы, распаленные гоном, словно пытаясь выместить на мертвом досаду на ускользнувшее без муки живое.

Под их ногами впитывала жертвенную кровь земля Лапекрасташа.

* * *

Никто – ни чужие, ни свои – не сумел бы сказать, как это произошло. Да это было и не важно. Главное, что жалкие остатки войска Вилклаукаша повернули назад и спустя три дня навсегда покинули Лисий край. Кто-то рассказывал странное, кто-то страшное. Уцелевшие воины Владислава все больше молчали да хватались за обереги, едва заметив в час заката рыжий отблеск в листве.

И никто из тех, кто вышел из леса живым, кто избежал жуткой смерти от корня и ветви, лозы и трясины, клыка и когтя, не мог ответить, почему они не смогли, не сумели – а может, не осмелились – унести с собой голову лисьей жрицы.

Раненого князя отыскали спустя сутки, как он пропал. Отыскали случайно – какая-то девчушка, что пряталась в лесу от чужаков, набрела на него. Споткнулась о тело, до самого подбородка накрытое плащом, словно состоящим из одних только одуряюще пахнущих цветов и трав. А к вечеру того дня отыскали и то, что осталось от Лаппэ.

Еще четверо суток Мечислав пролежал в бреду, и старый Витольд уже не раз отзывал в сторону то одного, то другого лекаря, обиняком выспрашивал, отводя взор, не пора ли присмотреться к молодым наследникам родовитых семей? Кто из них больше подойдет на роль нового господина Лапекрасташа? Лекари разводили руками, повторяя, что с такими ранами князь давно должен быть мертв, а раз жив – на то воля земли.

Кто-то из старейшин предложил отправить посланца к лисам, но осекся под тяжелыми взглядами. И лисам нужно время – оплакать своих мертвецов и выбрать новую жрицу.

Так и шептались над одром князя долгие четыре дня, а на пятый Мечислав распахнул глаза, словно вынырнув из бездонного омута, и попросил воды. Захлопотали, побежали за кубком. Кто-то, не утерпев, взахлеб принялся рассказывать, как, поджав серые хвосты, текли восвояси чужаки.

Мечислав, оглушенный поднявшейся суматохой, потянулся за кубком. С трудом сдержав стон, разжал онемевшую руку. В ладони остался алый с синевой круглый след. Измятая полоска золота, исчерченная защищающими знаками, упала на меховое одеяло, скользнула по нему и звякнула об пол. Гул голосов точно обрезало об острый край наступившей тишины. Мечислав посмотрел на свою ладонь – и забыл, как дышать. Не проходил воздух в легкие, сдавленные нежданной болью. Князь невольно сжал руку в кулак, потер широкую грудь, силясь выдавить хоть слово.

Наконец прохрипел: «Как?..»

Обступившие княжеское ложе виновато отводили глаза, не зная, что ответить.

* * *

Он кричал, в кровь разбивая кулаки о стволы равнодушных деревьев.

Он плакал, сотрясаясь всем телом, отчаянно прижимаясь щекой к влажному изумрудному бархату мхов.

Он звал, срывая горло, и беспощадное эхо повторяло за ним вновь и вновь, способное навсегда оглушить непричастного, услышавшего этот безумный, исступленный зов.

«Ванда! Ванда!! Ванда!!! Не хочу! Не могу! Только не такой ценой, не такой! Зачем мне жизнь без тебя?! Зачем солнце, если в нем нет твоего тепла? Зачем снег, если в нем не блестят твои глаза? Зачем ветер, если он не пахнет тобой? Зачем? Зачем? Зачем?..»

Лес молчал. И с каждым мгновением Мечислав все больше осознавал, что ни одному живому существу в нем нет дела до гнева лапекрасташского князя, до его отчаяния. Что осины трепещут лишь от ветра, а по осени плачут кровавыми слезами просто потому, что устали от веса собственных листьев. Что стон человека, раненного судьбой, и сосны, пережившей бурю, для леса всего лишь звук, один из тысяч.

Лисы знали это лучше, чем люди. Может, потому ни одна рыжая тварь и не вышла к князю, пока он звал, кричал, рвал полуденную раскаленную тишину словами обиды и боли.

Мечислав развязал тесьмы плаща – ее плаща, осторожно свернул, положил сверху на полотно браслет, след от которого до сих пор темнел у него на ладони, и двинулся к ближайшей, заходящейся от едва различимого ветерка осине, чтобы оставить у ее корней последние подарки Ванды.

Может, князь еще не оправился от ран, а может, душевная боль притупила чувства, но он не услышал, как появилась лиса. Огненно-рыжий зверь толкнул его под руку острой мордой, заставляя крепче сжать в руке последние напоминания о любимой. Нырнул под колени, заставляя сделать шаг в сторону поляны.

Мечислав оттолкнул навязчивую тварь, положил под осину плащ, развернулся и тяжело зашагал прочь.

Витольд встретил его на крыльце. Пожалуй, впервые в жизни князь видел тревогу на всегда спокойном лице старика. Остальные старейшины толпились в зале. Никто так и не решился заговорить сразу. Мечислав вошел и двинулся мимо них, надеясь, что совет не станет сейчас заговаривать с ним ни о чем важном. Еще звучало в его ушах эхо леса, и кто-то усталый внутри нашептывал горькие вопросы: «Зачем вы оставили мне жизнь, но забрали душу? Что еще нужно вам от меня, тени лисьего леса?..»

Словно ища ответ в чистой лазури неба, Мечислав остановился у открытого окна.

Витольд махнул остальным, и старики поспешно покинули зал, а сам глава совета подошел к князю, положил сухую руку ему на плечо.

– Лисы прислали весть. Они выбрали новую Лаппэ и хотят, чтобы ты пришел на ковер из листьев.

– Я знаю! – на выдохе прохрипел князь, изо всех сил желая лишь одного – чтобы старик убрал свою сухую как пергамент руку и убрался прочь сам. Пусть хоть сегодня никто не говорит ему о проклятых тварях из леса. Воспоминание о прикосновении рыжего меха словно жгло кожу, и Мечислав, не сдержавшись, принялся остервенело скрести ногтями этот невидимый след. – Я знаю, и я никуда не пойду.

Витольд постарался скрыть удивление:

– Хорошо, что ты знаешь. Значит, земля все еще принимает тебя, князь. Ведь мне не нужно напоминать тебе, как мы виноваты перед нею. Не Лапекрасташ и его лесные боги привели волков Владислава на эту землю – наша с тобой гордыня. За нее заплатил народ и… Лаппэ. А еще я помню, что земля, а не мы с тобой, Мечко, указали врагу его собачье место.

– Не называй меня так, старик! – огрызнулся Мечислав, понимая, что Витольд прав. По его вине в каждой семье Лисьего края ныне справляют тризну. По его вине погибла Ванда. Нужно было не бросаться гневными словами, а скакать к проклятой гордячке Вие и ее отцу, уговаривать, лгать, в ногах валяться. Сколько жизней спасла бы эта ложь! Но даже знай он тогда, как все обернется, сумел бы предать Ванду ради спасения своего народа? Ради ее спасения?

А что теперь? Предавать ее память? Как он сможет войти на ее поляну, зная, что там ждет другая женщина? Какая-нибудь напуганная селяночка, которую безжалостные, лишенные сердца и сострадания рыжие твари выбрали своей вестницей? Как сможет бежать за ней, когда сердце, разум, душа велят бежать прочь? Не оглядываться. Не возвращаться…

Витольд стоял рядом, следя за тем, как мечутся тени на княжеском лице. Потом медленно убрал руку и так же неторопливо пошел прочь, едва слышно прошептав:

– Значит, Лаппэ… Ванда ушла напрасно…

Первым порывом Мечислава было убить старика. Одним движением меча снести его плешивую голову или схватить главу совета за горло и сжимать, пока тот не перестанет хрипеть и дергаться. Ведь это он, надменный, едва не лопающийся от собственной важности, сообщил ему решение старейшин. Он первый произнес проклятое имя Вии из Земли Волков. Какое право имеет он сейчас говорить о Ванде?!

Мечислав сжал кулаки, бросил взгляд на старика и понял, что не причинит ему вреда. Не старый Витольд заставил его скакать к Волчьей Княжне.

– Я вернусь в лес, – произнес князь чужим, хриплым и мертвым голосом, выдавливая из себя слова, как засевший глубоко в теле иззубренный наконечник стрелы.

– Земля благосклонна к тебе! – взволнованно заговорил Витольд, торопясь и от волнения проглатывая окончания слов, будто не веря в счастье. – Иначе они не прислали бы посланца так скоро…

Он говорил еще что-то, но князь вышел, не оглядываясь. Широким шагом прошел через двор, перепугав какую-то дворовую девушку у колодца. Снял с ее коромысла ведро студеной воды, опрокинул на свою гудящую голову и долго стоял так, одной рукой опершись на колодезный сруб, а другой отирая с лица влагу.

* * *

Лисы встретили его настороженно. Навстречу вышли лишь две или три, хотя среди густой листвы подлеска Мечислав приметил еще около дюжины. Князь поклонился и пошел вперед, стараясь разглядеть белое пятнышко платья.

Ярость вновь темной волной поднялась в душе, грозя багровой пеленой затопить сознание, когда он увидел на новой Лаппэ знакомый плащ. Чересчур длинный и свободный для маленького хрупкого тела, он стелился по траве, а на тонкой ручке тускло поблескивал едва держащийся браслет с лисьими знаками.

Он даже не сумел разглядеть ее толком. Приметил только светленькие золотистые брови да усеянный конопушками покрасневший носик. Маленькой жричке было не больше семи. Она то и дело всхлипывала и вытирала глаза рукавом, все не решаясь посмотреть на гостя.

Мечислав уже готов был развернуться туда, где сверкали в чаще десятки лисьих глаз, и высказать проклятым тварям все, что наболело на душе. Что не станет он, даже ради своего народа и милости богов, гнать по лесу девочку, которая годится ему в дочери…

И остановился, точно налетел с размаха на невидимую стену. Девчушка подняла на него заплаканные серые глаза, полные страха, дрожащими руками откинула с головы капюшон. Две тоненькие рыжие косички ручейками стекли по плечам на ритуальное снежно-белое платье.

Лаппэ растерянно глянула на лис, а потом развернулась и побежала, путаясь в подоле. Князь, подхватив скользнувший на землю плащ, кинулся за ней, и скоро, в несколько шагов, догнал беглянку. Подхватил на руки, прижал к себе, жадно вдыхая такой знакомый, такой дорогой запах.

– Не бойся меня, родная! – Мечислав прижал дрожащую Лаппэ к груди, завернул в плащ. Прижался губами к золотистой макушке – крепко, до боли, так же крепко сомкнув веки. Но горячее, соленое счастье прорывалось наружу и капало, капало на нежное, теплое, пушистое золото. А князь все шептал: «Сердце! Сердечко мое!» И чувствовал, как быстро-быстро, отчаянно стучится что-то в его грудь, мягко проникает под кожу, навсегда сплавляясь воедино с его собственным измученным до предела естеством. Что-то, чего не сдержать ни щиту, ни броне. Что-то, что отныне позволит ему жить и быть счастливым, как хотела Ванда…

Не отпуская девочки, он двинулся обратно к поляне, каждую секунду ожидая нападения. Лисы следили за ними, бесшумно перемещаясь совсем рядом, за редкой завесью ветвей.

Князь миновал поляну.

Лисы без единого звука последовали за ним.

Князь вышел на просеку и прибавил шагу.

И снова эху его шагов ответила только тишина.

Тогда он побежал, прижимая к себе свое маленькое сокровище. Бежал, пока не кончился лес, пока не стало понятно, что погони не будет.

Мечислав оглянулся. Лисы стояли в тени осин, так что солнечные лучи, проникая сквозь листву, зажигали на огненном мехе сполохи червонного золота. Он впервые поразился тому, сколько их. Казалось, лес был наполнен рыжими отблесками.

Лисы молчали.

Словно признавали за Мечиславом право забрать из заповедного леса самый дорогой подарок Лаппэ…

* * *

Старейшины никогда не шли против воли леса, и маленькую рыжую Сауле очень скоро признали наследницей княжества. Каждую новую луну отец отводил ее на священную поляну и подолгу стоял на краю, вслушиваясь в тихий разговор леса.

Боги по-прежнему хранили Лапекрасташ. Так продолжалось много лет. Мечислав позволил дочери самой выбрать мужа, и старейшины вновь не воспротивились решению вестницы леса.

Мечко Счастливый, как прозвали его окрестные князья, ушел из жизни не в бою, хоть, может, втайне жалел об этом. Он проснулся душной летней ночью, какие случаются, когда в воздухе уже слышится неуловимое дыхание осени. Подошел к окну, потирая покрытой шрамами рукой грудь, словно так ему становилось легче дышать. Распахнул ставни.

На мгновение ему показалось, что кто-то зовет его. Князь выглянул во двор, но там было тихо и пусто. Небо зазеленело на горизонте, и первая утренняя птица засвистела в кустах жимолости. Мечислав оперся руками о подоконник и стоял неподвижно, глядя, как из зеленого небо становится золотым, как первый луч нового дня проникает между вершинами сосен.

Потом он закрыл глаза.

А когда открыл их вновь – перед ним был не княжеский двор, а устланная золотой листвой просека. Запахи леса, те, что он так хотел забыть, опьянили, наполняя тело новыми силами. И крупный седой лис рванулся вперед с заливистым призывным тявканьем, которое тотчас подхватило эхо.

Впереди среди листвы мелькнуло огненное пятнышко. Из тысячи лесных запахов выделился один, заставивший Мечко – нет, того, кто раньше был им, – в несколько скачков вылететь на поляну ровно в тот момент, чтобы заметить, как скрывается за сосновым стволом пушистый хвост его подруги.

Она убегала, изредка оборачиваясь, сверкая желтым глазом. Дразня, нарочно разжигая в нем древний инстинкт хищника. И он снова шел на манящий терпкий запах живого, животного, сладковатый и горячий, летел в хрустальной прохладе осени, ведомый лишь одним желанием – больше не отпускать никогда.

Весь лес принадлежал им, весь мир. И если раньше у обоих был он, Лисий край, то теперь, за краем, не осталось ничего, что могло заставить их хоть на мгновение потерять друг друга из виду.

Лисичка неслась огненной стрелой, дразня, распаляя своего преследователя, то позволяя ему бежать совсем рядом, то вновь устремляясь в чащу. Но седой лис настигал ее, нежно прихватывая клыками рыжий мех, и они катились по траве, рыча и скуля. И красное золото сплавлялось с белым…

IV. Планета ангелов

Генри Лайон Олди

Она и ее мужчины

Куда плывете вы? Когда бы не Елена,

Что Троя вам одна, ахейские мужи?

О. Мандельштам

– Рыба! – ликуя, возвестил Тезей.

Маленький, широкоплечий, он стоял над галькой, как победитель над трупом врага. Плоская галька; в сущности, ерунда. На одной стороне ножом выцарапана тощая рыба, на другой – солнце. Только что этот жребий решил судьбу добычи.

– Ну и дурак, – мрачно заметил Пирифой.

Высокий, кудрявый, он не умел проигрывать. Даже друзьям. Но долго злиться он тоже не умел. Если сразу не бросился на соперника – все, считай, мир.

– Почему это я дурак? – обиделся Тезей.

– Тебе в игре везет? – стал разъяснять Пирифой, указывая на злополучный жребий. – Везет. Значит, с любовью беда. Примета такая. Забирай свою замухрышку. Все равно она тебя никогда не полюбит.

– Точно примета?

– Точно.

– Ничего, – махнул рукой Тезей. – Пускай не любит.

И с вожделением посмотрел на девчонку. Елена даже в двенадцать лет – волосы торчат, коленки расцарапаны – приводила мужчин в оторопь. Толкала на подвиги. Украсть сестру бешеных братьев Диоскуров – чем не подвиг?

– Дурак, – повторил Пирифой, морщась. – Тебе что баба, что чурбан – все едино. Ладно, забирай. Не жалко. И поехали мне женщину добывать.

– Поехали, – согласился Тезей. – Только завтра. Мне тут еще надо…

Он по-прежнему не отрывал взгляда от Елены.

– Ты не хочешь спросить, кого я выбрал?

– Кого?

– А вот кого…

– Ты идиот? – спросил Тезей, услышав ответ друга. – А еще меня дураком дразнил…

– Боишься?

– Я?!

– Ты!

– Сам ты боишься! Едем! Завтра…

С утра они уехали – в царство мертвых, за Персефоной, супругой Аида Гостеприимного. Елена, которую под конвоем отправляли в Афины – дожидаться возвращения Тезея, – долго смотрела вслед героям. Она знала, что герои не вернутся.

Разве что чудо…

Ночью она молчала и кусала губы. Ни стона, ни вздоха. Тезея это не смущало. Ему важно было владеть. Остальное – выдумка кифаредов. Стерпится – слюбится, и все такое. Честно говоря, Тезей ожидал большего. Он уже жалел, что жребий выпал ему. Надо было поделиться. Первую ночь – он, вторую – Пирифой.

И никуда не ехать.

* * *

– Я тебя люблю, – сказал Менелай.

Маленький, широкоплечий, он походил на Тезея. Лишь светлые кудри – как у Пирифоя. Казалось, двое первых похитителей вернулись, чтобы воплотиться в этом человеке. Увы, Тезей возвратился из царства мертвых лишь за тем, чтобы упасть со скалы в море.

Пирифой встретил тень друга так же, как и проводил на свободу – сидя на камне у входа в преисподнюю. Иногда его, приклеенного к камню, навещала Персефона. Рассказывала последние сплетни, спрашивала, как Пирифой себя чувствует. Передавала привет от Тантала и Сизифа. Аид Гостеприимный полагал, что это оживляет ситуацию – и усугубляет муку.

Жестокость? Нет, справедливость, как ее понимал Аид.

– Я тебя люблю.

– Хорошо, – кивнула Елена. – Я слышу.

– А ты меня?

Она не ответила.

– Я твой муж. – Менелай сделал вид, что молчание жены – знак согласия. У него было прелестное качество: он все трактовал в свою пользу. – Владыка Зевс! Я до сих пор не верю своему счастью! Ты выбрала меня… А ведь в Спарте собралась уйма славных героев!

– Много, – кивнула Елена.

Ее до сих пор удивляло, что эти герои не перерезали глотку друг другу. Как звали того рыжего хитреца, что придумал клятву на коне? Одиссей? Надо запомнить. Будет к кому обратиться в случае затруднения.

– И ты выбрала меня! Я вне себя от радости. А ты?

Вечно он переспрашивает, думала Елена, пока Менелай освобождал супругу от одежды. Почему? Надо научиться отвечать. Что-то вроде: я тоже тебя люблю. Я тоже вне себя.

– О-о! Елена!

Как скучно, думала она, совершая необходимые телодвижения. Жить долго и счастливо и умереть в один день. Боги, какая тоска…

– О-о!

Когда Менелай, утомившись, заснул, она встала с ложа и подошла к окну. Луна светила прямо в лицо. Из сада пахло мокрой землей. За спиной храпел муж. Белокурый, молодой, сильный. Счастливый.

Это ненадолго, вздохнула Елена.

Чтобы заснуть, она считала корабли. Старый, верный рецепт. Один черный корабль, два черных корабля. Десять крутобоких кораблей. Сто четыре пурпурногрудых корабля. Семьсот тридцать пять быстролетных кораблей. Одна тысяча сто восемьдесят шесть разнообразных кораблей.

Во сне она видела горящий город.

* * *

– Моя! – с удовлетворением заявил Парис.

Этот был высок и кудряв. Но, в отличие от Пирифоя, не имел ничего общего с хищником. Ягненок в шкуре волка. Бойкий ягненок, надо отдать ему должное.

– На твоем месте, лапочка, я бы тоже сбежал от этого болвана. Тоже мне, царь! Грубиян, солдафон. Скоро лопнет от самодовольства. Знаю таких. В постели – пустое место. Как ты его терпела? Уверен, тебя всякий раз тошнило от его запаха…

Елена пожала плечами.

Стоя у борта, она смотрела, как берег скрывается в тумане. Выдохи гребцов сливались в единый хор. От него болела голова.

– Моя! Гектор лопнет от зависти. Его Андромаха – та еще штучка, но до тебя, дорогая, ей далеко. Мама примет тебя, как родную. И папа. Папа стар, но от красоток делается шелковым. Надеюсь, Менелай все-таки начнет войну. Без войны, детка, я тебя просто украл. А с войной – похитил. Или даже завоевал. Чувствуешь разницу? Конечно, чувствуешь, ты у меня умница…

Солнце рассыпалось блестками по воде. Корабль ускорил ход. Спарта, Троя, думала Елена. Какая разница? Менелай, Парис… У них общий порок – страсть задавать вопросы. Но у троянца есть большое достоинство – ему не надо отвечать.

Он сам ответит на что угодно.

– Жаль, тут негде уединиться. Может, на корме? Как думаешь, рыбка? Я попрошу гребцов отвернуться. В Трое у меня чудесный чертог. Мы не будем выходить из спальни неделю. Месяц! Год! Афродита, благодарю тебя! Я принесу тебе в жертву все яблоки мира. Дорогая, ты любишь яблоки? Ясное дело, любишь, они вкусные…

От качки Елену тошнило.

– У меня там была одна нимфочка. Еще на пастбищах. Ревнивая – жуть! Как узнала, что Афродита мне тебя сосватала, чуть с ума не сошла. Такое пророчила – кошмар! Я тебе как-нибудь расскажу. Потом. Тебе интересно? Не спорь, интересно. Все вы, женщины, любопытны, как сороки…

Кудри, белозубая улыбка. Он тараторил без умолку.

Вокруг страдальчески кряхтели гребцы.

– Ты знаешь, как я стреляю из лука? Ого-го! Приедем, я покажу тебе. Или нет, сейчас. Эй, кто-нибудь, подайте мой лук! Мой тугой лук! Видишь ту чайку?

– Да.

– Наповал! Нет, ты оценила? С первой стрелы…

Мертвая чайка качалась на волнах.

– Все-таки без войны нельзя. Какой же триумф без войны? Я буду стрелять со стены. По бегущим ахейцам. В глаз, в пятку, в сердце… Куда скажешь, милочка, туда я и воткну свою стрелу. Ха-ха! Еще как воткну! По самые перышки. Отличный каламбур, надо запомнить… А у кого стрела длиннее – у меня или у Менелая?

Елена молчала.

– Я так и знал. Конечно, у меня…

* * *

– Я ожидал большего, – задумчиво сказал Деифоб.

Голый, он расхаживал по комнате. Лысый, сухой, жилистый, похожий на саранчу. Грудь его украшал свежий рубец. На днях Деифоб отличился в битве за корабли. За черные, крутобокие, пурпурногрудые корабли ахейцев.

Елена зевнула. При мысли о кораблях ей всегда хотелось спать.

– Ты должна быть мне благодарна. Иначе троянцы разорвали бы тебя. Сейчас, когда Париса больше нет… Мое имя защитит тебя. Если, конечно, ты не будешь так часто выходить без охраны.

У него были хорошие манеры. Он вообще не задавал вопросов.

– Жалко мальчишку. Скверная смерть – от яда на стреле. Надо было послушать Кассандру, еще в начале… Отец совсем плох, после гибели Гектора. Но мы удержим город. Когда царем стану я, мы поставим Гектору памятник. И Парису. Друг напротив друга – хорошая смерть и плохая. Мрамор, как напоминание…

Елена не застала последних дней Париса. Мучаясь от яда, он умер на руках своей нимфочки. К погребальному костру Елена тоже не явилась. Зачем? Она ждала. Всегда кто-нибудь приходит на смену. И не ошиблась.

Пришел Деифоб, старший сын Приама.

– Мне не нравится, когда ты молчишь. И смотришь. Все время кажется, что ты хочешь ударить меня ножом. В спину.

– Не хочу, – сказала Елена.

Луч солнца, упав на пол, растекся лужей.

– Ты будешь сопровождать меня. В храм, к народу, на совещания. Все должны привыкнуть, что ты – рядом со мной. Разум и красота. Это пригодится. И сейчас, и потом, во дни мира. Их легче убеждать, когда они глазеют на тебя.

– Хорошо. Я буду рядом.

– Когда мы в постели, не утомляй меня сверх меры. Все-таки я уже не мальчик. Делай вот так и так. И не прижимайся ко мне, когда я сплю. Не люблю.

– Ладно.

– Ты умнее, чем кажешься. Повернись на бок. И закинь руку за голову. На тебя приятно смотреть. Я отдыхаю, глядя на тебя. Теперь перевернись на живот. Все, я пошел. Меня ждут на совете. Нет, на совет тебе не надо. Останься здесь.

– Ты велел мне быть рядом.

– С завтрашнего дня. Сегодня я сам объявлю им.

Когда он вышел, Елена встала у окна. Нагая, под косыми взглядами стражи, разгуливавшей внизу, она была безмятежна. Одиночество защищало ее лучше плаща.

* * *

– Я тебя люблю!

Весь в крови, в мятых доспехах, с мечом наголо, Менелай был неистов. Горячка боя мешалась в нем с ненавистью. Ненависть – со страстью. И все переплавлялось в чувство, названия которому он не знал.

– Как ты его! Ножом… в спину…

Она не помнила – как. Случайно, должно быть. Мертвый Деифоб лежал между ними. На лице его застыло удивление. Гордясь собой, Менелай наступил на лицо покойника.

– Я бы и сам справился. Но ты… Ты боялась за меня, верно?

– Я боялась за тебя.

Время, проведенное с Деифобом, пошло Елене на пользу. Она научилась соглашаться. Это возбуждало Менелая, не привыкшего к такому обращению. С ним мало кто соглашался. На совете, на пирушке – везде его мнение не находило поддержки. А тут… Согласие било в голову крепче вина.

– Он увез тебя силой, этот Парис!

– Он увез меня силой.

– Все это время ты думала только обо мне.

– Я думала о тебе одном.

– Ты – слабая женщина. Что ты могла сделать?

– Ничего. Я – слабая женщина.

Вокруг горела Троя. Младенцам разбивали головы о стены. Вдов тащили за волосы. Кого-то насиловали в храме. Кажется, Кассандру. Только Кассандра умеет так громко кричать. У западной башни еще шла резня. Мальчишка в гривастом шлеме волочил за ногу труп царя Приама. Голова царя подпрыгивала на булыжнике.

– Я отвоевал тебя силой!

– Да.

– Мы вернемся в Спарту!

– Да.

– Мы будем счастливы! Почему ты молчишь?

– Да. Будем.

От дыма першило в горле.

– Я люблю тебя! А ты? Ты любишь меня?

– Ты сомневаешься?

– Нет!

– Правильно делаешь. Ты всегда разбирался в женщинах.

– О-о! Елена…

Деифоб научил ее еще кое-чему. Например, подливать в вино маковую настойку. Выпив такого вина, каждый делался счастлив и беззаботен. Смерть отца и матери, гибель сына и брата, память о бедствиях и предательстве – ничто не могло помешать веселью. Горе и гнев отступали перед ласковым маком.

Глядя на Менелая, Елена знала – это пригодится ей больше умения соглашаться.

– Мы умрем в один день! В глубокой старости…

– Да.

Вряд ли, подумала она.

* * *

– Извини, красотка. – Гермий засмеялся. – Это всего лишь я.

Змеи с жезла бога яростно зашипели. Они просто бесились, эти фурии. А может быть, Елене это показалось. Она еще чувствовала на своей шее тугую удавку. Помнила, как задыхалась, вися на дереве. Родосские шлюхи все-таки решились. У кого-то мужа убили под Троей, у кого-то – сына. Всегда приятно найти виноватую – и повесить.

После смерти Менелая она перебралась на Родос. Думала, там безопасно. Провинция, глушь. Скалы и море. Что ж, ошиблась.

– Э, нет. Нельзя. Отойди от реки.

– Я хочу пить, – сказала она.

– Потерпи. Это Лета, душенька. А ты мне нужна в здравом уме и трезвой памяти.

– Нужна? Тебе?

– А что, если бог, так уже не мужчина? Ладно, шучу. Наверху решили выдать тебя замуж.

– После смерти?

– Какая тебе разница? Ахиллесу скучно на Островах Блаженства. Составишь ему компанию. Тебе говорили, что ты – самая прелестная тень в Аиде?

– Нет.

– Значит, я первый. Ну что, пошли?

С сожалением посмотрев на черную воду, сулящую забвение, она пошла за Гермием. Пританцовывая, веселый проводник был похож на всех ее мужчин сразу. Упрямый, как Тезей. Белокурый, как Менелай. Красивый, как Парис. Опытный, как Деифоб. Каков Ахиллес, она не знала, но подозревала, что в Гермии есть что-то и от него.

– Скажи мне, бог… Почему я не любила никого из них?

Гермий остановился. Долго глядел на нее. Потом, не говоря ни слова, спустился к реке, набрал воды в крошечный флакон и вернулся.

– Папа будет ругаться, – сказал он. – А, Тартар с ним… Возьми.

– Зачем?

– Выпьешь, когда станет невмоготу.

Святослав Логинов

Родница

Петр воткнул лопату в землю и вытер пот. Вторая яма далась труднее, чем первая, да и не такая аккуратная вышла. В земле пару раз попались обломки известняка, а глубина была еще недостаточна, так что их пришлось обкапывать и выволакивать наружу. Имелся бы лом, справился бы легче, а одной лопатой – много ли наработаешь? Однако с Божьей помощью справился… Еще две ямы – и можно отдыхать… Мысли споткнулись, Петр, недовольно крякнув, полез перемазанной рукой в затылок. Ну, какие две ямы, откуда он их придумал? Двери-то надо ставить, без дверей никак, а это – еще два столба. Ох-ти, грехи наши тяжкие…

Взялся за лопату, вонзил в мокрую землю. Две уже готовые ямы медленно наполнялись водой. И в купели вода мутная, словно он там со своей лопатой возился. Ничего, кончится работа, и вода просветлеет. Всю грязь вымоет.

– Бог в помощь!

Петр оглянулся. Так и есть, знакомый старик. Этот каждый день приходит с четырьмя пластиковыми бутылками, на которых еще сохранились остатки крепко наклеенных этикеток: «Святой источник». Куда ему столько воды? Пол ею моет, что ли? Или продает тем, кто сам к источнику ходить ленится…

– Спасибо на добром слове.

Старик подошел к кринице, зачерпнул ведро воды, начал переливать в бутыли. Вода стекала по пластиковым стенкам; воронкой, которая висела рядом на гвоздике, старик пренебрегал.

Петр вернулся к работе. Чем-то ему старик не нравился. Явится, воды нацедит и уйдет, лба не перекрестив. И разговаривает без всякого уважения к иноческому чину. Старик налил под горлышко все четыре бутыли, сполоснул остатками ледяной воды лицо, но, против обыкновения, не ушел, а, оставив бутыли на земле, приблизился к Петру.

– Что ладите?

– Купальню, – ответил Петр, распрямляясь.

– Так вот же купальня, есть…

– Это купель, – строго поправил Петр, – надо еще загородку смастерить, а то многие в купель нагишом лезут.

– И что с того? Перед Богом мы все нагие.

– Перед Богом – да, а тут под людскими взглядами. Некоторые специально приходят глазеть. Святое место, а народ черт-те что вытворяет, прости, Господи.

Старик подошел к стопке рифленого железа, которое вчера привезли на машине, попробовал ногой гремящие листы.

– Из этого, что ли, думаешь делать?

– Из этого.

– Тут надо бы деревянный домик сладить, а железо на крышу пустить.

– И дурак знает, что воскресенье праздник. А где материал взять? Преосвященный мне на это дело копеечки не выделил, все сам. Да и плотник из меня аховый, топора в руках отродясь не держал.

– Ну, давай, учись. Дело хорошее.

Лопата неожиданно скрежетнула по камню. Петр потыркал вправо и влево, надеясь, что камешек мелкий, какие уже попадались прежде, но и там лезвие встречало гранитную преграду.

Старик подошел, сочувственно поцокал языком.

– Лом нужен. Без лома тут делать нечего.

– Лома нет, придется так справляться, – Петр примерился и обвалил в яму пласт мокрой земли, намереваясь обкапывать камень. «Буди мне, грешному», – повторял он про себя. Не нравился ему старик, да и все остальные люди, приходившие к святому источнику, не шибко нравились. Чувствовалась в них мирская бесовщинка. Петр потому и в монахи постригся, а затем напросился в пустынь к источнику, что с людьми ему было трудно. Слишком уж они заботились о внешнем, забывая о душе. Даже те, что приходят сюда, словно не святое место посещают, а по воду пришли.

Понимал Петр, что это гордыня в нем по сию пору не умерла, покаянные молитвы твердил, но и молитвы не помогали, он по-прежнему смотрел на людей осуждающе. А прежний старичок, говорят, был светел. Всех прощал, за всех равно молился. Тридцать лет в келейке у источника прожил, потому по деревням многие думали, что родник зовется источником Святого Ильи, поскольку там отец Илья спасается. Даже советская власть старичка не трогала. Его из кельи вытащишь, так потом пенсию платить придется. Вот и делали вид, будто нет там никого.

Камень попался здоровенный, черным горбом выпирал из земли, словно спина неведомого чудища.

Время и вода разъели каменную плоть, мелкая крошка осыпалась под лопатой, мешая копать. Надо же, какая гнилуха, и в самом неподходящем месте! Ничего, справимся, Господь не посылает непосильных испытаний.

– Как работа продвигается?

Опять давешний старик… воды ему, что ли, не хватило?

– Да, ты тут наворотил делов… На вот, ломик возьми, с ломом сподручнее.

Надо же… А он о человеке плохо думал. Петр с благодарностью принял стальной лом, тюкнул по камню. Посыпалась крошка, но заметного ущерба камень не претерпел.

– Погоди, мил человек, – остановил Петра старик. – С ломом обращаться тоже привычка нужна. Без ума и лом не поможет. Дай-ка вон то бревнышко, мы камень подважим, так он легче поддастся.

Одно из запасенных для строительства бревен подвели под камень, Петр и старик навалились на свободный конец, и камень шевельнулся на своем ложе, приподнявшись сантиметров на десять.

– Я его подержу, – сдавленно просипел старик, грудью улегшись на вагу, – а ты лом снизу подводи или вон башку ему отшиби, там никак трещина глубокая. На весу должно отколоться…

Петр примерился и с одного удара отколол выступ, который неожиданный помощник назвал башкой.

– Молодец, – командовал старик. – Теперь он покруглее будет и полегче, мы его из ямы ходом выкатим!

Обезглавленный камень и впрямь быстро поддался объединенным усилиям, так что через пару минут перемазанные работники присели отдохнуть на заготовленные для строительства бревна.

– Вот оно как, о душе стараться, – проговорил старик, доставая смятую пачку сигарет.

Приглашающе протянул пачку Петру, тот скорбно покачал головой: мол, нет.

– Ну и я тогда не буду, – легко согласился старик, – грешным дымом на святого инока кадить.

Посидели, помолчали. Потом старик проговорил как бы сам про себя:

– Смотрю я на тебя и удивляюсь. Ты же молодой мужик еще, сорока нет. Что тебя в монахи потянуло, да еще в здешние места? Грехов, что ли, много накопил?

– Один Бог без греха, – отрезал Петр.

– Так-то оно так, только людские грехи легкие. Ежели человек в душегубстве не повинен, то остальные грехи простятся. Мне вот уже пора о душе думать, а тебе жить надо. Жениться, детишек вырастить, а потом уже, коли душа лежит, в монахи подаваться. Не дело молодому отшельничать.

– Могий вместити, да вместит, – произнес Петр, надеясь, что не переврал слова апостола.

– Вмещай… – согласно протянул старик. – Только место ты для этого дела неудачно выбрал.

– Для спасения души всякое место подходяще.

– Это смотря по обстоятельствам. Тут недаром прежде языческое капище было, да и сейчас молитвы прежним богам возносятся. Глянь, дерево все как есть заплетено.

Петр перевел взгляд на старую иву, склонившуюся над родником. Ветви ее были густо заплетены цветными ленточками, которые повязывали пришедшие к источнику богомольцы.

– Это как, христианский обычай? – спросил старик.

– Суеверие, – неохотно признал Петр. – Однако владыка сказал не снимать. Люди, мол, от полноты души ленты вешают. Но место святое, источник освящен во имя Ильи-пророка.

– Это еще тоже бабушка надвое сказала. Илья-пророк по небу на золотой колеснице катается, запряженной златорогими баранами. Позади олень бежит, золотые рога, ледяные копыта. Как олень ледяным копытом в воду ступит, вода холодной станет, и с этого дня купаться нельзя. В руке у Ильи молнии, оттого в Ильин день грозы сильны. Так русские люди верят? Можешь не отвечать, сам знаешь, что так. Вот только не могу я в этой роли пожилого еврея представить. По всему выходит, что люди Перуну поклоняются. Перунов день – первый четверг августа, с Ильиным днем частенько совпадает. И чудесным источникам народ задолго до крещения Руси поклонялся. Тут археологи приезжали, лет тому тридцать назад, я у них в экспедиции работал. Нашли всякого: и фигурок, и ожерелий, и горелых костей от жертвенных животных. Старых, до крещения Руси еще полтыщи лет было. Профессор, который главный был в экспедиции, рассказывал, что верили люди, будто в источнике родница живет, и ей подарки носили. Он говорит, а я смеюсь про себя. И без профессорских рассказов все про родницу знают. Ленты эти для нее и повязывают.

– Эти разговоры и я слыхал, – веско произнес Петр. – Ерунда это и пустословие. Стыдно за суеверами повторять. Никаких русалок нет, они только в сказках бывают. Придумали девок с рыбьими хвостами и тешатся собственной глупостью.

– Рыбьи хвосты немцы придумали. У них в воде ундины обитают, так те с хвостами. А наши русалки да мавки ничем от настоящих девушек не отличаются. Это же утопленницы молодые, с чего бы у них хвосты повырастали? А в роднике – совсем иное дело, тут родница. Криница-то мелкая, в ней и захочешь, не утопишься. Откуда в таком месте русалке взяться? Родницы и древяницы вроде как боги стародавние, из тех, что помельче.

– Бесы.

– Ну, бесы, называй, как хочешь. Только от беса скверна, а от родницы вода всегда чистая. Ее и пить хорошо, и мыться ею.

– Слушаю я тебя, – произнес Петр, – и не понимаю. Ты в Бога-то веруешь?

– А этого я и сам не знаю. Не знаю даже, крещеный я или нет. Я в сорок первом родился, уже во время войны. Тогда в деревне народу мало уцелело. Одни говорили, что меня бабка носила крестить, другие – что не успела. Церковь-то от бомбежки сгорела, книги все сгорели, и батюшка погиб. Бабка померла, мне ничего не сказавши, да я и не интересовался. Время было такое, что верующим сказаться стыдно было. А я уж привык. Мне на старости лет лоб крестить не с руки.

– Чего ж тогда сюда пришел?

– Помочь, зачем же еще? Ты же не ломать взялся, а строить. Строить – дело хорошее, значит, надо помочь.

– Нет уж. Тут такое дело, с молитвой надо строить. Так что, спасибо, добрый человек, но я уж как-нибудь сам.

– Как знаешь. – Старик поднялся. – Ломик я тебе оставлю. Он у меня, правда, тоже не крещеный, но без него несподручно. А лом, как ни крести, в распятие не обратится.

– Вера горами двигает.

– Только если твоя вера лом в распятие превратит, чем землю ковырять будешь? Вот ведь оно как…

Старик ушел, а Петр в этот день больше не работал. Замутил старик ему душу, что воду в купели, теперь не знаешь, когда и отстоится. Ох, лукавый старичок!.. И разговоры у него не деревенские. Чует сердце, дед сюда послан искусителем. Да еще родница эта… Какая там может быть девка, если оттуда люди пьют?

Петр прибрал инструмент, затворился в своей келейке и, превозмогая боль в натруженной спине, отбил поклонов вдвое против обычного. С искусом только так бороться и надо.

Ночью проснулся, оттого что почудился ему плеск воды и звонкий девичий хохот. Открыл глаза, лежал, зорко вслушиваясь в ночные звуки. Коростель скрипит, так что отсюда слышно. Кузнечики надрываются, обещая жаркий день. А ни плеска, ни взвизгов не слыхать. Приснилось…

Сны Петру виделись часто, и все смутительные, греховные, о каких и на исповеди рассказать стыдно. Чаще всего он оказывался где-то без штанов, и почему-то на нем был не подрясник, которым легко прикрыть срам, а короткая маечка, какую носил в годы пионерского детства. Петр натягивал ее, пытаясь хоть как-то прикрыться, а вместо молитвы твердил почему-то торжественное обещание: «Я, юный пионер Советского Союза, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю…»

Безобразный сон, но все же понятно, что посылается таковой в наказание за неверие в юные годы.

Другие сновидения были куда хуже. Снились женщины. Красивые и дурнушки, знакомые и такие, которых в жизни не видал и не мог видеть. Но все представлялись в таком виде, что иноку и подумать совестно. А он во сне не только глаз не отворачивал, но и мерзости всякие вытворял. Утром, вспомнив сон, молился, поклоны отбивал сугубо и трегубо, стараясь заглушить бесовский зов плоти, но ничто не помогало. Ушел от людей в пустынь, но оказалось только хуже. Богомолки, порой совсем молодые, лезли в купель нагишом, нимало не стыдясь монаха. Тут уж глаза отводи не отводи, а иной раз увидишь не предназначенное для иноческого взора.

Но сейчас сон отпустил по-хорошему. Мало ли, что смех почудился и плеск. Оно, конечно, глупый смех вводит в грех, но ведь не сам Петр смеялся, чужие смешки пригрезились. Потому Петр сонно перекрестился и, поворотившись к стене, заснул крепко.

Утром, после всех положенных молитв, приступил к трудам. Решил, покуда готовые ямы не заплыли, поставить хотя бы пару столбов. Но прежде пошел к кринице, омыть лицо и набрать воды для питья. И едва не упал, поскользнувшись на мокрой, залитой водой земле. Что за нелегкая? Бывает в праздник водосвятия, когда народ к источнику валом валит, неаккуратные богомолки кругом криницы столько воды поразливают, что без резинового сапога не подойдешь. Но сейчас лето в середине, только купальские дни прошли. Летний день час мочит, минуту сохнет. Не могло такого со вчерашнего дня остаться, да и сухо было с вечера, уж это он помнит, подходил попить воды из горсти. Может, приходил кто с утра пораньше? Петр оглянулся… – нет, не было никого. Лужайка перед источником недавно выкошена, и отава густо серебрилась росой, только след самого Петра темнел на этом фоне. Если кто приходил утром, он бы росу с отавы посбил. Откуда же вода у криницы?

Сразу вспомнился дурной сон, громкий смех и плеск воды. Может, и вправду ночью, пока роса не пала, приходила пьяная компания с бесстыжими девицами, плескалась водой, а может, и гаже вытворяла что, а он проспал и не слышал.

Петр набрал воды, но пить из горсти, как привык за последние месяцы, не стал. Понес ведро в келью, кипятить.

Вода вскипела, но Петр и чаю пить не стал, как был голодный, собрал инструмент и отправился на работу.

Давешний старик говорил, что концы у бревен надо бы просмолить, а то загниют во влажной земле. Вар развести горячей соляркой и мочальным квачом как следует промазать основания бревен. Ничего такого у Петра не было, да и не хотелось у источника вонь разводить. А теперь и вовсе самая мысль о смолении стала противной. Пусть черти в аду смолой мажут, а тут с Божьей помощью и так постоит.

Оказалось, что бревно стоймя стоять не желает. Оно заваливалось на сторону и норовило вывернуться из ямы. Пока его держишь двумя руками, так оно ровно стоит, а чуть отпустишь, чтобы взяться за лопату, так его и перекосило. Поневоле пожалеешь о предложенной дедом помощи. Петр вздохнул и вновь принялся сражаться с непокорным бревном. Вспомнилось поучение, что слыхал в молодые годы: «С бревном не дерись, ты его сломаешь – ничего хорошего не будет, оно тебя сломает – тоже хорошего не будет».

Наконец придумал, как быть. Натаскал к яме выкопанные камни, установил бревно ровно и ногой посбрасывал камни в яму, заклинив бревно. Потом засыпал вокруг землей и как следует притоптал. Бревно встало хлипко, качалось, если нажать посильнее, но не падало. Ничего, когда с другими бревнами сцепится, будет прочно.

«Строишь дом на песке, – шепнул лукавый, – будет ветер, и повалится». Но Петр отмахнулся от несвоевременной мысли. Дьявол – ловкий богослов и любит цитировать Писание. Искусительные мысли слушать, так и вовсе ничего делать не надо: пусть тянется, как от века заведено.

Оказалось, что камней, которых было так много, пока вытаскивал их из ям, остро не хватает для того, чтобы эту же яму ими бутить. Петр попробовал расколоть валун, который они со стариком выволокли наружу, но ничего, кроме мелкой крошки, не получалось. Пошел искать камни по округе, но тоже толку не добился. Вроде бы и камней много, но все не того калибра. Или глыбы, какие не то чтобы поднять, катить не можно, или сущая мелочь. А когда, отыскав пару подходящих камушков, вернулся к недостроенной купальне, увидал первых посетителей. Богомольцами их назвать было трудновато, именно посетители или экскурсанты, других слов нет. Двое парней и девица в шортиках и топике на голое тело.

Девица смотрела в купель, презрительно выпятив губу.

– Говорили, вода чистая, а она вон какая мутная. И символ этот фаллический торчит.

Один из парней подошел к столбу, качнул, сильно накренив. Хорошо хоть, вовсе не выворотил. Ломать-то, оно не строить.

Петр бросил принесенный камень, молча принялся поправлять попорченное. Парень отвернулся, словно он тут ни при чем. Девица погремела кроссовкой по рифленому железу, потом отошла, набросив на лицо скучающее выражение. Парни направились вслед за ней. Потусовались у криницы и, наконец, не попив воды и не вымыв физиономий, убрались с глаз долой.

И ради этих стараться…

Петр вернулся в келейку и встал на молитву, смиряя прилив раздражения и гордыни. А столб так и остался стоять одиноко, в этот день Петр уже за стройку не брался.

Келья досталась Петру от прошлого схимника. Избушка об одном оконце, что смотрело в сторону источника. Рядом часовня – не часовня, а, скорее, шатровый навес, без пола и стен. Навес прикрывал пару новодельных икон, которые тем не менее святотатцы умудрялись чуть не ежегодно воровать. Петр пробовал прибивать образа гвоздями – так их вместе с гвоздями уносили, выдрав фомкой с законного места. Вот и гадай, зачем такой образ похитителю нужен? Молиться перед ним нельзя, после того как он такое надругательство претерпел. Не понимал этого Петр, и любви к людям непонимание не добавляло.

В келье были мазаная печка, топчан для спанья, образа в углу (эти покамест никто не воровал) и стол, за которым Петр трапезничал и там же читал Евангелие. Топчан был покрыт тюфяком, набитым сеном. Сено ежегодно обновлялось, и первое время Петру было неудобно лежать, сильный запах сухой травы тревожил по ночам и будоражил фантазию.

Ночью спал плохо, неосознанно прислушиваясь к внешним шумам. И дождался-таки, проснувшись в то самое мгновение, когда звонкий хохот взбудоражил мирное течение ночи.

Поднялся, не зажигая света, приник к окошку.

Июльская ночь уже темна, но не настолько, чтобы ничего не разбирать окрест. Небо светлое, на каком лишь самые крупные звезды обозначены, на фоне неба вырисовываются контуры деревьев, да и на земле всякая мелочь как бы видна, хотя и ускользает от внимательного взора. За эту обманность не любил Петр летнюю ночь. Как мог, загораживался занавесками, палил перед образами лампаду, а на улицу старался не выходить и не смотреть. А то ведь иной раз такое померещиться может, что хуже искусительного сна.

Но на этот раз, осознав себя, Петр сразу поднялся и приник к оконцу, стараясь углядеть, что происходит возле источника. Не иначе вчерашние девка и парни явились покуражиться над святым местом.

В смутной полутьме июльской ночи Петр различил белую фигуру возле криницы.

Да что ж это такое! Ведь они, мерзавцы, вздумали прямо в роднике купаться, да еще нагишом!..

Петр одернул подрясник и, как был босиком, поспешил к источнику, чтобы шугануть хулиганов, вздумавших устроить ночной дебош. В минуту гнева он не подумал даже, что двое парней, невзирая на его иноческий чин, могут отметелить так, что придется собирать вышибленные зубы по всей Ильинской поляне. Жалел только, что палки не взял, проучить нечестивцев, аки Аарон жезлом железным.

Парней нигде не было видно, а голая девка сидела на краешке сруба и болтала ногами в ледяной воде.

– Ты что ж тут паскудство творишь? – возгласил Петр, воздев руку гневным жестом, не то собираясь ударить, не то начавши проклинать негодницу.

Девка засмеялась громко и обидно, наклонилась над темной гладью и, зачерпнув полную пригоршню воды, плеснула в лицо Петру. И, не распрямляясь, клубком скатилась в криницу.

Плеск – и тишина. Вода мгновенно успокоилась, уподобившись черному стеклу. Петр шагнул вперед, ухватился за край сруба, приготовившись, когда девка вынырнет, ухватить ее за волосья, выволочь наружу и… А что – и?.. Была бы палка, перепаял бы по заднице, чтобы думала в следующий раз. А так, рукой ее по голому, что ли?

Время шло, из темной глубины никто не выныривал. Хотя какая там глубина? Метра нет, и захочешь – не потонешь.

Петр растерянно оглянулся. Что же делать? И ночь, как назло, ничего толком не видать. Днем источник до самого дна проглядывается. Многие подолгу стоят и смотрят, как родник играет мелким песком. А сейчас – как заперло, без фонаря ничего не разглядишь.

Хотел поболтать в кринице ведром, но отчего-то забоялся, представилось вдруг, как высовываются из воды холодные руки, хватают, тянут на дно.

Перекрестился, бормоча молитву, порысил к дому, живо сыскал фонарь, вернулся к источнику, принялся светить в воду.

Никого там не было, родник безучастно продолжал свою работу, перемывая упругими струями и без того чистый песок.

Вылезти успела, пока он фонарь искал? А потом куда делась? Тут и спрятаться-то негде.

Петр заглянул за иву, зачем-то посветил наверх, словно ожидал найти девку среди перевитых лентами ветвей. Обошел привезенные бревна и уложенное штабелем железо. Одинокий вкопанный столб торчал в небо, как гневно указующий палец.

Нет никого, и не было. Видение было, дьявольский искус. Похоже, встал Петр нечистому поперек глотки и тот посылает своих приспешников, ища погибели упрямому отшельнику.

Остаток ночи Петр провел перед иконами. Молился в голос, а сам прислушивался: не зазвучит ли за стеной смех, при одном воспоминании о котором озноб пробегал вдоль спины. Но все было тихо до той самой минуты, пока карканье проснувшихся ворон не возвестило приход утра.

Разбитый и невыспавшийся, Петр вышел к источнику. Подержал в руках лопату и прислонил к стенке своей хибары. Не было сил обустраивать место, где по ночам шабашит наваждение. Вместо этого подошел к иве, попытался ободрать цветные ленточки. Давешний старик, конечно, послан нечистым, но тут он прав: ленты вяжут идолопоклонники, в освященном месте никаких лент быть не должно. Распутать ничего не удалось, заплетенные косы проросли по весне свежими побегами, и все скрутилось в единый жгут. Петр сбегал в келью, принес кухонный нож. Нож был тупой, гибкие ивовые веточки, переплетенные тряпкой, не поддавались. Петр вздохнул, отнес нож на место. Покаянно задумался: ведь не дело иноку ножищем размахивать, – решил пойти в сельмаг и, потратив сколько-то денег из пожертвований богомольцев, купить садовый секатор. Ветви у дерева отрастут новые, а те, что в языческой скверне повинны, следует отсечь и выбросить. А еще лучше – сжечь.

Пока убирал мусор, что успел накрошить своим ножиком, у источника появились первые посетители. Две старушки из соседнего села, в платочках, в длинных юбках, как и прилично ходить женщинам. Покрестились на иконы, начали набирать воду.

Петр хотел подойти, предупредить, что опоганилась вода, девка бесстыжая в родник влезла и купалась там как есть голышом, но не решился. Может, и не было девки, только морок искусительный. Да и старухи – с виду правильные, а на Ивана Купала, поди, тоже иву лентами повивали.

Покривился и ушел в келью, чтобы не благословлять старух, в благочестии которых больше не был уверен.

Так полдня и прыгал туда-сюда. Только начнешь каким ни есть делом заниматься, люди идут. Одни – просто за водой, другие – в купель окунаться. А Петр от них – бежать. Особенно, если среди паломников оказывалась женщина помоложе. В каждой из них мерещилась ночная искусительница. Чудилось, сейчас паломница скинет платье и сиганет прямиком в родник.

Воды из родника Петр не зачерпывал, не мог преодолеть брезгливость. Ту, что оставалась в ведре, правда, не вылил, но прокипятил в старом, от прежнего монаха оставшемся чайнике. А так пить не мог, тошнотно было.

За полдень отправился в деревню и купил-таки секатор в хозяйственном отделе. Хотел еще купить бутылку воды, но постеснялся. Все знают, что он при роднике живет, и вдруг воду покупает… разговоры пойдут, сплетни. Нехорошо это.

С трудом дождался, когда схлынет народ, идущий к чудотворному источнику, вооружился секатором, принялся обрезать ивовые косы. Дело подвигалось туго, но все лучше, чем ножиком. Вот только руки скоро устали, непривычно было подолгу держать их над головой. Все же кое-как обкорнал суеверные поганства, собрал срезанное в охапку и отнес за дом, где была выкопана яма для мусора. От самого Петра грязи почитай что и не было, а богомольцы и просто случайные люди оставляли после себя довольно всякого сора. Петр поляну каждый день убирал и стаскивал мусор в яму. Полагалось, как яма наполнится до половины, ее засыпать, а рядом выкопать новую. До половины было еще порядочно, но Петр решил взяться за эту работу завтра же с утра.

Уходя в дом, оглянулся на одинокий столб. За день и не притронулся к стройке. И старичок не появлялся, разве что когда Петр за секатором в магазин бегал. Хотя тогда бы Петр его по дороге встретил. Не было старика. Явился, смутил душу разговорами и пропал. Истинно дьявольский посланец.

Ночью проснулся как от толчка. Тихо было, но знал наверное, что возле источника кто-то есть. И не просто кто-то, а вчерашнее видение. Как ее… родница! Чертов старичок ужом вертелся, доказывая, что родница – это не русалка, а что-то наподобие греческих нимф. Может, он и прав, но для христианина тут разницы нет: что родница, что русалка – одно бесовское порождение, и гнать их надо крестом и молитвой.

Спешно поднялся, схватил фонарь, потом заметался… Что еще брать? Образ Спаса непременно надо взять, но и палку тоже надо. От черта крестом, от буяна пестом. А руки всего две… Бросил фонарь – и без света обойдемся! – правой рукой ухватил дубинку, левой принял икону и во всеоружии пошел навстречу неизвестности.

На этот раз в роднике никто не бултыхался, но Петр знал, что предчувствие не обмануло его, и зорко оглядывался по сторонам, выискивая, куда забилась проклятая бесовка. Жаль, фонарь не удалось захватить, ну да ничего, не уйдет, тварюга! И он нашел ее, быстро и безошибочно, должно, потому что с самого начала знал, где следует искать. Родница сидела на иве, на самых нижних, толстых ветвях и, склонив голову к плечу, гладила остатки скошенных секатором стеблей. Лицо печально и серьезно, ни следа вчерашнего смеха не было заметно на скорбных губах.

– Вот ты где! – угрожающе пропел Петр, вздев обе руки разом.

– Ты зачем иву попортил? – спросила родница. – Ей же больно. И ленточки мои выкинул…

Вот уж в беседу вступать с бесовской тварью Петр не собирался!

– Изыди! – потребовал он громко.

– Ну куда я изыду? – спросила родница, ничуть не испуганная видом иконы. – Я тут живу, это мой дом, мне отсюда уходить некуда. Я уйду, и ручей уйдет, одна грязь останется. Я тут три тысячи лет людей пою, и никто меня прежде не гнал. И ленточек моих никто не трогал. Один ты такой… непреклонный.

– Сгинь, вражья сила! Пропади! Ступай в преисподнюю!

Петр замахнулся вырезанной накануне палкой, но та впустую стукнула по ветке; за мгновение до удара родница спрыгнула на землю и стояла теперь совсем рядом, дразня взор безумно молодым обнаженным телом.

– Какой ты смешной! Ты уж что-нибудь одно выбери: или палку брось, или икону выкини!

Петр зарычал гневно, уже без слов и, отшвырнув разом и дубинку, и святой образ, ринулся на родницу, целя скрюченными пальцами в тонкое горло. Он ожидал, что почувствует под рукой мокрое, холодное и склизкое, наподобие лягушачьего брюха, но тело родницы неожиданно оказалось теплым и живым до помрачения. Толчок сбил родницу с ног, Петр рухнул следом и, ничего уже не соображая, вместо того чтобы сжать пальцы на девичьем горле, принялся стаскивать с себя мешающую одежду.

* * *

Июльские ночи не слишком темны, но кому глазеть вдалеке от человеческого жилья, куда только днем приходят люди за святой водой?

Белая фигурка поднялась с земли, склонилась над второй, черной, горбом выпирающей из земли. Погладила тонкой рукой, как до этого гладила искалеченные ивовые ветви.

– Вот оно как вышло. Ты не сердись, Петечка, но так тебе, наверное, лучше будет. Ты же сильный, настоящий мужчина, имя у тебя тоже подходящее, а в монахах ты бы пропал. Нрав у тебя тяжелый, да и сам ты не легок… – Тихий смешок прервал речь. – Так у меня тебе самое место. Полежишь тут годик-другой, я с души тебе черноту посмою, тогда ты сам поймешь, что все правильно вышло. А что ленточки срезал, это не беда, добрые люди новых навяжут. И дедушку моего, старый камень, расколол. Но это тоже не беда, ему давно пришла пора песком рассыпаться. Зато у меня теперь ты есть… Ты ведь на меня не в обиде? Камнем быть, конечно, скучно, а в избушке твоей много веселья было? Зато я тебе дочку рожу, красавицу. Время придет, пробьется дочурка на свет маленьким родничком, зажурчит земле и людям на радость. Слушай, давай назовем дочку Реченькой?

Борис Богданов

След клыков дикого кабана

Сказать, что Джока был взбешен, значит – не сказать ничего. Его, сына владетеля и самого будущего владетеля, даже не спросили! Как назло, это случилось накануне заветной ночи, когда его назовут законным наследником, когда он станет полноправным совладельцем Нижних Мхов. Отчего, скрипнул зубами юноша, отец не сказал ни слова против, когда жрецы обрекли Элину в Дар владетелю Трех Холмов?

– Почему? – потребовал он ответа, когда жрецы удалились в гостевые покои.

Отец был не один. Джока не знал имени этой женщины и не стремился узнать. Голова ее была обрита, и все тело от макушки до пяток светилось золотом.

– Всему свое время, – хрипло ответил владетель. Белые шрамы от когтей снежного барса проступали на его напряженной спине и ногах. Отец был раздражен, оттого жесток, и грубо брал женщину сзади, каждым толчком вбивая в нее свою злость. Золотая краска под побелевшими пальцами слезла, и стали видны красные пятна. Все равно золотое тело смотрелось красиво, и Джока представил Элину в серебре. Представил – и вспомнил.

– И все же, отец?

– Тебе мало девушек? Ссориться со жрецами из-за какой-то девчонки! Иди, готовься к обряду!

Джока промолчал.

Девушек было много, но Элина – особая. Джока обнаружил это в нежные годы, когда не делил еще окружающих на людей и женщин. Когда он страдал, что не такой, как все. Только впервые увидев отца, он понял, что это не уродство, но знак высшего жребия.

В доме были русые, черноволосые, каштановые и седые, но только Элина была огненно-рыжей, как солнце. Потом он подрос, постиг суть отличий и узнал, как мягки ее шаловливые пальчики и нежны губы.

Они росли рядом, и задолго до обряда Джока решил взять Элину в свой гарем. Когда он сообщил ей свое решение, она счастливо засмеялась, а потом полночи ласкала его особенно горячо. Ее наставницей была Туро. Джока не мог уразуметь, как старуха, давно не смевшая обнажиться, может учить доставлять радость, однако Элина легко развеяла его недоумения. Она была назначена в Дар, выбрана давно, еще маленькой девочкой, поэтому Джока не имел прав на ее девственность, но руки и губы девушки умели многое. Похоже, она хотела остаться при будущем владетеле и старалась, как могла. Она была столь хороша, что Джока не прогнал бы ее, попроси она об этом вслух. Несмотря на дерзость.

Когда ласки ее становились нестерпимы, он брал любую другую, не из выбранных. Или одну из числа пришлых, дарованных соседями. Все они были искусны и покорны. Хотя кто спрашивает согласия женщины на утехи?

Дом владетеля стоял на речном берегу, окруженный старыми, узловатыми ивами. Раньше здесь был заливной луг, но дед, которого Джока не застал живым, привез щебня из ближайших каменоломен, приподнял берег и на гранитном цоколе поставил дворец зеленого мрамора. Выложенная из каменных плит лестница спускалась прямо к воде, к купальням. В отличие от покоев отца, комнаты Джоки окнами смотрели на реку. Бледный от стыда, ведь раньше ему не пришло бы в голову обманывать отца, Джока выбрался из дома и, прячась в кустах вейгелы, побежал к гостевому флигелю. Ему пришлось таиться в отчем владении, в родном доме, и стыд смешался с унижением.

Жрецов поселили в комнатах на первом этаже флигеля, выбранных в Дар девственниц – в зале наверху. Их ожидало неясное будущее вдали от родного дома, и девушки испуганно жались друг к другу на мягких, обитых цветастым шелком диванах.

Это Джока увидел с резного балкончика под крышей флигеля. Обнявшись с подругами и с тоской глядя в лепной потолок, там сидела и огненноволосая Элина. Такими беззащитными выглядели девушки, что впервые в жизни Джока пожалел их. Глупое чувство – жалеть существо, созданное устроить жизнь и удовольствие человека, – удивило и смутило его, но Джока ничего не мог поделать ни со стесненным дыханием, ни со странным щемлением в груди. Безумие! Но, сын владетеля, он решил – и будет так!

Оконное стекло звякнуло после удара костяшками пальцев: дзинь-дзинь, и еще: дзинь, после паузы. Старый сигнал, понятный только им двоим, прихоть романтичного мальчишки, пригодился. Элина опустила глаза, увидела и робко улыбнулась. Джока коротко кивнул в сторону балкона; она кошачьим движением ускользнула из объятий товарок, подхватила с пола легкую накидку и подбежала к дверному проему. Скрипнули деревянные створки, и вот девушка уже рядом. Она опустилась на колени, не поднимая глаз, чтобы не оскорбить человека прямым взглядом.

– Молодой господин не забыл недостойную.

От девушки пахло терпкими притираниями и молодой свежестью. От этого запаха и от аромата отцветающих вейгел у Джоки закружилась голова. Желание нахлынуло волной, бросилось кровью в голову и ниже. Элина откликнулась чутко и коснулась рукой края его туники:

– Ты напряжен, господин, позволь, я…

– Не время. – Он сдержался. – Ночью, после обряда, когда затушат костры, приходи в ротонду. Я буду там.

Она задрожала от страха.

– Но жрецы, господин…

– К демонам всех жрецов! Они не посмеют прекословить.

Приподняв голову Элины за подбородок, юноша заглянул в глаза цвета весенней листвы и прошептал:

– Не опоздай. Если хочешь остаться со мною.

Возвращаясь к себе, Джока недоумевал: зачем он решил объяснять Элине свои поступки?! Наваждение… Отец прав, нельзя ссориться с черными балахонами. Самым правильным будет передумать. Однако он дал слово. Пусть женщине, и пусть никто не осудит и даже не узнает об отказе, но как владетель, он обещает себе и отчитывается прежде перед собой. Остальные – потом.

Долог день в солнцеворот, не торопится светило окрасить небо в алое и малиновое. Терпи, будущий владетель. Терпение – часть твоего долга. Костры у святилища давно сложены, томятся с горящими свечами в руках девы. Нагие тела их призывно светятся, натертые кедровым маслом и мятой. Когда солнечный круг серединой коснется горизонта, вспыхнут поленья смолистой пихты, взметнутся искры к темнеющим небесам. Девы станут танцевать близ огня, горячими ласками благодарить гостей праздника.

А их съехалось много. Не в каждый день Дарения сын владетеля приносит клятву и вступает в права наследования! Не у всякого владетеля есть сын, и дочери Джоки Нижние Мхи XII не останутся без внимания. Никто не забудет шепнуть свое имя усталой танцовщице. Нечасто ошибаются жрецы, выбирая девушек в Дар, очень редко родятся Сыны Костров, но бывает и это. Наследник – огромное счастье. К чему терять шансы?

Но сначала – обряд.

Новое святилище Джока Нижние Мхи XII начал строить сразу после рождения сына. Сейчас круглый зал был ярко освещен факелами, вдоль стен сидели соседи-владетели в торжественных нарядах, и над их головами плыл дым благовоний.

На возвышении в центре зала стояли трое: сам виновник торжества, его сияющий отец – и жрец, с ног до головы закутанный в черное.

Вытянувшись струной, гордо подняв голову, Джока давал ритуальные, издавна определенные ответы на такие же вопросы низкорослого жреца.

– Клянешься ли ты…?

– Клянусь!

– Принимаешь ли ты…?

– Принимаю!

Жрец ударил в гонг.

– Я, Джока Нижние Мхи XII, – заговорил отец севшим голосом, – обязуюсь, когда придет время, передать владение, устроенное и процветающее, сыну и наследнику, стоящему рядом со мною!

– Я, Джока Нижние Мхи младший, – подхватил юноша, – обязуюсь, когда придет время, принять владение от отца, стоящего рядом со мною, сохранить и приумножить его!

– Властью, заповеданной прародителем, объявляю тебя, Джока Нижние Мхи младший, грядущим, когда придет время, владетелем, Джокой Нижние Мхи XIII. Ввести Дары! – жрец снова ударил в гонг.

Тонкий звон не успел растаять в ночи, а они уже стояли перед Джокой. Дочери ближних и дальних соседей, его будущий гарем. Юные, испуганно прячущие глаза и задорно-веселые, высокие и пониже, обреченно поникшие и гордо расправившие плечи. Разные. Церемониал требовал, чтобы Джока проверил их девственность. Традиция советовала не оскорблять дарителей недоверием. Джока выбрал традицию.

– Благодарю вас, добрые соседи. – Он низко поклонился. – А теперь празднуйте и веселитесь. Наш дом – ваш дом!

Весь праздник Джока просидел на почетном месте, вежливо улыбаясь гостям и принимая поздравления. Потом костры догорели, и Туро отвела усталый гарем в дом. Джока так и не отведал ни одной из невест. Почему-то его совсем не волновали картины незнакомой девичьей наготы. Элина! Гарем никуда не денется. Они ни в чем не виноваты, их выбрали жрецы. Кто дал жрецам право решать за него? Элина! Она должна стать первой из многих. Ему пора идти. Она ждет.

Ротонда, еще одна причуда деда, располагалась в старой части владения, в заросшем парке. Дворец владетеля при этом оказался между нею и гостевым флигелем. Джока надеялся, что сюда жрецы попадут не сразу и у него будет время осуществить задуманное. В том, что девушку станут искать, не было сомнений. Жрецы никогда не отступались и не меняли своих решений.

Стены строения обросли хмелем и диким виноградом, отдельные плети перекинулись между колонн, и слабый свет едва проникал сквозь лиственную шубу. Несколько скамей разместились полукругом. На одной из них сидела Элина. Рядом курилась ароматическая свеча.

– Господин! – она рванулась к нему.

Возбуждение охватило его, внезапное и сильное, до боли в пояснице. Джока схватил девушку за плечи и одно долгое мгновение смотрел в изумрудные озера глаз. Потом развернул спиной к себе и шлепнул ладонью между лопаток:

– Ну же!

Девушка поняла. Она опустилась на четвереньки, на скамейку, и приподняла гладкий круглый зад. Да! Этот зад – как спелый, налитый соком плод. Кожица между долями лопнула, собралась в складки и открыла розовую плоть.

Небрежно, движением плеч, скинув парадную тогу, грядущий владетель крепко взял Элину за бедра; «в серебре будешь ходить» – мелькнуло в голове…

– Что здесь происходит?! – Голосом жреца можно было гасить костры. – Взять его!

Джоку жестко ухватили сзади, выкрутили руки и бросили на пол. Он скорчился у стены, прикрываясь руками. Вокруг колыхались черные балахоны жрецов. Среди них был и отец. Он сгорбился, поник плечами и обиженно смотрел на сына. Несколько младших жрецов обступили испуганную Элину.

– Зачем? – спросил отец.

– Он успел?! – Старший жрец тяжело, со свистом втянул воздух. Один из подручных, бывших возле девушки, мотнул головой. – Он не успел, слава прародителю! Иначе… Но владетелем ему не быть!

– Пощади! – Джока Нижние Мхи XII сполз со скамьи и упал перед жрецом на колени.

– У Мусы из Сухого Ручья два сына. – Жрец стянул с головы капюшон. Седые волосы рассыпались по плечам старухи с холодными глазами. – Наверное, он обрадуется, узнав о свободном владении?

– Пощади, Великая! – Владетель заплакал.

– Женщина! – задергался Джока в руках жрецов. – Ты смеешь говорить без разрешения и приказывать людям?!

– Пусть замолчит, – лениво бросила жрица. – Он что, не знает про Цель?

– По закону, на второй день после обряда. Я не успел, – простонал владетель.

– Вот как. Объяснить, – язвительно процедила жрица, – что Дар нельзя трогать – ты тоже не успел?!

– Прости, Великая! Все, что скажешь… Все, что возможно, но только прости меня и сына…

– Зачем она тебе, мальчишка? – Жрица посмотрела на Джоку.

– Я хотел, чтобы она родила мне наследника! – выкрикнул Джока.

– Дурак, – пожевала губами жрица, – безголовый урод не наследует. Ваши линии слишком близки. А вот в Трех Холмах она может родить здорового мальчика. Стать жрицей. Ладно. У твоего отца получаются удачные дочери. – Она кивнула на Элину. – Кроме того – ты не успел. Я прощаю. Но помни, мальчик!

– Я запомню, женщина, – буркнул Джока.

– Ты запомнишь хорошо. Выпороть его!

Мир рушился на глазах. Разваливался на куски и возникал заново, не похожий на прежний. Его били! Его били женщины по приказу женщины. Плеть вольготно гуляла по спине и ногам наследника. «Когда родится сын, – думал Джока, вздрагивая от ударов, – я расскажу ему, что это был дикий кабан».

Миртл Либерман

Язычники

Я в архивах Ватикана обнаружил манускрипт, что занятнее романа, – про языческий реликт с христианской окраской, что бытует на Руси. Я читал его с опаской, думал: «Господи, спаси этих в ереси погрязших и безграмотных людей!» Их духовно окормлявший православный иерей пышной гривой, бородою и семьей отягощен. Кто безжалостной судьбою в православии крещен, явно Господом наказан. Я судьбу благодарю, что тонзуру брить обязан – и не подданный царю.

Впрочем, сей отчет коллеги, что в России побывал, пусть лежит в библиотеке: там не тот материал, что бы мог мне пригодиться в написанье книги, ведь там почти не говорится о преследованьях ведьм.

Летом, в день солнцестоянья, я был занят – как привык – процедурою дознанья, приобщением улик: свечи, крашенные в черный, – в ритуале средь могил маг иконою сожженной самодельный воск чернил; нож изъяли ритуальный, чем он чертит знаков вязь, тряпки с кровью менструальной и летательную мазь.

Арестант весьма упорно обвиненья отрицал. Я бы дыбой благотворно красноречье развязал.

– Мне подброшены улики! – «оклеветанный» строптив.

У епископа на пытки разрешение спросив, я ответа дожидаюсь, и неведомый состав испытать я попытаюсь, спрятав баночку в рукав. Если, мазью натеревшись, я просплю спокойно ночь, только страху натерпевшись, не умчусь из кельи прочь, в воздух взмыв, незримым стану – если не увижу сон, будет ясно: по обману был невинный осужден.

Ночь пришла. Вернувшись с мессы, я разделся догола, чтобы мазью натереться. Монастырь объяла мгла. Я лежу, весь в мази липкой, не взлетаю. В келье зной. Вскоре я заснул с улыбкой – я смеялся над собой.

Сквозь проломленную стену демон выволок меня. Я подумал, что в геенну. Не увижу света дня и на адской сковородке буду заживо гореть? Крик захлебывался в глотке. Мы продолжили лететь. Ветер бил в лицо, под нами проносились города; над лесами и полями мы летели – но куда?

Мой двукрылый провожатый, исхлестав меня хвостом, бросил – и пропал куда-то в темном небе над селом. Почему-то дальше Польши гнусный бес меня унес. Католический мир больше не увижу я всерьез? Что за храм яйцеголовый и увенчанный крестом? О, епитимьёй суровой и безжалостным постом накажу себя, о Боже, я даю тебе обет, иль столь грешен, что негоже мне увидеть белый свет? Что за бороды и лапти, как же говор местный груб, грязь на немощеном тракте, что ни дом – из бревен сруб. Разбуди меня, Всевышний, мой прерви кошмарный сон! Средь крестьян я явно лишний с их невнятным языком. Боже, чем я провинился, чистя твой же мир от зла, что заснул и очутился среди русского села.

Почему-то ночью этой люди из своих домов потянулись – лунным светом, как и пламенем костров, осветив себе дорогу; тащат овощи и хлеб. Бормоча молитву Богу, я нырнул за чей-то хлев – свиньи, куры и коровы гвалт подняли, лает пес, и, не вымолвив ни слова, я метнулся под откос, исколов босые ноги и от холода дрожа – в лес, подальше от дороги, от хозяйского ножа, топора или лопаты – не поймут, что я не вор, и убьют «ночного татя», а потом швырнут в костер, что горит зачем-то ночью у реки на берегу. А зачем? Узнаю точно. Я запнулся на бегу и смотрел из-за деревьев на крестьянский хоровод. Что за бог, чьим прославленьем местный занялся народ?

Бородач пустил по кругу ковш, и все хлебнули хмель; огласили всю округу пенье, бубен и свирель. Вокруг идола, восславив, здешний люд пустился в пляс, перед ним дары оставив – пироги, плоды и квас. Это чучело из веток – в пять локтей зеленый сноп, освещен костровым светом, и венком увенчан лоб; между ног – длиною в локоть деревянный срамный уд. Плодородие и похоть – вот кому молился люд. В красной краске уд, как сабля, угрожающе торчал; муде – пара алых яблок. Идол от толчка упал, тут же танец оборвался, все завыли вразнобой – не иначе, бог «скончался». Мужики вперед спиной в шуме бабьих причитаний понесли его сжигать – путь немалых расстояний надо преодолевать, чтоб костра, где бог сожжен был, сыпать пепел на поля: так обычаем исконным удобряется земля. Чтоб поля заколосились! Он скончался и воскрес, как египетский Осирис – тот зеленолицый бес. Сколько общего в обрядах у далеких разных стран. День придет – играть им надо в православных христиан; под полночным звездопадом в честь языческих богов с приапическим обрядом все свободны от оков. Лицемерным христианам жить легко, коль говорят: в честь Предтечи Иоанна сей языческий обряд. Дух мистерий элевсинских – но с плебейским огоньком.

Я твержу молитв латинских список весь, с чем я знаком, но смотрю и понимаю: точно смерть моя близка. Голый, средь чужого края, я не знаю языка, мне осталось побираться, как немому, или красть. Бес решил поиздеваться – я отдался в его власть, сам же эту мазь на тело опрометчиво нанес – очень глупо, а не смело. Нет, когда ведешь допрос, под сомненье нужно ставить оправданья колдунов. Но ошибки не исправить. Эту гроздь лукавых слов бес шептал его устами, спровоцировав меня, чтоб своими же руками гнусной мазью колдуна я натерся добровольно, пролетев почти весь мир – не на шабаш возле Кельна, чтоб вернуться в монастырь и потом, узнав плясавших, предавать их всех огню. Бес унес меня подальше, я отныне не казню ни одной немецкой ведьмы – спас подружек, защитил! И, глумясь, гонец из бездны в том селе меня спустил, где язычники справляют богомерзкий свой обряд. С болью в сердце наблюдаю. Их, конечно, не казнят. Я бы сжег их всей деревней, но – в кустах я голиком!

Пляс ночной все непотребней пред березовым стволом, что, украшенный венками, хороводом окружен – и, толкаясь с мужиками, девки (здесь не видно жен) попытались – точно в шутку – не пустить парней к стволу, что был отнят с шумом жутким и качался на плаву, полетев с обрыва в реку. Боже праведный, зачем? Но нагому человеку не положено совсем вопрошать, в чем смысл обряда, скрючив тело за кустом. Топят дерево? «Так надо!» Надо прыгать над костром, взявшись за руки по парам (смысл неясен для меня); домотканым сарафаном не задеть язык огня, очевидно, все старались, а кому не повезло, опаленные, катались по траве – так все село над костром в ночи скакало. Очищение огнем? Тот, кого огнем объяло, богом не благословлён?

Шест, изрядно просмоленный, возвышался над костром, на верхушке с укрепленным деревянным колесом. Мне неведом смысл сакральный сего действа, для чего до реки многострадальной докатили колесо, что в итоге загорелось, с опаленного шеста рухнув вниз – огнем зарделось; люди с помощью весла подхватили и скатили по обрыву в речку вниз. Сколько мусора топили – водяным большой сюрприз. (Может, эти «богомольцы» также верят в водяных?) Бубны, гусли, колокольцы – плясок музыка ночных. Косы девичьи летали; в пляске вертки и легки, ночь весельем оглашали, целовались сквозь венки, а потом, спустившись к речке, их пустили по воде, на венки поставив свечки, зажжены что на костре.

Огоньки вдаль уплывали. В продолжение забав мужики рубахи сняли и пустились следом вплавь, и вернувшихся с венками ждали девки у воды, обвивая их руками, бросив скромности следы.

Себе пару подбирают этой ночью при луне: ту, кого они поймают в визге, смехе, беготне. Блуд? Иль все ж соединилась после в церкви бы семья? И в душе зашевелилась черной зависти змея.

Если выйти? Жертва беса, здешним людям незнаком, вдруг явившимся из леса безбородым чужаком я бы стал – кому я нужен! Верно, был бы я избит и утоплен в здешней луже (что логично, без обид).

До сих пор звучали песни, но уже издалека. Бог весною вновь воскреснет, унесет венок река. Под кустом, где я скрывался, – лишь недавно из воды, парень с девкой целовался, что пошла «искать цветы», и, боясь пошевелиться, я невольно рассмотрел и веснушчатые лица, и сплетенье голых тел. Слыша громкое дыханье, в кровь я губы искусал, и греховное желанье, заразившись, испытал. Оглушительный стук крови зазвучал в моих висках, едкий пот со лба на брови, вдруг заметят – липкий страх. Боль внизу, костер – как рана, песен звук терзает ночь. Чтоб себе грехом Онана хоть немного, да помочь – я боюсь пошевелиться. Губы в кровь, в глазах туман. Голове не закружиться – как, когда я словно пьян. Уходите, не дразните своей похотью меня! Горче вы не уязвите никогда при свете дня. Бородатые крестьяне все по парам – я один. Их соитье на поляне – лету жаркому почин.

Кто-то с факелом по лесу бродит в поисках цветов – не попасть бы в лапы к бесу, что таится средь кустов; кто-то травы собирает, кто-то – чашкою росу, где-то музыка играет, облегчая путь в лесу; жжет наузы, обереги, отслужившие свой срок, люд, не помня о ночлеге. Догорает костерок.

Лик суровый Иоанна опечалился в раю. Для язычников поганых, на потеху мужичью, кто связал святое имя с их гуляньем и костром, их забавами лихими, нарушаемым постом, этим действом неприличным? Жечь недрогнувшей рукой! Мне сродни царев опричник – тоже с песьей головой. Если б на Руси родиться и в семье хорошей чтоб – в их ряды я мог бы влиться (мне был чужд кудлатый поп). Здешний клир махнул рукою на языческий разгул, сам погрязший с головою в пляски и купальский гул? Мне, признаться, интересно, нет ли среди них попа, кому в рясе стало тесно, с бородою до пупа? Не узнать коллег без рясы, вся толпа – бородачи, может, здесь священник в плясе от мирян неотличим.

Кто-то голый в одиночку кувыркается в траве, кто-то жжет в костре сорочку, кто-то сведущ в колдовстве – из земли, смочив водою и речным снабдив песком, как из теста, под луною лепит сходное с крестом, но прямым, не православным, и монетки, как изюм, месит в тесто – и тщеславно мнит, что будет толстосум. Суеверному народу ересь льется, как в реке кто-то снова мутит воду в неснимаемом венке.

Звон раздался колокольный, на заутреню зовя. Я проснулся. Виды Кельна за окном монастыря. И стена моя на месте, монастырь не поврежден. Память о купальской песне смоет чистый перезвон. За окном уже светает, солнца первые лучи мой нелепый сон стирают, растворив его в ночи. Я хватаю полотенце и стираю с тела мазь. Скоро выкинет коленца та колдующая мразь, что божилась: «Невиновен!» – и почти поверил я. Мой эксперимент греховен, мне нужна епитимья. Но я счастлив, что вернулся, что мне только снился сон, что я вовремя проснулся, нашим Господом спасен.

Александр Сивинских

На излете

Готово. Началось.

Борис Пастернак

Ахалтекинец главнокомандующего шел как по струнке. Свита, несмотря на снеговые плюмажи, золотые аксельбанты, солнечные кирасы, несмотря на коней и оружие, рядом с богатырем Михаилом Александровичем казалась стайкой воробьев, вприскочку следующих за хозяином двора кочетом.

Тит испугался несуразных крестьянских мыслей и вытянулся сильней, хотя только что казалось – сильней некуда. За ребрами, где у православного положено жить сердцу, возник тяжелый, горячий, толчками раздувающийся желвак. Когда великий князь остановил тонконогого Черемиса напротив батареи Тита, желвак в груди взорвался.

Шрапнелью.

– Четвертая? – коротко справился Михаил Александрович у графа Курамышева-Дербентского.

– Она, – с гордостью ответствовал граф.

– Ахейцы! – воскликнул великий князь. – Сокрушим басурманина, артиллерия?

Бомба в утробе Тита образовалась и взорвалась повторно, наполнив его огнем и восторгом. Он, как положено, отсчитал: четыре-три-два-и-рраз, – и гаркнул вместе со всеми: «Рад умре ву слав О-те-че-ства!!!» Аж слезы брызнули.

Когда проморгался, главнокомандующий стоял прямо перед ним. Тит забыл, как дышат, и одеревенел.

А Михаил Александрович встопорщил смоляные с нитками ранней седины усищи и, будто империал отчеканил, спросил. У него, у Тита, спросил:

– Как звать, витязь?

– Бомбардир Тит Захаров, – слова вышли наружу совершенно без участия Тита.

В бок ему немедленно воткнулся чей-то чугунный кулак. «Ваше сиятельство», – зашипело с тылу бешеным голосом майора Сипелева.

– …Ваше сиятельство! – отрывисто добавил Тит, уже понимая, что от раны, полученной при отражении первого десанта антиподов под Дюнкерком, лекари выходили его, дурака, ой как напрасно. Позабыть такое…

Михаил Александрович усмехнулся и промолвил:

– Меня не бойся, бомбардир. А врага тем паче не смей! – Он строго и в то же время весело взглянул на блестящие радостным самоварным блеском пушки Четвертой батареи. Поверх строя глянул. Ростище саженный и не то еще позволял проделывать великому князю. – Что, женат ты, Захаров? Или блудом живешь, по кружалам харю мочишь?

– Женат, ваше сиятельство! – с восторгом выкрикнул Тит.

– В который раз?

– Первый, ваше сиятельство!

– Ого! Орел. Сколько кампаний прошел, бомбардир?

– Шестая будет, ваше сиятельство!

– Вот как?!

То ли показалось Титу, то ли и впрямь в глазах главнокомандующего мелькнуло восхищение. Да отчего бы и не мелькнуть? В пяти походах выжить и жену не потерять – это же за малым не сказка.

– Ну, так люби супругу сей ночью, как в последний раз. А ежели останешься в грядущей баталии живым, бомбардир Тит Захаров, пожалую тебя офицерским званием, – сказал Михаил Александрович, через мгновение взлетел на Черемиса и поскакал прочь.

А со стороны майора Сипелева раздался громкий костяной стук.

Должно полагать, это захлопнулась разверстая от изумления майорская пасть.

И мерцал закат, как блеск клинка.

* * *

– Приплыли-то они, антиподы-басурмане, из-за Норманнского океана на больших паровых кораблях, – покручивая конец пегого бакенбарда, рассказывал Кузьма Фёклов молодым артиллеристам. Тит не у каждого из них имена-то покамест знал. А у многих после завтрашнего боя так никогда и не узнает.

Кузьма брехал, чем далее, тем диче и нелепей:

– У каждого корабля пять труб кирпичных, четыре гребных колеса медных, пять палуб дубовых. На каждой палубе пятьсот птиц скаковых да тысяча солдат. Солдаты-то худющие, цветом кожи рыжие, головы плешивые. Сами телешом, только на чреслах юбка из пера срамоту прикрывает. Ружей у них нет и пистолетов нет. Сабель тоже нет. Луки есть и топоры махонькие, чтоб бросать.

– А пушки-то небось есть? – спросил какой-то губастый, безусый, сметанная голова и очи столь синие, каких у солдат не бывает.

– Пушки, само собой, есть. Но не то что у нас, а чугунные и тоже на пару. Басурманские канониры топку-то пушечную распалят, а как завидят, что бока покраснели – и давай в жерло либо ядра, либо мелкие камни-кругляши бычьей лопаткой швырять. Потом отбегут и дернут рычаг особливый. Тут она и стрелит. На три версты паром сожжет, камнями посечет.

– Будет врать! – не вытерпел, расхохотался Тит, находивший, что чересчур пугать новобранцев не след. – Не слушайте-ка его, робяты, он же пустомеля. Три версты паром! Эва загнул.

– Ну, не три, – без спора согласился Кузьма. – А все одно дело швах. Неладно умирать, когда пулей убьют или палашом порубят. Но когда постигнет огненная кара и живьем сварят, как чайнец утку, втрое хуже.

– А за каким лешим приплыли-то они? – снова спросил губастый-синеглазый, сметанная голова. – Правду ли говорят, будто людоеды они, эти рыжие басурманы? У себя, говорят, всех крестьян да мещан поели, вот и погнал их голод через море.

– То половина правды, – отвечал Кузьма Фёклов, закуривая трубочку и незаметно подмигивая Титу: не мешай, дескать. – Едят они не мясо людское, а только требуху да мозги. А потом их шаманы в башку-то опустевшую ящичек нарочитый вкладывают. Из ракушек он сделан, из крабовых панцирей. Круглый, наподобие бутоньерки от конфект монпансье. Только внутри не леденцы, а крючки разные, шпеньки, пружины да зубчатые колесики. Как у брегета, к примеру. Видали? Нет? Ну, нате, мой поглядите. Эй, аккуратней, стоеросы, не напирать!

Новобранцы столпились вокруг Кузьмы, жадно рассматривали открытые часы.

– Вот так и в том ящичке, – сказал Фёклов, бережно убирая дорогой брегет за пазуху. – Сквозь темечко покойнику, ясно, скважину проламывают для ключа, и свинцом оковывают. А брюхо сухой травой да корешками набивают, жилой зашивают. Заведут после такого мертвого человека ключиком на сто оборотов – и встает он, и делает, что прикажут. Спать ему не надо, жрать-пить не просит. Так и бродит, покуда вовсе не сгниет. Зовется зоб.

– Сами рыжекожие басурмане поголовно заводные, – поддержал брата-ветерана Тит. – Только плоть у них долго не гниет, потому как крепко просолена и провялена.

– Да ну! – в голос засомневались новобранцы, нервно похохатывая. А пуще всех ржал любознательный губошлеп, сметанная голова. – Вовсе уж вы зарапортовались, мужики. Сказки бабьи говорите.

– Мы вам не мужики, сопливцам, – теплым, да грозным голосом сказал Тит. – Мужики землю пашут, мы – супостатов убиваем. И вы завтра будете. Быстро, грубо и умело, и ваш дух, и ваше тело вымуштрует война. А теперь марш полковым маткам под юбки! Спать всем! Да мигом! – прикрикнул со строгостью.

Сам же поднялся пружинисто с ранца кожаного, добела за годы службы вытертого, рубаху чистую одернул и двинулся на женскую половину бивака.

К Кулеврине своей Авдеевне.

* * *

Ох и горяча у Тита жена! Поддает в страсти, как кобылица норовистая – другого мужа, не столь могутного да проворного, разом скинула б. Да Захаров Тит не любой. Уд у него – тот же банник орудийный: толст, крепок. Руки жилами канатными перевиты, живот втянутый, весь бугристый от напряжения, как стиральная доска полковой прачки. Кость у Тита широкая, ноги колесом из-за мышц толстых да сухих, без жирка.

Кулеврину бомбардир охаживал со звериным ревом, она отвечала стоном нутряным. Не было у них никакого стыда, не было скромности. Не до того сейчас, чтоб таить от людей ночное супружеское сражение, когда наутро будет сражение смертное!

О, шествие любви дорогой триумфальной!

И четвертые объятия подобрались к пику. Тит ухнул филином и выплеснулся с гидравлической силой, как говаривал знакомый бесстыдник, любимец французского уланского полка поэт Крюшон.

– Довольно, что ли? – Бомбардир куснул ласково жену за литое плечо.

– Глупый ты у меня, – нежно сказала Кулеврина. – Второго уж разочка довольно было. Я ж говорила.

Тит заважничал наподобие молодожена:

– Мало ли чего ты лопочешь, когда…

Она сжала его щеки ладонями, прикрыла рот поцелуем. Оторвалась, мотнула головой – волосищи распущенные взметнулись.

– Уйдешь?

– Останусь, – после недолгого раздумья решил Тит.

Кулеврина от радости совсем не по-бабьи, а по-девчоночьи тихонько взвизгнула, изо всей силы прижалась к нему большим своим телом.

– Будет, чего ты… – бормотал Тит. – Ну, не последний же раз милуемся. Ты вот чего слушай. Когда побьем антиподов, мне званье офицерское дадут. Сам великий князь Михаил Александрович обещал.

Кулеврина поверила сразу. Закаменела.

– Тут ты меня и бросишь. Уйдешь, я умру.

– Нет, – твердо сказал Тит. – Никогда не брошу. Обещаю.

– Смотри, кто гуляет! – сказала через минуту Кулеврина, утирая слезы. – Вроде знакомец твой.

Полог они не опускали, и Тит увидел, как невдалеке, по-журавлиному вздымая ноги, вышагивает французский улан Шарль Крюшон, сочинитель бесстыдных стихов. Рядом семенила тонкая, словно тростиночка, Жизель. На голове – реденький венок из ромашек. Волосы у нее были светлыми-пресветлыми, как у любопытного губастого новобранца, только отливали не соломой, а полированной сталью.

– Она впрямь ему сестра? – с восторженным бабским ужасом спросила Кулеврина.

– Кузина. Значит, двоюродная. Либо того дальше. А то ты не знала.

– И они правда ложатся вместе?

– Истинная правда.

– Так это же блуд! – сладко обмирая, сказала Кулеврина.

– По-нашему, может, и блуд, – молвил, зевнув, Тит. – А по-французски обычное дело. Давай-ка спать, родная.

Прежде чем закрыть глаза, он еще раз взглянул в сторону галльской парочки. Шарль широко и плавно размахивал руками – наверное, читал срамные стихи.

Глаза моей сестры бездонны и безбрежны, как ты, немая Ночь, и светятся, как ты. Огни их – чистые и страстные мечты, горящие в душе, то пламенно, то нежно…

А Жизель кружилась на одной ножке. Танцевала.

* * *

К третьему часу сражения извелись. Уж и переговариваться сил не оставалось. Лежали на сладкой мураве и слушали, как рокочет, гремит, трещит на бранном поле. Нюхали кислый пороховой дым, что приносило изредка ветерком, слушали отзвуки дикарского визга рыжекожих басурман. Молились.

Позиция сипелевской батареи была секретная, возле глубокого лога, по склонам густо заросшего орешником. Решили штабные генералы, что всенепременно поведут антиподы логом отборные части, дабы ударить в тыл объединенным европейским войскам. Видали тут ночью их разведчиков на страшенных птицах, что питаются, как известно, тухлым человеческим мясом.

Пойдут, встретим.

Охраняли батарею французские уланы, полторы сотни. Кони у них умницы – лежат, не всхрапнут, не заржут. Кузины, как одна, простоволосые, локоны в тугие пучки убрали, а перси – наружу. Война! Ля гер!

И в бой уланы первыми вступили. Авангард антиподов верхами на птицах-плотоядах шел. Пропустили их французские кавалеры глубже в лес, чтоб ни один назад не убежал, да ударили в сабли.

Басурмане, которых сразу не срубили, резвы оказались: побросали птиц, завыли-заголосили не по-людски, и врассыпную. Поди, догони на конях в сплошном кустарнике! Выскочил один рыженький – и к расчету Тита Захарова. Ровно пацан какой – тощий, маленький, голый. Носатый и весь узорами мерзостными разрисован. С топором. Успел он топориком замахнуться, не успел метнуть. Тит его банником по голове приласкал. Рухнул антипод, череп у него словно нежный хрящ ребенка лопнул и как ракушка-перловица раскрылся, а оттуда не кровь с мозгами – шестеренки желтенькие!

Удивляться некогда было. Потому что полезли в лог тысячи пеших демонов рыжекожих. Без особого порядка, вроде муравьев. Часть колонной прет, а часть по кустам собаками шныряет. Того и смотри, наткнутся на пушки.

Тут и загрохотал майор Сипелев:

– Четвертая, пли!

Враз повалились плетенные из орешника фашины, засияла на солнце смертоносная орудийная бронза. Навел Тит Кулеврину свою Авдеевну жерлом на басурманскую силу, развел лядвеи литые, крикнул надрывно:

– С богом, родимая!

Кулеврина поднатужилась, ахнула мучительно – и пошла рожать.

У-ух! У-ух! Садит, почитай, без передышек. У-ух!

Не зря, видно, бомбардир Тит Захаров ночью четыре любовных захода делал.

У-ух!!!

Жужжат шрапнели, словно пчелы, собирая ярко-красный мед.

Когда заряды кончились, загородил Тит собой жену, снова за банник взялся. Глядь, а рядом Шарль Крюшон стоит. Без коня бесстыжий поэт-улан, без пистолетов. Каска с конским хвостом помята, сестренка Жизель в крови по самую рукоятку. Видать, есть среди антиподов и живые люди, не одни мертвяки заводные. Рубит Крюшон басурманские головы, как траву косит. Плюется словами молитвы незнакомым французским богам:

– Мердэ! Мердэ! Эпит’т ваш’юмат ля пюситэ!

Роковая стрела, что убила его, на излете уж была. Попади она в кирасу уланскую, соскользнул бы широкий наконечник вовсе без вреда. А только угодила она чуть выше нагрудника, грифоном украшенного, – аккурат в горло поэту. И тотчас пошли у него изо рта пузыри цветом вроде как арбузный сок.

Без единого слова упал Крюшон ничком и саблю выронил.

Подхватил ее Тит, заревел раненым медведем и попер на рожны басурманские.

Сколько времени рубил, не запомнил. Когда рука подыматься перестала и от потери крови ноги заплелись, подставил ему плечо свой, артиллерист. Насилу узнал Тит в закопченном брате-солдате новобранца губастого. По сметанным волосам, ставшим кое-где бурыми, да по очам синим, каких у солдат не бывает.

Осмотрелся бомбардир. В логу рыжих тел басурманских навалено – будто икры кетовой в судке со свадебного стола. Знатно! Знатно!

– Как звать? – из остатней моченьки спросил Тит новобранца.

– Сашкой! Сашкой меня звать.

– Слушай, Сашка. На тебя оставляю Кулеврину Авдеевну. Так и доложишь господину майору Сипелеву, если живой он. Запомни, Сашка, что пушка она редкой мощи и точности. А уж как бабу ее и сравнить-то не с кем. Жалей, холи ее, артиллерист!

И повалился бомбардир Тит Захаров наземь.

Запричитала, завыла бессильная после стрельбы Кулеврина. Захлопотал возле умирающего бомбардира новобранец Сашка, роняя из синих глаз, каких у солдат не бывает, слезы. Те, что бывают у солдат на войне очень часто.

Тит попробовал ему улыбнуться, да не смог. Как же так, подумал он, я, носитель мысли великой, не могу, не могу умереть.

А потом солнышко погасло.

* * *

Жеребца возвращавшийся из госпиталя прапорщик Захаров разгорячил не по надобности, а от ребячества. Покрасоваться захотел. Как-никак родная его батарея попалась навстречу. Хоть теперь и бывшая.

Когда конь поднялся на дыбы, затанцевал, Жизель тихонько ойкнула, обхватила Тита тонкими руками, прижалась остренькими ребрышками к его боку. Знакомые и незнакомые артиллеристы заорали восторженно, кто-то подбросил в воздух шапку. Потом шапки полетели густо.

Непривычно бледный лицом майор Сипелев – вкруг шеи лилейный шарф ордена Триумфа, левая рука на черной перевязи – как равному отсалютовал Захарову шпажонкой.

Проезжая мимо Кулеврины Авдеевны, Тит отвернулся. Невмоготу было глядеть на ее ядреное бронзовое тело, недавно еще родное и манящее, а сейчас, после того как познал прапорщик Захаров французскую ласку тростиночки Жизельки, опостылевшее.

Кулеврина, закусив до крови фитиль, промолчала.

Уйдешь, я умру.

«Гордая», – со странным, сладко-горчащим чувством подумал Тит.

Уйдешь, я умру.

А Сашка – сметанная голова, очи синие, каких у солдат не бывает, вдруг звонким и веселым голосом завел:

Солдатушки, бравы ребятушки,

Где же ваши жены?

Батарея, затопав сапожищами сильней прежнего, подхватила:

Наши жены – пушки заряжены,

Вот где наши жены!

Наши жены – пушки заряжены,

Вот где наши жены!..

Солдатушки, бравы ребятушки,

Где же ваши сестры?

Наши сестры – пики, сабли востры,

Вот где наши сестры!

Наши сестры – пики, сабли остры,

Вот где наши сестры!..

Тит дождался любимого: «Наши деды – славные победы!» – молодецки гикнул и пришпорил жеребца.

Уйдешь, я…

Сергей Фомичев

Трусики

Стучат каблучки по мостовой. Вуаль под шляпкой колышется, добавляя тайны прекрасному лицу незнакомки. А народ вокруг улыбается. Незнакомка ловит приветные взгляды чужих людей и сама, не выдержав, возвращает улыбку за улыбку. Что может быть более умиротворяющим, чем грубые, но приятные лица простых горожан, довольных возможностью на миг стряхнуть с себя вечную озабоченность и серость будней? Она для них точно картинка из детской книжки. Кусочек волшебной сказки. Конечно, они не понимают, что порхать на каблуках по булыжнику почти что смертельный номер – тут никто не носит туфель на каблуках. Как никто не носит и шелков. Оценивая незнакомку по внешнему виду, ее принимают за леди из высшего общества, что заскочила на улицу Петард по каким-то своим делам. Не по коммерческим делам, конечно, на то у знатных дам есть приказчики и посыльные, но по делам личным. Например, заказать любимому мужу гороскоп к именинам или, кто знает, свершить какую-нибудь ворожбу, гадание, а то и заказать редкое снадобье. Подобные вещи слугам не поручают, даже самым доверенным. И имя астролога или алхимика предпочитают держать в тайне, а потому карета или носилки наверняка ожидают знатную даму где-нибудь на соседней улице.

За то короткое время, что незнакомка, шурша платьями и обдавая неземным ароматом духов, проносится мимо, буйная фантазия иного горожанина сочиняет про нее целую историю, которую он потом в баре за кружечкой пива выдаст за почти подлинную. С рыцарями, принцессами, драконами, поединками, колдунами.

На самом деле незнакомку звали Лизой, и она была шлюхой. А на такой поворот истории даже у самого мечтательного горожанина фантазии бы не хватило. Здесь если шлюхи и встречаются, то попроще и фигурой, и одеждой, и манерами. Такие, как Лиза, могут относиться только к классу господ. А у господ свои представления, да и шлюхи у них иначе называются.

1. Заклинатель змей

Лиза на всякий случай проверилась у небольшого зеркала, выставленного в лавке стекольщика. Не то чтобы сейчас ей что-то угрожало, но мастер Майвенорд не желал лишней огласки и просил ее соблюдать осторожность. Слежки не было. Был едва заметный фингал под глазом. Еще день-два, и его не станет видно совсем. Но пока приходится маскировать тональным кремом, вуалью и прочими хитростями. Проклятье! Еще пара приключений вроде той пятничной оргии с Варваром, и она потеряет товарный вид настолько, что богатый клиент вообще перестанет на нее клевать.

Лиза повернула в безлюдный переулок, затем в другой и, в который уж раз убедившись, что никто не следует за ней, толкнула красную дверь в доме с двумя декоративными башенками над входом. Из переулка дом казался маленьким, почти игрушечным. На самом деле он простирался вглубь на целый квартал. И в такой вытянутой геометрии заключался особый смысл. Здесь жил и работал мастер Майвенорд – заклинатель змей. Именно у него приобретает самых опасных гадов Бусорг – величайший в истории королевства укротитель диких животных. Его представления в театрах и на площадях всегда проходили с аншлагом. Однако красочное шоу, заставляющее замирать разом сердца сотен зевак, всего лишь конечный продукт в длинной цепочке производства трюков. Может быть, львов, гиен и крокодилов Бусорг дрессирует сам, но змей готовит ему мастер Майвенорд. Готовит долго и тщательно и берет за это хорошую цену.

Даже под руку с хозяином – настоящим гигантом с заросшим лицом – идти через длинные коридоры логова было довольно боязно. Стеллажи вдоль стен были заставлены аквариумами и террариумами, такими огромными, что в каждом из них с комфортом могла разместиться семья бедняков. Вместо бедняков, но почти с тем же рационом питания, там обитали змеи. Десятки и сотни разновидностей змеиного племени. Знакомые с детства гадюки самых невероятных расцветок; огромные, как бревна, твари из жарких стран; маленькие, но очень яркие и ядовитые змейки из заболоченных полей Востока. И отдельно – змеи морские, речные, озерные. А еще пищащий и трещащий на разные лады корм для всего этого зоопарка. Понятно, что всех подробностей Лиза не знала, но мастер Майвенорд любезно рассказывал ей о подопечных, пока провожал гостью от холла до покоев.

– Кстати. – Он привлек ее к себе и шумно втянул носом воздух. – Ты случайно не пользуешься ароматической водой или кремом с цолондо?

– Нет. – Лиза старалась не удивляться вопросам. – Я даже никогда не слышала о таком.

– Редкая вещица. Экстракт из железы красного бобра, обитающего на островах Десятого градуса. – Он принюхался еще раз к ее волосам. – Ты уверена?

– Да.

– Вот и ладушки. – Дрессировщик наконец отпустил ее. – Видишь ли, мой последний большой заказ касается пресноводных змей, натасканных на этот запах. И мне показалось на миг, что от тебя пахнуло цолондо. Знаешь, не хотелось бы проснуться утром подле сплетения этих малюток вместо красивой женщины.

Лиза вздрогнула. Мастер расхохотался.

– Это всего лишь шутка, моя дорогая. – Майвенорд резко оборвал смех и прищурился. – Всего лишь шутка.

* * *

Если не считать длинного коридора со змеями, жилище мастера можно было назвать изысканным. В обстановке, декоре чувствовался вкус и особый, присущий старым богатым фамилиям стиль. Ванная комната тоже выглядела роскошно. Но Лизу теперь даже роскошь не могла настроить на нужный лад. Так уж получилось, что змей она побаивалась с детства, а потому, и раздеваясь, и принимая душ, все время ждала, что вот-вот из сливного отверстия или вентиляционной решетки покажется ромбовидная коричневая головка гадюки, или та пятнистая и жирная гадина свалится со шкафчика ей на шею, или другая – ярко-зеленая – затаится в сброшенной одежде.

Лиза умела справляться со страхами. Для этого нужно просто отвлечься на более приятные вещи – съесть что-нибудь вкусненькое или, скажем, примерить красивый наряд. Но сейчас было не совсем подходящее время для примерок и тем более для еды. Клиент ждал. Клиент заплатил аванс и считал себя вправе требовать исполнения контракта. Кое-что, впрочем, примерить Лиза могла даже в такой ситуации. Она вздохнула и достала из сумки коробочку с «неделькой» – длинную коробочку со свернутыми, точно фаршированные блинчики, трусиками. Семь штук на семь вечеров. Лизе их подарила подруга Анечка на день рождения. Вообще-то у них было не принято покупать что-то в подарок специально. Обычно дарили какой-нибудь пустяк из старых запасов – початый флакончик духов с неподходящим к имиджу или надоевшим ароматом, ношеную шляпку или сумочку, дешевую заколку или браслет. Да и дни рождения в их среде обычно не праздновали – каждое такое торжество означало еще один год чрезмерной эксплуатации и амортизации на пути к полному истощению ресурса, как, наверное, сформулировал бы суть ее постоянный клиент инженер Грауф.

Лиза берегла «недельку» для какого-нибудь особого случая, но сейчас – возможно, под влиянием коридора с террариумами – вдруг отчетливо поняла, что никакого такого случая у нее не будет.

Трусики были белыми и отличались друг от друга только цветной тесемочкой. Но изюминка заключалась не в цвете. Дизайнер сыграл на другом. На бедрах ткань редела, превращаясь в мелкую сеточку, на попе сидела почти в обтяжку. И вот это «почти» – небольшая в сущности складочка – не просто прибавляло шарма, но гипнотизировало. Несмотря на простоту и отсутствие модных кружев и юбочек, трусики выглядели на Лизе весьма и весьма соблазнительно. Ей и самой захотелось подцепить пальцем сеточку, дернуть, а любого мужчину трусики просто обязаны были ввергнуть в неодолимое искушение немедленно сорвать их с тела.

Лиза неожиданно задумалась о возникшем парадоксе, что вот приличная красивая вещь на красивом (без ложной скромности) теле провоцирует на разрушение этой гармонии, а на какие-нибудь выцветшие застиранные трусы и рука-то не у всякого мужика поднимется, так и завалит бабу на кровать, не сорвав предварительно упаковку. Хотя безобразные труселя следует, по идее, убрать в первую очередь, чтобы не портили картинку.

– Впрочем, все это чепуха, – сказала Лиза отражению.

Она накинула на плечи короткую мужскую сорочку, достающую ей ровнехонько до пупка, и прищелкнула языком.

– Что же, берегитесь, мастер змеиный заклинатель!

* * *

Домашних слуг накануне она не заметила, но утром ее поджидал столик с горячим кофе, фруктами и круассанами. Мастер Майвенорд знал толк в правильном пробуждении и умении создать настроение на весь день. Вот только почему-то сам он выглядел смущенным. Лиза не раз встречалась с таким выражением лица, когда, например, доводилось лишать юношу девственности. Но чтобы смущался зрелый здоровенный мужчина, к тому же мужчина, привыкший к ежедневному риску при обращении с ядовитыми гадами и обладающий по той же причине холодным разумом?

– У тебя есть кто-нибудь? – спросил он, разливая кофе по чашкам. – Я имею в виду на постоянной основе.

– Ты намекаешь на мужа или парня? – Она укусила круассан и мотнула головой. – Нет у меня ни того, ни другого. Мы делим квартиру с подругой. И если честно, мне больше никто и не нужен.

Тут она запнулась, потому что, продолжая все это время анализировать поведение клиента, вдруг поняла одну вещь. Не то чтобы у Лизы имелось много опыта в сердечных делах – она старалась не примешивать к работе свой внутренний мир, но если отбросить мелкие странности, то вывод мог быть только один: мастер, этот косматый громадный медведь, был влюблен в нее по уши.

Умозаключение несколько обескуражило ее. Тревожный колокольчик задребезжал в голове.

– Мне пора, – сказала Лиза, поставив на столик недопитую чашку кофе.

– Богиня, – произнес мастер, сопроводив комплимент протяжным страдающим вздохом.

На него теперь страшно стало смотреть, и Лиза поспешила одеться.

– Ты не можешь так просто уйти, – сказал вдруг он с холодом в голосе.

– Почему? – спросила она спокойно, хотя в душе бушевал огонь, смесь страха и удивления, а в мозгу сменяли одна другую мысли, насколько все это опасно или насколько может быть выгодно?

– Ты нужна мне.

С влюбленными идиотами обращаться труднее всего. Они непредсказуемы. Главное, чтобы мастер не решил спустить на нее питомцев, если почувствует фальшь.

– Хочешь, чтобы я вернулась? – сказала Лиза как можно мягче.

– Да.

– Но только на моих условиях.

– Как скажешь, богиня!

Она сказала. Несла какую-то чушь про неотложные дела, пообещала найти его позже, как только освободится, в общем, наплела с три короба разных разностей. Говорила все, что угодно, но только не правду. Правда же заключалась в том, что на самом деле Лиза решила больше никогда не возвращаться сюда. Ни при каких обстоятельствах. Ей было страшно от непредсказуемых и неожиданных чувств мастера Майвенорда, вдвойне страшно от его угрюмого дикого вида. Не считая такой мелочи, как тысячи живущих здесь змей.

2. Инженер

Мастер Майвенорд щедро оплатил ночь, намного превысив оговоренный заранее гонорар. Деньги, полученные от него, давали Лизе возможность безбедно прожить целый месяц, а то и больше, не ударяя ради добычи пропитания пальцем о палец. Но кто же по доброй воле и в здравом рассудке станет тратить месяц короткой, как полярное лето, юности на праздность и лень? Нет, в их профессии следовало зарабатывать до тех пор, пока только можешь. Собирать трудовые гроши на старость. И не важно, змеи там тебя поджидают или гигантские шестерни.

Вот среди шестерней, когда в нее неожиданно влюбился инженер Грауф, Лиза впервые заподозрила неладное.

Этот парень вообще не производил впечатления человека, способного влюбиться хоть в кого-то, разве только этого «кого-то» он собственноручно соберет из медных блестящих деталей. Грауф был полностью поглощен работой, механическими фантазиями и платил Лизе больше года с поразительной регулярностью – раз в неделю – исключительно с целью снять напряжение. Вечер, как обычно, обошелся без лишних ласк и предисловий, и даже белые трусики с зеленой каймой инженера не вдохновили на что-то большее, чем исполнение механического ритуала. Он заснул почти сразу, как получил удовольствие. Но вот утром бедняга уже напоминал студента, растаявшего под случайной улыбкой столичной актрисы.

– Как тебя зовут? – спросил инженер.

– Меня зовут Лиза, господин Грауф. И вы слышали это имя как минимум дюжину раз.

– Я очень рассеянный, когда думаю о работе, – признался тот.

– Смею заметить, что вы никогда ни о чем другом и не думаете.

– Да, возможно, – согласился инженер. – Но теперь я думаю о тебе. Странно, да? Мне сейчас нужно думать о предстоящем открытии Большого Канала. Торжества состоятся через неделю. Там будет король Хуг, если его величеству позволит здоровье. Во всяком случае, будет принц. И мне предстоит выступить с речью перед первыми мечами двора и лучшими людьми государства и потом лично распоряжаться открытием шлюзовых ворот. А я вместо всего этого думаю о тебе.

– Позвольте задать вам вопрос, господин Грауф, вы когда-нибудь влюблялись? Я имею в виду в женщину?

* * *

От укротителя змей она на всякий случай сбежала. Теперь же решила разобраться. Грауф, в конце концов, был постоянным клиентом, и лишаться его совсем она не хотела. Не так уж и много в ее жизни постоянства. И потом, что-то со всеми этими влюбленностями было не то. Вляпаться в такое два раза подряд, без каких-либо очевидных причин, казалось нелепым, невероятным. Или нет? Пожалуй, странного здесь имелось гораздо больше. И если так… ей нужно проверить кое-какие мысли.

– Я могу приходить к тебе чаще, милый, а то и вовсе переехать к тебе, – заверила она инженера. – Но… ты выполнишь одну маленькую просьбу?

Инженер излучал жар, словно топка парового котла.

– Я выполню все, что ты пожелаешь.

* * *

Переселяться к инженеру прямо сейчас или тем более выходить за него замуж, Лиза не собиралась. Напротив, она поспешила в уютную квартирку, где только и чувствовала себя как дома. И там прежде всего приперла к стене Анечку.

– Помнишь набор, что ты мне подарила на день рождения?

– Они тебе не понравились? – огорчилась подружка.

– Отчего же. Трусики что надо. Но, скажи, где ты их взяла?

– А что? – подруга насторожилась.

– Не увиливай!

– Нехорошо спрашивать о происхождении подарков. – Анечка погрозила ей пальцем. – Тем самым ты можешь поставить дарителя в неудобное положение.

– Ты передарила чужой подарок? – догадалась Лиза.

– Ну да, – кивнула Анечка без каких-либо угрызений совести. – Был один странный парень, который оказался очень добр ко мне и сверх положенной платы подарил эти прелестные трусики. Он сказал, что «неделька» принесет мне счастье. И я решила подарить ее тебе. Ведь ты больше моего нуждалась в счастье.

– Ты уверена? – откровение подруги стало для нее неожиданностью.

– Абсолютно! – заверила Анечка. – Ты всегда такая задумчивая, точно ищешь чего-то. Вот я и подумала…

– Кто он?

– Ну, он был здесь проездом, как я поняла.

– Кто он? – повторила вопрос Лиза.

– Не знаю, – сдалась Анечка. – Мошенник, наверное, или балаганный циркач. Он показывал милые фокусы с картами, с сигарой и с исчезающей монеткой. Да какое мне, собственно, дело до его занятий? Деньги не пахнут, знаешь ли.

– Не в деньгах дело. Извини, что я так напираю, но этот подарок…

– А что с ним не так? – удивилась Анечка и вдруг закрыла ладошкой рот. – Ой, только не говори, что они исчезают в самый неподходящий момент.

– Что? – не поняла Лиза. – Кто исчезает, клиенты?

– Трусики же.

Лиза вообразила, как это могло происходить, и прыснула. Потом привлекла к себе Анечку и поцеловала в лоб.

– Лучше пусть исчезают трусики, чем клиенты, – сказала она почти серьезно. – Нет. Тут все в порядке. Никто никуда не исчезает.

– Ну, тогда я пойду, разогрею овсянки, – успокоилась Анечка. – Ты же ничего не ела, наверное.

Пока Анечка готовила обед, Лиза размышляла над перспективами.

Ощущение власти над человеком оказалось необычным на вкус. Власть обладала богатой вкусовой гаммой, как сказал бы, наверное, судья Томмер – известный гурман и еще один постоянный клиент. Нет, Лиза и раньше испытывала нечто подобное, но только в кратчайший миг приближающейся кульминации, когда это необычно сильное ощущение и распробовать-то толком не получалось. Да, тогда ей казалось, что из мужчины можно вить веревки, продлись момент чуть дольше. Но как только миг проходил, мужчина становился прежним. Высокомерным клиентом, который платит и требует работы. Теперь же все было иначе. Ее власть распространялась далеко за пределы спальни. Да и сама власть казалась более весомой. Тут даже возможное замужество, о чем грезят обычно девушки в ее положении, отнюдь не являлось пределом мечтаний. Обладая фантазией, можно было добиться куда большего, чем удачная партия.

Анечка поставила перед ней тарелку.

– Я добавила туда фруктового сиропа.

Лиза благодарно кивнула. Стараясь не обжечь губы, сняла с ложки пробу.

– Что бы ты сделала, если бы могла влюбить в себя кого пожелаешь? – спросила она.

– Приворожить? – Анечка отмахнулась. – Это все сказки!

– Ну, если бы. Просто кого бы ты выбрала?

– Принца, – твердо заявила подруга. – Каждая девушка мечтает о принце.

Лиза обдумала такой поворот.

– Ну, допустим, девушка чаще мечтает превратиться в принцессу, – возразила она. – А принц, это просто такое удобное средство достижения мечты.

– Ой, да какая разница. Вечно ты все усложняешь.

3. Принц

Играли горны. Хлопали полотнища общинных и дворянских знамен. Звучали торжественные речи. Скрипели ворота. Баржи с товарами с нетерпением терлись бортами, ожидая открытия Большого Канала.

Заполучить принца оказалось проще, чем она думала. Инженер Грауф был рад ее благосклонности, так что долго уговаривать его не пришлось. Открытие магистрального канала считалось событием весьма значимым для страны, едва ли не главным событием года. И потому состоялось оно при большом стечении народа, а влюбленный дурак сам вытащил красотку напоказ. Он, разумеется, получил весомую порцию зависти от коллег. Да и королевский двор был очарован Лизой не меньше инженерного управления. Так что ей оставалось лишь поймать момент и улыбнуться принцу одной из своих фирменных безотказных улыбок. Тот завелся не хуже механических безделушек Грауфа. Конечно, знай принц, что Лиза обычная шлюха, то не попался бы в силки примитивных женских ухищрений. Но бедняга в силу оторванности двора от реалий не обладал ни опытом, ни особой фантазией и предполагал, вероятно, что прелестная девица всего лишь верная подруга инженера. А у монарших особ издавна было принято класть глаз на жен и дочерей подданных.

Приглашение вскоре последовало. Когда советник Асиро – правая рука принца – отвел Грауфа в сторону, чтобы расспросить о некоторых особенностях, примененных при строительстве изобретений и новшеств, принц неожиданно оказался возле прекрасной спутницы инженера и взял ее под руку.

– Вы не составите мне компанию, леди?

– Лиза, ваше высочество, – ответила она. – Меня зовут Лиза.

– Знаете, Лиза, это не очень интересное занятие, наблюдать за работой шлюзов. Вы согласны со мной?

– Как скажете, мой принц, – хищно улыбнулась она.

* * *

Король Хуг Второй был плох, и никто в государстве не удивился, когда однажды утром он не проснулся. Это случилось всего через несколько дней после знакомства Лизы с принцем. Их высочество к этому времени еще не насытились ее телом, отчего были явным образом раздражены, узнав, что им предстоит готовиться к церемонии коронации.

Обретение короны наследником было обставлено множеством обрядов, традиций, условностей, которые копились веками, и ни одно, пусть самое глупое, никто не смел выбросить на свалку истории. Выполнить все их в срок и правильно оказалось не так-то просто даже при помощи особой церемониальной службы. Во всяком случае, на молодую любовницу у принца почти не осталось времени.

Больше всего будущего короля печалило и даже пугало одно обстоятельство, о котором он говорил Лизе при каждой встрече. Через три недели ему предписывалось традицией отправиться в паломничество на озеро Гнева. Он должен будет провести ночь на тростниковом плотике. Предание гласит, что озеро было создано гневом богов, которые обрушили с небес огненный камень на родоначальника нынешней династии Эртоса Отважного. Случилось это в наказание за то, что король приказал своим воинам сжечь деревню, жители которой просрочили платежи. Селяне умоляли короля подождать всего одну ночь. С ним тогда расплатились бы. Он не дал ни часа отсрочки. Но и боги переборщили с гневом. Камень не только уничтожил короля с отрядом и саму деревню, но вырыл огромный котлован, который со временем наполнился водой – по преданию, слезами погибших душ, а на самом деле обычными родниками. Озеро прозвали озером Гнева. И с тех пор накануне коронации все потомки Эртоса Отважного проводят ночь на его водах, как искупление за грехи предка. Помимо искупления – обряд своего рода экзамен. Если претендент на корону нечист помыслами, излишне жесток, утром плот находят пустым.

Лиза вздрогнула, впервые услышав легенду. Советник Асиро, который в тот раз ужинал вместе с ними, улыбнулся.

– Вам нечего бояться, госпожа, – сказал он. – Нашему принцу ничего не угрожает. За всю историю лишь один человек не прошел испытания Гневом.

– Это все бред, – бросил принц с раздражением.

– Ворзулиш был стариком, – добавил советник. – Скорее всего, он просто заснул и свалился в воду. А холодная вода, да еще и спросонок, запросто может остановить сердце.

– Но, с другой стороны, не стоит недооценивать древние мифы, Асиро, в них есть резон.

– Разумеется, есть, мой принц. Ночь дается будущему королю, чтобы поразмыслить, а миф направляет его мысли в нужном и полезном для государства направлении. Тот, кто придумал такой обряд, здорово разбирался в людях.

– Ему-то самому не грозило плавать на циновке в темноте, гадая, имеет история под собой основание или нет.

– Я вовсе не отмахиваюсь от мифа, сир. Но всему есть рациональное объяснение.

– Знаю, – принц вздохнул. – Но с тех пор, как я услышал эту историю шесть лет назад и узнал, что рано или поздно мне предстоит пройти через бдение на озере Гнева, я стал бояться, что со мной случится нечто подобное. Я просто засну и свалюсь в воду.

Лиза с трудом подавила улыбку – так беззащитно выглядел принц. Но смеяться над принцами, даже любящими, чревато.

– О, сир, есть множество способов разогнать сон и укрепить дух на целую ночь, – сказал советник.

* * *

Теперь ей приходилось гулять одной в огромном загородном королевском парке среди зеленых изгородей, аллей, прудов, фонтанов, оранжерей. Садовники опускали взгляд или вовсе исчезали задолго до приближения возлюбленной принца. Никто, кроме старого советника Асиро и самого принца, не смел заговорить с ней. Но принц заезжал сюда редко, а советник был негодным партнером для разгона скуки. Его дряхлый вид только усиливал тоску. Лиза все чаще вспоминала Анечку, вспоминала их нехитрые развлечения, вроде сидения у окна и рассматривания гуляк на улице или испытания разнообразных способов гадания, которые заканчивались обычно зловещим молчанием и раздражением друг на друга. Но с Анечкой она никогда не чувствовала себя вещью, которую снимают с полки, чтобы поиграть или смахнуть пыль, а потом поставить обратно. Так, как здесь, она не чувствовала себя даже с клиентами. Даже с кретином Варваром. Те всегда платили за определенное время, и хотя приключений на ее долю хватало, рано или поздно она становилась свободной. А в загородном поместье принца Лиза вдруг превратилась в пленницу.

Принц не мог появляться здесь чаще, чем несколько раз в неделю. Но и такому режиму предстояло неизбежно закончиться. В день коронации или чуть позже. Мезальянсы в королевстве не приветствовались, а связь со шлюхой, стань о ней известно сильным мира сего, и вовсе могла поставить королевский дом на грань скандала. При этом нынешний глава дома казался слишком слабой фигурой, чтобы пойти против общественного мнения.

– Я угасаю здесь, – сказала она принцу с грустной и слабой улыбкой. – Не такой жизни я ожидала.

– Но я не могу отпустить тебя! – возмутился принц. – Я же люблю.

– Знаю.

– Подожди. Потерпи. Следующее, что я сделаю, как только на меня возложат корону, это перееду сюда, к тебе. Нет…

Он задумался.

– Что случилось, мой принц?

– Я просто вспоминаю регламент. Так вот. Сперва я объявлю временным наследником нашего дальнего родича – генерала Н’гомого и приведу его к присяге. Но уж потом – сразу сюда.

Бедный принц не имел ни родных братьев, ни кузенов. Древняя династия от века к веку приходила в упадок, и генерал Н’гомого, следующий после принца в порядке наследования, был его троюродным дядей.

– Тебе вскоре придется жениться на какой-нибудь заморской принцессе, чтобы ты получил настоящего наследника. Тебе подберут настоящую пару.

– Это всего лишь политика, – пожал плечами принц. – И ты не должна будешь ревновать к законной супруге. Пообещай мне.

– Она будет королевой, мой принц, а я так и останусь потаскушкой.

– Если хочешь, я разведусь с ней, как только заполучу наследника.

– От этого случаются войны, мой принц.

– Плевать.

Ей было видно, как он фальшивит.

4. Советник

Советник Асиро был, пожалуй, единственным человеком, способным помочь ей в нынешней ситуации. Он появлялся в загородном имении гораздо чаще, чем принц, и тот, кажется, вполне доверял советнику, отдавая под его попечение свое живое сокровище, а возможно, он попросту не смотрел на старика как на мужчину и конкурента. И совершенно напрасно.

Однажды Лиза, надев почти прозрачную и очень короткую тунику, отправилась к Асиро, который, как обычно, сидел у фонтана Фей и смотрел на движение воды. Центральная композиция фонтана представляла собой трех обнаженных дев, держащих на руках у груди сказочных зверушек, которые и извергали воду. В струях воды, падающей и стекающей по мраморным изгибам, фигуры дев как будто оживали. Лиза признала этот фонтан лучшим местом для искушения во всем королевстве.

– Я устала, советник, и мне нужно уйти, – сказала она, присаживаясь рядом. – Я не могу сидеть взаперти так долго.

Он отвел взгляд от струящейся воды. И в его глазах блеснули искорки безумия.

– Смелее, советник, – сказала она почти шепотом.

Брызги, летящие от фонтана, намочили тунику, еще резче очертив тело.

– Мой принц не прощает измены, – заметил советник, будучи не в состоянии оторвать взгляд от прилипшей к ее груди ткани.

– Наш принц не заметит, даже если меня заменить фарфоровой куклой.

Советник коснулся пальцами ее колена, а потом медленно провел вверх по бедру тыльной стороной ладони, словно ученый, что перепроверяет старые, давно известные данные, новым методом.

– Юность, – произнес он.

– Насколько я понимаю, слуги не заходят сюда в этот час, – прошептала она.

Советник был слишком стар для таких испытаний. Он чуть не умер от инфаркта, когда стягивал с нее трусики. И, кстати, вполне готов был умереть. Было за что. Даже без всякого волшебства, он оказался в ее силках.

– Я понимаю тебя, женщина, – произнес старик спустя полчаса. – Большего идиота, нежели наш принц, трудно вообразить. Это знают и чувствуют многие, не только ты. И тебе, конечно, в чем-то легче, но в чем-то сложнее.

– Вы весьма проницательны, советник.

Он поднялся и снял с пояса ключ от потайных ворот.

– Я скажу ему, что ты ушла в монастырь, дабы помолиться богам и чтобы не мешать ему готовиться к испытанию. И скажу, что ты вернешься, как только он разделается с нудными обрядами.

– И потом мне придется вернуться к нему? – спросила Лиза с деланым ужасом в голосе.

На самом деле она надеялась, что вызванная магией любовь исчезнет, как только на место одного любовника заступит другой. Проверить гипотезу, заявившись к мастеру Майвенорду или инженеру Грауфу, ей пока не представилась возможность. Да и принц относился к тому типу людей, которые не желают выпускать из рук собственность даже тогда, когда чувств не осталось.

– Он будет искать меня? – спросила она иначе, так как прежний вопрос все еще оставался без ответа.

– Кто знает, женщина, кто знает.

Старик загадочно улыбнулся и направился к потайным воротам.

* * *

Анечка обрадовалась ее возвращению. Но выглядела она бледно, как если бы кто-то умер из близких. Лизу это озадачило, так как она и являлась всегда для Анечки единственной близкой душой.

– Рассказывай, – тихо сказала она, присаживаясь рядом.

Анечка молчала. Расчесывала свои длинные волосы и молчала. Лиза предпочитала короткую стрижку, тогда как Анечка смирялась с ежедневной потерей времени и ухаживала за тонкими черными локонами, вьющимися, как пружинки из мастерской инженера Грауфа.

Лиза обняла ее, прижала к себе и поцеловала в висок.

– Завтра у меня встреча с Варваром, – призналась наконец Анечка.

– Вот черт!

– Я его боюсь, – тихо сказала Анечка. – Он ведь может убить. Или, того хуже, выбить передние зубы, как когда-то Розочке. После чего она сильно потеряла в цене.

– Гораздо хуже, если он завалится с приятелями, – подумала вслух Лиза и осеклась, вспомнив, по какому поводу зашел разговор.

– Мне страшно.

Анечка прижалась к ней, точно котенок к мамаше.

– Не ходи. – Лиза погладила подругу по голове. – Как-нибудь перебьемся. У меня еще осталась заначка.

– Это заказ от мэтра Лодуроса. А ты же знаешь, если я откажусь, он просто перестанет подбрасывать мне работу. Мэтру придется объясняться с клиентом, а он весьма щепетилен в вопросах собственной репутации. К тому же речь идет о Варваре.

– Верно. Но ты можешь сказаться больной.

– Лунная кровь была у меня на прошлой неделе, и мэтр Лодурос прекрасно знает об этом, ведь я всегда сама предупреждаю его заранее.

– Да… – протянула Лиза. – И все же я прошу тебя не ходить к Варвару. Мы что-нибудь придумаем, дай только срок.

– Но ведь срок-то и поджимает…

– Обещай мне.

5. Судья Томмер

Лучше не мечтать долго о принцах, даже если имеешь возможность заполучить в руки кого-то из них. Принцы непредсказуемы и капризны, они зачастую не способны позаботиться о самих себе, не то что обеспечить будущее кому-то еще. Надо быть трезвее, прагматичнее, надо самой обеспечить будущее и желательно отличное от того, какое сложилось у большинства подруг.

Сюда она пришла заработать и не стала бы тратить волшебство на продажного судью. Пил он безбожно, заливая вином призраки тех, кого осудил на плаху или каторгу по ложному обвинению. Та еще сволочь. Но вино держал лучшее среди всех постоянных клиентов Лизы. Даже в замках и садах принца напитки подавали попроще. Так что Лиза здорово набралась, втайне отмечая освобождение из-под монаршей опеки. По этой причине она не стала особенно привередничать, а достала из сумки очередные волшебные трусики – на этот раз с серебристой полоской. Хотя, если подумать, зачем ей любовь Томмера? Ни разуму, как говорится, ни сердцу.

Но сделанного не воротишь, приходится брать то, что предоставляет случай. Утром, пока его честь продолжал храпеть, она быстро оделась, а потом устроила побудку, врезав ему по дряблой щеке.

– Что ты себе позволяешь, дрянь? – рыкнул судья, перехватив ее руку.

Но тут его глаза изменились. Словно две льдинки вдруг попали на солнце и растаяли. Судья Томмер даже испугался столь резкой перемене в собственных чувствах. Но старый негодяй был тертым калачом и быстро справился с неожиданным поворотом.

– Помнится, ты однажды выпустил Варвара из тюрьмы, – напомнила ему Лиза. – А ведь такой был шанс повесить ублюдка. Сколько он тогда заплатил тебе?

– Девочка, ты прекрасна, конечно, даже божественна, но это вовсе не дает тебе права указывать судье, кого и когда ему отпускать…

– Посмотрим, дружок, посмотрим. – Она улыбнулась, и он поплыл окончательно. – Если захочешь увидеть меня еще раз, то позаботишься о том, чтобы Варвар отправился за решетку.

– Что мне толку от твоей ласки, если я лишусь некоторых частей тела? – попытался отшутиться судья.

– Ну же.

– Нет, это невозможно. – судья нахмурился. – Мы играем в вист по выходным у госпожи Оливии Ард. Но я не смогу нагрянуть туда с приставами и просто так заковать Варвара в кандалы.

– Ты что-нибудь придумаешь, милый.

* * *

С шантажом судьи Лиза опоздала. Анечка, как, впрочем, и следовало ожидать, не выполнила обещание и отправилась на ночное свидание с Варваром. Это бы ладно, почти каждая девушка в городе рано или поздно проходит через подобное. Хуже было то, что подруга не вернулась домой в условленное время. Лиза ждала ее до вечера и, проведя в беспокойстве следующую ночь, наутро отправилась в контору к мэтру Лодуросу.

– Лизонька, деточка. Какими судьбами? – встретил ее раскрытыми объятиями хозяин брачной конторы. – Ты все-таки передумала, дорогуша, и готова поработать со мной? Честно говоря, это было бы кстати. Весьма кстати. Мне не хватает девочек последнее время.

– Вот об этом я и пришла поговорить, – зло сказала Лиза. – Тебе не хватает девочек, потому что ты, облезлый козел, отправляешь их к извращенцам и насильникам вроде Варвара и его дружков.

Лодурос отвел взгляд. Несмотря на профессию сводника и репутацию негодяя, он был очень застенчив.

– Я не сутенер, Лиза, я не обеспечиваю девочкам безопасность. Только беру комиссионные за заказы.

– Где Анечка?

– Ее отвезли в госпиталь Вечной Любви, насколько я знаю.

– Там же ни хрена не лечат! – возмутилась Лиза. – Там просто подают воду и болтают на ушко всякую чушь, чтобы было не так страшно умирать.

– Увы. Но хороший доктор стоит теперь немало.

– А что до твоего доброго имени? Ведь пойдет слух, что ты подкладываешь девочек под изуверов, а потом отказываешься платить за врача. Кто будет работать после этого с таким уродом?

– Не груби мне, девочка. Не груби. Если тебе повезет, то в старости ты и сама станешь сводней. Тогда и поймешь, что почем в нашем бизнесе.

* * *

Госпиталь Вечной Любви находился на речном острове, отданном во владение одноименному монашескому ордену. Это была галерея страданий, паноптикум человеческой боли, монумент врачебному бессилию. Стоны, бред, крики. Развешенные повсюду бинты и простыни. Запах гниющего тела и травяных отваров – единственного доступного монахам средства врачевания. Лиза вполне ощутила концепцию ада, пока искала подругу.

Анечка лежала в кровати, укрытая тонким линялым одеялом, и спала. Ее голова была перебинтована, и сквозь бинт проступали пятна от крови и травяных компрессов.

– Мы, пожалуй, могли бы поставить ее со временем на ноги, но некоторые симптомы меня сильно тревожат, – сказал Лизе молодой монашек. – Ничего определенного сказать не могу. Я всего лишь ученик деревенского лекаря. У меня нет ни нужных знаний, ни нужных препаратов, и нашему госпиталю нечем, к сожалению, заплатить приглашенному врачу.

– А кто является лучшим в таких делах? – осведомилась Лиза.

– Судя по симптомам, вашей подруге нужен хороший мозговед. И я знаю одного такого. Он живет на проспекте Талла Морехода. Его имя Твордус. Но, сударыня, он берет десять монет за прием и дюжину, если выезжает к клиенту на дом.

6. Ростовщик

Лиза знала, где раздобыть такую кучу денег. И знала, как именно ее раздобыть. Вариантов в принципе было несколько, но возвращаться к советнику Асиро или принцу она не желала, тем более что ее предположение об ограниченности магии одним человеком подтвердилось, как только она зашла по старой памяти к Грауфу. Инженер принял ее тепло, как и раньше, но не проявил при этом ни капельки прежних чувств и ни толики озабоченности ее исчезновением с принцем. Он даже имя ее по старой привычке не вспомнил. И это Лизу скорее обрадовало, чем огорчило. От судьи в плане денег проку было немногим больше, так что она выбрала самый надежный из вариантов.

Завлечь в постель известного ростовщика оказалось проще простого. Достаточно было запросить со старого скряги Бернарда за ночь меньше обычного. Разумеется, обычного в его понимании.

От мэтра Лодуроса Лиза узнала, что Бернард снимал шлюх возле парка, где отирались товарки рангом гораздо ниже их с Анечкой. Ей даже пришлось придать лицу и одежде побольше вульгарности, чтобы не выделяться на фоне тамошнего контингента. Яркая помада, сильные румяна. Из одежды – простая льняная юбка, вязаная кофточка, сапожки. Впрочем, палку перегибать не следовало и кое-что из прежнего обворожительного шарма Лиза сохранила.

Она быстро нашла общий язык с постоянными обитательницами панели. Анечка была права, утверждая как-то, что какой уровень или стиль ни возьми, они мало отличаются друг от друга. Всем им едва хватает на жизнь. Просто богатые клиенты подразумевают и большие накладные расходы. Белье с парфюмерией и косметикой, парикмахеры и массажные салоны поглощают большую часть дохода. Только попробуй явиться на встречу с запахом пота или не слишком подвижным телом. Репутация создается годами, а рушится в один миг. Когда же уровень снижается, то и клиент идет более потертый. Зато на косметике и салонах можно экономить. Ужаться чуток там и здесь и даже нынешнюю квартиру им с Анечкой не придется менять. Потом неизбежно последует еще одна ступенька вниз. Лет через пять или шесть. Тут бывает по-разному. Потом эти ступеньки пойдут одна за другой со скоростью, наводящей тоску, и в конце почти каждую из них ожидает место беззубой старухи, снимающей угол в портовом квартале и работающей под покровом ночи. Хотя многие погибают раньше. Это – как игра со змеями мастера Майвенорда. Очередной клиент может оказаться маньяком или просто редким кретином, как в случае с Варваром.

Вообще, выход на панель – хорошая тренировка на будущее. Рано или поздно любой первоклассной шлюхе придется переходить на уровень ниже. Что бы там ни писали в романтических пьесах или романах, их сестру ожидает только одна дорога – вниз. Наверх пути не бывает. Это так же верно и незыблемо, как и тот факт, что со временем женщины не молодеют, а стареют. Впрочем, как и мужчины. Вот только платят в основном они, и потому старый пердун Бернард заказывал танец.

Ростовщик клюнул сразу, выделив ее среди веселой и вульгарной компании на панели. Он явно имел вкус. И он не был дураком. Старикашка сразу понял, что роскошная девочка фактически работает даром, что отойди она на два квартала в сторону театра или к ипподрому, как тут же легко подцепит юнца, сорящего папашиными деньгами. Поэтому Бернард, конечно же, заподозрил неладное. Любителей заманить богача в ловушку и выпотрошить имелось в столице с избытком. Но и старые чресла требовали разнообразия и спорили с осторожностью. Лиза решила его дилемму довольно просто. Она улыбнулась и протянула старику рекомендательное письмо от мэтра Лодуроса, после чего предоставила ему возможность самому выбрать ночлежку.

– Отвези меня туда, где знаешь каждый угол и каждого человека.

Так он и сделал. Бедняга не подозревал, что ловушки бывают разного рода и в ту, которая ему была уготована на самом деле, Бернард никак не рассчитывал попасть на старости лет.

Опыт ростовщика не защитил от магии. Ей достаточно было провести ладонью по обнаженному бедру, как старика чуть кондрашка не хватила. Еще бы, старый скряга привык покупать товар с распродажи. Такой гладкой кожи, как у Лизы, он, наверное, не видел с собственного детства, а такой желанной груди – с тех пор, как его отлучили от материнской. Но белые с сиреневой полосой трусики просто погрузили его в оцепенение.

Впрочем, старичок оказался молодцом. Не рассыпался, не умер, отработал как надо и даже не заснул после того, как насытился ее телом и ласками, а даже, напротив, повел себя весьма галантно.

– Когда я смогу снова увидеть тебя? – спросил он, поправляя жесткий ворот сорочки.

– Нет. Мы больше не увидимся, дружок. – Она натягивала на ноги чулки, стараясь делать это как можно более медленно и соблазнительно.

Ей предстояло вытянуть из клиента крупную сумму денег и спешить с подсечкой не следовало.

– Ты не можешь уйти просто так, – сказал он, еще не понимая, что сидит на крючке.

– Еще как смогу.

– Я заплачу вдвое против вчерашнего.

– Мне не нужны твои жалкие гроши, старик. Продолжай снимать шлюх возле парка. Это твой настоящий уровень. Я решила попробовать что-то новенькое. Я ошиблась.

– Подожди всего две недели.

– И что изменится, ты вдруг помолодеешь?

– Нет. Но я получу столько денег, что смогу позволить себе куда больше, чем теперь. Намного больше. Если ты согласишься бросить ремесло и остаться со мной, я куплю тебе дом на улице Перин или на Набережной. Я найму добрых слуг, о тебе будут заботиться, как о герцогине.

– Ерунда. У тебя и теперь денег достаточно, чтобы без труда купить целый квартал. Но ты скряга. А этого не изменишь никаким состоянием. Ни за две недели, ни за четыре.

– Ты не понимаешь. Тут дело не только в золоте. Если вовремя ссудить кого надо, то можно многого добиться. Поверь, через две недели изменится все. Я получу титул и перестану давать деньги в рост. Я буду сам их чеканить. Мне обещана должность министра финансов.

– Вот как? – переспросила Лиза. – Хорошо, милый, давай поиграем с тобой в министра финансов…

7. Доктор Твордус

Лиза подбросила тяжелый кошелек на ладони, так что монеты приятно звякнули. Опытный слух хозяина кабинета легко отличил по звуку золото от серебра или меди.

– Проходите в смотровую и раздевайтесь, – сказал доктор Твордус.

– Я-то привыкла, раздеваясь, получать деньги, а не отдавать их, – усмехнулась Лиза.

Доктора, наверное, тоже можно было бы соблазнить. Но она вдруг подумала, что у нее остались одни-единственные трусики из того волшебного набора. А значит, осталась одна попытка вырваться из предписанного судьбой пути.

– Хотите сказать, что никогда не были у врача? – спросил доктор. – При вашей профессии, на которую вы только что намекнули, было бы верхом неосторожности манкировать медициной.

– Ну, вообще-то мне сказали, что вы отлично разбираетесь в травмах головы, док. Не думала, что для ее осмотра нужно снимать что-то большее, чем шляпку.

– Хорошая шутка, – признал Твордус. – На самом деле я специализируюсь на нервах, неврозах, психозах, посттравматических синдромах и многих других подобных вещах. Однако раз уж речь пошла о голове, то ваша, полагаю, в полном порядке. Во всяком случае на первый взгляд. Зачем же вы пришли ко мне?

– Если честно, мне и самой не мешала бы помощь. Знаете, с некоторых пор я стала бояться змей. По правде говоря, я их боялась с детства, но в последнее время это переросло в какую-то… как вы их там называете…

– Фобию, – подсказал доктор.

– Наверное. Вам виднее. Но с моим страхом, или фобией, я справлюсь сама как-нибудь. Сейчас речь идет о моей подруге. Несколько отморозков избили ее до полусмерти, и есть опасение, что голова бедняжки пострадала особенно сильно.

– Настолько, что сама она не может прийти сюда?

– Верно. Она лежит в госпитале ордена Вечной Любви.

– Монахи, врачующие одними молитвами. – Доктор брезгливо поморщился.

– Их компетенции было, однако, достаточно, чтобы назвать ваше имя, – парировала Лиза.

– Сдаюсь. – Твордус поднял руки. – А у вас острый язык.

– Надеюсь, этого хватит на весь курс лечения. – Она подвинула ему кошелек. – Каким бы долгим ни вышло дело.

Доктор взвесил на руке кошелек, кивнул и открыл большой сейф.

Кроме мешочков, столбиков монет, бумаг, там на особых полочках стояли пузырьки и баночки с препаратами. Лиза догадывалась, что за некоторыми наркотическими средствами, используемыми для лечения неврозов, могут охотиться гангстеры, скажем, из банды того же Варвара. Но ведь сейф их не остановит?

Доктор поправил несколько пузырьков, и до Лизы донесся неземной аромат, заставивший ее непроизвольно расслабиться.

– Что это за чудо, доктор? – спросила она. – От запаха у меня закружилась голова, и мне сразу же захотелось заболеть той самой болезнью, от которой лечат таким ароматом.

– Это не для вас, милочка, – засмеялся доктор. – Я готовлю бальзам для принца, которому, как вы знаете, вскоре предстоят серьезные бдения. Смесь полевых трав со всех концов света и некоторых других редких ингредиентов поддержит его высочество на протяжении долгой ночи. Мне заказал его советник Асиро.

– Потому что принц жаловался, что боится уснуть во время испытаний, свалиться в воду и утонуть? – спросила Лиза, нахмурив лоб.

– Верно. – Доктор пристально посмотрел на нее. – А вы, оказывается, не такая простушка, какой хотите казаться.

– Я встречалась с советником Асиро. – Она умолчала о принце. – Степные травы, говорите?

– Степные.

– Мне почудилось в этом букете что-то еще.

– Я не могу раскрывать всех секретов профессии, – засмеялся доктор. – Иначе неврозы начнет лечить каждый желающий.

* * *

Лавка господина Роланда всегда славилась изысканной одежной, дорогой парфюмерией и косметикой. Была здесь и особая комнатка с нижним бельем фривольных фасонов и расцветок. Верные жены сюда почти не заглядывали. Верным женам положено ложиться в постель в безобразном, бесформенном и бесцветном. Что же, это только повышает спрос на таких, как Лиза. Но сегодня тайная комната ее не интересовала, и она прошла сразу в отдел парфюмов.

– Лизонька! – раскрыв объятия, двинулся к ней навстречу Роланд. – Не желаешь ли перемерить новые коллекции вечерних туалетов, душа моя? На тебе они будут выглядеть ярче, чем на наших лучших картонках с витрины.

Она улыбнулась. Роланду позволялось говорить в таком тоне даже со знатными дамами. Все знали, что он любил мальчиков.

– Сегодня ничего примерять не будем, мэтр Роланд, – сказала Лиза. – Возможно, куплю кое-какие мелочи, и все. Хотя, знаете… нет ли у вас крема или духов с экстрактом железы красного бобра с островов Десятого градуса?

– Ты спрашиваешь о цолондо? – удивился хозяин.

– Точно. Так это и называется.

– В моем магазинчике есть все, душа моя, – гордо заявил Роланд. – Вот только не уверен, что у тебя хватит денег на такую безделицу, как бобровая струя. Да тебе она и не нужна, если честно. Ты выглядишь на все сто, милая. А цолондо пользуются старые, но богатые женщины, чтобы подстегнуть страсть молодых парней. Хотя, подозреваю, молодые парни предпочли бы взять деньгами.

– А вы не могли бы просто дать мне почувствовать аромат… мне очень нужно…

– Ха, ха… Только для тебя, Лизонька! Только для тебя… И смотри не вынюхай все до донышка…

Роланд достал из красивой коробки синюю стеклянную бутылочку с притертой пробкой и протянул ей. Лиза не сунула горлышко в ноздрю, как поступила бы на ее месте простушка, а как бы подогнала запах к носу взмахом ладони. Она переняла этот красивый жест у одного старого алхимика.

Долго принюхиваться не пришлось. Запах оказался знакомым. Точно таким же ее накрыло недавно у доктора Твордуса. Да. Вот теперь-то сидящее в дальнем уголке сознания подозрение переросло в уверенность. Кусочки мозаики сложились в картину, сюжет которой отнюдь не радовал. Впрочем, и огорчал не особенно.

Итак, принца хотят убить. И посадить на трон вместо него генерала Н’гомого. Если смотреть на вопрос с точки зрения реальной политики или даже общественной пользы, оно, наверное, и к лучшему. Генерал мог впрыснуть в деградировавшую монархию свежую кровь. Разобраться с внешними угрозами и разворошить застоявшееся болото внутри страны. Стань королем принц, страну очень скоро сожрут варвары, растащат на части соседи или окончательно разъест коррупция.

8. Генерал Н’гомого

Лиза подбиралась к генералу почти две недели и наконец, задействовав многочисленных знакомых, получила приглашение на один из полковых праздников. Генерал был хорош собой. Невысок, но превосходно сложен и красив. А кроме того, он обладал тонким умом. Силой генерала боги тоже не обидели. Кажется, он был единственным человеком в городе и окрестностях, которого боялся сам Варвар. Ничего удивительного, что Лизу этот мужчина притягивал сам по себе, безотносительно маячившего за его спиной трона. А генерал, похоже, испытывал симпатию к ней. И вполне мог полюбить. Она могла сделать так, чтобы полюбил. Совратить здорового мужика на одну ночь при ее-то опыте – пара пустяков, тем более пока он еще обыкновенный генерал, пусть один из немногих высших военачальников. Он ведь не знает, что через несколько дней ему предложат взойти на пустующий трон.

Верный легион, состоящий из трех полков, почти в полном составе напивался сейчас за соседними столиками и там, во дворе, за огромными столами для солдат. Никто из соратников генерала даже не подозревал, что скоро полки войдут в столицу и вытряхнут все дерьмо из пришедшей в упадок аристократии.

Генерал слыл слишком честным, прямым человеком, и потому никто из заговорщиков не посмел бы намекнуть ему на возможное устранение принца. Заговорщики рисковали, давая тем самым шанс Варвару перехватить власть прежде генерала. Ему достаточно ввести банды в столицу. В упадочном государстве ведь как принято: кто поднимет флаг над стенами цитадели, тот и король. Но с другой стороны, генерал никогда не согласился бы на переворот, и головы заговорщиков давно уже стали бы украшением тех самых желанных стен цитадели.

Нет, советник Асиро был слишком хитер для примитивного удара в лоб. При отсутствии политического опыта у генерала, он так и так останется при власти достаточно долго, чтобы влиять на назначения и указы. А уж ушлый ростовщик Бернард не вложился бы в безнадежное предприятие.

Значит, генерал обречен стать следующим королем. Вот оно, будущее, Лизонька, бери его в руки! Используй последний шанс.

– Не желаете еще вина, сударыня? – спросил генерал.

Она улыбнулась ему, и он, отослав сомелье, собственноручно наполнил бокалы.

– Рубиновое с Побережья несколько сладковато для нас, военных, но пользуется спросом у дам.

– А дамы не разбираются в винах, не так ли? – спросила Лиза.

– Желаете это утверждение оспорить?

– Нет, что вы, генерал! Никогда бы не подумала вступать в спор с мужчинами о винах, войнах и политике.

– Но? Мне кажется, тут напрашивается какое-то «но».

– Но речь ведь о дамах, – продолжила она. – А в дамах я, поверьте, разбираюсь получше многих мужчин.

– И…

– И смею заверить, дамы вполне способны разобраться и в винах, и войнах, и в политике.

– Этому парадоксу позавидовал бы любой философ из пресловутых монахов Пещер. – Генерал откинулся на спинку стула и достал сигару.

– Вы делаете мне комплимент, генерал.

– Я люблю делать комплименты красивым женщинам.

– Я предпочитаю людей, готовых за красивых женщин подраться.

– А вы идете напролом, не так ли? – Генерал наконец раскурил сигару. Несколько раз выпустил дым и только потом спросил: – Кто же он?

– Варвар.

– Принести вам его голову?

– Если вас это не затруднит.

– Ну что вы, какое может быть затруднение в поимке первого гангстера королевства? – Н’гомого сделал глоток вина, и Лиза почти ощущала движение мыслей под его красивым черепом. – Однако не могу обещать, что сделаю это быстро. Мы, так сказать, избегаем общества друг друга.

– Нет ничего проще, мой генерал, – широко улыбнулась Лиза. – По выходным, насколько я знаю, негодяй играет в вист у госпожи Оливии Ард.

* * *

Она не осталась в эту ночь с генералом. Нет, они расстались друзьями, сохраняя друг у друга иллюзию на возможное продолжение романа, но вполне отдавая отчет, что продолжения, скорее всего, не будет. Причем она-то знала причину наверняка, а вот генерал догадывался лишь благодаря чудовищной интуиции. Лиза даже не сомневалась, что Н’гомого добудет голову Варвара, даже зная, что некому будет преподнести ее. Он добудет голову, даже если его отвлечет вдруг такая приятная мелочь, как вакантный престол.

Но до поры, до незримой черты ненаписанных хроник, будущее все еще имело много путей, и так получилось, что именно Лиза держала в руках ключи от большинства дверок истории. Она могла передумать и составить партию генералу. Прекрасную партию. О, этот человек плевал на условности. Он бы не запер ее, как принц, в загородном имении, стыдясь порочной любви. Нет. Н’гомого запросто посадил бы ее рядом с собой на трон.

Или было можно вернуться к принцу. Завоевать любовь второй раз будет гораздо проще. В конце концов она могла просто сорвать заговор. Причем сорвать одним из нескольких способов, некоторые из которых обязательно приведут к большой крови, а другие не будут замечены никем.

Весь следующий день Лиза провела в раздумьях. Она много раз бралась за перо и бумагу и трижды начинала послание словами «Мой принц…», а еще дважды выводила в заголовке письма обращение «Мой генерал…». Черновики, предназначенные как одному, так и другому монарху, рвались Лизой в клочки и исчезали в огне маленькой кухонной печи. А потом настал час, когда стало поздно предупреждать и того, и другого. История пошла своим чередом.

* * *

Анечка лежала на кровати с забинтованной головой. Хотя лечение прошло успешно, бинты она не снимала. Подруга отчего-то стеснялась коротко стриженной головы. Но это, как и бледное лицо, было теперь не важно. Потому что Анечка улыбалась. Улыбалась подруге и всему свету.

Тело Лизы блестело от мельчайших капелек воды, которые она не стала вытирать. Ей хотелось прохлады, и она добилась своего – кожа покрылась пупырышками.

– Трусики, – прошептала озадаченно Анечка. – Это те, что я тебе подарила?

– Последние, – подтвердила Лиза. – Я надела их для тебя.

– Для меня? Что это значит? – удивилась подруга.

Ее удивление не было холодным, возмущенным или презрительным. Она подалась навстречу и обняла Лизу.

– Так хочется тебя погладить, но эти дурацкие бинты…

– Так сними их, – разрешила Анечка.

Лиза принялась снимать бинты, а когда те закончились, не остановилась и взялась за одежду. Благо одежды на Анечке было не очень много.

– Я люблю тебя, глупышка, – сказала она.

– Ты так и не нашла своего принца?

– Мне больше не нужен принц.

Где-то в районе дворцовой площади послышался звон разбитого стекла, крики, лязг железа. По мостовой застучали копыта, донеслись четкие выкрики команд. Легион входил в город. Полки вносили генерала Н’гомого на трон.

Татьяна Богатырева

Время Лилий

У самых дверей ресторанчика прошу его:

– Сыграй для меня.

Слова отзываются восторгом и жаром предвкушения. Его глаза блестят, взволнованно приоткрываются губы.

– Играй. Только ты и рояль.

Он кивает. Да! С этих слов он – мой. Или я – его?

Мы так и не идем в ресторан. Разворачиваемся и быстро, почти бегом устремляемся вверх по Большой Никитской, навстречу людям с мечтательными и одухотворенными лицами. В их ушах все еще звучат хоралы Баха, а в наших сердцах уже… Равель? Моцарт? Скрябин? Я гадаю – что он выберет? Почему-то кажется, что Рахманинова…

Капельдинерша как раз запирает зал.

– Евгения Петровна, я принесу вам ключ завтра, – просит он.

Строгая седая дама окидывает нас скептическим взглядом и вдруг расцветает улыбкой.

– Не позже двенадцати. У третьего курса репетиция.

Она протягивает ключ, опуская глаза. Но нам нет дела до нее. Он обещал играть – а я слушать. Выбегаю на середину едва освещенного фонарями с улицы зала. Я пьяна, лечу…

Подняв руки в ауфтакт, даю тон: фа диез второй октавы плюс четверть тона. Стены зала вибрируют и поют странным гулким и стеклянным звуком.

Оборачиваюсь, смеюсь его удивлению.

– Вот почему резонаторы в стенах никогда не откликались. Четверть тона! Хитро.

Он качает головой, нащупывает выключатель. Загорается люстра.

– А говоришь, что не музыкант.

– Всего лишь теоретик.

Снова смеюсь. Сегодня мне все равно, что я не могу ни петь, ни играть. Сегодня мое сердце бьется: в такт его сердцу и его музыке.

Он вспрыгивает на сцену прямо через рампу. Подходит к роялю, касается крышки – осторожно, словно боится спугнуть. Ласкает ладонью, прислушивается. А я замираю, забыв дышать, будто он касается не крыла рояля, а моих крыльев.

– Любишь Рахманинова? – спрашивает он.

Оборачивается. Шальные, цвета африканского кофе, глаза полны колдовства, пальцы подрагивают. Он готов на все – ради меня, ради слушателя, которого никогда у него не было. И не будет.

– Люблю.

Пью его предвкушение, волнение, азарт. Любуюсь им, ладным и изящным, как альт Амати. Он открывает рояль, а мне кажется, что раздевает меня: вечерний воздух касается обнаженных струн, целует клавиши.

– Подожди, – останавливаю его. – Только ты и рояль.

Смотрит на меня непонимающе. Он уже там, в музыке.

Вспрыгиваю на сцену, подхожу. Глядя ему в глаза, легко касаюсь смуглой щеки, провожу ладонью вниз – плечо, грудь… Он дышит неровно, тянется ко мне.

– Только ты и рояль, – шепчу, поднимая край его футболки.

Он вспыхивает румянцем, вздрагивает. Поднимает руки, позволяя себя раздеть. Меня обдает жаром, его послушание и возбуждение откликаются острым удовольствием.

– А ты? – прижимает к напряженным бедрам, дергает мой сарафан. – Хочу видеть тебя.

– Сначала играй.

Отталкиваю, нащупываю «молнию» на его джинсах. Руки дрожат, во рту пересохло – запах дразнит, требует: попробуй на вкус, на ощупь.

Еле отрываюсь от него, обнаженного. Шаг назад, глубоко вдохнуть… Сердце бьется, как сумасшедшее, губы горят. Он так красив!

– Прелюдия c-moll, – объявляет он. Кланяется, словно перед полным залом, садится.

Ловлю его взгляд, кладу ладонь на рояль, киваю. И, едва его пальцы касаются нот, меня сносит шквалом наслаждения – страсть тяжелых аккордов, порывистые, шальные пассажи и болезненные до отчаяния ноны, весенний дождь стаккато и вкрадчивые, мягкие сексты… Звуки и чувства вырываются из-под крышки рояля, вьюгой и шквалом заполняют зал, бьются о стены и вылетают в окна. Я лечу вместе с ними – живая! Горячая. Боже, спасибо тебе!

Рояль вибрирует в финальном аккорде, я – вместе с ним. Непослушными руками стаскиваю с себя сарафан. Он поднимается навстречу, нагой, пьяный, словно занимался с роялем любовью. Миг мы смотрим друг на друга, а потом – он прижимает меня к роялю и берет властно, как брал рахманиновский аккорд. Инструмент отзывается стоном на каждый толчок, моему крику откликаются вмурованные в стены кувшины-резонаторы: фа-диез с четвертью…

– Кто ты?

Голова кружится, я еще не вернулась из-за края света.

– Лилия, – отвечаю, зарываясь пальцами в черные гладкие пряди.

Он усмехается, целует меня – губы, скула, висок. Прикусывает ухо, ласкает языком. Я выгибаюсь, шепчу:

– Дан… я хочу еще.

Он прижимает крепче, пробегает пассажем вдоль спины – у него очень сильные и чуткие пальцы. Откликаюсь стоном: h-moll. Чувство полноты сбивает дыхание, смешивает тональности. Я хватаюсь за его плечи, впиваюсь в губы – и двигаюсь, двигаюсь навстречу: тема сплетается с противосложением в порывистой фуге фа-диез, танец на нотном стане, шелк полированного дерева и слоновая кость клавиш, звон сопрановой струны и глубокая вибрация басов. Я – рояль, я – его музыка, я – он…

* * *

Щелкнул пульт, и прелюдия Рахманинова оборвалась. Черно-белые кадры воспоминаний улеглись обратно в холодный сундук памяти, к таким же драгоценным кадрам. В читальном зале повисла тишина. Пусто. Холодно. Мертво. Только доносится шум Петровки, еле слышно гудит кондиционер, а из абонемента долетают обрывки голосов: студенты всегда сдают книги в последний момент.

Я посмотрела в окно. Прямо напротив – афишная тумба. Крупными буквами: «Сергей Рахманинов. Концерт для фортепиано с оркестром. Исполняет Даниил Дунаев». И портрет: узкое лицо, известное всем почитателям классической музыки.

Он пришел без двух минут шесть.

– Лилия Моисеевна здесь? – звучный драматический тенор взлетел на второй этаж, минуя две закрытые двери.

Миг я слушала собственное сердце: откликнется? Промолчит? Застучало. Я улыбнулась, вдохнула запах старой бумаги, провела пальцем по резной спинке кресла, наслаждаясь ощущением дерева, и сбежала вниз.

– Лилия Моисеевна, вас спрашивает господин Дунаев! – встретила меня девушка, работающая на абонементе. Удивленный прищур, поджатые губы.

Я в ответ пожала плечами и пошла навстречу Дану.

– Здравствуй, – сказали мы одновременно и так же одновременно улыбнулись.

Он рассматривал меня, словно ожидал вместо тридцатилетней барышни а‑ля синий чулок увидеть Анжелину Джоли. Я же рассматривала нити седины, еще больше заострившийся подбородок и проваливалась в почти позабытую за шесть лет разлуки атональную симфонию его чувств.

– Ты совсем не изменилась.

– Ты совсем не изменился.

Сказали в унисон, с сожалением и восхищением. Только один – правду, а второй – ложь.

Дан протянул букетик фиалок, поймал и поцеловал руку.

– Пойдем со мной, – то ли попросил, то ли велел он. – Ты мне нужна сегодня. Очень.

Я кивнула, бросила за спину: «Ниночка, закройте сегодня сами!» – и вышла в гудящую моторами и клаксонами майскую жару.

Мы шли быстро, почти бежали: наперерез Тверской, к Большой Никитской. На бегу перекидывались рваными, ненужными фразами: «Как ты?» – «А ты?» – «Отлично», – просто чтоб услышать голос. На нас оборачивались, кто-то даже сфотографировал. Зрелище и впрямь было странное: породистый джентльмен в белой рубашке и при бабочке тащит за руку девицу в длинной юбке и мешковатом свитере, с живыми фиалками в растрепанной прическе, при этом оба смеются, словно подростки, а с афиш на все это строго смотрит его же лицо.

Около служебного подъезда вышагивал Николаич, продюсер Дана. Он ругался в телефон и шарил глазами по толпе. Едва заметив Дана, Николаич помчался навстречу, распихивая перекуривающих перед концертом оркестрантов.

– Где тебя носит! Черт бы тебя побрал! – заорал он шепотом, чтобы не привлекать внимания телевизионщиков: те уже брали интервью у профессора Шнеерсона, некогда учившего сегодняшнюю звезду. – Это еще кто?

– Черт. Уже побрал. – Я изобразила голливудскую улыбку лично для него. – По просьбам трудящихся.

– Черт… – Глаза Николаича на миг приобрели квадратную форму, но губы уже складывались в светскую улыбку. – Лилия… э… Моисеевна, счастлив встрече. Не узнал.

– Да-да, богатой буду, – усмехнулась я.

Николаича перекорежило, а от Дана пахнуло досадой, сожалением, виной – и в этом терпком коктейле мне почудилось что-то очень неправильное.

* * *

Дан разыгрывался, пил чай с мятой и улыбался в телекамеру, делясь впечатлениями от посещения родной Москвы впервые за шесть лет. Я от него не отходила, ждала подвоха. Продюсер раз пять пытался отвести меня в сторонку и «серьезно поговорить», но Дан зыркал на него волком и чуть не рычал. Я же мило улыбалась, обещала «потом-потом» и ждала: слушать Николаича не имело смысла.

– Николаич, провались наконец! – не выдержал Дан за пять минут до выхода.

– Вместе с этой лярвой, – намекнула я, указав на ассистентку.

– Да как… – взорвалась та, но Николаич оперативно утащил ее за дверь.

Единственный поцелуй был сладким и очень долгим.

– Потом, Дан, – шепнула я в пульсирующую жилку на смуглой шее, провела по ней языком и отстранилась.

Запах… чужой, опасный. Запах подвоха.

Дан прижал меня, расстегнул мою заколку, вытащил фиалки и растрепал то, что утром было прической.

– Долго ты еще будешь притворяться мышкой?

– А я не притворяюсь. – Я встряхнула русой гривой, позволяя ей рассыпаться по спине. – И есть мышка.

– Мышка я, мышка… – Дан потянул вверх мой свитер, оглядел вышитый черный корсаж и стекающую в ложбинку меж грудей цепочку. Усмехнулся и закончил: – Говорила кошка.

– Расколол. – Я сделала испуганные глаза и прикрыла руками платину.

– Не уходи, пожалуйста. Только не сегодня.

– Сегодня – нет, – пообещала я и потянулась к его губам…

Нас прервал порыв сквозняка из распахнувшейся двери и запах: чужой, опасный. Мертвый. Дан обнял меня, то ли защищая, то ли прячась.

– Дааан, нехороший! – послышалось капризное сопрано.

– Кажется, мы не вовремя, – хохотнул пустой, голодный баритон.

Дверь захлопнулась перед носом Николаича, и до меня донеслось его облегчение пополам с досадой. Двое незваных гостей по-хозяйски прошли на середину кабинета.

Мне не надо было оборачиваться, чтобы понять, кто пришел. Дабл-Ве. Виталий и Вероника. Широко известные в узких кругах личности. В отличие от меня, Дабл-Ве историей не интересовались и определить, кого прижимает к себе Дан, не могли.

– Симпатичная фигурка, – по мне скользнул оценивающий плотоядный взгляд. – Поделишься?

– Конечно, поделится, дорогой, – протянула Вероника, – он просто соскучился…

Я слушала их, слушала Дана. Его страх, смешанный с виной и страстью, пьянил и заставлял сердце колотиться. И пришел давно позабытый азарт – я была почти благодарна Дабл-Ве за то, что они не знают истории, плюют на закон и полностью отбили нюх дымом и духами.

– Лили? – шепнул Дан и погладил меня по волосам.

Только тут я поняла, что дрожу.

– Как трогательно. Прям котеночек, – пропела Вероника, протягивая ко мне руку, и тут же заорала: – А, черт!..

– Спасибо за комплимент. – Я обернулась и улыбнулась светло и наивно.

Высокий, холеный брюнет трудноопределимого возраста в костюме стоимостью с автомобиль замер за полшага до меня. Похожая на него, как вторая капля цикуты, девица в брильянтах, облизывающая покрасневшие пальцы, прищурилась на мое колье: серебро? Дабл-Ве топтались в замешательстве: инстинкты подсказывали, что пора поджимать хвост и драпать, а жадность и здравый смысл – что в этой пигалице не может быть ничего опасного, кроме серебряных цацек.

– Кто это, Дан? – снова первой пошла в атаку Вероника.

– Моя жена, – без колебаний соврал Дан.

Я чуть не засмеялась. Конечно, приятно. Боже, как приятно! Особенно после того, что он наговорил мне шесть лет назад…

– Прошу простить, но мне через две минуты на сцену. Поговорим позже, – холодно распорядился Дан.

Дабл-Ве синхронно кивнули и пропустили нас вперед. Так и спускались к сцене, двумя чинными парами.

– Даниил… – кинулся к нам Николаич, мявшийся у двустворчатых дверей. – Все в порядке?

Он рассматривал Дана, меня и Дабл-Ве так, словно снимался в роли последнего выжившего в ужастике про страшный зомби-вирус. Смешно. Грустно. Из него получится, почти получился, отличный зомби…

– Даниил, вы готовы? – послышался за спиной голос Федосеева.

Дирижер сиял. Он уже чувствовал зал – волнение, предвкушение, готовность раствориться в музыке и отдать кусочек души в обмен на волшебство.

– Разумеется. – Дан поклонился. Он тоже светился, и никто не мог встать между ним и слушателями. – Прошу, маэстро.

Меня Дан потянул за собой:

– Будешь переворачивать ноты.

Я покачала головой. Прижалась на миг, вдохнула запах разгоряченного мужчины, потерлась бедрами, поцеловала в губы – пришлось подняться на цыпочки – и пообещала еще раз:

– Я буду здесь, в ложе.

Дабл-Ве снисходительно усмехнулись. Их предвкушение звучало фальшивой темой в стоголосой фуге радостного ожидания зала, резало обоняние перегарной вонью. Я пошла за ними в директорскую ложу. Села на любимый крайний стул и сделала вид, что забыла про них, увлеченная речью конферансье.

– С каких это пор у Даниила появилась жена? – насмешливо спросил Виталий.

– С давних, – ровно ответила я, обернувшись. – Мы вместе пятнадцать лет.

Если до этого момента Дабл-Ве еще размышляли, серебро или что-то иное обожгло Веронику, то сейчас расслабились. За пятнадцать лет они бы выжали Дана досуха… даже не за пятнадцать, им хватает и года. Свиньи. Только и умеют, что жрать, жрать и жрать.

– Как трогательно, – фальшиво улыбнулась Вероника. – Наверное, вам нелегко приходится.

Я пожала плечами и снова отвернулась к сцене: выходил Дан. Первый его взгляд – в директорскую ложу, улыбка мне, и лишь потом – в зал.

За моей спиной фыркнула Вероника.

– Дан вам рассказал о нашем предложении? – приступил к делу Виталий.

– Не особо подробно. Что-то насчет концерта в Олимпийском, участия в телешоу…

– Прекрасная возможность, вы не находите, э…

– Лилия.

– Э… Лилия, – повторил Виталий. – Такой талант, как у Даниила, не должен пропадать…

Я кивала бреду о совместных проектах, клипах, популярности в широких массах и несусветных гонорарах, пропуская его мимо ушей. А то я не знаю, как эти творят свои кулинарные «шедевры»! Весь телевизор полон их отрыжкой.

Подмывало напомнить им, что чревоугодие есть смертный грех. Дабл-Ве так привыкли к безнаказанному обжорству, что до сих пор не поняли: Николаич-то нервничал не из-за денег. Но – не мои проблемы.

Вскоре мне надоело кивать, да и Дабл-Ве наконец почуяли неладное: вместо вибраций радости, грусти, боли и неги им доставалось от зала… а ничего не доставалось! Еще я буду делиться, размечтались. Слишком давно я не слышала Дана. Зря шесть лет назад отпустила его – со времен Сержа Рахманинова никто не играл так. Звуки и эмоции кружили голову, наполняли восторгом резонанса…

– Хватит. – Я обернулась к Дабл-Ве: теперь-то даже полностью потерявшие нюх твари не примут меня за человека. – Вы достаточно наговорили. Пойдите вон.

Они разом умолкли, съежились и стали бочком протискиваться к выходу. Их страх вонял мертвечиной, и сами они были безнадежно мертвы, несмотря на хлещущую изо всех дыр чужую прану. А я была жива и буду жива, пока Дан играет для меня.

Кажется, я смеялась, кувыркалась под потолком, целовала пальцы Дана, щекотала скрипачей и творила всяческие глупости. Не помню. Пьяна была, пьяна! И счастлива.

* * *

Мы увиделись впервые пятнадцать лет назад. Профессор Шнеерсон, старинный приятель и коллега, вздумал сделать мне подарок. В его записке не было ни слова о дипломной работе по Скрябину, зато был вопрос: «Ты еще не забыла, как пахнет весна?»

Мальчик, вошедший в читальный зал РГБИ, был хорош. Смуглый, тонкий и острый, с восточными глазами и чудными крепкими руками. Пианист.

Он будет играть для меня – я поняла это еще до того, как он положил на стойку студенческий, записку и фиалки.

Даниил Дунаев. Степной ковыль и оливы, талая вода и свист иволги… красивый, цельный мальчик, светящийся божьим даром. Мой.

– Лилия Моисеевна? – Он неуверенно улыбнулся. – Аристарх Михайлович сказал, вы можете посоветовать литературу для диплома…

Литература, рояль, диплом, концерты в Москве и по всему миру – девять лет счастья. Он отдавал мне все, до донышка: любовь и боль, страх и нежность. И получал сторицей: публика обожала его, циничные музыковеды плакали, когда он играл Двадцать третий концерт Моцарта. А я… я была очень осторожна. Чревоугодие – смертный грех. Мне хотелось жить и хотелось, чтобы жил он. Слишком хорошо я помнила тот недописанный «Реквием» и того мальчика, сгоревшего мотыльком. Помнила, как умирала вместе с каждым, кто играл для меня на последней струне. Наверное, я постарела… и потому шесть лет назад на вопрос «кто ты?» ответила правду.

* * *

После концерта тихий и грустный Николаич держался в стороне, даже не подошел поздравить Дана. Он боялся – моей мести, мести Дабл-Ве. Глупый. Кому он нужен, пустой и обыкновенный? Это вокруг Дана и Федосеева вьются поклонники, телевизионщики, оркестранты и уборщицы. Сегодня всем перепало немножко волшебства.

– Забудь о них, Андрей Николаич, – утешила я продюсера. Его страх я забрала. Просто забрала, не срезонировала – ни к чему мучить человека зря.

К гостинице мы снова шли пешком. Опьянение схлынуло, больше не хотелось ни петь, ни летать. Страх Николаича оказался лишним. А может, я сама боялась стать такой же, как Дабл-Ве, как десятки Дабл-Ве: вечно голодных, не способных остановиться, в погоне за едой забывших, кто и что они есть. Меня все еще преследовал страшный запах мертвечины.

Уже в номере он спросил:

– Зачем ты меня обманула, Лили? Они мне все рассказали.

Я пожала плечами. Обманула? Ни разу.

– Почему ты не захотела дать мне… – Он осекся перед словом «бессмертие».

– Чуть позже, Дан, ладно?

Он кивнул, в темных глазах отразилась боль – моя боль. Смешно… Такие, как я, не могут чувствовать сами. Но почему я никогда не достаю из холодного сундука памяти самый первый кадр, свою музыку? Ведь когда-то и под моими пальцами стонал и пел орган, и мой голос возносился к сводам собора…

Его губы были горькими и солеными, а руки нежными, как никогда. Наверное, он опасался помять мои крылья – те крылья, которые снились ему, виделись в угаре струнной страсти. А я целовала длинные ресницы и острые скулы, и впервые чувствовала его, но не была им. Мое сердце билось не в такт, и я шептала не его фразы. Зеркало треснуло.

– Прости, Лили. Я… мне все равно, кто ты. Я не верю! Слышишь, не верю!

Он схватил меня, поставил перед зеркальной дверцей шкафа.

– Ты отражаешься. Ты теплая. Ты… настоящая.

Плакать или смеяться? Так трогательно…

Я улыбнулась, провела пальцем по его губам.

– А Веронике ты поверил.

– Ты не такая.

– Такая, Дан. Просто немножко постарше и капельку поумнее. Надеюсь. – Я погладила его по щеке: горячая, чуть влажная кожа, колючие щетинки. Как же приятно чувствовать! – И я не дам тебе бессмертия. Никакого.

– Почему? Я не достоин?

От детской обиды в его голосе я засмеялась.

– Господи, Дан… какой ты… Они тебе сказали, чем приходится платить за бессмертие?

– Я не верю в такую чушь. Душа не товар.

– Помнишь, ты спрашивал, почему я никогда не сажусь к инструменту? Почему не пою, хоть у меня все в порядке и со слухом, и тембром, и с диапазоном? Это и есть цена. Я мертва, Дан. Нет вечной жизни, понимаешь? Есть вечная смерть. От моей музыки остались лишь воспоминания. Но мне не больно. Потому что мы не можем чувствовать. Только отражать и резонировать… а все, что тебе наговорили Дабл-Ве, бред голодной нежити.

– Не такой уж и бред…

– Погоди, Дан. Тебе кажется, что я живая, да? Теплая, и сердце бьется. Но это твои чувства, твое тепло. Эхо твоего сердца – у меня его нет. Я люблю тебя твоей любовью. Болею твоей болью и счастлива твоим счастьем. Я живу твоей жизнью, Дан, разве ты не понял? С ними ты через год станешь пустым, как все эти теледивы и фабрики звезд. А со мной сгоришь к сорока пяти. Ты уже седой.

– Поэтому ты и ушла, Лили?

– Разумеется. Я не хочу, чтобы…

– Значит, говоришь, я для тебя еда? – Он разглядывал меня, словно пришпиленную к картону бабочку. – И как, вкусно?

– Да. Очень.

Дан все еще пах тем особым запахом лакированного дерева, сценической пыли и горячих струн. Но в глазах – чернота, и запах чужой, опасный.

– Люблю тебя, Лили, – шепнул он, укладывая меня на постель, и впился в губы.

Я откликнулась стоном: h-moll. Я – твой рояль, я – бабочка на булавке…

Боль. Счастье. Все смешалось, разлетелось – и погасло.

* * *

«Сыграй для меня», – просит она.

В ней восторг, жар. Рот приоткрыт, глаза горят.

«Играй. Только ты и рояль».

Я киваю. Да! С этих слов она – моя. Или я – ее?

Комната полна перьев. Мягких, легких, светлых – как она. Ловлю одно, касаюсь им своих губ: влажных и соленых. Вдыхаю ее запах.

– Теперь ты никогда не оставишь меня, Лили.

Оборачиваюсь, смотрю на смятую, в красных каплях постель, все еще хранящую ее тепло и ее форму. Перевожу взгляд на перо, то, что касалось моих губ. Алое. Единственное алое.

– Ты здесь, Лили?

«Здесь», – шепчет ветер за окном: F-dur, модуляция в e-moll, тревожным диссонансом малая нона и пассаж острых секунд.

Закрываю глаза и ловлю губами мелодию – незнакомую, пряную. Она скользит по лицу, ласкает руки, щиплет за кончики пальцев.

– Бессмертие стоит души, – говорю Лили.

Она молчит, не спорит.

Сажусь за рояль, кладу слипшееся перо на пюпитр, руки замирают над клавишами. Самый сладкий миг, когда та, что ускользала, дразнила – уже твоя, но еще не знаешь, какова она на вкус и на ощупь.

– Для тебя, любовь моя. Всегда для тебя, – говорю ей и касаюсь нот.

Лилейные белые обжигают льдом, острые осколки диезов режут пальцы. Больно! Рояль стонет квартой f, срывается на скрип и визг.

Руки отдергиваются.

– Лили?

Она молчит. Злыми глиссандо шуршат автомобили, параллельными квинтами – чужие голоса под окнами.

Страшно, тошно. Играть, скорее играть – Моцарта, Двадцать третий концерт, он освятит любую ночь. Вытираю пальцы о платье, что валяется на рояле. Отбрасываю прочь: оно взметывается черными крыльями, планирует на постель и падает, накрывая…

– Лили?!

Под шелком рисуется силуэт, шевелится, вздыхает… Мерещится! Зажмуриваюсь, беру первую ноту. Визг, отвратительный визг!

Вскакиваю, подбегаю к зеркалу. Смотрю на свое отражение, провожу пальцем по стеклу.

«Бессмертие стоит души?» – шепчет Лили прямо в ухо, проводит ладонями по плечам. Но в зеркале – только я, мертвый рояль и пустая постель.

Влад Копернин

Это было у моря[1]

Надвигается темная-темная ночь. Моросит. Под ударами ветра тусклый полудохлый фонарь качается, как проклятый моряк на нок-рее. Светить особо не светит, греть не греет, но сигнализирует – здесь граница. Если жизнь и рассудок дороги вам, держитесь подальше от неосвещенных переулков закатной порой, когда силы зла властвуют над миром. Там можно потерять не только бумажник, швейцарские самоварного золота часики фирмы «ПоцелуевЪ и сынЪ» и золотые зубы. Не только жизнь, которая хороша сама по себе, без упомянутых принадлежностей. Нет, потерять можно бессмертную душу, которая дается человеку один раз, и продать ее надо так, чтобы не было мучительно больно на раскаленной сковороде по ту сторону добра и зла.

Луна не светит. Ее призрачный потусторонний мертвоцвет не может прорваться через влажную толщу мелкой мерзко-слякотной атмосферы. Пятно желтого света пляшет на тротуаре. Совсем недалеко, за углом, – людный проспект, залитый огнями и радостью. Там мелькают элегантные пары: в мехах и брильянтах, с жемчугами несметной цены на тонких нервных пальцах. Там рокот автомобилей, драки и поцелуи – все это там. А здесь только развевается на карнизе второго этажа красный флаг, и снизу он кажется не символом государства светлого будущего, а дразнящимся, ядовитым языком старого карлика, что распластался на опасном уступе.

Свернувший за угол с проспекта сотрудник, прячущий ослепительно-белый китель с красными петлицами под мешковатым плащом, видит оставшееся со времен батьки Ангела граффити «бей белых, пока не покраснеють, бей красных, пока не поумнеють» и долго непечатно ругается в наступающую тьму.

Отшатнувшись от карлика, он порывается перекреститься (привидится же такое!), но вовремя спохватывается и, козырнув флагу, удаляется нести свою нелегкую вахту. Из тени под свет дохнущего фонаря выходит тоненькая полупрозрачная фигурка. До этого она прижималась изящным телом к давно не штукатуренной стене – подальше от предательского, но такого спасительного лучика в темном враждебном царстве.

Легкое не по погоде платьице промокло насквозь, и высокую полную грудь с затвердевшими сосками почти ничего не скрывает. Неумело наложенная косметика растеклась, превращая и без того огромные глаза в темные бездонные провалы, а корзинка с нераспроданной за день выпечкой беззащитно свисает с локтя.

Девушка дрожит – и даже опытный психиатр насмерть подрался бы с не менее опытным терапевтом в попытке докопаться до истины: отчего же стройное тело с осиной талией бьется, не унимается, в почти конвульсивных приступах. От холода? Да, тонкий ситец не лучшая защита от осенней непогоди. От голода? Да, третий или четвертый день у нее не было во рту маковой росинки, а вся скудная выручка шла хозяину, да матери, да отцу на выпивку.

От страха? Не исключено – доблестный инспектор с тяжелой желтой папкой под мышкой грозился отобрать патент, если увидит ее еще раз, и сейчас спасительная темнота совершила почти чудо, скрыв свою нежеланную дочь от орлиного взора сотрудника. От отчаяния? Тоже возможно. Измученная и истощенная, доведенная до крайности пьянящим безумием сверкающих витрин на проспекте, блеском электрического сна въяве и наркотической темнотой яви в нищенских снах – девушка решилась сегодня, именно сегодня, в день не видной никому полной Луны, раз и навсегда прекратить этот кошмар.

В тайники ее души, в самые отдаленные и сокровенные закоулки проникла плесень старого нового мира, который вернулся из всех щелей, с тараканьей уверенностью и крысиной непобедимостью отряхнулся, осмотрелся глазками-бусинками да и пошел гулять как ни в чем не бывало.

Этому миру не нужны слезы, ему нужны песни. Ему нужны песни и товар, который можно продать и купить. Купить и продать. Продать задорого, а купить как можно дешевле. Желательно – получить даром. Что ж. У нее есть на продажу товар. В корзинке еще осталась выпечка, холодная, как труп снежной девочки. А если этот товар не разойдется: что ж, есть другой. Она решилась. Но если уж и на этот товарец не найдется спроса – что ж? В лиман головой вниз, и вся недолга. «Боже! – думает она и спохватывается: – Ах да, бога нет. Ну, кто-нибудь. Кто-нибудь в этой темноте, кто должен помочь маленькой девочке – помоги мне и спаси меня. Пожалуйста!»

Девушка судорожно прижимает к себе корзинку – и из пятнышка покойницкого света идет к огням большого проспекта. Выходя на тротуар, она начинает высоко выкликать, как малахольная: «Купите бублики! Купиииите бублики! Горячи бублики!»

Она не знает, что из темноты следят за ней. Что сама темнота протягивает к ней свои влажные от измороси и липкие от желания лапки, что белое, и черное, и желтое кружатся под качающейся фонарной лампой в немыслимом танце – не видя друг друга и не чувствуя.

Фасетчатые глазки отражают алый язык нового флага. Яловые сапоги жестоко давят угольную пыль переулка, окурки и наслоения бытового мусора. И почти на грани слышимости раздается тишайший шорох, в котором только очень опытный странник, живший на островах легендарных Караибских морей и имевший счастье вернуться оттуда с неповрежденным рассудком, узнал бы таинственный шепот маракас или ассонов. Ночь вступает в свои права.

Но молодая торговка не подозревает об этом. Ее легкий мир не заморочен ажурными переходами светотени. Мрачным высотам и светлым пропастям нет в нем места. Она выходит на проспект, привычно ловит краешком глаза отражение в блистающей витрине – и ужас мелькает на полудетском личике. Не обращая внимания на сутолоку и уличную суету, девушка идет к стеклу и сосредоточенно стирает черные разводы. Достает ярко-красную помаду, оставшуюся от старорежимных маминых запасов, деловито обводит губы. Наклонившись, смахивает переулочную грязь с элегантных сафьяновых сапожек, стянутых по случаю у старшей сестры. Сестра ее уже давно покончила с такими формальностями, как частная торговля вразнос, и состоит по этому делу на учете в черноморской чека. Ее не убудет.

Одергивает платьишко так, чтобы оно смотрелось менее вызывающе. Все-таки сначала надо попробовать распродать то, что в корзинке, – а уж потом, если не получится… Взбивает челку и подмигивает через стеклянное отражение какому-то молодому щеголю. Щеголь расплывается в улыбке, ощупывает взглядом грудь, широкие бедра, темный треугольничек под мокрой тканью… но отводит глаза.

Что ж, сначала бублики. «Купииите бублики, горячи бублики! Гоните рублики сюда скорей!» – забилась, затрепетала среди электрического зеркального ада веселая песенка-зазывалка. Прохожие улыбаются и подходят, привлеченные высоким сильным голосом. Но бросив взгляд на размокший, разбухший и явно умерший не своей смертью товар в корзинке, разочарованно идут по своим делам.

Проспект переходит в бульвар, бульвар оканчивается широкой, знаменитой на весь мир черноморской лестницей. Двести шагов вниз с песенкой и шутками – а на двести первом авария. Стоптанный каблук подворачивается, и девушка летит прямо в черную фрачную спину высокого человека с сигарой и тросточкой.

Тот, кажется, ничего не замечает – он пялится на тектоническое шевеление портовых кранов во мгле. Идет себе, не обращая внимания на толстое портмоне, след столкновения, улику, упавшую с него, как спелое яблоко с ветки.

Хищный огонек в девичьих глазах, но честность – или расчет? или просто глупость? – перевешивают:

– Дяденька! А, дяденька. Вот, это ваше вот, – и в тоненькой лапке подрагивает блестящая крокодильей кожей потеря.

Человек оборачивается, и девушка непроизвольно дергается назад, снова оступается на двухсотой ступеньке и то, что некогда было бубликами, бесформенной серо-буро-зеленой массой рассыпается у ее ног. Есть от чего отпрянуть: черный фрак на голом, загорелом дочерна теле. Белый галстук бабочкой, небрежно завязанный на худой шее без воротничка. Белки глаз светятся звездами первой величины. Улыбка ослепляет, как магниевая вспышка фотографа Каца:

– Нет, девочка. Это твое, – странный жесткий выговор, и жест открытой ладонью.

– Как мое? Нет, не мое. Мое вот, – и беспомощные попытки собрать размякшее тесто.

– Твое-твое. У нас говорят finder-keeper. A у вас, кажется: «Что с возу упало, то пропало». И если ты сомневаешься справедливость этой поговорки, just посмотри на то, что осталось от твой бубликс.

То, что осталось от «бубликс», действительно было хорошей рекламой для «пропало». Осталось от них, прямо скажем, немного. И пока девушка пыталась понять, как это связано с портмоне, выпавшим из незнакомца – уже не страшного, но все еще странного, – тот приподнял в шутовском приветствии цилиндр, развернулся спиной и растворился в лиловых сумерках.

Сам по себе новенький бумажник из крокодила мог быть продан и обеспечивал спокойную безбедную жизнь недели на две, а то и на месяц. А уж содержимое!

Незнакомые – а вернее, знакомые только по рассказам более удачливых или менее щепетильных подруг – разноцветные бумажки. Зеленые, красные, белые. С портретами. И буквы на них – вроде почти все как родные, а что написано – ничего не понять.

Валюта.

С одной стороны, дело выгодное и прибыльное. С другой – дело хлопотное и не совсем законное. Совсем, надо сказать, незаконное. Впрочем, выбирать все равно особо не приходилось: дело, которое оставалось неудачливой торговке выпечкой, было тоже незаконным. Да еще и существенно более хлопотным и неприятным, чем валютные спекуляции.

– Надо посоветоваться с тетей Софой, – решает девушка.

Все просто: конечно же, ей поможет умудренная опытом прожженная квартирная хозяйка! Почему нет? Тетя Софа не раз уже выручала ее – и в достаточно щекотливых ситуациях. Теперь бумажник можно спокойно спрятать в корзинку, прикрыть сверху хлебобулочными развалинами, и вот уже беззаботная песенка прыгает вверх по Таврической лестнице, чисто для порядка призывая гуляющих покупать бублики.

Морось, как по заказу, прошла. Холод тоже отступил – и даже голод притупился: желудок перестал урчать, поняв: сегодня его наконец-то чем-нибудь покормят. Но беззаботность и счастье – не самые хорошие советчики, если ты движешься по улице советского Черноморска с толстой пачкой валюты в корзинке.

– Мухина? Ну-ка постой! Давно хотел с тобой поговорить. – Постовой милиционер Аникин при исполнении строг, но справедлив. Даже без валюты в корзинке встреча с ним в лучшем случае кончалась «профилактической беседой» часа на два. Теперь же исход мог быть существенно более плачевным. Аникин давно присматривался к девушке, желая перевоспитать ее. А лучшим способом перевоспитания, который он знал, была «высшая мера социальной защиты». Ему просто не хватало полномочий, да случай здесь был еще не совсем запущенным.

– Куда разлетелась так? Почему бегаешь от меня?

– А чего от тебя не бегать, начальник? Мне некогда с тобой лясы точить, у меня товар пропадает! – Терять уже почти нечего, голову кружит дурной эфир удачи и молодчества.

– Товар? Твой товар, Мухина, при старом режиме по желтому билету шел. А при новом – как классово чуждый – упразднен. Вместе с продавщицами. Чуешь, чем дело пахнет?

– Очень мне твои намеки обидные, начальник! Я честная девушка, торгую выпечкой, у меня и патент есть.

– Про твой патент разговор отдельный. От него за версту просрочкой несет, а за сто шагов – и вовсе липой. Давай-ка так: мы с тобой сейчас в отделение пройдем, хлебушек этот я как вещдок конфискую, переночуешь в кепезе. А наутро инспектор будет разбираться с тобой…

– Да ты шо, ты шо! – отступает и затравленно оглядывается девушка. – Нет такого закона, начальник, чтоб за пирожки в кепезу. Ты, ты это. Ты тогой. – Эйфория удачи улетучивается, паника заливает липкой волной, губы не слушаются, во рту сухо. Остается только оглядываться в поисках помощи. Но кто, в самом деле, поможет? Связываться с милицией – дурачков в Черноморске немного.

Но как раз нашелся один. Давешний щеголь из зеркала: то ли следил, то ли просто порхал по набережной и бульварам, срывая цветы удовольствия. Он, видно, понял все без слов: подмигнул, как настоящий заговорщик, достал из нагрудного кармана льняного кителя пенсне с треснутыми стеклами.

Аникин пытается властно взять задержанную за локоть – но в это время щеголь надевает свою издевательскую оптику, делает страдальческое лицо – и вот уже голуби вспархивают с памятника серебряному ярлу-основателю. Пронзительный «Каааарааауууул!» пугает птиц, прохожих, проезжих – и кажется, даже корабли в гавани испуганно жмутся друг к другу. Знатно крикнуто, что и говорить. Теперь постовому Аникину уже не до мелкой шушеры – нужно же узнать, кто так страшно и жалобно воззвал о помощи к стражу порядка…

– …и чуть было не сорвал всю спецоперацию. Вы молодец, Глеб Егорович. Хорошо сориентировались. Но на будущее я бы попросил вас не привлекать к себе лишнего внимания милиции. Это вовсе не облегчает нашей работы.

Невысокий плотный человек в элегантной «тройке» расхаживет по кабинету. Сизый папиросный дым колышется в такт его движениям. Человек безжалостно рубит его руками, подчеркивая важность сказанного:

– Поймите, Глеб, это вовсе не облегчает нашей работы. Вашей работы в первую очередь.

Перед ним навытяжку стоит тот самый щеголь с набережной. Конечно же, никакого пенсне на нем уже нет; широкополая мягкая шляпа и летнее пальто небрежно брошены на кресле. Он пытается оправдаться:

– Ну а что здесь такого, товарищ уполномоченный Совнаркома? Ну не успел бы я деру дать – да пара слов этому Анике-воину, и он в струнку вытянется!

– Глеб, у меня осталось еще имя-отчество, которое прекрасно вам известно. А у вас наблюдается головокружение от успехов. Это плохо. Это очень плохо. Это первый шаг перед провалом. Впрочем, здесь есть доля моей вины. Я должен был дать вам больше времени после операции на Кубе, чтобы осмотреться и войти в курс новых дел.

– Мартин Янович, я полностью в курсе…

Отрицательный жест останавливает молодого человека:

– Нет-нет, Глеб Егорович, без обид. Вам нужно было время, чтобы привыкнуть к новому статусу. К новому статусу всей организации и вашему личному. Вы теперь простой совслужащий. Служащий государственного синдиката, на хорошем счету. Но и не более. Так же, как и я, к слову сказать. И в случае вашего задержания органами советской власти, я – в личном порядке, вы понимаете – могу по старой памяти позвонить товарищу Менжинскому. Он, в свою очередь, свяжется с товарищами из НКВД, передав мою личную просьбу и подкрепив ее своей. Но вы же понимаете, как это все отразится…

И новый энергичный жест, показывающий, как именно и на чем все сказанное отразится. Глеб пожимает плечами:

– Согласен, я еще не совсем привык, что нам приходится скрывать свою деятельность, прятаться. Это странно для меня. Нет сейчас задачи важнее для республики, чем извести на корню, ликвидировать всю эту нечисть!

– Ладно-ладно, не на митинге. Приходится работать под вывеской Солесиндиката – что ж, заодно помогаем восстанавливать народное хозяйство. А что прятаться приходится – тоже ничего страшного. Не ГПУ же, в самом деле, должно ловить и вычищать оборотней, упырей, водяных и прочие пережитки царизма? Их и существовать-то не должно, с точки зрения материалистической науки. И как их судить, например, если их не существует?

– Не знаю, Мартин Янович, – разводит руками щеголь. – Только в силу не буквы, а духа революционной законности, я так вижу.

– Вот то-то же. Потому нам эта задача и поручена. А теперь снова к делу. К делу, Глеб, отвлеклись мы с тобой. Чем у тебя Мухина сейчас занимается?

– Сейчас, Мартин Янович, спит, наверное, – по-мальчишески улыбается молодой человек. – Умаялась вчера. Она от этих денег сама не своя стала. Ну, понятно, за всю жизнь, наверное, в руках не держала столько! Решила праздник устроить, весь двор накормить-напоить до отвала.

– Хм. С чего бы? Ты же всю дорогу пытаешься убедить меня, что она девушка чистая и невинная. А тут вдруг решила ни с того ни с сего шабаш для нашего контингента устроить. Объяснения?

– Простые. Во-первых, ее достаточно давно обхаживают со всех сторон, она не понимает, во что ввязывается. По моим сведениям, идея «обмыть» находку активно навязывалась ей как напрямую, так и косвенно. Так что это скорее паутина для нее, искусная ловушка. Я считаю, что именно этим вечером будет проведен ритуал над ней.

– Так, допустим. А во-вторых?

– Во-вторых, она девушка молодая, легкомысленная. Ей хочется, как говорится, пофорсить. Ну, и отблагодарить людей, которые, как она считает, относятся к ней по-дружески.

– Тоже логично. Еще что-то?

– Да в общем, по ней все, Мартин Янович.

– Так. А что с твоим загорелым приятелем? Скрылся?

– Увы. Результатов нет. В гостиницах нет ни одного постояльца, хоть отдаленно подходящего под описание. Да и вообще цветных… Э… То есть, прошу прощения, представителей угнетенных народностей, в Черноморске не так много. Нашего клиента среди них точно нет.

– А может, морок? Может, ей подбросили эти деньги нарочно. Чтобы замкнуть, как ты выражаешься, паутину?

– Не похоже. Во-первых, наши подопечные не стали бы связываться с валютой. Во-вторых, насколько мне удалось узнать, все произошедшее послужило сюрпризом для Старого и его компании. Это заставило упырей пересмотреть планы и ускорить проведение ритуала – раз уж жертва сама берет на себя организацию, так сказать, – грустно хохотнул щеголь, – праздника.

– Что ж, это согласуется со сведениями от других агентов. Не надо делать такое обиженное лицо, Глеб Егорович. Вы знаете, что я безоговорочно доверяю вам, но – доверяй и проверяй! А вам бы надо проверить не только Черноморск. Может, у соседей что-то есть похожее на нашего смуглокожего друга?

И, имитируя пальцами игру на рояле, Мартин Янович напевает приятным баритоном:

– А может быть, в притонах Сан-Франциско лиловый негр вам подавал манто? – И почти без перехода вопрос с хитрым прищуром: – Может такое быть?

– Не знаю насчет Сан-Франциско. Но товарищи из Петрограда… Ленинграда то есть. Так вот, три года назад зафиксировали случай – некоему американцу в «Англетере» явился как раз такой персонаж. Все сходится: фрак на голое тело, цилиндр, сигара.

– Интересно…

– Интересно другое: кроме самого американца – большая шишка, кстати, – и его семьи никто этого персонажа в глаза не видел. Но в гостиничной книге регистрации каким-то неведомым образом запись Mr. Twister and family поменялась на Monsignor Le Baron Samedi.

– Проклятье! – Уполномоченный Совнаркома бьет кулаком по столу так, что бумажные завалы подпрыгивают. – Неужели черный барон в новом обличье? Я думал, хотя бы с ним покончено! Ладно, ваша задача под любым предлогом напроситься на готовящееся, м… мероприятие. Держать руку на пульсе.

– Так я уже! – довольно улыбается Глеб. – Я же вчера девушку до дому проводил, как я мог поступить иначе?

– Очень хорошо. Я вижу развитие событий так: Мухину – она же Юлия, да? – так вот, Юлию попытаются всего лишь ввести в транс, не более. Сам ритуал проведут после того, как подготовят ее, не раньше. И таким образом, чтобы максимально обеспечить себе алиби. Вы должны будете внимательнейшим образом отфиксировать всех присутствующих, постараться выявить их сущности и просмотреть состав преступления по максимуму. После шабаша вести девушку постоянно, когда Старый попытается провести ритуал – мы его возьмем. В случае чего, звонить сразу мне. Вопросы есть?

– Никак нет, Мартин Янович. Разрешите идти?

– Идите, Глеб. И если эта девушка дорога вам – а судя по тому, как вы краснеете, я вижу, что это так, – постарайтесь не выпускать ее из виду ни на минуту. Не давайте ей войти в транс. Удачи!

Щелкают каблуками яловые сапоги. Сизая дымовая завеса скрывает хозяина кабинета, оставшегося один на один с портретом человека с бородкой клинышком, в фуражке и с жестким лукавым прищуром.

– Девушку из маленькой таверны полюбил суровый капитан, – завывает высокий студент в очках. Нараспев, медленно и величаво он декламирует строчки – плод его буйной фантазии, посвящение хозяйке праздника. Правда или нет, не важно. Гости сидят, придавленные ритмом и рифмами. Тихо слушают про «девушку с глазами дикой серны и румянцем ярким, как тюльпан».

Уже наполовину съедены королевские запасы ветчин, колбас и сыров. Уже только парочка скелетиков на блюдах отмечают места, где еще недавно гнездились молочные поросята в яблоках. Да что поросята! Собравшимся, судя по всему, надо было готовить не поросят, а коней в яблоках – а то и слонов. Да, слон в яблоках – это как раз то блюдо, которое она решила приготовить в следующий раз, собрав такую же компанию.

А ведь еще совсем недавно Юлочка искренне считала, что накрывает столы с шиком. Собирались в основном только свои – соседи и знакомые, приятели. Но черноморцы остаются черноморцами, будь они хоть в доску свои. Да, они, кто как мог, участвовали вскладчину, несмотря на Юлочкины протесты: они выставили и самогонку, и шпиг, и форшмак, и неизменных бычков маринованных, бычков тушеных, бычков печеных и бычков жареных в томате, без которых не обходятся в Черноморске соседские посиделки со времен доисторических.

Да, все дружно тащили столы во дворик, и веселый гомон расстановки и раскладки блюд создал неповторимую атмосферу праздника, предчувствия чего-то чудесного и необычного: «чего-то один раз».

Сапожник Блох даже подарил Юлочке новые сапожки: с красным сафьяновым верхом и надежной твердой подметкой. Не скоро износятся эти каблуки! Тетя Софа расстаралась и притащила откуда-то настоящий гавайский ром: целый ящик. Он стоял пока еще нетронутый, как неприступная крепость и символ благоденствия, – рядом с огромнейшим самоваром, купленным на рынке за сумасшедшие деньги. Самовар гордо выпячивал медали и старательно пыхтел.

Все так. Но как только гости сели за стол – о, можно было подумать, что добрых соседей подменили. Первые полчаса слышалось только клацанье челюстей, да перестук вилок и ножей, да звон бутылок и стаканов, да какие-то утробные звуки, заставляющие содрогнуться и вспомнить о волчьем пиршестве, а не о дружеском застолье.

Впрочем, когда первый голод утолен – пришла очередь поглощать пищу духовную. Студент Яша, лестница налево от Юлы, поправил очки и затянул балладу про то, как капитан влюбился в официантку: «полюбил за пепельные косы, алых губ нетронутый коралл – в честь которых пьяные матросы поднимали не один бокал!»

Следует предложение немедленно выпить за «именинницу». Хотя никаких именин у Юлочки нет, все с энтузиазмом наполняют и опорожняют стаканы. Яша поправляет очки и с придыханием продолжает, раскачиваясь:

Сколько раз с попутными ветрами

Из далеких и богатых стран

Белый бриг с туземными коврами

Приводил суровый капитан.

Словно рыцарь сумрачный, но верный,

Он спешил на милый огонек:

К девушке из маленькой таверны,

К девушке – виновнице тревог.

Постепенно ритм завораживает. Гости начинают раскачиваться в такт вместе со студентом. Толстый Ратте, заведующий крупным универсамом, по-крысиному собирает крошки с усов и махает головой в ритм. Блох нелепо подпрыгивает на месте. Почтенный старичок Марк Анансиевич довольно жмурит глазки и масляно смотрит на Юлочку.

Сама Юла чувствует себя не очень уютно – но месмерические волны охватывают и ее, заставляют раскачиваться вместе со всеми. Щеки горят румянцем, грудь вздымается так высоко и тяжко, что темный ореол вокруг левого соска становится виден из глубокого выреза новенького платья. Платье чуть мало, Юла вся в нем – как на ладони, и оно сдерживает дыхание. И ей кажется уже, что не с детства знакомый Яша, а человеческого роста змей с очками на чешуйчатой шкуре шипит ей прямо в ухо эту слащаво-горькую историю о страсти и смерти, лаская хвостом изгибы ее тела, продвигаясь от талии к бедрам, ниже, еще ниже…

Змей раскачивается, в его очках отражаются последние лучи умирающего солнца – багряные, страшные. Они рассказывают, как обманчив мир, как коварен и непостоянен он, как хорошо и спокойно забыть обо всем, забыться, уснуть. Уснуть и видеть сны.

Почти в экстазе, высоко – на грани визга заканчивает студент эти вирши: «И никто не понял из таверны, даже сам хозяин кабака – девушка с глазами дикой серны бросилась в пучину с маяка».

Молчание. Некоторые слабонервные Юлины подружки рыдают от наплыва чувств, от тоски по несбывшемуся, от мечты о недостижимом. Все, кажется, потрясены. Сама девушка готова идти за суровым красавцем-капитаном куда угодно, только позови.

Но ее новый знакомый, не вставая с места, заявляет, что тоже хочет почитать стихи собственного сочинения. И, не ожидая одобрения собравшихся, начинает:

На эстраде двое пели:

«Нас побить, побить хотели».

До того они довыли,

Что действительно побили!

Незатейливый текст действует, как пороховой заряд. Примолкшее в думах общество взрывается смехом. Блох хлопает студента по худому плечу так, что очки чуть не слетают в чашку с бычками:

– Смотри, Яшка, таки довыпендриваешься!

Яша долго откашливается, не находится с ответом. Юла хочет вступиться, но безжалостный новый знакомец продолжает с выражением:

Торговала Изабелла,

Продавала маркизет:

Барыша она имела

За сто метров десять лет!

Это уже явно в ее огород камешек. Уж никак не ожидала «именинница» такого подвоха от Глеба, который фактически спас ее от такого же, как в куплете, трагического окончания коммерческой карьеры. Если не худшего. Почему, за что он с ней так? Может, он пытается отвлечь ее мысли от романтической баллады про капитана и его любовь? Может, это означает, что Юла небезразлична новому гостю? Ее мысли лихорадочны, быстры. Их прерывает писк Ратте:

– Молодой человек, вы вот все-таки новенький у нас. По всему видать, совслужащий. И мы, несчастные работники коммерции, можем казаться вам чудовищами…

Он не успевает закончить отповедь. Острый, как гильотина, ответ срезает напрочь:

Крысоловку постарались

Дать в большой универмаг.

Поутру в ней оказались

Два кассира и завмаг.

Дворик грохочет смехом. Видимо, и этот куплет пришелся в точку – в нерв, в яблочко. Ратте обиженно прикрывает острый нос лапками и делает вид, что замкнулся в гордом молчании. При этом он комично жует приличных размеров кусок сыру: думает, что никто не видит.

Понемногу гости оживают. Первые несмелые руки тянутся к гвоздю вечерней программы – ящику с ромом. Тетя Софа искоса глядит на Юлочку и кивает. Воспрянувший Яша пытается срезать чужака-умника:

– Вот некоторые поэты, они как патефоны. Только обидно, что нельзя их выключить!

– А то! – не лезет за словом в карман Глеб. – Разница в том, насколько заезженные пластинки они играют.

Студент шипит и покрывается красными пятнами, присутствующие смеются в голос: многие уже не раз слышали душераздирающую историю про «девушку с глазами цвета серны» и угрюмого недалекого капитана. Причем не только от Яши. Обстановка готова снова накалиться: хлипкий очкарик, конечно же, не имеет шансов в драке с холеным щеголем. Но в родном дворе и стены помогают. А уж соседи тем более подсобить могут при необходимости.

Тетя Софа примирительно ворчит:

– Ох уж эти, знаете, патефоны. Они таки средство прогресса и торжество науки, но они меня угробят когда-нибудь.

Тараканообразный толстяк – сосед Глеба – начинает смешно шевелить усами и напевать:

– У мине есть тоже патефончег. Тока я его не завожу! Потому што он мине прикончить: я с ума по музыке схожу!

Намек предельно ясен. Выносится и ставится на почетное место патефон, несколько оборотов ручки, и вот уже над дворовыми сумерками несется:

Крутится-вертится шарф голубой,

Кружится-вертится над мостовой,

Крутится-вертится, хочет упасть;

Кавалер барышню хочет украсть!

Ящик с ромом пустеет на глазах. Дорвавшиеся до заморского пойла гости радостно наполняют стаканы и не менее радостно осушают их. В сумерках проступают признаки порока на лицах женщин, хищные оскалы и плотоядные гримасы на мужских физиономиях. Музыка подхватывает сидящих, они кружатся в смешном нелепом танце.

Высоко подкидывая голенастые ноги, прыгает Блох в обнимку с Юлиной сестрой. Широкая льняная юбка поднимается и опадает в такт, не оставляя любопытному взгляду никакого простора для фантазии.

Две подруги нежно жмутся, ласкают друг дружку, исполняя креольское танго – их ярко-красные губы стремятся навстречу, руки ползают по студенистым медузистым телам, растекающимся из-под платьев.

Толстяк-таракан лихо отбивает усами по столу ритм, оса-наездница в желто-черном облегающем платье оседлала его головогрудь. Потустороннее веселье захватывает почти всех: почтенные вдовы тетя Роза и тетя Рая запрыгивают на стол и, по-кафешантанному задирая колени, отплясывают под собственный визг:

Я гимназистка седьмого классу:

Пью самогонку заместо квасу;

Ах, шарабан мой, американка,

А я девчонка, я шарлатанка!

У тети Розы при этом количество коленей кажется почти бесконечным, кольчатое тело ее разворачивается, как разухабистая гармошка в руках сельского виртуоза на свадьбе – и белый туманный мазок лица раскачивается где-то на уровне второго этажа. Раина ажурная накидка взлетает и опускается бабочкиными крылышками, и моряк Соломон Наумович, радостно чирикая и по-птичьи дергая головой, подбирается к ней поближе.

Крыс Ратте крепко обвил хвостом упирающуюся для вида кошку в полосатом жакете. Кошка утробно мурчит и облизывается.

Белка Фрида, Юлина крестная, запустила лапки под тужурку студента Яши, млеющего от восторга. Они пьют на брудершафт, после чего она хватает поэта за хвост и пронзительно кричит:

– А вот расступись народ, щас змея запускать буду!

И со свистом вращает над головой тонкое длинное тело. Студент сверкает очками на капюшоне и показывает бессильные, лишенные яда зубы.

Тьма сгущается. Фонари и свечи лишь подчеркивают ее, но не разгоняют.

Глеб увидел достаточно. Наклонившись к тете Софе, он притворяется, что сделает неприличный комплимент. И для конспирации действительно делает его. А потом сухо и официально спрашивает, где у нее телефон. Софа вальяжно махает рукой куда-то вверх по ступенькам ближайшей лестницы.

– Будьте предельно осторожны, барышня! Я скоро вернусь, – бросает он Юле и через три ступеньки рвется вверх.

Юла беспомощно хлопает глазами. Она все еще думает, что просто слишком много выпила.

– Солесиндикат, центральная, – ровный девичий голос в трубке.

– 5-76 срочно, это Москит!

– Номер занят, Москит. Москва на проводе.

– Снимайте Москву на хрен с провода, код три пятерки, – орет Глеб. На линии щелканье, потом густой баритон шефа:

– Что у тебя?

– Мартин Янович, они раскрылись. Все. Только паука нет. Но остальных нужно брать как можно быстрее. Дорога каждая минута, они наглотались какой-то дряни и совершенно осатанели.

– Понял вас, Москит. Принимаю меры немедленно. Постарайтесь выиграть время, мне нужно минут двадцать. Отбой.

Во дворе – тьма. Настоящая, липкая, запредельная. Желтые точки фонарей даже не пытались бороться, они сдались на милость победителя-сумрака. Патефон хрипит, пластинка давно закончилась, и некому сменить ее или выключить аппарат. Двор как будто вымер. Можно подумать, что вся вакханалия действительно привиделась в алкогольном или морфиевом угаре: но чернильные сгустки темени тут и там, их пульсация, эманации страха и боли не могут не быть настоящими. Что-то вмешалось. Что-то резко прекратило фантасмагорию всеобщего веселья и хищного разудалого непотребства. Что? Первая мысль: «Паук!» Вторая: «Юла!»

– Юла! Юлка!! – кричит Глеб, срывая голос. В углу двора сдавленная возня, стоны. Отчетливо голос Крыса Ратте:

– Слишком рано. Она не готова.

И старческое хихиканье:

– Ну вот я и подготовлю. Чувствую, спешить надо. Каждая душа наперечет, каждое тело в дело.

Оскальзываясь на стертых ступенях, переворачивая столы – туда, скорее. Достать из кармана потайной фонарь, качнуть несколько раз динамо. Слабый, но верный лучик света в темном царстве. Далеко, слишком далеко, Старик, весь вечер масляно блестевший глазками на Юлу, крепко прижимает ее к себе шестью мохнатыми лапами. Держит у ее горла ритуальный обсидиановый нож. Юла хрипит, платье на ней разорвано. Паук, не стесняясь, запускает лапы в разрывы, тельце в пикейном жилете подрагивает от возбуждения. Соломенное канотье сбито на затылок, фасеточные глаза не мигают:

– Да-да, я подготовлю, уж будьте уверены.

Одним движением мохнатой лапы, острым, как клинок, когтем он сдирает платье. Матовая белизна кожи беззащитна в лунном свете, видны мраморно-голубые прожилки на груди. Паучьи щупальца ласкают ее, со жвал капает слизь.

Крыс продолжает пищать:

– Но по очереди я должен был быть первый. Она сначала должна быть моей!

Он не обращает внимания на Глеба, он увлечен только одной мыслью. Из уголка рта стекает ручеек слюны. Паук шипит:

– Нет времени на ваши глупые правила и очереди. В городе один из баронов. Лягавые сели на хвост. Ты думаешь, что вот этот фраерок тут трется?

Ратте оглядывается и в тот же миг получает в висок удар паучьей ноги с разворота. Заваливается на бок, на плиты двора вытекает темная лужица.

На горле девушки появляется несколько капель крови: кинжал разрезал тонкую кожу. Паук наклоняется и жадно слизывает их, страстно урчит. Понимая, что вырываться бесполезно, девушка кричит:

– Соседи, друзья-подруженьки, помогите же!! Ведь я для вас старалась! Мама!!! Папа!!

Молчание. Напуганные внезапной темной вспышкой, все стараются забиться в какой-нибудь неприметный угол и привлекать к себе как можно меньше внимания. Папа, откушавший еще в самом начале вечеринки целую четверть в одно рыльце, спокойно похрюкивает под столом. Мамаши давно след простыл.

– Глеб! Глебушка, родной, спаси меня! – хватается за последнюю соломинку несчастная жертва.

Вспомнив уроки мексиканских товарищей, бывший чекист делает единственное, что возможно в данной ситуации. Эль-Койот-Москито. Он запрокидывает голову в небо, туда, где, скрытый жидкой мглой, бессмысленно кривится лунный диск; он воет.

Вой, начинающийся с низкого рыка и переходящий – все выше, и выше, и выше – в тонкий визг, потом писк, потом в инфразвук, парализует вокруг все живое. И нежить тоже. Старик замирает, обсидиановый нож падает наземь и тут же растворяется – черный сгусток в черных сгустках темени. Юла пытается вырваться, но паук уже овладел собой. Он скалит рот в улыбке, обнажает желтые клыки. Пока Глеб переводит дыхание – Старик впивается в горло девушке и начинает пить кровь. Утробно, сладострастно ухает. Его брюхо пульсирует, раздувается.

Что остается? Прыжок – на грани возможностей человека. Горсть соли из внутреннего кармана – в глаза ненавистному арахниду. Шипение боли.

– А, не нравится, сволочь, наша советская соль! Получи, гад, добавки!

И еще одна горсть – в глаза твари, чтобы ослепить ее, навсегда вогнать во тьму, из которой она когда-то выползла.

Лапки старика дергаются, девушка выскальзывает и бесформенным комом опускается на плиты, рядом с Крысом. Некогда помогать ей. Некогда даже проверить – нужна ли ей еще помощь. Враг ослеплен, но не повержен. У него чуткий слух, отличное обоняние и еще пять чувств, совершенно нечеловеческих. У него ядовитые клыки и когти на лапах – а у Глеба только бесполезный браунинг и ремень с тяжелой медной пряжкой. Ну, хоть что-то.

Отпрыгивает, наматывает ремень на руку. Бьет наотмашь между парами глаз. Раздается шипение боли, показывается желтоватый дымок. Конечно! На пряжке меч, серп и молот. Сразу три креста – и пентаграмма. Впрочем, пауку это как комариный укус – неприятно, но не более. Разворот, удар. Глеб уходит. Еще разворот, челюсти щелкают у его плеча. Снова уходит. Паук методично и планомерно загоняет его в угол, чтобы добить там и вернуться к Юле. Глеб упирается спиной в стол, под столом кто-то ворочается. Блох. Затаившийся, дрожащий.

Чекист пинком заставляет насекомое подняться, прыгает ему на плечи. Блох мотает головой, но железные подковы яловых сапог вонзаются ему в бока, заставляя подпрыгивать, уворачиваться от паучьих ударов.

Всадник на блохе против обезумевшего от боли и ярости паука. Начинается смертельный танец. Танец на выносливость, на выживание. Безумная румба ударов и контрударов, кажется, что невидимые маракасы шуршанием задают ритм.

Кажется? Нет, не кажется. Действительно, маракасы. И если следовать их ритму, прыжки получаются точными, удары четкими, и противник начинает слабеть, отступать. В игре явно появилась какая-то третья, неизвестная пока сила. Неужели тот самый monsignor le baron? Но ведь «белая армия, черный барон снова готовят нам царский трон»! Нет времени размышлять. Паук снова наступает, ритм маракасов становится невыносимым, Блох не слушает шенкелей, он явно сдает. Нужно оружие. Хорошее режуще-колющее оружие, одного удара достаточно.

Любое оружие: меч из озера, меч из камня, меч-кладенец, серебряная катана.

Вспомнив уроки товарища Хуана, Глеб со всей силы бьет истощенного скакуна, заставляя его прыгнуть высоко-высоко, до Луны, выше Луны, на другой пласт реальности. Блох падает бездыханным на пустынной равнине, залитой мертвенным светом. Рядом темная рябь – паук пробивается следом. Что здесь? Гора черепов скалится белозубыми улыбками, пялится пустыми глазницами. О поле, поле, кто тебя? Классика. Рядом исполинская голова в шлеме.

Паук вырвался из озера темной ряби и приближается. Нет времени на разговоры.

– Прости, старина, – вздыхает Глеб и навешивает в висок богатырской башке хук справа. Голова откатывается в сторону, громко матерясь. В неровных рассеянных отсветах блестит меч-кладенец.

– Спасибо, старик, – кричит Глеб. – Сочтемся!

В прыжке с переворотом уворачивается от когтей паука, хватает оружие и вываливается обратно в черноморский дворик. Пинает Блоха, но тот не дышит.

Что ж, придется пешком. Но теперь это не так страшно. У него есть что противопоставить когтям и клыкам.

Маракасы задают ритм бешеной схватке. Карусель. Потерянная румба. Черный фанданго. Пляска смерти. Три отрубленные конечности дергаются на земле. Дважды паучьи клыки достигали цели. Кровь и желтая слизь перемешаны на дворовых плитах. Яд начинает действовать, Глеб чувствует, что еще немного – и он упадет без сил, без воли, без жизни.

Маракасы гремят над головой злобной твари. Сейчас или никогда.

Один удар – и отрубленная голова со слепыми фасеточными глазами катится, подпрыгивая, к ногам победителя.

Молодой человек тяжело опирается на меч. Слышит стон. Юла!

Бросается к ней. Девушка жива, молодость и красота из последних сил борются в ней с потерей крови и паучьим ядом. Склонившись над обнаженной возлюбленной, Глеб жадно припадает губами к шраму на горле. Необходимо удалить как можно больше яда. Сплевывать некогда, он глотает солено-горькую кровь, пока горечь не пропадает. Остается только надеяться, что помощь придет скоро, что будет врач и будет донор. Он с радостью отдал бы всю свою кровь ей, но нельзя – она отравлена, и неизвестно еще, насколько серьезно.

Юла открывает глаза:

– Глеб. Глебушка… Я знала, я зна…

Ее рука разжимается и падает наземь.

Желтые фонари гаснут. Начинают шевелиться, подползать зловещие тени чудовищ, оправившихся от испуга и почуявших кровь. Двор заволакивает серый бесцветный сумрак.

Ненадолго. Мощные прожектора бьют от входа, с крыш, со всех сторон. Из-за них, усиленный рупором, такой родной голос шефа:

– Граждане упыри! Вы окружены, и сопротивление бесполезно. Предлагаю всему шабашу построиться в колонну по одному и идти на мой голос с поднятыми руками. Шаг влево шаг вправо расцениваем как побег, прыжок на месте как попытку улететь. Стреляем солью без предупреждения.

Проспавшийся папаша поднимает свиную харю:

– Это кто это там такой с понтом тявкает?

– С тобой, свинья, не тявкает, а разговаривает уполномоченный Совнаркома и председатель Солесиндиката Мартин Лацис. Слыхал, наверное?

Рыло обреченно опускается. Нечисть понимает, что ее песенка спета, и начинает выполнять распоряжение.

За пустым столом из неструганых досок сидят четверо. Мартин Янович Лацис подозрительно смотрит на темную фигуру в цилиндре и фраке на голое тело. Барон целиком занят раскуриванием сигары и не спешит начинать разговор. Глеб и Юла целиком заняты друг другом. После пары глотков гаитянского рома из тыквы-горлянки, предложенной монсеньором Самеди, молодой чекист почувствовал, как яд в его крови растворяется, у него открылось второе дыхание. Девушка очнулась, на ее щеках понемногу проступает румянец. Последствия потери крови еще долго будут сказываться, но яд больше не отравляет ее, она держит своего спасителя за руку. Неловко кутается в Глебов порванный китель, одергивает его, стесняясь наготы.

Кругом сотрудники грузят нечисть в «воронки».

Барон наконец раскуривает сигару, предлагает присутствующим закурить. Юле и Глебу не до этого, Лацис осторожно выбирает небольшую торпеду и откусывает кончик. Собирается прикурить от уголька – останка несчастного пузатого самовара. Потом не выдерживает и спрашивает:

– Послушайте, я человек прямой и буду говорить без обиняков. Вот вы барон. Классово чуждый нам элемент. Почем вы нам помогли?

Самеди отмахивается, как от нелепицы, как от назойливой мухи:

– Но Мартен-Жан, как же можно так серьезно все это воспринимать?

Взгляд Мартина Яновича становится жестким:

– Работа такая: всерьез воспринимать классовых противников.

– Можете считать, что «барон» это не титул. Как у вас принято говорить, м… позывной.

Лацис светлеет лицом:

– А, оперативный псевдоним!

– Навроде того. И кто кому помог – еще вопрос. Я своими руками не имел права расправиться с пауком. А у меня с ним старые счеты. Я посетил вашу прекрасный страну, именно чтобы свесть их.

– То есть мы действовали против общего классового врага. Хорошо, товарищ Барон. Очень хорошо.

Лацис наконец расслабленно откидывается на спинку стула и с наслаждением пускает ароматный дым.

Подытоживает:

– Получается, что в этом дворе сплетена тройная паутина. Паук сам попался в сети. Это прекрасно. Это справедливо.

– Где же вы видеть справедливость, уважаемый Мартен-Жан?

– Сколько эти упыри наших девушек испортили? Что они делали с их телами! Какая грязь, какая мерзость! Даже я, привычный ко всему, содрогаюсь. Что ж. Мое возмездие, и аз воздам.

Барон улыбается:

– Гораздо страшнее, господин Лацис, то, что они делали с их душами. Впрочем, ваша служба, видимо, не позволяет вам задаваться такими вопросами? А про возмездие… Я предлагаю вернуться к этому разговору лет через десять. – Он зажмуривается, что-то подсчитывая. – Да, через десять с половиной лет, в марте тридцать восьмого.

– Я не загадываю так далеко. Делай что должно, и будь что будет.

– Хороший ответ. Я запомню его. Но есть еще одна причина, по которой я не мог не вмешаться в происходящее. В силу ряда глубоко личных причин я не могу не помочь умирающему или умершему ребенку.

И барон кивает на Юлу.

Та вздрагивает:

– Так я разве умерла?

Барон смеется, касается полей цилиндра двумя пальцами и растворяется в предрассветной лиловой мгле.

Юла закрывает глаза:

– Глеб, Глеб, родненький, скажи мне: ведь я просто слишком много выпила, да? Просто слишком много?

Глеб сжимет ее руку, не отвечая.

Лацис поднимается и ласково гладит ее по голове:

– Если хочешь, дочка, можешь считать и так. Если хочешь…

Ефим Гамаюнов

Увидеть снова

Лес чернел впереди. Страшно, по краю. Мрак под кустами, деревья, будто нарочито, столпились, сблизились. Между белесыми стволами тьма-тьмущая. А что говорить о чащобе? Дремучая, гиблая, жуткая. Десять десятков раз подумаешь, лезть туда днем или не стоит, а тут – ночью.

Тарх вздрогнул, наступив на ветку, до холодного пота вздрогнул.

Только заманчиво, жутко, но тянет, словно за руку. «Сказки!» – говорили мужики. Подумав, добавляли: «А может, и нет». Сказки – не сказки, а Ратей хвастался, что был и видел. А ему как не поверить? Все девки за спиной у парня примеряют его венок да мечтают в Купалину ночь рядышком оказаться, побежать в лес или на сено. С ним. А он словно и не замечает, воротит нос, приговаривает: «Куда вам до Беляны». Смеется вроде, а все ж знают, что Беляна-то…

Да и другие тоже говорили, что видали. Мол, что за парень, если ничего не знает да не зрел? Мужем не станет!

Зашумел ветер по верхушкам, пробежались встречники, в догонки играя. Ну, да и хорошо, что заняты: меньше с ними сталкиваешься, целей будешь. Им озорство, а человеку почти всегда беда или напасть какая.

Пора все ж, решился, значит, надо идти. Поздно обратно пятки заворачивать, сегодня не пойдешь – завтра вся весь смеяться будет. Скажут: гляньте, мол, на девку намастырился глядеть, да видно рановато, штаны измочил только. Не дело будет, ой, не дело. Но решиться и сказать – одно, а ступить под темные кроны – тут одной похвальбы маловато.

Тарх взглянул на круглый каравай луны, белый, с грязно-синими щербинами. Авось так светить станет всю ночь, тогда не так и страшно – видно-то хорошо. И, покуда не прошла нахлынувшая смелость, нырнул парубок в лес, будто в холодную воду: разом, не останавливаясь более, не замирая.

Под корявыми ветками против ожидания оказалось не холодно, парило от земли влажным и теплым, пахнущим прелой листвой, и грибами тянуло. Тарх поднял перед собой тонкую палочку, чтобы не наткнуться лицом на мохнатую паутину с ее хозяином посерединке, и зашагал вперед по тропке. Тут вовсе еще места привычные, каждую неделю по семь раз хоженые. Лунный свет клочками проникал сквозь густую листву, выдергивая из мрака то куст, то часть древесного ствола, то пучок травы. А не так и темно, если привыкнуть!

Лес вроде как спал, а в то же время и нет. Где-то гукало, шуршало, потрескивало. Звуки хоть и обычные, да не сегодня. Нынче Тарху даже это казалось пугающим и жутким. Такое дело задумал, самому непонятно, как решился.

Дойдя до поваленного дуба, парень полез за пазуху и вытащил кусок свежего хлеба и пару вареных яиц. Положил на нехитрую лавочку у корня и пробормотал:

– Вот, дядька Блуд, прими домашненького, да не трогай меня сегодня. Мы не ссорились с тобой, я всегда с почтением в твой лес хожу. А я потом еще тебе молочка принесу, парного.

Постоял, прислушался. «Принял вроде», – подумалось. Неужто так затихло бы, если не понравилось?

Скоро тропинка повернула направо, к суховалу, откуда дрова берут. Туда пройти можно и краем леса, но вроде как для привыкания тут идти самое то. Да и не к поваленным деревам теперь надо, а наоборот – налево. К русалочьему озеру.

«Только не показывайся на глаза ей. Это самое главное, – вспомнились слова Стречки, Ратея сотоварища первого. – Если приметит тебя, то позовет. А ты и не сможешь противиться, сила в голосе у нее. А она тебя на дно утащит и ракам скормит. Понял?»

Как тут не понять? На всякий случай Тарх даже полыни набрал: если кругом положить, самому внутрь встать, ни одна нечисть не заметит. Не любит она полынь потому – не видит сквозь нее.

Тарх отыскал в темноте приметное дерево: вяз с тройным стволом, свернул с тропки и прямо по крапиве пошел дальше, лишь руки повыше поднял. Путь он помнил не очень хорошо, но помнил. Ратей и показал его прошлым летом. Тогда их тут почти десяток был, днем, а теперь вон как. Ничего, если один смог, то и другому тоже попытать удачу стоит. Осторожно надо и тихо. А страшно… что страшно. Порой и мимо овинов в баню идти боязно, так ведь ходят!

Сколько всего прошло ночи, Тарх не сказал бы: время вроде и тянулось, а вроде и бежало. Он, крадучись, прошел мимо Тёрских столбов: давным-давно Старый Тёр с братьями поставил, когда со степи приходили набегами. Тогда и леса поменьше было, аккурат до этих столбов вроде. А за них степняки заступать боялись – разок сунулись за сбежавшими из веси, так даже следов не осталось.

Парень рядом со столбами почувствовал себя уверенней: для защиты ставили, и его прикроют. Он, как-никак, родственник Тёру, как и большиство в Бочагах.

Совсем еще чуток пути по темноте, а затем… Шагнул Тарх, обходя густые колючие кусты, да сразу назад отшатнулся.

Деревья черные, почти без листьев, ветви кривые темнее неба вверх тянут. Луна-то яркая, да под кустами и за деревами беспросветно до жути. Обступили великаны поляну неширокую, а посередине блестит-переливается мелкой рябью озеро. Будто серебряное, начищенное. Тишина вокруг – словно в сказке: ни трава не шелохнется, ни муравей не проползет.

Хотя нет! Голос, тихий, тонкий. Девчоночий. Поет вроде как, ни грустно, ни весело, просто поет.

Тарх присел за куст, зашарил глазами. Вон!

«Стой! Куда!»

Одернул сам себя, осторожно прополз чуть вперед, спрятался за сухим стволом могучего ясеня, неведомо каким образом выросшего тут, в глухой чащобе. Торопливо вытащил из-за пазухи пучки горько пахнущей травы, принялся раскладывать вокруг себя. Пока делал заботу, уши жадно ловили каждый звук, каждое слово. Тихо поет, еле-еле слышно, да и непонятно, о чем вообще. Зато красиво, даже нутро екает, и по спине мураши пробегают.

Сердце стучало все сильней и сильней, только теперь уже не от страха, того словно бы и не было никогда. Скорее-скорее, торопился Тарх. Он дошел, несмотря на страхи, теперь время увидеть – за чем он так стремился, для чего пошел один этой ночью в самую темную и жуткую часть леса.

Обложился полынью, тихо и глубоко вздохнул, успокаивая торопящееся сердце, а затем выглянул осторожно.

Девчонка сидела на большом камне, вынырнувшем некогда из воды да и вросшем в берег. Сидела совсем рядом, распустив по плечам темные волосы, плела из неведомых растений венок и тихонько пела, как обычные девчонки.

«И это – русалка?», – недоуменно спросил себя Тарх. Эта малявка одних с ним лет – та самая расписная красавица Беляна, про которую столько ходит слухов и недоговорок? Самая пригожая на весь мир? Из-за которой сходили с ума видные парни и молодцы? Русалка? Даже хвоста нет!

Девчонка допела песню, отложила венок на серую спину камня и потянулась. До этого мига сидела вполоборота, на воду смотрела, а тут почти повернулась лицом к лесу. Луна мягким светом мазнула ее фигурку, выявляя прежде невидимое. Густые волосы от движения головы переместились за спину…

…Тарх замер, невольно завороженный…

Одежды на русалке не было вовсе. Никакой. Глаза парня соскользнули с волос и белого лица, пробежались по тонкой шее, забежали в чуть темнеющую, бесстыдно оголенную подмышку, спустились чуть ниже… И замерли, наткнувшись на острую девчоночью грудь, с небольшими окружиями сосков.

Прежде Тарх ничего такого красивого не видел. Они с парнями помоложе подглядывали, бывало, за бабами, моющимися в бане или в Омушке – речке. Там, конечно, было на что посмотреть, что потом пообсуждать, но вот… эдакого… чтобы дыхание перехватывало…

Он смотрел и смотрел, то опускаясь по плоскому белому животу к тонким ногам, то вновь поднимаясь к будто на него смотрящим, небольшим бугоркам с темными зовущими «глазами». Понизу живота разливался жар, поднимавшийся выше по всему телу, доходящий до головы, бросающийся к щекам.

А девчонка вдруг поднялась, повернулась к нему гладкой ровной спиной и выпирающими пониже полукружиями, переходящими в красивые длинные ноги…

…Тарх зачарованно смотрел, позабыв про все…

…оттолкнулась от камня и бросилась «щучкой» прямо в озеро, всколыхнув серебро.

Как сдержался и не кинулся следом? Вылез дальше некуда, всматриваясь в рябящую гладь. Где же ты, краса? Неужели?

Девчонка вынырнула и громко ойкнула. А потом засмеялась, до того приятно, что, будь она сейчас рядом, обнял бы ее и не отпускал до конца жизни!

Плескалась она недолго, а когда выскочила, ровно рыбка, снова на камень, встала в полный рост, так что Тарх сумел разглядеть снова острые грудки с темными ягодками сосков и темный намокший треугольник внизу живота. Кровь ударила в голову, сам не заметил, как высунулся.

– Ну и чего прячешься? – спросила девчонка, нисколько не смутившись. – Меня, что ли, боишься?

Ринулся внутрь страх, да тут же сгинул там, а язык, будто самостоятельно, ответил:

– И ничего не боюсь я!

Засмеялась девчонка звонким смехом, тряхнула головой:

– Ну а раз так, то выходи. А то несподобно с деревом говорящим болтать!

Может, и говорили раньше про что-то, может, и пугали. Только это выветрилось из головы Тарховой, вылетело, замутилось, паутиной невесомой прочь унеслось. Встал, перешагнул через полынный круг, вышел из-за дерева.

– Чего таращишься? Нравлюсь? – спросила девчонка.

Да еще подняла руки, оглаживая волосы, отчего грудь поднялась, посмотрели ягодки чуть не в небо.

– Нравишься, – прошептали непослушные губы.

– Ну, так подойди ближе, садись рядом, расскажи чего-нибудь. Я страсть как послушать про мир люблю.

Подошел Тарх, опустился на камень, да подальше. Сердце замирает, и сладко и боязно – вдруг прогонит, обзовет? Но девчонка сама подскочила, присела рядом, касаясь бедром Тарха. Положила голову ему на плечо – всего на миг, – отдернулась, засмеялась. Потом обняла парня, заглянула в лицо.

А глаза у нее зеленые-зеленые, даже в лунном свете яркие, будто трава после дождя. С хитринкой и такие огромные, каких и не бывает вовсе.

– Ну чего молчишь? Скажи, как звать тебя? А откуда? А пришел зачем? А хочешь, поцелую?

Тарх не успел даже понять, что она говорила: до того в голове шумело и в груди щемило, как она быстро подняла голову. Тарх почувствовал на своих губах что-то прохладное, мокрое, но не противное, а наоборот, очень приятное, даже голова кругом пошла. Задохнулся на миг, сердце подпрыгнуло до самого горла, а она снова уже смеялась и обнимала его, притягивая к себе.

И сам он тоже обнимал, гладил по нежной спине, по бокам, мягким и упругим бугоркам груди с набухшими, почти острыми сосочками…

Резко дернуло назад, так, что кубарем свалился с камня, ногами упав прямо в холодную воду, а носом сильно приложившись о берег.

Завизжал девчоночий голосок.

– Держи ее! Тащи сюда, на берег! – Голос показался уж очень знакомым… – Рот зажимай, чтоб не пела!

Тарх выбрался, как мог быстро, на берег. И увидел – дергающуюся девчонку тащат с камня два парня, а третий стоит возле ясеня, за которым он давеча прятался. Вспыхнула ярость, а вместе с тем и страх – кто такие, откуда, зачем? Подхватил первое, что под руку попалось, шагнул к стоящему.

– Стой, стой, Тарик! Свои, не узнал, что ли? – остановил его голос.

– Ратей?

– Я. А кто же еще! Да еще вон Стреча и Борейка. Всех же знаешь?

Девчонка пищала и плакала. Как же так… с красой ненаглядной? Разве так можно?

– Да ты что, Тарх! – Похоже, он вслух спросил, не сдержал: само наружу выплеснулось. – Она же русалка. Нечисть! Тебя вон почти заговорила. Еще бы чуть-чуть, и все, поминай как звали!

– Я же говорил тебе, – раздался голос Стречки. – Ах ты, дрянь болотная, вот тебе! Говорил же, на глаза не попадайся! Боря, руку выкручивай, сильнее, кусаться лезет!

– И чего? – тупо спросил Тарх, голова совсем плохо соображала.

– Чего-чего. Того! Сюда давайте ее, я тут мешков бросил.

Пыхтящие парни подтащили извивающуюся плачущую русалку и упали с ней на мешки.

– А чего вы, – уже догадываясь ЧЕГО, спросил Тарх. – Зачем вы…

– А мы ее сейчас… тоже того, чтоб, значит, знала как…

Ратей споро скинул штаны, нагнулся. Наотмашь ударил девчонку по лицу. А когда та на миг затихла, скомандовал:

– Руки держите крепче, а тут я сам.

– А чего это ты первый? – возмутился Борей. – Я тоже хочу!

– А потому что я придумал, мне и первому! – отрезал Ратей. – Я же говорил, что ее лишь на такого, как Тарик, поймать можно, второй раз не покажется. Они на перворазиков падкие, даже не слышат и не видят ничего вокруг. А кто еще знал, что в эту ночь, единственную в лето, она хвост обратно на ноги меняет? А? То-то! Мне первей всех быть.

Он резко развел девчоночьи коленки, оказался между ними, зашарил руками по белому телу. Сжал небольшие бугорки грудей, так что девчонка очнулась и вскрикнула.

– Ай, хорошо! Экого у наших коров не увидишь! Кричи-кричи!

Парни довольно и похотливо заржали.

– Да, вообще!

– Я же говорил – лучше не найдешь!

Ратей обернулся к так и стоявшему, словно замороженному, Тарху:

– Ты чего, будешь? Давай за Стречкой следом, мужиком станешь! Ты ж уже полапал? Здоровски? А дальше еще слаще. Готовься пока, а я…

Его руки скользнули вниз, к темному треугольнику между белыми русалочьими ногами.

И только тут Тарху стало понятно, зачем все эти разговоры, подначки, вопросы да спросы.

«Красивей всех на свете».

«Да он не сможет».

«Да разве духу хватит».

«Раз увидишь, второй не получится».

Выходит, поймали его на удочку, а потом словно живца закинули. А сами за удилищем остались – ловить. И поймали, чего хотели.

…Словно трава после грозы… Глаза, такие красивые и большие. Звонкий смех, добрый и радостный, по-настоящему… Теплое, гладкое… прохладные, мягкие, податливые и уверенные…

Русал… Девчонка закричала.

Не дело красоту обижать! Не дело Ладу его трогать и обижать. Да еще так гадостно!

Тарх размахнулся и вдарил со всей силы, какую набрал, ногой по спине хохочущего над похабной шуткой Ратея. Пнул, даже не вспомнив, что тот раза в полтора больше, а во сколько крепче – неведомо.

Тот ухнул, перелетел через распластанную девчонку, зацепил обоих своих подругов. Но не сильно ударился, тут же вскочил – как был, без портков, – вскинулся.

– Ты чего, гад, делаешь? Я уже ж почти…

– Не трожь ее, – мрачно сказал Тарх, весь похолодев изнутри. – Я ее в обиду не дам.

– Эту дрянь и нечисть? Да она бы тебя…

– Не твое дело.

– Ну, сам напросился, Тарик, – с угрозой бросил Ратей и прыгнул к нему, словно рысь.

Каким-то чудом от первого удара Тарх уклонился. Да и сам врезал в твердый живот, коснувшись случайно торчащего Ратеиного уда. И содрогнулся в спазме отвращения – животное, словно и не человек. Как земля носит! А девки за ним бегают!

А затем сверху ударило, сильно, аж на миг темь стала еще черней, а в ушах застучали кузнечные молоты. Тарх с трудом поднялся, обернулся: девчонка, вырвавшаяся от барахтающихся в темноте парней, стояла уже возле воды – гибкая, молодая, влекущая. Прекрасная. Желанней всех на свете.

В голове вспыхнуло, и наступила темнота.

То ли явь, то ли сон. Девчонка пела, тихо и негромко. О чем? Непонятно, но красиво, прямо мурашки по коже. И странное дело: замершие на берегу Ратей, Борейка и Стречка, словно не в себе, больше не хватали ее, не тащили насильничать. А вроде как сидели у самой воды, нагнувшись низко-низко, почти касаясь головами серебристой глади.

«Спасибо тебе, но не приходи сюда больше. Никогда».

Засмеялась.

Любимая.

Про исчезнувших парней весь говорила долго. Говорить говорила, а вот Тарх помалкивал. Потом позабылось. Сами в лес подались по ночной поре, а там всякого лиха полным-полно. И болота тишинские по одной стороне, и медведи есть, и лесовики балуют порой, и озеро русалочье. Сгинуть и днем несложно, а уж в такую ночь.

Начался сенокос, время дальше побежало, покатилось. Все стало почти как прежде.

Почти.

Тянет. Никак из головы не выйдет фигурка в лунном свете. Видать, и правда видел Ратей раньше Беляну, да еще захотел. И – надумал? Только не так надо, думал Тарх, добром надо попробовать.

Одна мечта в нем живет, не оглядывается округ да на других девушек.

Беляна. Пригожая, милая, зовущая.

Одна мечта, одна жизнь.

Увидеть снова.

Кристина Каримова

Ради любви

Светский прием, улыбки и мишура, запахи невиданных блюд, шум разговоров, круговорот бокалов и радостных лиц. Разряженные леди, кавалеры, будто кони, бьющие копытом. И я – серое невзрачное пятно, скользящее по залу…

Вежливо улыбаюсь, отвечаю на приветствия и вопросы. Иногда к месту, а иногда – невпопад. И гадаю: «Кто?» Может, эта блондинка, изображающая фею? Длинная и нескладная, как каланча. Или эта кнопка, боящаяся запнуться о длинный кринолин? Или глупо хихикающая брюнетка в костюме селянки?

Блеск зеркал, тени вышколенных официантов, напудренные парики, шелест шелка, запах плавящегося воска… И разлитая кругом магия. Она везде. В птицах, порхающих среди танцующих. В ароматах цветов, распускающихся посреди зала. В ярких брызгах взлетающих фейерверков…

Бал-маскарад в честь Великого Маэстро господина Эмеральда. Моего мужа. Моего хозяина.

– Магда! Голубушка! – баронесса Памелла подкатилась, будто детский тряпичный мячик. – Великолепный прием!

От баронессы несло вином и прокисшим потом.

– Наши поздравления господину Эмеральду!..

Речь обещала быть долгой, но я отстраненно кивнула и двинулась прочь, оставив даму с разинутым, как у леща, ртом.

– Ах! Господин Эмеральд – такая душка! А жена – просто кошмар! – неслось мне вслед.

Я мрачно усмехнулась. Знала бы она!..

Гости танцевали, жевали, пили, флиртовали, сплетничали…

– Подумайте, – доносился из угла завистливый шепот. – Откуда столько чистой силы?! В его-то годы!

– Да-а-а… – соглашался другой завистник. – Ведь только на поддержание птиц уходит столько, сколько я обычно набираю за неделю…

– Ах, Магистр! Что птицы! А вот цветы!..

Я уплываю, ухожу от запаха зависти, от всполохов восхищения… Плыву серым «ничем» среди счастливой толпы. Они удивляются. Еще бы. Господин Эмеральд, Великий Маг… Глядя на лицо старца, обрамленное благородными сединами, кто сможет предположить, чем занимается этот добрейший человек под покровом ночи. Я, изображающая его жену, знаю это.

Одутловатое расплывшееся лицо, толстое квашнеобразное тело. Висящие груди, живот и задняя часть. Он зовет меня Магда… Имя служанки. Имя той тупой девицы, в тело которой Эмеральд в насмешку, издеваясь, заточил вызванного и покоренного демона. Меня. Немудрено, что, глядя на эту дуру, гости поражаются выбору блистательного господина Эмеральда, празднующего сегодня свое восьмидесятилетие.

Знали бы они, откуда Пресветлый Маг черпает свою неиссякаемую силу…

А все-таки которая? Эта, с писклявым голосочком? Или эта, с обгрызенными ногтями? Эмеральд прикажет, и я приведу ту, которую потребует Властелин. Я, вызванный и порабощенный демон, не способный ослушаться приказа… Свободный демон, носящий тело толстой некрасивой женщины, вынужденный терпеть капризы Хозяина…

Он действительно Великий. Не каждому хватит решимости обратиться к Чаше Силы. Не каждому хватит мужества наполнить ее до краев. Не каждый сможет открыть Дверь…

Как же глупы и слепы люди – они видят только глазами. Я же вижу суть. Их Добрый Гений, их Светлый Властелин полон тьмы. Она клубится, поднимается, исходит черным туманом. И она совершенна. А я – пламя, запертое в клетку, ограниченное в движении, но в любой момент готовое вырваться наружу. Рано или поздно тело Магды изменится. Оно уже начало меняться. Руки обрели округлость, а не одутловатость. Груди, прежде висевшие почти до живота, подтянулись. Складки на лице разгладились, кожа стала ровнее. Но я не могу действовать быстро, ведь Господин не должен догадаться. И я не спешу, ведь впереди у меня – вечность. Рано или поздно, но он будет моим…

* * *

– Магда, любовь моя. – Я услышала тихий голос и вздрогнула. – Ты скучаешь?

Яд змеи, сжимающей кольца, сила, исходящая от рук… Унижение и сладость боли. Господин Эмеральд. Мой хозяин. Он уверен в своей власти и наслаждается, отдавая приказы беспомощной жертве. Но самое ужасное то, что я хочу подчиняться. Я сама хочу этого.

– Пойдем, дорогая. Мы должны встретить Сирила.

Сирил. Любимый ученик. Пожалуй, единственный, кого Великий искренне любит. Или ценит? Это странно и необъяснимо. Может быть, это тяга к противоположности? Сирил – маленький доверчивый пушистый комок. Вот уж кому даже в голову не придет усомниться в Учителе.

Рука об руку мы – белоголовый статный старец и толстая серая женщина – проследовали к входу. Люди расступались, недоумевая: почему они вместе? Ничего, пусть. Мое время придет, и я терпеливо жду. Я готова простить ему многое. Даже то, что происходит почти каждую ночь. Наступит миг, когда он поймет…

Любимый ученик Сирил вошел в распахнутые двери. Молодой доверчивый щенок. А рядом с ним – дыхание весны, запах распускающихся почек, перезвон капели – девушка, почти девочка. Легкая и чистая. С ясной улыбкой и чистым взглядом. Глаза всех, рядом с кем она проходила, казалось, светлели, выплывая из хмельного тумана, амбиций, желаний. Красота среди неуклюжих увечных существ… Даже я залюбовалась ее переливами.

– Сирил, друг мой! – Великий приветствовал ученика. – Рад видеть тебя!

– Учитель! Я пришел поздравить Вас и представить Вам ту, что составляет смысл мой жизни – мою невесту Илану.

Девушка мягко присела в реверансе, подняла лучистые глаза.

– Счастлива познакомиться с вами, Маэстро! – нежное журчание лесного ручейка.

Глаза Эмеральда сощурились в доброй стариковской улыбке.

– Ах, Сирил. Ты скрывал такое сокровище! Сейчас я понимаю, почему ты лучший молодой Маг. Когда есть такая Муза, то немудрено с легкостью творить чудеса.

– Учитель, вы мне льстите! Но Илана – действительно сокровище.

– Идите, развлекайтесь, дети мои. Надеюсь, вам понравится.

Они исчезли, растворились в звоне бокалов, смехе приглашенных, в цветных переливах бала. Но след девушки остался. Легкий флер, чуть заметный аромат ландышей, звон колокольчиков… Такое чудо встречается раз в жизни. И, будто отвечая моим мыслям, прозвучал властный голос:

– Она великолепна! Сегодня приведешь ее, демон.

Я молча склонила голову. Невеста любимого ученика… Что ж. По крайней мере, Властелину не откажешь в наличии вкуса.

* * *

Плотная душная роскошь спальни, утопающей в неровном свете свечей. Бархатный тяжелый балдахин, пена белоснежных кружевных простыней… Господин Эмеральд перекатился, отзываясь на звук открываемой двери. Черный атласный халат распахнулся, демонстрируя наготу.

Магда почувствовала, как под ее руками едва слышно дрогнули плечи девушки, и подтолкнула пленницу вперед, в круг света. Выждала несколько мгновений – Властелин рассматривал жертву – и, получив милостивый кивок, начала расстегивать перламутровые мелкие пуговки легкого полупрозрачного одеяния. Девушка оставалась недвижимой. Казалось, она просто ждет, когда служанка подготовит ее ко сну…

К вечному сну. Зачарованная девушка не могла противиться. Но душа, запертая в сфере безвольного тела, билась, не в силах вырваться, плакала от ужаса.

Магда плавно и осторожно, будто снимая узкую змеиную шкуру, медленно потянула платье вниз. Хозяин наблюдал. Переводил горящий взор с юного тела на лицо девушки. Погружался в серые глаза-озера, переполненные страхом.

Ткань медленно ползла вниз, обнажая детские дрожащие плечи, маленькие груди, неожиданно крупные соски, похожие на лесную малину… Девушка прерывисто вздохнула. Кожа ее, несмотря на полыхающий камин, покрылась пупырышками. Страх и безумие накрывали волнами. Сила. Много силы. Это хорошо.

Открылась тонкая – двумя руками обхватить – талия, мягкие формы бедер… Платье с шорохом упало к ногам замершей девушки. И только грудь вздымалась и опадала при дыхании. Магда поклонилась и молча отступила в тень. Великий удовлетворенно шевельнулся на кровати, кивнул повелительно:

– Иди сюда. Ложись.

Пленница качнулась, сделала шаг. Движения легкие и естественные, как у лесного зверька. Скользнула, легла. Волосы рассыпались серебристым дождем…

Господин Эмеральд, не торопясь, оглядел покорное тело. Чуть коснулся пальцем соска, медленно, почти нежно обвел полукружие. Ладонь скользнула ниже, спустилась к легкой поросли волос, поиграла завитками. Хрупкое тело, частое дыхание, вздымающаяся грудь… И ужас в глазах.

– Говори! – приказал Хозяин.

– Н-н-не надо, Господин, – прошелестела девушка, умоляя.

Она понимала, что происходит. Но чары, наложенные демоном, вынуждали подчиняться. Бабочка, попавшаяся в сеть черного паука…

Рука Эмеральда гладила мягкий треугольник, расправляла шерстку. И вдруг скользнула вниз, коснулась того самого… Бедра пленницы невольно раскрылись… Хозяин не отрываясь смотрел в затуманенные глаза жертвы. Влечение тела и сопротивление духа… И безнадежность борьбы. Магда чувствовала исходящую силу. Много силы. Властелин будет доволен.

Тело наложницы, не подчиняющееся разуму, выгнулось дугой, ожидая неизбежного. Разум девушки кричал от страха, тело стонало от наслаждения. Сила! Волны силы! Магда чувствовала, как Хозяин впитывает ее всей сущностью, упивается, достигая апогея. Гром, вскрик пойманной птицы, фейерверк света… Слияние. Обессиленные тела замерли. Распростертая фигурка девушки, будто сломанный лесной цветок. Темный силуэт старика, будто кряжистая коряга…

Магда выступила из тьмы. Сейчас ее время, ее право. Она нежно коснется жертвы, огладит спутанные волосы, выпьет до конца оставшиеся крохи силы. И тело, отдавшее все, рассыплется в прах, превратится в пепел… Девушки исчезают… Но никто не сможет связать их пропажу со Светлым Магом Эмеральдом. Никто и никогда не увидит покорно идущих на заклание жертв – ведь их конвоирует демон. Никто и никогда не найдет их тел…

Магда протянула руку. Искры чистой силы светились, притягивая взгляд. Старик страшно оскалился:

– Вон отсюда, демон! Ты не нужна мне сегодня. Она будет жить, я оставлю ее себе.

Магда замерла.

Оставит?! Почему?! Жалость? Влечение? Зачем она ему? Эта маленькая птичка, этот лесной зверек. Способен ли серый волк на любовь к овечке?

Ладонь Магды зависла над головой девушки…

– Не смей! Убирайся!

Старик пылает гневом, черный огонь, наполненный силой, разгорается, бушуя. Касается красного огня Магды. Сполохи переплетаются, становятся одним, кружатся в безумном танце. Они созданы друг для друга! Вместе они непобедимы! Сильны! Разве он не видит этого?!

Рука Магды медленно опускается ниже…

– Вон! – кричит старик, вскакивая.

Он прогоняет ее… Он, ее Хозяин и Господин… Он, Великий, которым она восхищалась. Он, выбирающий вместо силы – слабость! Как он смеет выбирать этого человеческого детеныша, а не ее, демона?!!

И пальцы, миновав девушку, тянутся к мужчине.

– Не-е-ет! – страшно кричит старик, начиная понимать и догадываться.

Пухлая рука тусклой женщины нежно касается его, с легкостью опрокидывает в ворох сбитых простыней… Пепел. Горстка темного пепла, оставшаяся от Великого Мага.

* * *

Вот и все. Конец.

Я любила его. Ведь демона невозможно поработить, если демон сам этого не хочет. Что ж, он сделал свой выбор… Выбрала и я.

Я взглянула на горстку пепла. Потом – на неподвижное тело девушки рядом. Пусть живет, она ничего не вспомнит утром. Мой Хозяин, мой Властелин выбрал. И его больше нет. Но у меня будет его ребенок. Юная Илана понесет с сегодняшней ночи сына. И я получу его. И сделаю Величайшим. Единственным.

Для этого нужна сила, много силы. И я знаю, где ее взять…

Одним движением я скидываю серую одежду, шагаю к зеркалу. В дрожащей поверхности, полной горящих свечей, отражается тучное тело. Я вглядываюсь. Грудь… Бедра… Живот… Изображение дрожит, меняясь. Пухлые щеки подтягиваются, открывая дерзкие скулы. Тусклый взгляд становится загадочным и глубоким. Россыпь черных кудрей падает на округлые плечи и высокую грудь. Тонкая талия. Стройные ноги. Пропала нужда действовать медленно, ведь моего любимого больше нет.

Мне нужны мужчины, много мужчин. Я возьму их силу. И отдам ребенку. Вся вселенная будет у наших ног. Ждите, мои овечки. Я, свободный демон Лилит, иду к вам!

Евгений Шиков

Семь занимательных писем с борта торгового судна

Письмо первое

Мой друг!

Рад сообщить тебе, что, хотя достать билеты на корабль до Деммер в это время оказалось весьма трудно, а, как говорили некоторые, вообще невозможно, я все же справился с этою задачей, и не позднее сегодняшнего вечера перебираюсь на борт «Владычицы». «Владычица» – это торговое судно, и обычно оно ходит (так говорят о кораблях, «ходят», хотя они, конечно же, плавают) от Бэк-Рока до Саммиса и обратно, в основном с коврами и прочей вышивкой. Но в этом году они потеряли почти весь груз, наткнувшись на пиратов, и сильно задолжали, а потому взялись доставить груз овса и ячменя прямиком в славный Деммер.

Капитан не хотел меня брать, и мне пришлось даже доплатить, в итоге отдав этому разбойнику шесть «носорогов»! При этом я был вынужден подвергнуться унизительному ритуалу, когда каждая твоя монета проверяется на подлинность у местного скупщика, будто ты мошенник или распоследний пьяница, коих тут в достатке. Позвольте немного похвастаться – я проявил воистину железную выдержку и не сказал ему ни слова на это оскорбление, а простоял с самым спокойным выражением лица! После того как проверка была закончена, я стал полноправным пассажиром «Владычицы». Я даже поднялся на борт с капитаном, чтобы осмотреть свою каюту (раньше это была каюта второго помощника). Корабль выглядел ужасно, но это меня не испугало. Знали бы вы, сколько мне понадобилось смелости, чтобы заговорить с капитаном в одной из местных забегаловок, вы бы поняли, что испугаться сильнее просто невозможно. Он огромен, он действительно великан! Лицо все какое-то помятое и порезанное, с кустистыми баками на пол-лица и густыми, побитыми бровями, которые вечно кривятся и сходятся к переносице, будто огромные мохнатые гусеницы. Он очень испугал меня поначалу, но, присмотревшись к нему, я понял, что он просто мужик, грубый и глупый, как все те, что работали у нас в садах.

Письмо я отправлю по твистеру, купленному намедни. Не знаю, работают ли они здесь так же хорошо, как и в Деммере, но монах, заведующий ими, клялся, что не меньше десяти писем может быть отправлено без каких-либо сомнений, а я склонен доверять монахам, если они, конечно, не пьяны, но это вы и сами знаете.

Моя же работа по исследованию тварей морских и прибрежных и составлению каталогов почти завершена, и остались лишь существа морские, кожею покрытые, как то: дельфины, киты, касатки, кракены, кальмары и русалки. С этим я думаю разобраться во время последнего своего плавания, ну да не очень и расстроюсь, коли не получится встретиться хоть даже и с одной из этих тварей.

С нетерпением жду нашей встречи! Закажите мне две чаши золотого на тридцать четвертое! Я направлюсь в «Принцессу» сразу же, как только сойду на берег!

Письмо второе

Мой друг!

Пошел уже четвертый день плавания, и я наконец-то достаточно окреп, чтобы вам написать. Все это время меня, признаться, сильно тошнило, и я маялся животом. Виной всему была погода – морякам с их природной способностью переносить качку все нипочем, а вот мне пришлось несладко. Но наконец море успокоилось, а вместе с ним и мой желудок, и я сразу же засел за это письмо.

Вчера ночью мы вместе с капитаном пили ром. Он сказал мне, что это успокоит желудок, а я был уже готов на что угодно, лишь бы эта пытка унялась. Надо сказать, что сначала это даже помогло, но сегодня с утра было вдвойне, втройне хуже! Но речь не о том – я хотел написать вам о капитане. Он, надо сказать, весьма удивительный характер, и побывал если и не на всем, то почти на всем восточном побережье. Иногда он рассказывал такие вещи, что я уж и не знал, правда это, или меня просто дурят, а его попугай все кричал «Даешь! Даешь», видимо, не зная ничего другого. Рассказал капитан, например, как в одном городе, который он называл Хаш-Хак, в портах работают люди, коих называют «чарды». В обязанность их входит высматривать корабли и первыми сообщать об этом распорядителю. А чтобы им было лучше видно, специальные люди, название коих я не помню, растягивают ковер и на нем подкидывают чарда высоко вверх! И это при том, что Торговая Компания поставила на берегу свою вышку! А когда я осторожно сказал, что, наверное, люди такой профессии весьма худы телом, капитан так долго хохотал, что мне пришлось предложить ему воды. Оказывается, чем тучнее чард, тем больше уважения ему достается – ведь, чтоб его подкинуть, требуется гораздо больше усилий, а значит, большее количество людей этому чарду доверяют!

Много он еще историй рассказал мне. И про страну, в которой люди придумали разговаривать, пожимая друг другу руки, и про остров, славящийся своими бодрящими зернами, на котором нет славы большей, чем родственный брак, и юноши убивают отцов, чтобы возлечь с матерью, а девушки подкладывают в материнские постели ядовитых змей, чтобы самим затем забраться в отцовскую постель. Рассказывал он и про город Крабак, которым управляет чудовище – женщина с двумя ногами, двумя туловищами, четырьмя руками, четырьмя грудьми и двумя головами! Она восседает на троне из кости носорога, из нее вышло шестнадцать сыновей и три дочери, с ней возлежат по очереди двое мужчин, а сама она живет в каменной башне, где для нее поют каждую ночь четырнадцать дев, и там занимается черной магией.

Тут я, надо сказать, не преминул похвастаться перед ним своим твистером, купленным, кстати, за огромные деньги, но он лишь посмеялся.

– Это все игрушки, – сказал он мне, отдавая твистер обратно. – Хоть и дорогие. Настоящая магия зиждется на крови, и кровью же вызывается!

И тут он вдруг рассказал мне по совершенному секрету, что пираты их вовсе и не грабили, а он сам, капитан Хитклиф то есть, договорился с пиратами, чтобы они забрали груз, – и таким образом получил артефакт. Затем он, покачиваясь, встал и вытащил откуда-то тяжелый кусок черно-красного камня, отнюдь не драгоценного.

– Вот, – сказал он, – это и есть магический камень огромной силы!

С этими словами он сильно по нему ударил, и в каюте вдруг похолодало. Мне стало жутко, как, впрочем, и ему самому, и он убрал камень обратно. Я начал спрашивать его, что это за камень и в чем его сила. И капитан поведал мне, что, по словам пиратов, такой камень мог превратить мужчину в женщину, а женщину в мужчину за одно мгновение! Когда же я недоверчиво покачал головой, он сказал мне, что завтра я убежусь в этом сам.

– Но зачем? – спросил я его. – Какой в этом смысл?

– Ты не видишь дальше своего носа, парень! – Он наклонился ко мне и, хрипло дыша, продолжил: – Мужчины дешевы. Их можно собирать по кабакам и лужам десятками за мелкую деньгу. И они будут отрабатывать каждый медяк, все плавание, а по приходу в порт я возьму неугодных – и продам их, взяв по шесть носорогов за каждую сиську, которых, ха-ха (это он посмеялся) у женщин, как помните, по две!

Дальше мы говорили уже на другие темы и к этому разговору больше не возвращались. Я, признаться, подумал, что капитан просто бахвалится и вообще выдумывает, уж очень неправдоподобно выглядел его рассказ, да и сам камень веры во мне не вызывал, к тому же, кроме необычного похолодания в каюте, других особенностей за ним замечено не было. Тем не менее Патрик, юнга, приносящий мне еду и выплескивающий ночное ведро по утрам, заявил, что сегодня капитан необычно придирчив и уже с рассвета ходит по палубе, «всем покоя не дает». Я было испугался, что он жалеет о вчерашнем нашем разговоре, но, как выяснилось чуть позже, на меня ему абсолютно наплевать. Когда я возвращался, я вдруг заметил, что рядом со штурвалом, на сечной балке, где проводились обычно экзекуции, лежит большой предмет, накрытый тканью, в котором, по его очертаниям, я безошибочно признал тот самый камень. Капитан ходил рядом и все смотрел на небо, чего-то ожидая.

Я надеюсь, что ты с таким же интересом будешь следить за развитием этой истории, как и я, и беру на себя ответственность писать тебе письма каждый раз, когда в ней будут происходить какие-нибудь события!

Тем временем мы проплыли мыс Ицали. Я все ближе!

Письмо третье

Мой друг!

Вчера ночью мне случилось стать свидетелем ужасающих событий, и меня до сих пор трясет. Я так и не ложился – всю ночь просидел в своей каюте, и лишь наутро осмелился показать нос наружу, да все без толку.

Уже на закате выяснились причины странного поведения капитана – он подыскивал виноватого, и вскоре такой нашелся – один из трюмовых неправильно закрепил короб, и тот треснул, что привело к потере нескольких мер зерна, не больше десяти чаш, я думаю. Тем не менее беднягу выволокли из трюма на палубу, сорвали рубаху и привязали к сечной балке. Однако сечь его не стали. Капитан сказал длинную речь, в которой обвинял беднягу матроса, ошалело вращающего головой, в лени, хамстве и неуважении, и вынес приговор – заключение в теле женщины. Матросы загоготали, думая, что трюмового заставят сношаться с ними (такая практика, оказывается, существует на торговых суднах), но капитан лишь приказал принести ему вина и сыра, и, пока не стемнело, насыщался. Когда же на небе высыпали звезды, он достал кинжал (трюмовой тут закричал, думая, что его будут сношать именно этим кинжалом), нацелил его на какую-то звезду и стал читать какие-то слова, выбитые на его рукоятке. Мне припомнилось что-то про «открытие печати», о котором говорил капитан прошлой ночью, но все подробности канули в ромовый туман. Я осмотрелся – матросы стояли здесь же, заинтересованно разглядывая и жертву, и палача, и, казалось, были мало удивлены. Но вот капитан полоснул ножом по груди трюмового, а затем сорвал покров со своего камня – и все ахнули, настолько ярко тот засиял. Кинжал засветился тоже, но как-то по-другому. А затем капитан одним ударом погрузил его лезвие в камень, будто то был кусок носорожьего жира! И тут же трюмовой закричал. Его крутило, мяло и рвало на части, а все мы, замерев, смотрели, как меняется его тело, и никто не произнес ни слова, пока тот не замер, замолчав. В темноте, слабо освещенной светом двух фонарей, было ясно видно тело юной девушки! Надо сказать, что трюмовой не отличался красотой, а наоборот – у него была разорвана губа, не хватало зубов, тело было тощее, но с выпирающим животом, покрытым густой порослью, да и был он уже не первой молодости, но когда он, а точнее, она, подняла голову – будто бы еще одна луна появилась на небе! Это было нежное белокурое создание, с пухлыми губками (на одной, правда, виднелся шрамик), ямочками на щеках и молодой грудью с двумя торчащими сосцами. Капитан бросился вперед и, задыхаясь, сорвал с бывшего трюмового штаны – все вновь ахнули. Это точно была теперь девушка, да такая, о которой мечтал каждый мужчина – чистая и свежая, словно роса поутру! Я понял, что ее теперь ждет незавидная участь, но тут она заговорила (и голос у нее был слаще маш-маша), и вся матросня замерла на месте. Слова, которые срывались с ее губок… о, таких сладострастных слов я еще не слыхал! Она сама предлагала им себя, и выгибалась в их сторону, и жарко шептала о вещах, которые можно, да нет, необходимо с ней сделать, и, кажется, была очень недовольна тем, что веревки удерживают ее на месте и не дают добраться до матросов самой.

Я думаю, не стоит говорить, что тогда началось. На палубу подняли вино, матросы передрались, рулевой оставил свой пост, и даже Патрик, этот милый мальчик, занял свою очередь к развратнице, которая прямо на палубе ублажала сразу столько мужчин, сколько ей позволяла ее физиология. Я же ушел в свою каюту и всю ночь не мог заснуть, терзаемый звуками, доносящимися до меня снаружи. Сейчас же они все еще лежат там, вповалку, и между ними – она, только недавно успокоившаяся и заснувшая.

Мне мучительно думать, мой друг, как, наверное, плохо сейчас той части трюмового, которая когда-то была мужчиной… если она все еще заперта внутри этого соблазнительного тела – как же, наверное, ему сейчас больно…

И последний, сокрушительный удар на сегодня – только что заходил Патрик с едой и сообщил мне, что из-за ночной вакханалии мы сбились с курса и теперь понадобится целый день, чтобы наверстать упущенное.

Поел с трудом. Ужасно хочется спать.

Письмо четвертое

Мой друг!

Когда я писал тебе про последний сокрушительный удар – как же я тогда ошибался! Удары в тот день сыпаться не перестали, и один был хуже другого.

Проснулся я на закате – как выяснилось, чуть позже капитана, который был уже на палубе и под одобрительные крики команды устанавливал камень. Я вышел на палубу тоже. Распутную прелестницу я увидел сразу – ей поставили небольшой шатер прямо посреди палубы, но сейчас она из него выползла (в буквальном смысле – ходить она уже не могла) и тоже наблюдала. Капитан стал зачитывать «преступления» очередного матроса, и где-то в толпе дико и страшно закричал, узнав себя, рулевой. Когда его тащили к сечной балке, он умолял его отпустить, клялся, что больше никогда не оставит своего поста, и предлагал свою долю за плавание всем подряд. Нашарив своим метущимся взглядом меня, стоящего позади всех, он стал упрашивать меня вмешаться. «Вы образованный, – кричал он, – не допустите, я прошу вас, господин! Они вас послушают, послушают, не допустите!» Я отвернулся. Когда его привязывали, он взмолился о смерти, но капитан был непреклонен, и после появления на небе одному ему известной звезды он вновь повторил заклинание.

Рулевой был толще и шире в кости, чем предыдущая жертва, и вышло из него больше – больше груди, больше зада, больше розовых влажных губ на веснушчатом лице, больше покатых плеч и мягких ляжек. Когда она подняла голову, то ее глаза безошибочно нашли в толпе меня.

– Не хотите ли быть первым, господин? – рассмеялась она и повела задом, натянувшим ткань обычных матросских штанов. – Вы человек образованный, вас они пропустят!

Я отвернулся и ушел в свою каюту. Сейчас я пишу, а они там вновь пируют. И сквозь похотливые стоны я слышу, как она там все кричит: «Оставьте немного для господина ученого, я обязательно хочу попробовать с ним! Он человек образованный» – и громкий, счастливый смех…

Мой друг, я давно не молился, но сегодня я повернулся к углу и долго просил Светлого помочь нам. Ведь если рулевой теперь ублажает команду, кто будет управлять кораблем? Старпом? Второй помощник?

А если и их тоже…

Помоги нам, Светлый. Помоги нам.

Письмо пятое

Мой друг!

С той ночи, когда «обратили» рулевого, как теперь это называют, прошло шесть дней. Из каюты я выхожу редко. Мы идем медленней некуда – конечно, учитывая, чем большую часть времени занимается команда! Я не писал тебе все это время, чтобы не пугать тебя мерзкими подробностями зверств капитана. Теперь «обращали» уже и за мелкие провинности, четыре дня как не по одному, а по двое или даже трое за раз! «Обращали» обыкновенно слабых физически или морально или, например, за карточные долги – просто доносили друг на друга или же вообще сперва придумывали прегрешение, а затем сразу тащили к балке. Матросы теперь держались группками и зыркали друг на друга, а одного из них вообще нашли вчера зарезанным в живот и грудь. Иногда к балке привязывали даже не из-за похоти или жестокости, а просто ради интереса, так, например, одного старого матроса, которому, наверное, было лет семьдесят, «обратили», просто чтобы посмотреть, что из него получится. Каково же было удивление, когда из него получилась миниатюрная женщина не более полуметра, такая же развратная и молодая, как и остальные! Видимо, жизни в нем было только на половинную девушку. Затем капитан послал матросов за смотровым, тоже для интереса. Тот был безногим, и большую часть времени сидел в вороньем гнезде на верхушке мачты и на глаза никому не попадался, но в последнее время зачастил вниз, к шатрам, – и это его сгубило. Хоть и без ног, но он долго убегал от хохочущих товарищей, цепляясь за все, что можно, а когда понял, что не уйдет – сиганул вниз, но капитан предусмотрительно натянул сеть, и калека отделался синяками. Он проклинал капитана и команду так яростно, что иногда заглушал заклинания, и все рвался из веревок до тех самых пор, пока не началось «обращение». Получившаяся в итоге девушка была все еще безногая, но боги, как же она была мила! Такого волшебного создания я не видел никогда в жизни, она будто была сделана кукольным мастером, и не из дешевых. Матросня вначале боялась до нее дотронуться, но, как только дотронулась, отпускать уже не хотела. Бедняжка целые сутки ходила по рукам, причем действительно ходила – ее передавали с рук на руки, как вещь. Ее, впрочем, это не заботило – она все улыбалась и слала «мальчикам» воздушные поцелуи.

А вчера ночью ко мне зашел капитан. Я подумал, что это конец, и, достав из-под подушки кинжал, приготовился убить себя (я давно так решил), но, оказалось, он пришел за другим. Ему не нравилось, оказывается, что я стою в стороне от их плотских утех, и он боялся, что я «подниму шум» по прибытии. Убить меня он, видимо, не мог – боялся, что у такого человека, как я, окажутся влиятельные друзья (и не зря, надо сказать). О моем твистере он, видимо, давно забыл, если вообще понял в ту ночь, что это такое, и решил связать меня общим преступлением. Позади него маячили спины матросов, и мне пришлось впустить к себе рыжую девчонку с двумя косичками, всю усыпанную веснушками, – а видел я ее всю, потому что одежды на ней не было вовсе.

– Эта очень нежная, – сказал мне капитан, – кажись, команду не выдержит. А вы человек деликатный, образованный, да и не пристало вам с матросней баб-то делить… Вот и привел тебе чистенькую, нетронутую, – его манера переходить с «вы» на «ты» и обратно была еще более мерзкой, чем его характер. – Так что вот, теперь вместе живите, только не выпускайте никуда, а то… не удержатся, сами понимаете…

Мой друг, я вынужден был согласиться – из страха, что и сам в случае отказа буду привязан к балке. Я закрыл за ними дверь и попытался объяснить этой рыжей бестии, что ее задача – просто тихонечко сидеть в углу, но, Светлый, как же она была настойчива! Когда я удерживал ее за руки, она просовывала ко мне ногу, когда я отталкивал ее ногу, она вдруг лизала меня в шею, а когда я отворачивал ее голову, она вдруг прижималась ко мне всем своим телом. О, мой верный друг! Я не выдержал. Я позволил этой бесстыднице стянуть с меня одежду, и она ласкала меня языком, а потом я и вовсе бросился на нее. Я изнасиловал эту девочку (а она была почти ребенок), и нет мне прощения. Я брал ее всю ночь, а она смеялась, сверкая в темноте зубками, и все просила еще.

И только с утра, только на рассвете, о Светлый, лишь тогда, когда она выскользнула на несколько минут за дверь и вернулась уже с едой и вином, привычно поставив поднос на стол, только тогда, клянусь, только тогда я вспомнил про славного мальчика Патрика.

Но, даже вспомнив, даже тогда, когда она стряхнула с себя мою одежду, в которой выбиралась наружу и скользнула под мое одеяло, даже тогда я не смог себя остановить.

Письмо шестое

Мой друг!

Я пишу в спешке, потому что моя жизнь, а может, и большее, чем жизнь, висит сейчас на паутине. Я заперт, но, может, в этом и состоит мое спасение. Я не знаю теперь уже, доберусь ли до тебя когда-нибудь, и только то, что ты читаешь эти письма (как я надеюсь), дает мне силы на дальнейшую борьбу.

Неделю назад капитан перестал «обращать» матросов, потому что их осталось уже меньше половины. Теперь женщин было больше, чем команды, и не стоило уже опасаться за сохранность бывшего юнги – у каждого матроса было по приглянувшейся развратнице. Я, к моему стыду, проводил ночи в постели с моим маленьким чертенком. Странно, но я не замечал в ней тех черт, что и у других «обращенных» – она не была всегда весела, а иногда подолгу молчала, ей не нужно было как можно больше, и она довольствовалось одним мною, что, конечно, не могло сравниться с несколькими дюжими матросами. Я набрался смелости и спросил об этом у капитана, и тот, засмеявшись, сказал, что у юнги не хватило грехов, чтобы стать такой же, как и остальные. Я сначала не понял, но, присмотревшись к остальным, заметил, что чем хуже, грубей и подлее был матрос до «обращения», тем развратнее и похотливее он был после оного. Безногий смотровой был, как говорили, вполне нормальным парнем, и в итоге, хоть и отдавался с радостью всем, кто захочет, сам особенно близости не искал и, в отличие от других, проходящим рядом мужчинам ничего не кричал. Тогда как один из матросов по имени Хек, любивший рассказывать, что, когда он приезжает домой, он берет «сестру, жену и дочерей», став за неосторожное слово в адрес капитана смуглой красавицей со щелью в зубах, с палубы не уходил вовсе, спал по несколько часов где попадется, а в отсутствие согласных мужчин накидывался на других женщин, предметы определенной формы и даже однажды весьма позабавил команду, когда с деревьев на берегу на корабль перебралось несколько обезьян, и он, загнав одну из них в угол и накрыв сетью, забавлялся с нею несколько часов. Обезьяну, кстати, тоже пытались «обратить», но ничего не вышло, и ее в итоге подарили Хеке, которая была очень рада такому подарку. Обезьяна, правда, вскоре издохла.

В первую же ночь после запрета капитана женщин вновь прибавилось. Трое бывших мужчин из ночной смены ожидали команду на палубе, вовсю резвясь с другими девушками. На вопросы они не отвечали, а лишь хохотали и пытались расстегнуть на капитане одежду. Капитан рвал и метал. Он понял, что кто-то разгадал его секрет – сам кинжал был абсолютно не важен, и мог подойти любой нож. Кинжал же использовался капитаном как подсказка для слов заклинания. Теперь же он жутко жалел о том, что читал его перед всеми, а не в своей каюте – кто-то запомнил слова и теперь этим пользовался. Камень, так долго пролежавший на палубе, как какая-нибудь святыня, был срочно спрятан в его каюте. Но на следующий день он вновь лежал под открытым небом, а рядом, на сброшенной впопыхах одежде, изнывали еще четыре прелестницы. Разразилась буря. Капитан размахивал ножом и кричал, что зарежет любого, кто сунется к нему в каюту, а один из матросов, тем временем заменивший недавно второго помощника, рвался вперед и пытался выяснить, «кто сделал это с его сыном». Капитан, сжалившись, решил отдать ему «сына», но ни он, ни сам отец не смогли определить, кто из них кто. Матрос захотел забрать всех четырех, но тут уже вмешались остальные, которым вдруг стало мало. Тогда отец лично осмотрел каждую, пока по какому-то знаку, то ли шраму, то ли родинке, не определил «свою». Он насильно одел ее и отвел к себе в каюту, которая была скорее навесом на палубе (ведь его каюту занимал я), где и привязал бывшего сына к лежаку. К сожалению, с горя он решил хорошенько напиться, и я слышал хохот, раздавшийся, когда фонарь осветил его, со спущенными штанами, девушку на нем и веревки, валяющиеся на палубе. Утром он зарезал ее, а потом себя. Трупы скинули в море. А капитан в бешенстве стегал плетью двух обнаженных девушек, пытаясь узнать, кто их «обратил» этой ночью, но те лишь изнывали под его плеткой. Тогда он стал бить матросов.

Капитан, как я и говорил уже, был огромен, но их было больше. Когда его оглушили, я ринулся к себе в каюту. Схватив в одну руку сумку и таща другой за собою Патрицию (я пал так низко, что придумал юнге другое имя), я укрылся в каюте капитана – только там были достаточно прочные засовы. На корабле творилась вакханалия. Все запреты были сняты, из трюма доставались бочки, кому-то уже вязали руки, спрашивали, кто знает заклинание, но не знал никто. А когда зашло солнце, вперед, улыбаясь, вышла одна из девушек.

И тогда я понял, что дурак-капитан, запиравшийся в каюте каждую ночь, запирался отнюдь не один, а с двумя или тремя девушками, и именно они, а не глупые и пьяные матросы, устраивали ночные авантюры. Я хотел закричать, предупредить – но меня бы не услышали. Они ничего не понимали и со смехом следили, как капитана и еще трех матросов «обращают» одного за другим.

Как я и думал, то, что было когда-то капитаном, оказалось хуже всех. Это существо, которое я постесняюсь назвать женщиной, предложило новую забаву – следующего матроса начали сношать еще до «обращения». Несчастный выл и кричал от боли, вторя заклинаниям, пока рослый карибунец пыхтел позади него, а все остальные, смеясь, наблюдали, как крики боли и страха превращаются в похотливые стоны и просьбы усилить «напор». Я пытался не слышать этого, но я слышал. Эта забава так всем понравилась, что одного за другим «обратили» еще четырех матросов. Только тогда остатки (не больше дюжины самых здоровых матросов) взяли себя в руки и, поняв, что и такими-то силами довести до порта корабль будет непросто, остановились, объявив, что «теперь здесь все свои». А потом эти идиоты напились и уснули, и почти сразу же их, как свиней, подтащили к камню. Так и вышло, что теперь я остался единственным мужчиной на корабле.

Одна только мысль, что и я превращусь в женщину, пугает меня больше смерти. Неужели мой мужской разум, мой выверенный стиль письма, моя размеренная речь и строгость нравов падут под натиском скрывающейся в женском начале похоти и легкомыслия? Неужель я начну писать про розовые или еще какие закаты, неужель я буду падать в обмороки, вскрикивать при виде пауков, терять голову от запаха мужчины и буду без ума от восклицательных знаков? Нет, уж лучше смерть.

Они собрались там – кричат мне, требуют, чтобы я выходил. Я слышу, как рулевой кричит, что в него я войду первым, слышу капитана, который хочет, чтобы я выпил рома из него, слышу их всех, проклятых, потерянных, отданных в откуп гадкому артефакту, питающемуся людской похотью и людской же кровью. Кто-то просунул руку в смотровое окошко, и я без зазрения совести отрубил женскую кисть кинжалом с выгравированным на рукояти заклинанием. Я нашел арбалет, но не нашел для него стрел. Не знаю, может, плохо искал. Они ласкают себя и друг друга так, чтобы я слышал, они кричат Патриции с просьбой их впустить, и бедняжка все молится. Ее всю трясет. Она просит ее связать, и я, наверное, так и сделаю. Днем я доверяю ей полностью, но ночью она становится сама не своя. Вот и сейчас сидит в своем уголке и все бросает на меня взгляды, а сама уже взялась за какую-то вытянутую штуковину вроде скипетра. Знаю я их любовь к вытянутым твердым предметам. Я без труда справлюсь с ней, если она на меня бросится, это ведь всего лишь девушка, и не из крупных, но нельзя допустить, чтобы она застала меня врасплох. Если подумать, ей достаточно хлопнуть меня по голове чем-нибудь тяжелым, тем же скипетром, а передвигается она так тихо, что диву даешься!

Так или иначе, друг мой, помни, что я всегда остаюсь мужчиной. А если нет – то это уже буду не я. Встреть корабль в порту и, если понадобится, уничтожь всю команду, а еще лучше – затопи его вместе со всем содержимым. Если я буду жив и это буду я – то я дам тебе знать об этом. Если же нет…

Если же нет, то помоги нам, Светлый.

Письмо седьмое

Мой милый друг!

Слава Светлому, что мы добрались!!! Не воспринимай меня серьезно, все, что я написал – шутка. Я просто смеялся над тобой! Извини, что так долго не писал, просто пришлось помогать команде!!! Они очень веселые, мы подружились! Но это особенно сложно, потому что я на солнце сгораю почти полностью, это очень больно! Ты меня ждешь? Я думаю, наверное! Я уже предвкушаю, как буду пить с тобой дорогое пиво целыми чашами, а потом возвращаться до дому под рассветом! Помнишь, мы думали однажды когда-то, какого цвета рассвет?! Мы еще тогда тошнили прямо под кусты, фу! Так вот, я понял!!! Я тогда просто не смог сказать, а рассвет был нежно-персиковый, может, немного с вишневым отливом!!! Правда, здорово?!

Меня не встречай, я и сам до тебя дойду, только попозже!

Кстати, к тебе скоро придет одна моя знакомая! Она очень хорошая девушка, и очень красивая и умная, она у тебя поживет совсем немного, хорошо?! Пусти ее хотя бы на одну ночь, это очень важно!!!!! И у тебя же осталась одежда твоей сестры после ее замужества, или ты все отдал?! Если осталась – то хорошо, а если нет – срочно купи!!! У моей подруги одежду всю украли, пришлось дать мою!!!

Ну, все!

Мне пора!!!

После строк: Ты когда-нибудь видел дельфинов?!?!?! Я сегодня видел!! Они такие волшебные!!!!!!

Константин Кривчиков

И кровь на ее губах

Я бы давно стер это из памяти – если бы смог. Но когда стоишь ночью у штурвала и смотришь на Путеводную звезду, то воспоминания неизменно приводят в те дни, когда я впервые увидел ее – увидел, чтобы затем стараться забыть навсегда; и помнить вечно.

Родился я в местности Сеговия, в небольшом селении по прозванию Аревало, в семье зажиточного крестьянина Диего Риверы. К тому времени, когда все случилось, мне исполнилось шестнадцать лет. И тут Кастилию черным крылом накрыла оспа. В считаные дни ужасная болезнь скосила матушку, старшего брата и двух сестер.

Тогда в селении и появился старик Игнасио с внучкой Летицией. Они пришли с юга, от границ с Гранадой, где королева Изабелла вела войну с маврами. Наш маленький трактир, устроенный на первом этаже дома, был закрыт, но Игнасио, постучавшись в ворота, попросил приютить его с внучкой на несколько дней. Отец, соблазненный блеском серебряной монеты, согласился.

Направлялись путники, по словам Игнасио, в Астурию, где он жил в юности, пока не нанялся матросом на корабль. А дальше очутился в Малаге, затем в Севилье… Обо всем этом старик рассказывал отцу вечером за кружкой вина, а я слушал, перебирая горох и не сводя глаз с Летиции. Высокая и стройная, с темно-рыжими кудрями и продолговатыми зелеными глазами, гостья с юга была несравнимо красивей любой девушки из нашей деревни. Игнасио же все подливал отцу вина и платил, доставая из толстого кошелька серебряные монеты.

В ту ночь мне не спалось. Смуглое лицо юной красавицы с необычно длинным и раскосым разрезом глаз не шло из головы. Я еще тогда не знал, что так начинается любовная горячка.

Заснул я поздно и настолько крепко, что проспал петухов. Разбудили меня яркие солнечные лучи. Опасаясь получить нахлобучку от отца, я торопливо оделся и спустился со второго этажа, где находились жилые комнаты. Еще на лестнице я услышал низкий женский голос, напевавший песню на мавританском языке, и невольно вздрогнул – такую же песню иногда пела покойная матушка, происходившая из рода крещеных мавров. На кухне Летиция раскатывала тесто. Увидев меня, она оборвала пение и лукаво улыбнулась.

– Проснулся? Я сама печь растопила. Иди быстрей за водой, пока отец не рассердился.

– А где он?

– Деду моему ваше хозяйство показывает. А я вот кухней занимаюсь – раз ты спишь.

Она негромко, с хрипотцой, засмеялась, выпятив и без того высокую грудь. Покраснев от смущения, я схватил в углу ведра и поспешил к колодцу, чтобы наполнить водой кухонную бочку.

Никогда в жизни я не носил воду так споро – мне хотелось как можно быстрей завершить работу и покрутиться рядом с Летицией. Но появился отец и сказал, что пора чистить коровник, пока он не утонул в навозе; а как закончу – чтобы брался за колку дров.

Я колол дрова, когда отец позвал меня, выводя из конюшни лошадь.

– Ты куда? – спросил я.

– Запрягу в телегу и съезжу в лавку, пополнить припасы. Траур трауром, а трактир нужно открывать.

– Мы же вдвоем не справимся.

Отец пожал плечами.

– Наймем кого-нибудь.

– Я с тобой?

– Нет, у тебя дел хватает. Я наших постояльцев возьму, чтобы не скучать.

И они уехали втроем.

Только вечером, за поздним ужином, я сумел опять увидеть Летицию. Она возилась на кухне, почти не выходя в зал. Зато я услышал часть разговора отца и Игнасио, которые, как и накануне, неторопливо попивали вино за угловым столом.

– Какая шустрая и сообразительная у тебя внучка, – сказал отец. – Мне даже неловко – она весь день нам помогает. Вон, большой котел взялась чистить.

– Я ей велел, чтобы баклуши не била. – Игнасио, заметив, что отец опорожнил кружку, снова наполнил ее из кувшина. – Ты не обижайся, Диего, но хозяйство у тебя запущено.

– Это все с болезнью и с похоронами. Надо кухарку нанимать, да и служанку – без них с трактиром не справиться. Да, тяжело без жены и дочери.

– Не говори. Мужчина без женщины, что жеребец без конюха.

Отец кивнул, соглашаясь со словами старика, и вздохнул.

– А вы когда дальше собираетесь?

– Не решил пока, – сказал Игнасио. – Нога у меня что-то разболелась в колене, охромел. Ты против не будешь, если мы на недельку задержимся?

– Да что вы?! Живите, сколько понадобится. Я даже того… если Летиция будет готовить и прибираться… цену снижу за комнату.

Игнасио не ответил. У меня же учащенно забилось сердце – неужели зеленоглазая красавица останется еще на несколько дней?

– А может… – Отец помялся. Потом взялся за кувшин и подлил в кружку Игнасио. – Давай и я тебя угощу. Кто вас ждет в Астурии после сорока-то лет? Оставайтесь здесь. Жилье у нас сейчас можно задешево купить – после оспы треть селения опустела. И Летиции работа найдется.

– Нет, Диего. – Игнасио помотал головой. – Я тебя понимаю, но внучка у меня одна. Не хочу я ее в служанки отдавать.

С кухни донеслось пение Летиции.

– А ты чего сидишь? – Отец сердито посмотрел на меня. – Поел, так ступай, ворота закрой, темнеет уже. И лошадям овса подсыпь.

Я сходил на конюшню, затем принес сена коровам и долго стоял во дворе, наблюдая, как загораются первые звезды. Все мои мысли были лишь о Летиции. Я хотел дождаться, пока пьяный отец с Игнасио завалятся спать, – тогда я смогу увидеть девушку. Может быть, мы о чем-то поболтаем… У меня в ушах стоял ее грудной, завораживающий смех. Как она хороша!

Замечтавшись, я не заметил, как наступила ночь – тут и спохватился, что надо закрыть ставни на первом этаже. Обойдя вокруг дома, я увидел, как из окошка кухни падает неровный свет. Значит, она еще прибирается.

Я осторожно заглянул в окно – и затаил дыхание. Летиция, стоя ко мне спиной, снимала через голову нижнюю рубашку. Обнажившись, она залезла в лохань с водой и стала мыться, обтирая тело намыленной шерстяной тряпочкой. Меня словно парализовало. Я понимал, что совершаю нечто постыдное, но не мог оторвать глаз от соблазнительной картины.

Летиция привстала, расставив ноги, но не разгибаясь. При колеблющемся свете лучины я разглядел капельки воды в промежности, вьющиеся темные волоски и узкое светло-розовое углубление у основания ягодиц. «Вот он – сладкий запретный плод, о котором говорится в Библии», – мелькнуло в голове. Чувствуя, как напрягается моя плоть, я зажмурился, пытаясь сдержать волну вожделения, но, не сумев побороть искушения, вновь открыл глаза.

Летиция сидела на корточках, но уже повернувшись лицом ко мне. Голова ее была опущена, а рука скользила внизу, омывая внутреннюю часть смуглых, широко раздвинутых бедер. Мой жадный взгляд выхватил треугольник плотных рыжих кудряшек, покрывавших лобок, и переместился выше, на выпуклые, слегка набухшие соски высоких грудей. Еще через миг Летиция подняла голову, и наши глаза встретились. Что меня поразило тогда не меньше, чем бесстыдная красота ее обнаженного тела, – девушка не испугалась, не вскрикнула, а лишь приоткрыла рот и медленно, со стоном, вздохнула.

Я отшатнулся от окна с ощущением, что сердце вот-вот выпрыгнет из грудной клетки, и какое-то время таился в темноте. Только сейчас я заметил, что взмок, будто полдня без перерыва колол чурки. Отдышавшись, я побрел по двору, пока не уткнулся в стену сеновала. «Так ведут себя похотливые сатиры, – подумал я. – Как стыдно! Что я скажу ей завтра?»

Утром я встал очень рано – быстро натаскал воды, принес дров и, растопив печь, ушел на конюшню. Там я проторчал неизвестно сколько, пока не появился отец.

– Вот ты где, Каэтано. Я собираюсь на мельницу.

– Давай я с тобой.

Отец отрицательно мотнул головой.

– Без тебя обойдусь. А ты ступай, поешь пока.

Он выжидающе смотрел на меня, и я с неохотой покинул свое укрытие. Когда я зашел в трактир, Летиция мыла полы на лестнице. Юбка у нее была подоткнута почти до самых ягодиц. Стараясь не смотреть на обнаженные бедра девушки, я на цыпочках двинулся на кухню, но маневр не удался – Летиция обернулась, и наши взгляды снова встретились, как и накануне ночью.

Кровь мгновенно прилила к лицу, а в горле пересохло. Я смотрел на красавицу и не мог вымолвить ни слова. Не знаю, сколько бы времени я стоял так истуканом, но тут Летиция приветливо улыбнулась и произнесла хрипловатым, слегка вибрирующим голосом:

– Доброе утро, Каэтано. А я думала, что ты еще спишь.

– Доброе, – просипел я, чувствуя, как пылают щеки. Потом, уставившись в пол, сердито пробормотал: – Чего это ты так стараешься?

– А тебе отец не говорил? Он меня служанкой нанял.

Видимо, на моем лице отразилось замешательство, потому что Летиция спросила:

– Ты чего?

– Ничего. Мы вроде и без тебя справлялись.

– Вот как? – сухо отозвалась она. – А мне Диего сказал, что меня вам бог послал. Видимо, у вас с отцом разные боги. Иди, яичница на кухне. – И, демонстративно повернувшись спиной, нагнулась над ведром с водой.

Всего через три или четыре дня Игнасио с активной помощью отца купил старый домик на окраине Аревало и поселился там. А вот Летиция большую часть времени проводила в трактире и часто оставалась ночевать в свободной комнате. Отец объяснил это тем, что работать ей приходится с раннего утра и до позднего вечера, а идти по ночам на окраину опасно.

– Я бы мог ее провожать, – как-то в разговоре вырвалось у меня.

– А кто тебя просит? – рассердился отец. – Она что, тебе спать мешает?

– Да нет, я просто так, – промямлил я, смутившись.

И было отчего. К тому времени я уже понял, что влюблен в Летицию настолько, что, опасаясь выдать свои чувства, старался не оставаться с ней наедине. Однако волей-неволей нам приходилось иногда находиться в трактире вдвоем – брать кухарку отец не спешил, взвалив на Летицию двойные обязанности. Однажды, когда она мыла в лохани посуду, я, подойдя сзади, залюбовался ее обнаженными руками, покрытыми легким пушком. Внезапно она обернулась с шаловливой улыбкой и, приоткрыв рот, чуть высунула кончик языка. Еще миг, и я бы поцеловал ее в пухлые губы, но тут у ворот звякнул колокольчик, извещая о голодном путнике. Я, вздрогнув, отступил назад, и мне почудилось, что в раскосых глазах девушки мелькнуло разочарование.

«Неужели я ей все-таки нравлюсь? – думал я, выходя во двор. – Поговорить с отцом? Конечно, мне еще рано жениться, но вдруг…» Увы, мои надежды были в одночасье развеяны самым жестоким образом.

Ночью мне не спалось от духоты, и я решил спуститься вниз – попить и набрать в кружку воды. Когда я, стараясь не шуметь, крался по коридору, неожиданно распахнулась дверь комнаты, где спала Летиция, и оттуда вышел отец. Мы столкнулись едва ли ни нос к носу, и оба на мгновенье опешили.

Отец оправился первым. Он приложил палец ко рту, другой рукой взял меня за локоть и отвел в свою комнату. Там, закрыв дверь, сказал:

– Что же, Каэтано, пора тебе все узнать. Я и Летиция уже неделю живем как муж и жена. Ты должен меня понять – я еще не стар, и мне нужна женщина.

После такой речи я впал в оцепенение, приоткрыв в изумлении рот. Отец понял это по-своему и торопливо добавил:

– Не думай, что Летиция какая-то блудница. Дело в том, что она уже не девица, а вдова – ее мужа убили летом мавры. Игнасио мне все рассказал, и мы решили – не будет большого греха, если вдовец и вдова разделят на время ложе, не спросив разрешения у церкви. Тем более что Летиция меня любит, о чем поклялась перед иконой Святой Екатерины… С тобой все в порядке? Ты весь дрожишь и вспотел.

– Все нормально, отец, – пробормотал я. – Просто очень жарко. Я хотел сходить за водой и… И немного испугался, увидев тебя.

– Какой ты пугливый. Теперь видишь, что это я, а не черт? – Он негромко засмеялся, а у меня почему-то мурашки по телу забегали. – Ну, ладно, иди, попей водицы.

На следующий день я не разговаривал с Летицией и даже не глядел в ее сторону. Так, наверное, Персей боялся посмотреть на Медузу Горгону, чтобы не окаменеть. Нет, я, конечно, не думал, что Летиция – чудовище. Но мне казалось противоестественным то, что юная девушка уже не одну ночь делит ложе с моим старым отцом. А ведь накануне я мог ее поцеловать в призывно распахнутые губы.

От подобных мыслей кровь бросалась в голову, а в глазах темнело. Летиция тоже как будто что-то чувствовала, ни разу за утро не обратившись ко мне.

После полудня отец уехал к Игнасио. Уже стемнело, а он все не возвращался – видимо, дед Летиции крепко угостил будущего родственника. В трактире никого не было, и мы очутились вдвоем на кухне. Я присел на корточки около печи, где сохли поленья, чтобы настрогать лучин на вечер. Летиция подошла и остановилась за спиной – так близко, что я слышал ее прерывистое дыхание. Руки у меня задрожали, и я чиркнул ножом по большому пальцу. Сразу выступила кровь, я непроизвольно вскрикнул и поднес палец к губам. В тот же миг Летиция опустилась рядом и, властно притянув к себе пораненную руку, впилась в порез губами. Клянусь Господом, я ощутил, как она всасывает мою кровь!

Внезапно она оторвала рот и подняла голову, облизывая окровавленные губы кончиком языка. Я оцепенел от непередаваемого чувства ужаса и восторга. Летиция несколько секунд смотрела в мои глаза, а затем, обхватив за плечи, притянула меня к себе. Наши губы соединились в страстном поцелуе, и этот обжигающий, с легкой горчинкой вкус я запомнил на всю жизнь.

Прервав поцелуй, она глубоко вздохнула, – раскосые глаза поблескивали желто-зелеными бликами – затем провела кончиком языка по моим губам. Меня начала бить мелкая дрожь.

– Хочешь меня, Каэтано? – Ее хрипловатый голос вибрировал, как гитарная струна.

Я в ответ невнятно промычал. Голову пьянил остро-пряный запах, исходящий от тела Летиции. Она, продолжая стоять на коленях, взяла мою ладонь и положила себе на грудь. Почувствовав под тонкой льняной тканью напрягшийся сосок, я, не в силах сдержать вожделения, наклонил голову и стал жадно, сквозь ткань, целовать упругие груди – Летиция лишь слабо постанывала. Потом, обхватив меня за плечи, она медленно опустилась на спину, и я очутился сверху, продолжая ласкать ее тело.

– Подожди, Каэтано, – прошептала она, задирая мне рубашку. Прохладные пальцы ласково обхватили и потянули мое одеревеневшее удилище – оно ткнулось во что-то влажное и тут же проскользнуло, направляемое уверенной рукой, в глубь тела Летиции. Застонав, она согнула в коленях раздвинутые ноги, и я охнул, ощущая, как вокруг моего удилища сжимается тесное кольцо ее нежной плоти.

– Давай, милый, дав-а-ай.

Летиция заерзала подо мной, и я, ведомый животной страстью, инстинктивно подхватил ее движения. Широко распахнутые глаза девушки мерцали алыми огоньками; не снижая темпа, она приоткрыла рот и высунула длинный извивающийся язык.

– Ах, а-ах!

Отзываясь на этот полухрип-полустон, я впился поцелуем в пухлые, податливые губы.

– О-ох!

Сходя с ума от желания, я успел ощутить боль от укуса и потерял сознание…

Когда я очнулся, то увидел, что лежу на своей кровати. В окно тянуло вечерней прохладой. В углу, над плошкой с водой, потрескивала лучина. Меня подташнивало, как будто накануне я выпил слишком много молодого вина. Я не без труда встал и, приблизившись на подрагивающих ногах к окну, посмотрел вверх. Еще было не поздно, первые звездочки только зажигались на небесном своде, но над горизонтом уже висела полная луна. Я ничего не помнил, кроме… При воспоминании о кровавом поцелуе Летиции я схватился за подоконник, чтобы не упасть. Что же со мной приключилось? Может, я просто заснул и увидел кошмар? Мысль мне понравилась, но обдумать ее до конца я не успел – заскрипели лестничные ступеньки, и по тяжелым шагам я понял, что поднимается отец.

– Слава те, Господи! Оклемался? – увидев меня сидящим на кровати, он неуверенно улыбнулся. – Узнаешь меня, Каэтано?

– Да, отец, – просипел я, с трудом овладевая голосом. – А что случилось?

– Ты не помнишь? Когда я вернулся от Игнасио, ты уже спал. Но утром ты не встал – метался в лихорадке и никого не узнавал. Я так испугался…

Я слушал отца, пытаясь разобраться в событиях. Отец говорит, что я бредил? Ладно. Но что было раньше?

Внезапно меня осенила простая догадка. Я приподнял левую руку и посмотрел на большой палец – на нем алел совсем свежий, едва затянувшийся рубец. Значит, мне не приснилось, как я порезал палец, а потом целовался с Летицией? Проведя языком по внутренней стороне нижней губы, я нащупал саднящую ранку и едва не застонал от отчаянья. Нет, это был не кошмар!

– …Пришлось съездить за цирюльником. Он пустил тебе кровь, но это не помогло. Еще час назад ты метался в бреду. Как ты себя сейчас чувствуешь?

– Не очень.

– Ты лежи. Цирюльник сказал, что тебе нужен покой – возможно, ты сильно перегрелся на солнце. Но теперь, я уверен, ты поправишься. Завтра мы с Игнасио поедем в Сеговию на ярмарку. Я закрою трактир, а за тобой присмотрит Летиция.

При этом имени меня пробила дрожь, а кровь прилила к лицу. Отец ушел, а я промаялся почти до рассвета, то проваливаясь в короткий сон, то просыпаясь. Мне постоянно мерещилась обнаженная Летиция в таком греховном виде и с такими подробностями, которые я не мог, не должен был знать. Она извивалась всем телом, сидя у меня на бедрах, и я отчетливо различал в лунном свете выпуклую, темно-коричневую родинку чуть ниже соска левой груди.

Я открывал глаза, и морок рассеивался. Однако стоило мне начать дремать, как развратные видения, подобно голодным псам, накидывались на меня вновь и вновь, терзая греховными желаниями. Лишь под утро я провалился, словно в бездонный колодец, в забытье без сновидений. А когда очнулся, на кровати рядом со мной сидела моя искусительница.

Увидев, что я проснулся, она слабо улыбнулась и провела ладошкой по моему лбу, убирая мокрые от пота волосы.

– Лежи спокойно, Каэтано. Все хорошо, это я, твоя Летиция.

– Летиция, – прошептал я. – Я не понимаю. Это… опять сон?

– Нет, это явь, глупыш, – проворковала она настолько многообещающим голосом, что у меня мгновенно свело низ живота. Затем, встав с кровати, она выгнулась и быстрым движением скинула с себя платье. Увидев прекрасное обнаженное тело, я в суеверном ужасе зажмурился. Фигура голой девушки с распущенными рыжими волосами пробудила во мне воспоминания о грешницах в аду, которых я видел на церковных фресках. А еще в моей голове крутилось загадочное и страшное слово, услышанное где-то раньше. И слово было – суккуб.

Но Летиция уже лежала рядом со мной, прижимаясь всем телом и обнимая меня за плечи. Руки у нее были на удивление теплыми, почти горячими. Я почувствовал на груди отрывистые поцелуи, похожие на слабые укусы, потом ее язык побежал по шее и добежал до моих губ, раздвигая их. Кончики наших языков встретились, и я ввергнул свое истомленное мучительной страстью тело в пучину сладострастного безумия…

Потом Летиция заговорила:

– Когда мы добрались до Аревало, у нас почти не осталось денег. Игнасио поинтересовался у встречной женщины, где можно переночевать, та и сказала о вашем трактире. «Значит, хозяин – теперь вдовец, – заметил Игнасио, когда женщина отошла. – Улыбайся ему почаще, Летиция. Может, нам снизят плату за ночлег». Тогда я даже не представляла, что он задумал.

– Но подожди… Когда Игнасио доставал кошелек, он едва не лопался от серебряных монет.

– Какие монеты? – Она вздохнула. – Их оставалось всего несколько штук, а в кошелек, чтобы выглядел полным, Игнасио засунул желуди… Увидев тебя в первый раз, я подумала: «Какой красивый юноша! Но зачем ему нужна бедная вдова?» Зато твой отец сразу положил на меня глаз и уже на следующий день договорился с Игнасио. А ты к тому времени и двух слов мне не сказал.

– Но отец говорил, что ты его любишь… – Я искал противоречия в словах Летиции, чтобы оправдать собственное поведение.

– Разве я могла его полюбить? Стыдно признаться, но твой отец купил меня у Игнасио в обмен на старый дом. Он говорил, что женится на мне, как только закончится траур по твоей матери. Я согласилась, думая, что так будет лучше для всех. Но потом я стала замечать, как ты смотришь на меня, как подрагивает твой голос… А еще я поняла, что ты тоже мне очень нравишься. Я пыталась скрывать свои чувства, но не выдержала…

Летиция ласково коснулась моего плеча, но я в гневе оттолкнул ее и сел на кровати. Внутри у меня все клокотало от возмущения.

– Как ты могла?! Гадина, продажная шлюха! – выкрикнул я и ударил Летицию по щеке. В эту минуту я был способен убить ее. Я смотрел на смуглую шею, где пульсировала тонкая жилка, и в голове вертелась навязчивая мысль: надо покончить с мороком. Обычная земная женщина не может быть такой красивой и желанной. Она демоница. НАДО ЕЕ УБИТЬ, и все закончится.

Но мои жадные глаза скользнули вниз, от шеи – к упругим грудям с призывно торчащими темно-розовыми сосками. Они прерывисто вздымались в такт дыханию девушки, и я отчетливо разглядел коричневую родинку немного ниже соска левой груди. Мутная волна сумасшедшего желания захлестнула сознание, и я набросился на Летицию, словно похотливый зверь, чтобы насладиться ее бесстыдно обнаженной плотью.

Летиция попыталась вскочить, но я схватил ее за плечо и кинул на кровать, лицом вниз. Мое твердое, как дубовый сук, удилище уже знало проторенную дорогу. Я раздвинул девушке бедра и грубо вошел в нее сзади, как кобель в сучку. Протяжный стон Летиции лишь сильнее возбудил меня – и я засаживал удилище по самый корень, слыша, как податливо всхлипывает ее лоно, пока не исторг из себя, вместе с семенем, сладострастный вопль удовлетворенного зверя. В этот же миг содрогнулось в моих объятиях и тело Летиции – она вскрикивала и дергалась, а я целовал ее плечи, слизывая с них капли пота и вдыхая горько-кислый запах похоти.

После мы лежали без сил, и Летиция шептала, задевая губами мое ухо:

– Мой славный мальчик Каэтано. Как я тебя люблю…

Этот низкий воркующий голос до сих пор звучит в моей памяти, сколько бы я ни пытался его забыть:

– Мой любимый, славный мальчик…

Наступило странное и мучительное время. Я старался скрыть свои чувства, но постоянно боялся, что не выдержу и как-то выкажу их отцу. Через несколько дней я предложил Летиции сбежать из дома. Но она возразила:

– У тебя совсем нет денег. Если ты украдешь деньги у отца, то нас будут разыскивать. А если мы уйдем без денег, то придется нищенствовать.

– Я наймусь в батраки и заработаю нам на жизнь.

Летиция отрицательно покачала головой:

– Я не хочу быть женой батрака.

– Зато ты хочешь быть женой трактирщика, – язвительно заметил я. – Мне невыносимо думать об этом.

– Не злись, Каэтано. Мы обязательно найдем выход.

Она меня уговаривала, словно маленького ребенка, но я вспылил и в бешенстве вышел во двор. Стоя на крыльце, я чувствовал себя человеком, попавшим в трясину. Вроде и силы есть, но выбраться невозможно, лишь утопаешь все глубже… Тут сзади хлопнула дверь, и мою шею обвили горячие руки Летиции.

– Ты меня совсем не любишь, Каэтано, – заговорила она сбивчиво, – только злишься.

Я молчал, сердито сопя. А руки Летиции между тем забрались ко мне в штаны.

– Я соскучилась по тебе. Пойдем на сеновал, пока Диего не вернулся. Я так тебя хочу…

Она тяжело задышала, покусывая мочку моего уха, и я безропотно отправился следом за ней. Летиция одурманивала мое сознание, как напиток из белладонны, а я пил его, не в силах удержаться от искушения.

А ночью убили Игнасио – кто-то залез к нему в дом и перерезал горло. Тело могло бы пролежать несколько дней, но, словно почувствовав беду, забеспокоилась Летиция. Весь день она не находила себе места, а под вечер к нам приехал на телеге мельник с двумя сыновьями, привез муку. Летиция попросила их на обратном пути навестить Игнасио – тогда и обнаружили труп.

Покойника по-быстрому отпели и похоронили. Летиция сильно нервничала, хотя и не плакала. А вот отец в день похорон крепко напился. Я помог ему подняться на второй этаж, уложил спать и отправился к себе. Там я присел на кровать, прислушиваясь к шагам Летиции внизу – мне очень хотелось, чтобы она потом заглянула ко мне, ведь пьяный отец обычно крепко спал до самого утра.

Вдруг скрипнула входная дверь – Летиция вышла во двор. Этого было достаточно для того, чтобы я соскочил с кровати и торопливо направился вниз. Там я накинул на себя короткий бараний кожух и приоткрыл дверь, мечтая о том, как мы сейчас завалимся с Летицией на сеновале. И в этот момент в ночной морозной тишине раздался стук падающей щеколды – кто-то выходил из калитки. Или заходил? Неужели Летиция с кем-то встречается тайком?

Оглядевшись при свете луны и никого не обнаружив, я добежал до калитки и высунул голову на улицу. Шагах в тридцати я увидел Летицию – она быстро удалялась, держа в одной руке лопату, а в другой какую-то палку. Не раздумывая, я двинулся следом, прижимаясь к ограде и стараясь оставаться незамеченным. Однако предосторожности были излишни – Летиция, торопясь, ни разу не обернулась. Дойдя до церкви, она направилась вдоль каменной ограды. «Неужели она идет на кладбище?» – пронзила пугающая мысль. К собственному ужасу, я не ошибся – вскоре мы очутились у могилы Игнасио.

Несмотря на ночной мороз, я вспотел от волнения и страха. Чем дольше длилось мое знакомство с Летицией, тем больше я убеждался в том, что эту девушку окружала какая-то тайна. Спрятавшись за густыми кустами орешника, я стал наблюдать, скрестив на всякий случай указательный и средний пальцы на левой руке.

Летиция между тем подошла к могиле и начала ее раскапывать. Слабый мороз едва прихватил землю, и Летиция быстро раскидала могильный холм, работая с удивительной энергией, без передыха. А я, вынужденный топтаться на месте, сильно мерз; в коротком кожухе холод пробирал до самого нутра, и через полчаса мои зубы заклацали громче и сильнее, чем лопата Летиции.

И тут мои остуженные от любовной горячки мозги осенила ужасная догадка. Летиция хотела совершить языческий обряд – вот в чем тайна! Неужели она – ведьма?! Ох, не зря у нее такие раскосые, завораживающие душу глаза.

Я забормотал охранительную молитву, которой меня еще в детстве обучила матушка, и это придало мне смелости. «Я должен немедля поговорить с ней, пока не замерз окончательно, – решил я. – Какой же я католик, если испугался язычницы, пусть и обуянной бесом?»

– Господь со мной, и сила Его во мне, – с этими словами я вышел из-за кустов, осеняя Летицию крестным знамением. Она обернулась и замерла, выпустив из рук лопату. Так мы стояли на расстоянии нескольких шагов, уставившись друг на друга.

– Каэтано… – первой нарушила молчание Летиция. – Зачем ты здесь?

– Это я должен спросить, что ты здесь делаешь.

– Зачем ты пошел за мной, Каэтано? – Она словно не слышала меня. – Уходи отсюда, прошу.

– Нет, я никуда не уйду. Признайся честно, Летиция, ты… ты ведьма??

– А если и ведьма, то что?

Ее ответ ошарашил меня. Несмотря на свои неясные подозрения, я все-таки надеялся услышать от нее какие-то разумные объяснения. А она…

– Не шути так, это грешно, – промямлил я. – Скажи мне правду, я…

– Что?

– Я пойму, – выдавил я.

– Ты не уйдешь, – утвердительно произнесла Летиция. – Глупый и наивный упрямец.

– Не уйду, – твердо сказал я, хотя внутри у меня все подрагивало. – Я хочу знать, что ты здесь делаешь.

– Хочешь знать, – с угрюмой усмешкой повторила она. – Ладно. Вот.

Она взяла с края могилы длинную палку, которую принесла с собой, и я разглядел, что это был остро заточенный кол.

– Зачем это тебе?

– Открою гроб и забью Игнасио в сердце, чтобы он не ожил.

Я через силу рассмеялся. Она надо мной издевается! Ну что же… И в следующее мгновение мне пришла в голову мысль, которая все ставила на свои места – у Летиции после гибели деда временно помутился рассудок. Такое бывает – что-то вроде горячки. Надо ее успокоить.

Я опустился на колени и, обхватив лицо Летиции ладонями, ласково произнес:

– Ты больна, милая. Пойдем домой, это пройдет.

– Это не пройдет, глупыш, – отозвалась она таким несчастным голосом, что меня пронзила острая жалость.

– Пройдет, милая.

Я наклонился еще ниже и, не удержавшись, нежно поцеловал ее в щеку.

– Вот вы где, сучье отродье! – прогремел грозный голос.

Отпрянув от Летиции, я вскочил с колен и обернулся. В шаге от меня стоял отец. На лице его читались изумление и гнев.

– Да, любое непотребство я ожидал увидеть, но только не такое.

«Он нас выследил! – обреченно подумал я. – Значит, что-то уже подозревал. Это конец».

– Отец…

– Молчи, щенок! – Он хлестнул меня по губам тыльной стороной ладони, и я почувствовал во рту горько-соленый вкус крови. – Что это за бесовщина?!

Отшатнувшись, я с испугом взглянул на Летицию. Она стояла по пояс в могиле и молчала, поводя растрепанной головой. В свете луны глаза поблескивали, как у волчицы, желто-розовыми огоньками.

– Чертова ведьма! – с отвращением выкрикнул отец. – Чего пялишься?! Ненавижу тебя, потаскуха!

С этими словами он шагнул вперед и наотмашь ударил Летицию кулаком в висок. Она покачнулась и рухнула навзничь. Отец со звериным рыком соскочил в могилу и, сунув руку к поясу, вытащил из ножен кинжал.

«Он ее убьет!» – молнией мелькнула мысль, и в тот же миг мое сознание накрыла багровая пелена ярости. Я схватил с земли кол и, размахнувшись, вонзил его, словно пику, в горло отца. Тот захрипел и, уцепившись левой рукой за кол, судорожным движением попытался вытащить его обратно. Однако все было кончено. Стоило мне разжать ладони, как отец, пошатнувшись, свалился на край могилы. Какое-то время он еще хрипел, дергаясь всем телом, а потом затих.

Лишь тут до меня начало доходить, что я натворил. Действуя почти машинально, я оттащил тело отца к орешнику и вернулся к могиле. Летиция лежала в беспамятстве, но дышала. Тогда я взял ее на руки и понес домой.

Едва я добрался до места, как силы оставили меня. Я даже не смог подняться на второй этаж – положил Летицию на пол в зале, лег рядом и то ли заснул, то ли потерял сознание.

Очнулся от стона Летиции. Сходив на кухню, я намочил в бочке полотенце и вернулся назад. Несмотря на ссадину и грязь, лицо любимой показалось мне прекрасным. Я осторожно обтер его и, не выдержав искушения, поцеловал Летицию в губы. Она вздрогнула и застонала, но не открыла глаз.

Я начал негромко читать молитвы. Так минуло, может быть, полчаса или час. Вдруг я услышал, как кто-то звонит в колокольчик у ворот. Я шагнул к двери, но нехорошее предчувствие остановило меня. Кто бы это мог быть? Отец?? Нет, подобное невозможно! Поднявшись на второй этаж, я осторожно выглянул в окошко. Около калитки стояли двое монахов, я видел их головы в черных капюшонах. Чего им надо? Ночью даже монахи спят. Или молятся.

Монахи снова позвонили в колокольчик.

Что-то еще настораживало меня. Ну да, где наша овчарка? От звона колокольчика она должна была давно поднять лай. Пытаясь рассмотреть двор, я вытянул шею и застыл от ужаса – прямо под окном, на крыльце, переминался долговязый мужик с лысой головой. Игнасио?!

Мне показалось, что я схожу с ума. Внизу в зале висела икона Святой Екатерины, покровительницы нашего селения – оставалось уповать лишь на ее помощь и защиту. Но когда я спустился, то услышал шепот Летиции:

– Каэтано, подойди ко мне.

Я присел рядом с ней на полу.

– Возьми меня за руку. Спасибо. Кто там? Их несколько человек?

– Откуда ты знаешь?

– Я чувствую. Там… там Игнасио, верно?

– Да, там Игнасио и еще монахи. Но откуда…

– Подожди. – Летиция легонько сжала мне пальцы. – Не открывай им, тебя убьют. Помоги мне сесть и принеси воды.

Я усадил Летицию на скамейку около стены и принес ковш с водой. Она пила жадно, едва не захлебываясь. Потом тяжело вздохнула:

– Что со мной случилось?

– Тебя едва не зарезал отец.

– А что с ним?

– Я убил его и оставил на кладбище… Видишь, Летиция, что я натворил из-за тебя? Скоро труп найдут, и тогда меня повесят.

Летиция долго молчала, потом заплакала. Я ничего не говорил. Наконец она немного успокоилась.

– Я никогда не верила в любовь. Я думала, что люди все врут и выдумывают. Но теперь я вижу, как ты меня любишь.

– А ты меня?

– Не знаю. Ведь я – не человек.

– Что?! Я не понимаю. Ты – не человек?

– Нет.

– Ты не человек? Тогда кто? Ведьма?!

– Хуже, Каэтано.

И тут Летиция рассказала мне о том, что она и Игнасио были клозами – вечноживыми существами, сознанием которых управляет некая моледа; она питается кровью и может перемещаться из одного тела в другое. На деревню, где жили клозы, напали мавры, но Игнасио и Летиции удалось избежать плена. Игнасио требовалось новое тело. Они брели от селения к селению и подыскивали подходящий вариант, пока не наткнулись на наш трактир.

Игнасио сразу заметил, что отец глаз не сводит с Летиции, и затеял коварную игру. Уже на вторую ночь, когда они остались вдвоем в комнате, старик сказал Летиции: «Диего прямо слюнки пускает от тебя, словно кобель. Если ты согласишься лечь с ним в постель уже сейчас, он готов купить мне домик. Надо выманить у него деньги, раз есть такая возможность».

Летиция сказала, что ей противно спать с Диего, на что Игнасио ответил: «Потерпишь, не девочка. Пусть купит домишко, а потом мы с ним разберемся».

Тогда Летиция еще не знала всех планов Игнасио. – Он раскрыл их спустя несколько дней, когда перебрался в дом, купленный на деньги отца. Тут старик и сказал, что Диего надо будет убить, но под удобным предлогом, так, чтобы подозрение не пало на Каэтано.

«Что ты задумал?» – спросила тогда Летиция.

«Каэтано после смерти отца станет владельцем трактира. Соображаешь? Он молодой и крепкий парень. – Игнасио усмехнулся и подмигнул. – Переселюсь в его тело, а потом женюсь на тебе. И заживем мы, как сыр в масле».

Летиция, к тому времени уже полюбившая меня, еле сумела скрыть ужас. Ночью она пришла к Игнасио с вестью о том, что Диего, собравшись подлатать крышу, свалился с нее и сильно разбился. Когда обрадованный старик на мгновение потерял бдительность, Летиция перерезала ему горло.

Я был в изумлении от услышанного и молчал, не в силах произнести хотя бы слово.

– Я убила его, Каэтано, – медленно и отчетливо произнесла Летиция. – Убила ради тебя.

Тут ко мне наконец вернулся дар речи.

– Ты убила своего деда??

– Он мне не дед. Это все для виду. Я зарезала Игнасио, но дело в том, что клоза, вернее, его моледу, можно воскресить…

– Что?!

– Не перебивай. Моледу можно воскресить, если в течение нескольких суток успеть смешать кровь убитого клоза с кровью живого, тогда одна моледа оживит другую, подпитав ее своей энергией. Способ предотвратить воскрешение лишь один – надо пробить сердце мертвого клоза деревянным колом, а еще лучше вовсе вырвать сердце из тела. Я так и хотела сделать сразу, но не рассчитала сил. Никогда раньше мне не приходилось убивать клозов, и я не знала, что зов моледы так силен. После того как я перерезала Игнасио горло и кровь хлынула на землю, я ощутила зов его моледы – она умоляла, чтобы я спасла ее. Опасаясь, что не справлюсь с искушением, я убежала.

Но я понимала, что надо довести дело до конца, чтобы Игнасио не ожил. Моледа, умирая, слабеет с каждым днем, и я наделась, что, раскопав могилу, я сумею преодолеть зов моледы и проткну Игнасио сердце. Но вы мне помешали.

– Э-э, подожди. Как же он тогда сумел ожить?

– Думаю, что ему помогли монахи. Их моледы услышали зов моледы Игнасио и пришли на помощь.

– Ты хочешь сказать, что монахи за оградой – тоже клозы?

– Да. И предполагаю, что они явились не случайно. Видимо, их накануне разыскал и позвал Игнасио, чтобы они помогли ему разделаться с Диего – ведь твой отец был очень крепким и всегда брал с собой оружие. Монахи-клозы пришли в селение, но, узнав о гибели Игнасио, отправились ночью на кладбище, чтобы оживить его моледу. И им это удалось.

«Так складно, что похоже на правду, – подумал я. – Она догадалась о монахах и Игнасио, будто видит сквозь стены. Но сумасшедшие, говорят, тоже иногда бывают очень проницательны».

И я продолжил расспросы, пытаясь поймать Летицию на лжи или противоречии:

– А что теперь произойдет с Игнасио?

– Монахи вернули его к жизни, но это ненадолго. Он пришел с ними сюда, чтобы захватить твое тело – иначе его моледа окончательно погибнет. Сейчас он спрячется до заката – потому что воскрешенная моледа очень слаба и не выносит солнечных лучей, – а затем снова начнет искать тело.

– Если вы так легко меняете тела, почему Игнасио находился в теле больного старика?

– Так сложились обстоятельства. Это уже третье тело за два месяца, которое сменил Игнасио. Мавры его ранили, и он бы умер, если бы нам не подвернулся крестьянин с телегой. Моледа Игнасио вселилась в него, и мы удачно добрались до Толедо. Но уже за Толедо на нас напали разбойники – Игнасио проломили голову, а меня жестоко изнасиловали и бросили в лесу. Когда я очнулась, то оживила моледу Игнасио. Ему срочно требовалось новое тело, и тут нам встретился бродячий старик-монах. У него выпали почти все зубы, к тому ж он хромал, но пришлось воспользоваться его телом.

– Ты бредишь, – произнес я со всей доступной мне твердостью, – хотя и складно.

– Ты мне не веришь?

– Как истинный католик может поверить в такое?

Сжав кулак, я с силой ударил по краю скамейки и едва не вскрикнул. «Я не сплю и чувствую боль», – подумал, тряся ушибленной рукой. Оставался еще один, самый надежный способ – сунуть руку в огонь. Но я решил оставить подобное испытание на самый крайний случай.

Летиция сидела с поникшими плечами.

– Ты говорила, эта ваша моледа питается кровью. А как она переселяется в другого человека?

– Через кровь. Нужно сделать разрез или в крайнем случае можно укусить.

У меня в голове, словно вспышка молнии, мелькнуло воспоминание: мой порезанный палец, Летиция наклоняется над ним и целует – страстно и хищно… Перед глазами с бешеной скоростью завращались черные круги, и я бы упал, если бы не сидел на скамейке. Откинувшись спиной к стене, я медленно сделал несколько глубоких вдохов и выдохов.

– Стой, Летиция. В тот день, когда я порезал палец, а потом заболел… что тогда произошло?

– Не пугайся, это не то, о чем ты подумал. Просто приближалось полнолуние, а в это время моледа очень активна; можно сказать – ядовита. Когда я увидела твою кровь и почувствовала запах, я сильно возбудилась. Мне не следовало тогда тебя целовать, ты мог умереть от заражения крови. Прости, я не сдержалась… – Она виновато улыбнулась. – Я понимаю, тебе трудно поверить в мои объяснения. Но ты же сам видел ожившего Игнасио.

– Наверное, я тоже сошел с ума.

Внезапно от курятника раздался резкий петушиный крик. Мы одновременно вздрогнули, словно имели одну плоть. Я перекрестился, а Летиция с тревогой произнесла:

– Слышишь, Каэтано? Светает. Скоро труп Диего найдут, и тебя обвинят в убийстве отца.

– На все воля Божья. Я совершил смертный грех и должен понести кару.

– Каэтано…

– Молчи! Я сейчас пойду к управителю и во всем сознаюсь.

– Во всем? – По ее лицу пробежала гримаса, а на дне глаз мелькнули алые огоньки. – Ты ни в чем не виноват, глупыш. Это я ввергла тебя в пучину греха, едва не погубив твою душу… Но я и спасу ее. А у меня души все равно нет.

– Не говори так. – Я взял ее тонкую ладошку и поцеловал. – Ты самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видел. Пусть я безумен, но я тебя люблю.

Некоторое время мы молчали.

– Хорошо, – заговорила Летиция. – Если ты меня любишь, ты должен сделать то, что я скажу. Поклянись.

– Но…

– Никаких «но»! Клянись памятью своей матери.

В ее голосе прозвучало такое отчаянье, что я уступил:

– Клянусь.

– Тогда слушай. Сейчас ты немедленно уедешь.

– Куда?

– Куда глаза глядят. И чем дальше от Аревало – тем лучше.

– Но… А ты?

– За меня не переживай, спасай себя. В комнате Диего в ящике лежит кошель с монетами – возьми, тебе хватит надолго. Да, вот еще. Всегда обходи стороной Астурию – там обитает много клозов… А теперь – пора. Ты должен выбраться из селения, пока люди просыпаются.

Она попыталась встать, но я обнял ее за колени и упал лицом между бедер, жадно впитывая пряный запах ее тела. Я ничего не мог с собой поделать – эта женщина владела мной безраздельно.

– Мой мальчик Каэтано. – Летиция подняла мою голову, обхватив ее ладонями. – Подожди. Я знаю, чем тебе помочь.

Она легла на скамейку и, задрав платье выше пояса, широко раздвинула обнаженные ноги.

– Возьми меня, как тебе захочется; так, чтобы помнить обо мне всегда.

…Когда мы вышли во двор, я заметил у ограды тело нашей овчарки с перерезанным горлом – видимо, это сделал коварный Игнасио. А еще на снегу, припорошившем землю ночью, я разглядел отчетливые следы человека, уходящие к сеновалу. Летиция перехватила мой растерянный взгляд и мрачно усмехнулась. Мы вместе дошли до конюшни, где я быстро запряг коня.

У калитки Летиция нежно, как сестра, поцеловала меня в лоб.

– Летиция. Я… я всегда буду любить тебя и молиться за твое спасение.

Она пристально посмотрела на меня.

– Правда?

– Истинный крест!

– Тогда пообещай, что будешь беречь себя. Ведь если с тобой что-то случится, кто отмолит мои грехи? Обещаешь?

– Клянусь!

Она кивнула, затем провела ладонью по лошадиной гриве.

– Все. Тебе пора.

Я сел на лошадь и, прежде чем тронуть удила, взглянул в прекрасное лицо, обрамленное темно-рыжими кудрями. Больше я его не видел. Но память навсегда сохранила зеленые, словно изумруды, глаза и полуоткрытые в немом призыве алые, как ягоды дикой малины, губы.

Я скакал почти без передыху, ночуя у добрых людей в небольших селениях, и через неделю достиг ворот Толедо. Там я снял комнату на постоялом дворе – мне надо было хотя бы немного прийти в себя. Несколько дней я бродил по городу, удивляясь его многолюдности. Однажды я зашел перекусить в таверну и подсел за стол к двум подвыпившим крестьянам, приехавшим на ярмарку. То, что они обсуждали в пьяном разговоре, заставило бешено заколотиться мое сердце.

Один крестьянин пересказывал другому слухи о загадочных делах, сотворившихся в местечке Аревало: о том, как к местному священнику явилась некая девица по прозванию Летиция и призналась, что ночью убила хозяина трактира, у которого находилась в услужении. По словам девицы, тот, напившись, пытался ее изнасиловать, вот на нее и накатило затмение.

В тот же день в селении случилось еще одно жуткое и необъяснимое событие. Поздним вечером сельчане встретили на улице недавно убиенного и погребенного старика Игнасио, деда той самой Летиции. Старика схватили и посадили на цепь в подвале дома управителя Аревало, чтобы затем доставить для разбирательства в палату Святой инквизиции. Однако наутро в подвале валялся лишь полуразложившийся труп, который и захоронили на кладбище в той же яме.

Купив кувшин вина, я угостил своих соседей по столу и как бы невзначай поинтересовался:

– И что сделают с этой девицей? Казнят?

Рассказчик покачал головой:

– Про то мне неведомо. Выслушав признание девицы, священник пошел сообщить управителю, оставив ее под присмотром жены. А когда вернулся, девица уже тронулась умом и несла какую-то околесицу. Говорят, что ее отправили в Сеговию, в палату инквизиции. – Крестьянин икнул и, понизив голос, добавил: – Там по таким делам мастера. А еще, сказывают, что начат розыск сына убиенного трактирщика. С умалишенной девицы чего возьмешь? А парень куда-то пропал. Теперь гадают – то ли он отца убил вместе с девицей, то ли малахольная обоих прихлопнула.

После таких новостей я, решив не искушать судьбу, покинул Толедо и направился на юг, к Гранаде. Там я собирался записаться в солдаты вопреки данному Летиции обещанию беречь свою жизнь – в тот момент я хотел умереть. Однако по дороге пришло известие, что Гранада пала и война с маврами окончена. «Значит, на этой войне мне не суждено погибнуть, – подумал я. – Что же делать? Неужели весь остаток жизни прятаться, как беглому преступнику? Может быть, уйти в монастырь? Но ведь там придется исповедаться. Соврать священнику я не смогу, и меня казнят. Разве ради этого Летиция брала на себя мою вину?»

Так я грустил и размышлял, сидя в трактире где-то под Кордовой, когда молоденькая рыжеволосая служанка, чем-то похожая на Летицию, принесла мне паэлью. И я вдруг понял, что не хочу умирать. Что я сделал в своей жизни, кроме того, что натворил смертных грехов? Разве с ТАКИМ грузом надо представать перед очами Всевышнего?

Ночь я провел с рыжеволосой служанкой – она оказалась сговорчивой и с удовольствием приняла мои ласки вместе с серебряной монетой. Нет, я не предал Летицию – ведь ее я любил. А с податливой служанкой я утолял свою страсть; ненасытную страсть, которую разбудила во мне своим окровавленным поцелуем моя зеленоглазая искусительница.

Тогда, у ворот, уже сидя на лошади, я спросил Летицию:

– Вот скажи – если вы не люди, то кто, и откуда взялись?

– Про то долго рассказывать. Каждый клоз хранит в памяти историю о том, что мы прилетели с неба.

– С неба?.. А бессмертными кто вас сделал?

– Не помню. Мы утратили это знание.

– А что происходит с людьми, тела которых вы… ваша моледа оставляет?

– Они теряют память и становятся как сумасшедшие.

Ее слова казались чудовищной и в то же время невероятно увлекательной сказкой. Разумом я понимал, что подобное невозможно, но при этом меня не оставляла вера – словно в детстве, когда я слушал сказки матери, с нетерпением ожидая счастливого конца.

– Я тебя еще увижу?

Она долго смотрела куда-то надо мной своими мерцающими глазами, в глубине которых переливались то зеленые, то желтые, то алые огоньки.

– Меня – вряд ли. Считай, что все случилось в прошлой жизни; однако кто знает, что ждет нас в следующей?

В Кордове я услышал о том, что в Паласе некий Колумб нанимает матросов для экспедиции в Индию. Вот то, что мне надо, решил я. На родине никто не ждет – поищу счастья и удачи за дальними морями. И уже через несколько недель моя нога ступила на палубу шхуны «Санта-Мария»…

Пронзенное сердце болит.

Но пламя пылает в сосуде.

Однажды познавший Лилит,

Ее никогда не забудет.

Пусть ветер ревет в парусах,

И в страхе сжимается тело…

Бессмертия ищет душа,

И к звездам бросается смело.

Радий Радутный

Отпуск

На душе было примерно так же, как и на улице, – серо и холодно. На улице было еще и сыро, но душа моя высохла много лет назад. Высохла и очерствела. Может, еще и окаменела бы, да просто времени не хватило.

А на улице – о, там было даже не сыро, а мокро. Три дня морозов и метелей; снега насыпало столько, что замер неподвижно весь Киев. Десятки замерзших бомжей; снежные глыбы, свисающие чуть ли не с каждой крыши, несколько разбитых ими голов… а затем рррраз! – и все это безобразие начало таять. Не сразу, конечно, попробуй-ка, растопи сотни тонн снега, но все равно слишком быстро.

Тротуары превратились в канавы, полные снеговодяной смеси. Внешне – снег, а наступишь – вода. Сделаешь шаг – и нога мокрая, сделай два – и обе хоть выжимай. Пройдешь десяток метров – и мокрота ползет вверх по штанинам, до… нет, туда, к счастью, не доползает, останавливается чуть выше колена.

Впрочем, особой разницы нет, потому с неба сыплется такая же каша, а ветер услужливо носит ее горизонтально, еще и снизу поддувает, если, конечно, есть подо что поддувать. И под куртку, и под пальто. Хоть гидрокостюм надевай.

Давненько не надевал я гидрокостюма, уже даже не очень и хочется. Разленился.

Сыро было на улице, сыро и холодно. Неудивительно, что и людей мало.

Говорят, в такую погоду хороший хозяин собаку за дверь не выгонит… сущая правда. Сам видел. Запустил хороший хозяин собаку в дом, положил в уголке какую-то тряпку, пес хвостом помахал благодарно и аккуратно сел. Не вздумал ни бегать по дому, ни жрать просить. Просто залег себе в тепле и, наверное, благодарил за это судьбу. А может, и не судьбу, а собачьих каких-то своих богов.

А кот залез на антресоль под самый потолок и всю ночь так и сидел, уставившись взглядом в незваного гостя. «Как это? – наверняка думал он. – Собака – и в доме! Не может быть, ну не может, и все тут!»

Давно это было. Нет уже, наверное, ни собаки той, ни кота. Короток век домашних любимцев, недолго радуют они хозяев. Надеюсь, попал каждый из них в свой маленький рай, отдельный для кошек и, само собой, отдельный собачий. А вот ада, видимо, у них нет. Ну сколько там нагрешит безобидный пушистик? Разве что сардельку утащит со стола, ну так за это тапка полагается, а не котел с горячей смолой.

Нет для них ада.

А я пока что есть. И квартира у меня есть. Имеется также окно, потоки воды на нем и бутылка коньяка на столе.

А гостей у меня нет и не планируется, пусть даже и Рождество на носу.

И телевизора нет, потому что не люблю.

И звонок надо бы отключить, потому что скоро начнут ломиться посевальщики или щедровальщики, или как там их…

Говорят, мысль бывает материальной. Наверное, так оно и есть, потому что не успел я эту мысль додумать, как звонок мой задребезжал.

Именно задребезжал – старенький был звонок, советский еще, и работал на своем месте лет полсотни, и еще, наверное, столько же может – если не придет новый хозяин, не поставит домофон и не выбросит ненужного старичка.

А если не выбросит – то, может, еще немного подребезжим.

Пока я думал, идти прогонять гостей или подождать, пока самим надоест, звонок протарахтел еще одну очередь.

Настойчивые, ишь ты. Придется идти.

Пока шел, звонок продребезжал еще дважды. И знаете, что я скажу? После первого нажатия кнопки гость мог рассчитывать на вежливость, после второго – на то, что его не пошлют, после третьего – пошлют, но недалеко, а после четвертого – хорошо будет, если не заедут в морду.

Это я умею.

Умею я многое, хорошее и плохое, но как-то так сложилось, что применять приходилось главным образом всякие деструктивные умения.

Квартирка была старенькая, и дверь тоже старушка, и открывалась вовнутрь. Говорят, что раньше так строили по тайному приказу НКВД – чтобы тем удобнее выбивать двери во время ареста. Врут наверняка. В моем случае – точно неправда, потому что не знаю за саму дверь, а дом поставили еще тогда, когда и аббревиатуры-то такой не было.

Сейчас не так строят. Сейчас двери открываются только наружу. Строители ссылаются на пожарные инструкции; те, кто вставляет стальные двери, говорят, что так надо, чтобы дверь не выбили… но есть еще один фактор – психологический. Открывая дверь к себе, ты как бы приглашаешь человека, а открывая наружу – отталкиваешь.

Кто знает, что здесь первично, а что вторично, то ли дверь, то ли настроения в обществе, но сейчас все больше отталкивают друг друга, чем приглашают.

И я уже давно никого никуда не хочу приглашать.

Надо будет тоже поставить стальную дверь, и чтобы открывалась наружу.

А сейчас – открыть дверь и сделать шаг навстречу доставучему дребезжателю. Ох, быть сейчас чьей-то морде побитой… наглой, назойливой, непрошеной морде!

Я открыл и сделал шаг навстречу.

– Привет, – сказала морда. – Можно к тебе?

А не падал ли вам когда-нибудь на голову шкаф?

Вряд ли.

И ведро холодной воды неожиданно тоже мало кто получал. И… нет, с большими неожиданностями вряд ли можно сравнивать, потому что все-таки это не шкаф.

Далеко не шкаф.

Невысокая была женщина и достаточно стройная, а сейчас стала еще тоньше. На удивление похудела, и знаете, что я вам скажу? Не добиться такого эффекта никакими-никакими фитнесами-аэробиками, а только всякими препаратами-жиросжигателями.

Ох, девчата-девчата, что же вы с собой делаете? Поверьте, не нравятся нам худые вешалки для одежды!

Помню, давным-давно, еще в молодости, видел, как бросилась вся казарма к телевизору, когда там неожиданно показали Сабрину. Не слушать бросились – а смотреть. Тут как раз подоспел товарищ полковник, и заорали «смирно!». Какой там черт смирно!.. Засмеялся полковник и только рукой махнул: эх, мол, жеребцы!.. Ладно, смотрите. Я вам потом сделаю то, что вы хотите с бедной девушкой сделать!

Не говорю, что всем девушкам надо походить на Сабрину, но все же очень желательно иметь что-нибудь за пазухой, и я говорю не о камне.

Моя гостья когда-то имела, а теперь… вроде что-то угадывалось, но пока не присмотришься – не увидишь.

Эх, девчата-девчата…

В одной моей знакомой стране – все наоборот. Там считается, что замужняя женщина не должна быть худой. Мол – видите, кормит муж, обеспечивает. Все, как у людей. Оно с первого взгляда вроде бы глупость, но проститутки и незамужние там и в самом деле худые.

Последний раз, когда я узнавал что-то о моей нынешней гостье, она была замужем.

Эх, девчата-девчата…

Пожалуй, мы бы стояли в дверях и дальше, но хлопнула дверь подъезда, и сразу несколько звонких мальчишеских голосов начали выяснять, кто в какую квартиру звонить будет.

Я сделал шаг назад и сказал:

– Заходи.

Когда женщина сняла пальто, стало ясно, что грудь так просто не заметишь, даже если снять не только верхнюю одежду.

Если не знаешь, что с гостем делать, предложи ему кофе. Или чай. Вино – некоторые могут и отказаться, да и не всегда известно, что за разговор будет, стоит ли туманить мозги.

Чай или кофе.

Хотя, помню, однажды девушка напоила меня молоком.

Давно это было.

Гостья критически посмотрела на банку растворимого кофе и выбрала чай. Улыбнулась, оценив слой пыли на коробке с пакетиками, и сказала, что передумала. Я, видя такие дела, почесал затылок, залез по шею в антресоль и откопал пакет кофе молотого.

Относительно свежий. Года три прошло… хотя нет, пожалуй, что и все пять.

Туркой послужила алюминиевая кастрюлька с длинной ручкой. Когда-то я даже кипятил в ней молоко – когда еще продавали в магазинах разливное молоко.

В глубинах шкафа нашлись две почти одинаковые чашки.

Печенья не было, предлагать к чашке кофе бутерброд с колбасой я постеснялся, хотел было нарезать сыра, но заметил, что он немного того… еще не пикантный, но уже с плесенью.

– Коньяк?

– Давай…

– В кофе или так?

– И так, и так. А лимона у тебя нет?

«Откуда б ему взяться, лимону…» – мелькнула раздраженная мысль, и тут же проскочила еще более раздраженная, только уже на себя – вспомнил, что чуть ли не каждый вечер прохожу мимо лотка с фруктами. Под Новый год там наблюдалось мандариновое нашествие, и мандарины я покупал – потому что с юных лет въелась в голову устойчивая ассоциация – «Новый год – мандарины». Такой вот привет из детства.

Давно оно было, детство…

Сахар, к счастью, был. Еще не помешали бы шоколадные конфеты или просто шоколадка… да что я, соблазнять кого-то собрался, что ли?

Нет, все же тот, кто придумал коньяк, – определенно гений. Все последователи – и тот, кто придумал капать им в кофе, и заедать лимоном, и добавлять в торт, и обеззараживать раны, – стоят на плечах этого великана. Вот кому надо бы вешать мемориальные доски и ставить памятники. Только не сохранили имя неблагодарные потомки.

Да и давно это было.

– Как твои дела? – первой спросила она.

– Так.

Вместо ответа я мотнул головой – слева направо. От стопки книг в одном углу к вороху неглаженой одежды на стуле в другом. На втором стуле тоже лежал какой-то хлам, а на диване обычно лежал я.

Хороший был диван, а после того, как подо мной вылежалась котловина моих размеров и моего, опять же, рельефа, – диван можно было считать ортопедическим.

– А твои?

Женщина помолчала, вздохнула, выразительно посмотрела на бутылку с коньяком. Я немедленно налил, а она так же немедленно выпила. Пришлось и мне, хотя, между нами говоря, это не дело. Коньяк нужно пить не спеша. Один мой знакомый умудрялся цедить бокальчик с полчаса, и это при том, что рюмка была размером чуть больше двух наперстков, если их один на другой поставить.

Гостья посмотрела на бутылку еще раз, но я сделал вид, будто ничего не заметил.

– Дела у меня не очень, – сказала она, и я немного напрягся.

Когда-то… опять же – давным-давно, видел карикатурку в каком-то журнале. Мужчина в халате и тапочках открывает дверь, а на лестничной площадке – хаос и беспорядок, два пацана друг друга по мордам бьют; девочка с косичками на голове открыла ротик, словно бегемот пасть – не иначе как в крике; еще один ребенок неопределенного пола, но с такой же пасточкой лежит на руках у мамы; мама толстая, как свинья-рекордсменка, и под всем этим безобразием подпись:

«Привет. Помнишь, когда-то ты говорил, что, если я вдруг передумаю, ты всегда будешь рад меня принять. Так вот – я передумала…»

О хороших писателях говорят – он знает, о чем пишет. А вот интересно, можно так сказать и о карикатуристе?

Видимо, мужик знал, о чем рисовал.

Видимо, у меня на морде было написано, о чем я подумал, потому что гостья улыбнулась – чуть снисходительно.

И сказала:

– Помнишь родинку у меня на затылке? Ту самую, что ты любил целовать.

Наверное, у меня на физиономии опять появился ответ – помню.

– Так вот. Это была меланома. Рак. Маленький такой рачок, но расположился он довольно удачно. Резать нельзя, потому что метастазы уже в мозгу. Боли нет, но и надежды тоже. И осталось мне недели две, не больше. А потом – сам понимаешь.

Замолчала. Я тоже сидел, как мешком прибитый. А что тут можно сказать? Что нужно в больницу и лечиться, лечиться, лечиться? Или в церковь и молиться, молиться, молиться? Или к народным целителям и?..

Один черт. Здесь только на то может быть надежда, что диагноз ошибочный. Но от ошибочных диагнозов так не худеют.

Очевидно, это также отразилось на моей невыразительной морде, потому женщина засмеялась.

– Не надо о больнице.

– А…

– И о церкви не надо.

– А…

– И хватит об этом. Я хотела предложить другое. Но сначала налей.

Ну что тут скажешь? Я налил. И на этот раз не удивился, когда она опрокинула стопку, как будто там не коньяк был, а самогон.

Более того – я и сам так выпил. И не почувствовал вкуса, только горячий клубок прокатился по горлу, но до желудка не долетел, растворился где-то в районе груди.

Женщина помолчала, снова посмотрела на бутылку, но отвернулась. И, наконец, сказала:

– Вот я и подумала… может, ты захочешь провести эти пару недель вместе?

Сказать, что меня ошарашила, – значит не сказать ничего. Это уже не мешком по голове и даже не палкой. Это… это будто встать под обрывом, на кручу загнать самосвал с гранитными глыбами и скомандовать – «давай!».

Нельзя так. Все-таки надо человека хоть как-нибудь подготовить.

А знаете, что паршивое в человеческих отношениях? Может, и знаете, может, и нет. Это, простите, зависит от возраста. Если вам пока нет сорока – то, еще раз простите, не знаете. Если от сорока до шестидесяти – то есть шанс, что уже начинаете понимать. И только если вам за семьдесят, а еще лучше – за девяносто… тогда, наверное, знаете. Но знаете также, что объяснить это молодым невозможно. Они не слушают. Или слушают, но не слышат.

Некоторые – в основном девушки – думают, будто главное – это любовь… ерунда эта ваша любовь. Биологический цикл любви – семь лет, затем непрерывная и неумолимая эволюционно-биологическая программа командует женщине – этот набор генов использован, срочно ищи другой! И у женщины будто пелена с глаз спадает. «Бог мой, – думает она. – Да как я могла быть с этим ничтожеством? Ведь он же… он же пустое место… а я такая красивая!.. И умная, да! Местами, правда, ну да ладно. Да он и мизинца моего не достоин… а я такая хорошая!.. Да он… а я!..»

Если в этот период попадется женщине на глаза свежий человек, желательно не из повседневности, то не он ее в койку потащит, а она его.

Мужчины думают, что на первом месте верность… но это тоже неправда. Одна моя знакомая имела проблемы с верностью примерно раз в пару дней, но в то же время умела сделать так, что мне было с ней хорошо. Невероятно хорошо, очень, прекрасно… и я не только о постели. Жаль, что я не смог того оценить. Так что и верность не показатель, ей-богу.

Что там еще в списке? Деньги? Деньги это вообще тьфу. Правильно мотивированный мужчина заработает и на отпуск в Египте, и на квартиру, и на дачу в лесу. Только не надо его пилить, а надо в него просто верить.

Самое паршивое – это, я вам скажу, непонимание. Это когда говоришь женщине одно, а она цепляется за неудачное предложение и понимает все совершенно иначе, совсем не так, как ты имел в виду. Или наоборот, она говорит, говорит, говорит… и вдруг оказывается, что мужчина должен был уловить в этом потоке что-то очень важное… что? А черт его знает что. Упустил. И уже глаза ее смотрят не в твои глаза, а чуть в сторону. А это, я вам скажу, первый тревожный признак.

И оба потом делают анализ ошибок, и случается, что видят их – свои и чужие. А дальше… Если во время ссоры не били морды и посуду, если не разводились через суды, если не душили друг друга и не подсыпали яд в чашку с кофе – тогда, может, кто-то позвонит и скажет – мол, там и там я ошибся, ты уж прости. Услышат встречное – а я ошибалась там и там, прости же и ты мне.

Но вместе им все равно не бывать.

Разве что… разве что случится вот такая беда.

Пожалуй, я слишком долго молчал, потому что женщина заговорила снова.

– Не беспокойся, – поспешно сказала она. – Хлопот со мной не будет. Болей нет, процедуры не нужны. Возможно, буду терять сознание – но это ненадолго. Бывает рвота…

Она улыбнулась, и получилось довольно цинично.

– Пока успеваю добежать.

Я все еще молчал, и интонация ее стала еще жалобнее.

– Можно даже не пару недель. Действительно, зачем тебе видеть уже окончательную агонию. Можно дней десять… или хотя бы…

Она умоляюще посмотрела на меня и совсем упавшим голосом добавила:

– Я специально для этого отпуск взяла…

Ну что я говорил? Все дело, все трудности только в непонимании.

Я молчал, но не потому, что колебался, а потому, что онемел. Колебаться здесь было нечего.

Две недели с любимой. Медовый месяц на старости лет. Еще не той старости, когда женщина уже ни к чему, а старости чувств и ума. В самой ее первой стадии. В самом начале того периода, когда начинаешь собирать разбросанные в молодости камни, ломаешь первый кусок хлеба, для которого смолоду сеял рожь, открываешь бутылку вина того самого года, когда радостный отец прилепил на нее бирку с твоим годом рождения.

За две недели не успеют снова всплыть противоречия, что развели влюбленную пару много лет назад, а если вдруг и всплывет какая-то мелочь – то несколько дней ее можно и перетерпеть. За пару недель вновь вспыхнет тот огонь, что раскалил когда-то сердца, раскалил до боли и непереносимости, до неистового желания разорвать отношения, вспыхнет, а как же!.. только на этот раз так раскалить их не сможет. И дрова не те, и просто уже не успеть.

Максимум, что сможет такой огонь, – это подогреть турку с кофе. Свежим, душистым, густым кофе. С гвоздикой и кардамоном, и с шоколадом – черным-пречерным, почти без сахара. Несладким. Горьким, как встреча с любимой в конце осени, и я не о времени года говорю, а о времени жизни.

Язык-то у меня онемел, но руки-то слушались, и я ответил руками. Женщина благодарно прижалась ко мне, бедрами к бедрам, и животом к животу, а головой к груди, и, наверное, слушала, как стучало, колотилось, рвалось на волю несчастное мое и нездоровое уже сердце.

– Ты будешь смеяться. – Мой голос тоже вдруг стал прерывистым и чуть хриплым. – Но я тоже как раз взял маленький отпуск…

Мы занимались любовью. Это был не тот водоворот телесной радости, который захлестывал нас много лет назад. Это было совсем другое. Никто никуда не спешил и не расстраивался, если получалось не с первого раза. Не было уже запрещенных способов и каких угодно табу. Оба многому научились, и теперь не было причин скрывать это знание. Смешно ревновать к тому, что уже не имеет значения.

– Может, помнишь, – говорила она. – Когда мы уже расстались, я была с тем-то и он научил меня делать вот так…

И я благодарил «того-то», хотя, когда она училась «делать вот так», готов был его убить.

– А я знаю, ты был с такой-то. Говорят, она мастерица… ну-ка, покажи, чему ты у нее научился?

Был. И бурный роман действительно многие обсуждали, и шипели женщины, если им вдруг казалось, что они не оправдали моих ожиданий, и жалили злобно: «Ну, конечно, я не такая-то… у меня опыта меньше…»

Ну, меньше, и что? Теперь я могу признаться, что, несмотря на всю хайтечность «такой-то» в постели, лучшие впечатления связаны все же не с ней.

Вот так.

– А еще, знаешь, однажды меня изнасиловали, – рассказывала гостья. – И мне это очень понравилось. Понимаешь… там был страх, страх и боль. Насильник был очень грубым, щипал, рвал мое тело и, конечно, вовсе не заботился о моих ощущениях, и когда он начал кончать, я вдруг тоже… и еще как!

– Так? – рыкнул я, потому что и сам как раз начинал. – Ну, отвечай еще, так?

Ответить она не смогла, потому что как раз начало отвечать ее тело.

А потом она спросила, приходилось ли насиловать мне, и я ответил… да так ответил, что у дивана сломалась ножка.

А рассказать, что она делала со мной? О, нет. Вряд ли будет интересно, и вряд ли понравится. Это может понравиться только тогда, когда все перепробовано и знаешь, что завтра этого не будет. И послезавтра не будет. И послепослезавтра, и через неделю, и через месяц, и через год, и вообще уже никогда.

А еще мы ходили в кино, где я последний раз был года три назад. И в зал органной музыки, где не был лет семь, и черта с два побывал бы еще раз. И в театр (соответственно, лет десять, и тоже черта с два). И в оперу, где вообще никогда не был и не планировал.

И пили вермут, и мешали его со швепсом, и закусывали коньяк вонючим голубым сыром.

И занимались любовью. Не сексом, а именно любовью.

Все четырнадцать дней.

А ссорились только по поводу того, кто кому сегодня утром подает кофе в постель – я настаивал, чтобы она спала, а она говорила, что ей приятно будет разбудить меня запахом кардамона.

Побеждали в тех ссорах поочередно.

А потом она загоняла меня почти насмерть и утром тихо-тихонечно, чтобы я не проснулся, исчезла.

В то утро я снова поленился и залил коричневый растворимый порошок кипятком из чайника.

Один черт руки дрожали, как у алкаша на последней стадии, и такую хитрую операцию, как вовремя снять кастрюльку с газа, я бы просто не осилил. И кипяток бы разлил.

Знаете, как оно, когда все падает из рук? Вот я теперь знаю.

К счастью, в шкафчике сохранились некоторые запасы коньяка, и ближе к вечеру я уже не мог разобрать даже цифр на часах, а не то что думать о каких-то более сложных материях.

К сожалению, ночь, пусть даже зимняя-долгая, все равно заканчивается рассветом.

В голове поселились шмели и устроили там дискотеку. Прыгали так, что ни одна мысль не могла удержаться больше нескольких секунд. Руки снова тряслись, но сегодня это уже было честное похмельное дрожание, никакого сравнения со вчерашним. Любое движение отдавалось волной боли в голове… короче говоря, легче стало.

И я повторил.

И на следующий день тоже.

И на следующий тоже.

Коньяк кончился только через неделю, и я твердо знал, что у моей любимой тоже все уже кончилось. Плохая наука медицина, очень неточная. Нет чтобы сказать: «Сегодня в семь десять!» Нет чтобы помочь, если вдруг этого все же не произойдет. На кой черт и кому сдалась эта неделя?!

Из зеркала выглянула чья-то опухшая, мрачная и заросшая морда. Обожгла взглядом маленьких красных глазок, дохнула таким перегаром, что хоть свечу зажигай.

Я протянул руку за бритвой и обнаружил, что в подставке все еще стоят две зубные щетки.

Выбросить лишнюю в мусор показалось невероятным кощунством, и я… Вы когда-нибудь пробовали сжечь на газовой плитке длинную пластмассовую палочку? А со щетиной?

Зато после этого в комнате уже не чувствовалось запаха перегара.

Вещи в шкафу тоже были сложены аккуратно. Бережной женской ручкой. Полотенца с полотенцами, а белье с бельем.

Вот разве что на столе имел место бардак, и под столом устроили групповой секс бутылки из-под коньяка.

Головой я понимал, что пройдет неделя – и пропадет порядок в шкафу, пол снова покроется слоем пыли, а запах сожженной пластмассы развеется уже к вечеру. Но в сердце поселилось ощущение невероятной потери – огромной и непоправимой.

Это же надо. А месяц назад я был уверен, что все уже давно похоронено и забыто.

Похоронено.

Зря я подумал это слово.

Ой, зря.

Ну, какое мне дело, когда и где ее похоронили? На кой черт оно мне да и ей тоже? Припереться на могилу? А там муж. Или сын. Вот будет приятно встретиться, правда? И что нам тогда – вежливо сказать друг другу «Здрасьте!»?

Цветы положить? Боюсь, что пролежат они там как раз к визиту кого-либо из родственников. Того же мужа, например. Вот обрадуется цветам от незнакомца. В принципе то же, что и лично встретиться, а может, даже и больнее, потому что неизвестность.

Нет, глупая это идея, ей-богу, глупая!

Не буду этого делать. Ей-богу, не буду.

Я воткнул мобилу в розетку, терпеливо выждал, пока не перестанут билимкать эсэмэски, немного удивился, что их так много набралось за всего-то пару недель. Удивился и даже встревожился… но все оказалось в порядке.

Спам. Просто спам.

Залез в Интернет и через полчаса уже знал, где она работала. А что вы хотите, двадцать первый век на дворе. Думаю, лет десять-пятнадцать спустя я через полчаса работы смогу сказать кто, где, когда, с кем… а еще лет через пять – и сколько раз, а может даже – и в какой позе.

Это была не самая тяжелая часть работы.

Дальше началась социальная инженерия, но и в этом я слегка разбираюсь. Вот, скажем, я месяц назад звонил вам в контору и имел дело с… простите, забыл, как звали, а фамилия ее была как-то так или похоже…

– Ой, вы знаете! – сказали мне с работы. С ее работы, с ее скучной работы, где полдюжины дамочек всех возрастов перекладывают с места на место бумажки, гоняют цифры в каких-то ведомостях, плетут носки, интриги и языком… я бы на третий день с такой работы сбежал, но jedem das seine. Каждому свое, если кто вдруг не в курсе.

– Ой, вы знаете! – сказали мне. – Ой, вы не знаете! Она умерла!

Конечно, я сделал вид, будто совершенно не в курсе.

– Да, очень неожиданно, кто бы мог подумать, мы тут все в шоке, так взволнованы, так озабочены, я вон тоже провериться решила, и Галина Сидоровна тоже, а муж мне так и сказал…

Знаете, что оказалось самым трудным? Вставить в поток короткий и вроде совершенно невинный вопрос. Вставить так, чтобы казалось, что интересуюсь я не столько малознакомой мне женщиной, а весьма актуальным для каждого жителя большого города вопросом. На этот случай есть универсальная коммуникативная отмычка, рекомендую. Короткая, всего из трех слов. Вот эти слова «А то сейчас». Дарю, пользуйтесь.

– А где хоронили? А то, знаете, сейчас…

– Да, сейчас и дорого, и мест нет, а за подхорон такие взятки берут!.. Я ее семью понимаю, хотя могли бы, конечно, и более внимательно отнестись, а так на окраине, туда ведь не поездишь… Где окраина? Ой, далеко… На…

Чтобы болтливая дамочка НЕ насторожилась и, не дай бог, не стукнула мужу или еще кому, пришлось сделать в разговоре два поворота, и только потом сказать, что я чуть позже перезвоню.

Тетка-болтушка солгала. Не такая уж и далекая была окраина, и не так уж трудно оказалось туда добираться.

Ненавижу свежие кладбища. Впрочем, не то что ненавижу, а скорее не люблю. Стройные шеренги свежих могил, и даты – одна за другой, как на календаре. Послушно и дисциплинированно, будто в армии. Рядовой такой-то, я! Ложись! Есть! Такой-то! Я! Ложись! Есть!

Словно стоишь в строю и ждешь, когда очередь дойдет и до тебя.

Другое дело старые, полузаброшенные кладбища пятидесятых-семидесятых годов. Там не солдаты лежат. Там скромный крестик с полустертым «1953» граничит с роскошным бюстом «1994», на котором выбит мордатый дядя в норковой шапке да еще с мобилой в руке. Сейчас многие еще помнят, что означала мобила в тысяча девятьсот девяносто четвертом, а лет через полсотни будут здорово удивляться. Как сейчас мы удивляемся памятникам в виде дерева с обрубленными ветвями. Лично я слышал с десяток версий об этой моде шестидесятых, и больше всего мне нравится вариант о последнем из рода.

Если, конечно, термин «нравится» вообще здесь пригоден.

Но есть у новых дисциплинированных кладбищ и преимущество, а именно – сторож и книга, где все записано.

Кто, когда и самое главное для меня – где.

Там, наверху, то ли издевались умышленно, а, может, плевать они все хотели на нас. Так или иначе, но как раз к моему визиту подтянулась и очень неслабенькая метель.

Снега и так было почти до колен, а тут он еще и обрадовался возможности полетать. И не просто так, а в морду. И за шиворот тоже.

Велико было кладбище, и брести в снегу было трудно.

1999.

Интересный был год, ага. Некоторые из нас сделали неплохой скачок вверх, а весь мир готовился к «проблеме 2000».

2000.

Программисты потерли руки и сказали, что ничего не произошло именно благодаря им.

2001.

Один мой знакомый, наблюдая, как падают два небоскреба, прыгал и от радости орал: «Началось, началось!»

2002.

Оказалось, что все-таки началось, но не там.

2003.

Оказалось, что уже почти закончилось.

2004.

Я отошел от дел и завел кота.

2005.

Началась массовая раздача денег.

2006.

Оказалось, что счастье все-таки не в деньгах.

Две тысячи седьмой, восьмой, девятый, десятый…

ДЕСЯТЫЙ?

В десятом ее не было.

Я вернулся по собственным следам. Впрочем, следы были уже условные, метель немедленно превращала их в небольшие ямки; полчаса – и уже не скажешь, что здесь кто-то прошел.

Аллея семьдесят восьмая. Номер сто тридцать шесть.

Памятник.

Фото.

Фамилия.

Имя.

Дата.

Дата!

ДАТА!..

Дата была в прошлом году. Две тысячи девятого. Не самого лучшего, но и не худшего моего года.

Получалось так, будто она умерла месяц назад.

То есть за неделю до того, как трижды нажала кнопку моего старенького звонка.

Я сел прямо на снег и расстегнул воротник. Метель радостно сыпнула мне холодом прямо в душу.

Отпуск. Отпуск. Отпуск.

Вот о каком отпуске она говорила.

Две недели.

Вот почему она так уверенно сообщила, сколько осталось. Медицина не работает с такой бешеной точностью.

Боль и спецэффекты.

Вот почему не было ни боли, ни других некрасивых моментов. Потому что все эти неромантичные эффекты закончились.

За неделю до ее визита ко мне.

Несмотря на метель, мне стало жарко и не хватало воздуха. Я снял шапку и совсем распахнул куртку.

Но снег таял в десяти сантиметрах от тела.

Что ж. Теперь я знаю, куда она вернулась. Спасибо ей, и спасибо тем, кто позволил ей маленький отпуск. Жаль, что возвращаться пришлось в такое время и в такую глушь. Жаль, что она, видимо, привязана к месту, где лежит тело.

Мне в этом плане легче. Разорванное, сожженное, развеянное взрывом тело мое… оно теперь везде. Я стал воздухом, землей и водой, цветами, кустами и, по крайней мере, одним быстро растущим кленом. Чтобы вернуться из отпуска, мне не нужно посещать какое-то определенное место. Единственное, к чему я привязан жестко и неизбежно – это к сроку.

И кончится он как раз через десять минут.

Резким движением я стянул свитер и встал, подставляя метели голый торс; наслаждаясь резкими, как удары бичом, струйками колючего снега и холодом.

Там, куда я должен вернуться, довольно жарко.

Сергей Игнатьев

Психея

Она стоит на коленях, посреди кровати, на смятых простынях. Ждет, пока я разберусь с пряжкой ремня в джинсах, смотрит снизу вверх, накручивая на палец локон.

– Хватит возиться, – улыбается она. – Мне уже не терпится!

Розовая помада, лиловые тени на веках, пушистые ресницы, в мочках ушей – здоровенные кольца из розовой пластмассы. Светлые пряди собраны в два хвоста – конечно же розовыми – резинками, перекинуты вперед, стыдливо прикрывают ореолы сосков. В пупке посверкивает крохотная алмазная бабочка. Из одежды на ней только кружевные шортики и короткие носки земляничного цвета.

Она щелкает клубничной жвачкой, глядя снизу вверх, бесстыже и смущенно одновременно, эдакая набоковская нимфетка.

Это часть нашей любимой игры, она заводит, но мыслями я где-то далеко.

Я думаю: почему бы не сказать ей прямо сейчас, когда она смотрит на меня вот так, когда она ждет – и слушает? Когда она готова меня выслушать.

– Надя, я хотел бы…

– Молчи, негодник. – Она понимает это по-своему. – Я уже догадалась…

На коленях пододвигается вперед, к краю кровати. Не дает ничего сказать, стаскивает с меня джинсы, поправляет свои «хвосты», убирая их за плечи. Вынимает жвачку и прилепляет розовым комком к краю тумбочки. Одна из ее неистребимых дурных привычек.

Но то, что следует дальше, заставляет забыть обо всем. Просто чувствовать, просто осязать, поглаживая ее ладонью по затылку, глядя сверху вниз, как движется ее голова, ощущать, какие горячие у нее губы, и гибкую влажность, упругую игривость языка, и серебряные горошины пирсинга в нем холодят контрастом, вызывают дрожь, срывают с губ придушенный стон…

Когда она заканчивает, когда утихают последние судороги, я обессиленно падаю на скрипящую кровать, лежу, раскинувшись, ловлю ускользающую блаженную оцепенелость. Она сидит рядом, поглаживая меня ладонью по животу, мизинцем прибирает с края губ оставшуюся капельку. Бесстыдно облизывает палец, беззвучно смеется: «Тебе понравилось?»

Ну, еще бы.

Сквозь сладкую истому навязчиво стучится мысль: я должен ей сказать! Чем раньше, тем лучше. Можно и завтра, но лучше прямо сейчас.

Я обнимаю ее за талию, притягиваю к себе. Целую в губы, на которых смешались моя собственная горечь и приторный клубничный привкус ее жвачки. Целую шею, спускаюсь вниз, терзаю губами и дразню языком набухшие соски, выступающие под бледной кожей ребра. Не пропускаю ни одной из крошечных темных родинок, и ниже, от серебряной бабочки в пупке, по животу, по дорожке прозрачных волосков до холмика лобка, где губы колет короткая щетина бритых волос, и дальше, вниз и вглубь, где влажные устричные створки скрывают уютную глубину и пламенеющую, раскаленную горошину. Вкус обмана, вкус лунной дорожки на морских волнах, солоноватый и терпкий погибельный вкус болотного тумана.

Она выгибается всем телом, вцепляется в мои волосы тонкими пальцами, шепчет нежные глупости, постанывает и жадно глотает воздух, кусая губу. Створки сжимаются, и пульсирует эта горошина, это безумное алое пламя, и когда всю ее, от ногтей на пальцах ног с облупившимся черным лаком до запрокинутой, напряженной шеи, начинают бить короткие судороги оргазма…

На миг я вижу ее истинное лицо.

Она прекрасна. Она составлена из лунного света и серебряной пыльцы. Веер тонких серебряных усиков, искры в фасетах и распахнутые крылья, невесомые и прозрачные крылья, свободно проходящие сквозь простыни, и кровать, и край тумбочки с прилепленным к нему комком клубничной резинки…

Когда это произошло в первый раз, она, едва отдышавшись, принялась плакать.

Сначала я не понял, в чем дело. Думал, это что-то чисто женское, физиологическое. Ну, вроде как кончила – и разревелась. Бывает же.

Но дело было в другом.

Мы лежали на кровати, переплетясь пальцами рук, я прижимался губами к ее затылку, шептал ей какие-то успокоительные глупости. Она только всхлипывала и шмыгала носом. Потом, шмыгнув особенно громко, задала самый глупый и самый логичный вопрос за время наших отношений:

– Ты испугался?

– Немножко, – соврал я.

Сразу нашелся:

– Это было так… круто, что… Ну, я думал, башню снесет напрочь!

Дело было в том, что она заметила, что я заметил метаморфозу.

Это продолжалось лишь несколько коротких мгновений. Обычные ребята вроде как не должны были обращать внимания на такое. По большому счету, они не должны были видеть вообще ничего. Тем более – в такие моменты. Одновременный оргазм это такая штука – такая… короче, напрочь сносит башню!

Поэтому она и расплакалась. Поняла, что я проник в ее тайну. И, должно быть, решила, что это вызовет во мне какие-то необратимые психологические процессы. Ну, вроде того, что, пережив такой своеобразный опыт, я немедленно сбегу от нее с дурными криками через балкон, забыв надеть штаны. Или начну пускать слюни и по-доброму смотреть в воображаемую точку в районе переносицы. Или свалю от нее в дивную страну Запой. Или попытаюсь продать в цирк уродов, сдам властям, или, к примеру, попрошу ее попозировать для домашнего видео, чтобы зафиксировать такой пикантный сопровождающий фактор (хотя все эти наши штуки на пленке обычно оказываются не в фокусе, и быстро прославиться на «ютубе» никому из нас, похоже, не светит). Словом, она была растеряна и напугана.

В этом было что-то лестное для меня. Если такого с ней не происходило раньше – значит, я первый из ее кавалеров, кто смог довести ее до такого сногсшибательного финиша. Сногсшибательного и крылораскрывательного, мать его.

С тех пор я каждый раз делал вид, что ничего не замечаю.

Мне хотелось казаться нормальным парнем.

Она не стала вдаваться в детали. Ее устраивало, что я не задаю вопросов. Наверное, сразу поверила мне.

Мы называли таких, как она, «белянками». В этом прозвище были не только очевидные энтомологические отсылки (достаточно вспомнить хотя бы наше самоназвание), но и чувствовалось еще какое-то пренебрежение, замешанная на зависти насмешка. Почему вы не такие, как мы?

Она училась на журфаке и пробовала подрабатывать моделью. «Белянкам» необходимо внимание извне, они питаются сиянием софитов и фотовспышками, они – экстраверты и эгоисты.

Мы – интроверты и эмпаты. Мы сотканы из ночной тьмы, наш цвет – черный, наш проводник – полная луна.

Сейчас мы лежим, обнявшись, обессиленные и почти счастливые, мы засыпаем вместе, сплетя голые ноги и тесно прижавшись друг к другу.

Мне снится, что я выступаю у классной доски, под ядовитым светом ламп. И говорю переполненной аудитории:

– Привет, я Сергей, и я ворую у людей ихние сны.

Где-то на «галерке» ржут Винни с Даноном, крутят пальцем у виска.

На первом ряду Надя прячет лицо в ладони от жгучего стыда за меня.

Председатель просит: говорите, пожалуйста, громче.

Я повторяю приветственную фразу, а рот сам собой опять говорит «ихние». И ничего с этим не поделать.

Все надо мной смеются.

Мне хочется стать невидимкой. Хочется провалиться сквозь рыжий линолеум, исчерканный перекрестными черными полосами, что оставили поколения школьников, носившихся здесь, с заносом тормозя каблуками на поворотах.

* * *

– Да ты настоящий говнюк, – хохочет Винни. – До сих пор не сказал ей, а?

Я машу на него рукой, мол, не грузи, наливай давай!

Сидим у него на хате. Из мебели тут четыре табурета, водяной матрас, шесть картонных коробок, забитых разным барахлом, и поддельная дайкатана на подставке.

– Сере-е-ежа и Надя, – напевает Данон прекрасно поставленным баритоном. – Они, если честно…

– Не пара, млять, не пара! – орет Винни, перебивая его. – Все поняли уже! Вы задрали языками молоть, давай бери свой стакан, эминем хренов!

Данон выпячивает нижнюю губу и смотрит на Винни так, как барин в цилиндре, проезжающий мимо коровника в рессорной коляске, смотрит на вонючего мужика в лаптях.

– Во, кстати, – говорит он. – Я ж тут посмотрел это кино наконец, с Хопкинсом и Бенисией нашим Дель Торой.

– Про что там? – спрашивает Винни равнодушно. – Гигантские человекоподобные роботы есть?

– Не-не-не. – Данон пьяно качает у него перед носом длинным пальцем. – Там про нас же!

– Про кого это, про нас?

– Ну… про оборотней!

Мы ржем. Во-первых, все трое уже изрядно набрались. Во-вторых, ну какие мы, на фиг, оборотни?

Мы психеи.

* * *

Бывают, конечно, и такие ребята, как в кино. С острыми ушами, и большими зубами, и здоровенным шерстистым хвостом.

Одна моя старая знакомая постоянно жаловалась на своего кавалера – мол, ей каждое утро приходится вытряхивать из простыней всю эту шерсть. Потом они как-то очень быстро и тихо поженились и уехали в свадебное путешествие к теплому морю. Через неделю половину его отдела закрыли за взятки. Иногда мы переписываемся с ней по имейлу. Она рассказывала, что теперь их простыни вытряхивает степенная горничная в кружевной наколке.

Я сижу на работе, заказов нет, скучаю, разглядывая картинки на «девиант-арте».

Благодаря своей работе я и познакомился с Надей. Поехали снимать одного поблекшего секс-символа, мечту домохозяек всех возрастов. Предполагалась ролевая композиция на разворот – дрессировщик в окружении девочек-тигриц. Пока секс-символ со своим пожилым бойфрендом рылись в реквизитных цилиндрах, примеряя их, хихикая и щелкая друг друга на мобильники, мы с фотографом пошли утверждать кастинг. Тут-то я ее и увидел.

Я сразу понял, кто она такая на самом деле. Я даже почувствовал, какого цвета у нее крылья. Но меня это не остановило.

Нынешним вечером мы с Надей встречаемся на верхнем этаже торгового центра. Благодаря работе я счастливо избежал всех этих радостей шопинга, хождений по рядам кофточек-платьицев и долгих ожиданий у шторки примерочной с вариантами на выбор, зажатыми в зубах.

Надя нагружена разноцветными пакетами, глаза ее блестят, на щеках румянец.

Мы заходим в японскую забегаловку, с некоторым трудом устраиваем на диванчики все эти ее пакеты и коробки.

Она, придирчиво выбирая, заказывает роллы в спектре от Аляски до Фудзи – для нас и сливовое вино для себя. Палочки – для себя и вилку с ножиком – для меня. Я беру сразу два бокала пива. И пока пью первый, думаю о том, как начать наш разговор. Как я расскажу теперь все то, что собираюсь рассказать.

Но у нее, оказывается, тоже есть чем со мной поделиться. Ловко подцепляя палочками сверток с останками копченого угря и огурцов, она говорит:

– Ленка совершенно чумовую тему предложила… Ты слушаешь, а?

– Угу, – киваю я, оставляя пустой бокал и переходя ко второму. – Что за тема?

– Заслать наши портфолио в одно агентство, оно типа совместное. Центральный офис в Штатах. Лос-Анджелес, детка! У них сейчас кастинг идет для фильма одного… Снимать будут и там, в Голливуде, и у нас, это натурные, видимо… Короче, совместный проект. И вроде как сам Рассел Кроу будет! Представляешь? Клево, скажи?

– А про что кино?

– Да там чума какая-то вообще! Ковбои и салуны, но все это в сибирских снегах, байкеры типа «безумного макса», какой-то призрачный экспресс ездит и пытаются мир спасти, как обычно…

– Хорошо хоть не про оборотней.

– Чиво?

– Да это я так, к слову.

Я не вполне понимаю, чем мне светит перспектива ее блистательной голливудской карьеры, но смутно догадываюсь, что ничем хорошим. Мы как-то подозрительно быстро скатываемся в культурологически-геополитический спор, и я вынужден вновь отложить «тот самый» разговор…

* * *

Винни говорит мне: «Чувак, я знаю, кто решит твою проблему! Поверь, этот парень рубит фишку. Он разбирается. Я все беру на себя, мне дорого твое душевное здоровье, бро!»

Он приводит меня в старый дом в центре, в паре шагов от Садового, напротив посольства некоей банановой республики с пятицветным флагом на фронтоне.

Подъезд облицован мрамором, подошвы тонут в винного цвета ковре. На входе в контору – кадки с пальмами, ростовые зеркала и двое хмурых типов, в свободных пиджаках и с короткими стрижками.

Секретарь в белой рубашке ведет меня запутанным лабиринтом комнат и коридоров.

– Сгущенка при вас? – спрашивает он вполголоса и деловито.

Я киваю. Голубую банку мне сунул Винни, который ошивается теперь в прихожей, развлекая охрану анекдотами. Он легко находит общий язык с незнакомцами. В отличие от меня.

Секретарь заводит меня в темное помещение без окон, вежливо улыбнувшись, плотно закрывает за собой дверь.

Внутри темно. Пахнет пылью и чем-то резко химическим, с лимонными нотками, вроде очистителя для раковины.

Я ставлю банку сгущенки на центр комнаты. Как подношение, как символический дар.

Раздается резкий хлопок. Я вздрагиваю.

Нечто вроде узкого длинного лезвия, проткнув банку одним точным ударом, утягивает ее во тьму.

Из тьмы на меня смотрят сразу шесть глаз. У него вытянутый каплевидный череп, пепельно-серая кожа. Гибкое скорпионье тело поддерживают пять тонких и невозможно длинных ног, коленными суставами упирающиеся чуть ли не в самый потолок, похожие на изогнутые клинки, остриями прочно утвержденные в паркет. Шестой ногой-клинком он подносит банку к серому лицу. Моргает, втягивая запах.

– …подарочек за благодарю щедро щедро мотылек с-с-с…

Его круглые черные глаза – паучьи, обрамляющие их алые ресницы – почти человеческие. В том месте на черепе-капле, где должен располагаться рот, – только ровная пепельно-серая кожа в редких багровых крапинках.

Банку сгущенки он принимает жвалами в подбрюшье сегментарного тела, с хрустом и чавканьем вжимает в себя, сводя пластины.

Он говорит телепатически, голос его звучит в моей голове, и это как хор множества голосов, как хор массовки в театре, полифонический шепот, слова в котором по странной прихоти переставлены задом наперед. Фраза каждый раз на полуслове обрывается свистящим «с-с-с»… Начинается с него и им же заканчивается, как обрывок радиопередачи в переключаемом приемнике:

– …мотылек ко мне зачем пришел хочешь спросить что у Пле Те Льщи Ка ссс…

– Ну, я встречаюсь с девушкой, – начинаю я, пытаюсь подобрать слова и шевелю пальцами. – И это, в общем…

– …похвально это, похвально молодое дело ссс…

Понимаю, что Плетельщик шутит. У него своеобразное чувство юмора. Но вообще он довольно обаятельный.

– В общем, смотрите, я хочу сделать ей предложение…

– …стало дело за чем ссс…?

– Она одна из наших. И… она «белянка».

– …не прикажешь сердцу не ты трепетных волнений печаль советовать тебе, что банальных слов кутерьма Плетению ровному противоречит мальчик чувствам доверься ссс…

Чего-то такого я и ждал. А потом удивляются, почему весь их предсказательский бизнес находится в таком глубоком кризисе.

– Плетельщик, мне действительно нужен ваш совет.

– …кошмаров черную сладость ест кто мотылек ответ ты это в мареве ночных туч ловишь тоску чужую боль чужую страх чужой сссс… не такая она в сиянии соткана вся из света притягивает мечты как вино пьет жадно их ссс… решать самому психея ты ответ луна знает ссс…

Я молчу, раздумывая.

– …что еще хочешь просить мотылек сссс… молоко сладкое не вполне переварил я спрашивать еще можешь ссс…

Я развожу руками:

– Ну, не знаю… Как бы вот миллиона два долларов мне достать, а?

– …работать работать работать ссс…

Пожимаю плечами. Думаю, о чем бы еще спросить, раз уж пришел.

– Как наши со «Спартаком» сыграют в пятницу?

– …цска спартак один два вперед бело красные вперед ссс…

Это уж меня вовсе не удивляет. Хоть и расстраивает немного.

– А на Марсе-то есть жизнь, Плетельщик, вы не слыхали? – улыбаюсь я.

– …полегче что спроси сссс… все все вышло время сожалею я… мотылек приятный человек молодой тебе успехов желаю ссс…

И он растворяется во тьме, уходит за границу измерений, ловко переступая своими невозможно длинными лапами-клинками.

За спиной у меня скрипит дверь, секретарь вежливо кивает, мол, пора.

Мы с Винни выходим навстречу шуму Садовой, протяжным гудкам и выхлопам бесконечной пробки, он говорит:

– Ну как, прояснилось в башке?

Я отрицательно мотаю головой, прячу руки в карманы пальто.

Винни заглядывает мне в глаза, кладет руку на плечо:

– Чувак, нууу… Ну, тогда я не знаю, что тебе предложить. Разве что… давай нажремся?!

– Давай!

Я думаю – завтра мы с Надей встретимся, и я сделаю ей предложение.

Но перед этим я должен буду сказать ей, кто я такой на самом деле. Должен показать ей.

* * *

У нас есть что-то общее с вампирами – вечная жажда, тоска по ночи, умение убедительно врать.

Как-то я разговорился с одним из этих пареньков в «Дягилеве» (где-то за полгода до того, как он ушел в историю, а пропитанный гарью серый дым ушел в сторону области). Довольно приятный парнишка, без конца травил разные байки. Правда, руки у него дрожали, а из внутреннего кармана пиджака в стиле «в.з.ф., нигга?» торчала плоская термофляжка. При мне он из нее ни разу не отпил. Зато раза по два в час он с извинениями отлучался в сортир, а возвращался оттуда румяным и бодрым. Перед самым рассветом он свалил, оставив меня наедине с двумя мгимошными красотками. Они рассказывали мне о том, что бейс-джампинг вставляет сильнее секса.

Я даже не пытался спорить. И умолчал о том, что знаю одну штуку, которая вставляет сильнее бейс-джампинга…

Сижу в офисе, пялюсь в монитор, старательно закрашиваю в фотошопе мимические морщины одной нашей потускневшей дивы, крупному плану которой предстоит украсить обложку грядущего выпуска нашего мегаактуального и гипераутентичного журнальчика.

С вялой улыбкой прокручиваю в памяти события вчерашней ночи.

Похожая на сырную голову полная луна в разрывах туч. Мы с Винни и Даноном, удолбанные в хлам, летим по городу, нарезаем круги над россыпью цветных огней, ловим ветер в крылья. Мы, перевертыши-психеи, ведущие такую скучную жизнь среди людей, здесь, в небе, ночью, при полной луне – здесь мы становимся сами собой. Возвращаемся к истокам.

Мы летим от крошечной лужицы Останкинского пруда, кружим вокруг стройной иглы телебашни, летим над скучными кроватными квадратами спальных районов и будуарными изгибами и извивами дореволюционной застройки.

Летим над Москвой-рекой, в мутных глубинах которой прячутся странные существа, перепончатые, многоглазые, с мириадами зубов, шипастыми гребнями и широкими ластами. Лишь в такие ночи они рискуют подбираться поближе к затянутой бензиновой пленкой поверхности, таинственно светят и перемигиваются зелеными и голубыми огоньками.

Мы летим над столицей и напиваемся, опьяняем себя нашим главным наркотиком – кошмарами спящих людей. Всей темной стороной сна.

Когда вам снится, что вы падаете со страшной высоты навстречу острым, как колья, еловым ветвям, навстречу талому снегу в узорах птичьих лап, навстречу клубящейся океанской бездне, в которой притаился Неназываемый, – есть два варианта развития событий:

Сильно-сильно зажмурьтесь – метод апробирован и работает «на раз». Вас сразу перекинет на слой выше, а там уже безопасно.

Второй вариант – довериться воле Сна, позволить ему нести вас в свободном падении. Некоторые так и делают. Тут, как правило, в дело вступают психеи. Слизывают тонкую ниточку, тянущуюся от осязаемых границ к Инферно.

Я делаю один щелчок пальцами – и ваш сон в безопасности. На миг промелькнет край чудовищного, атласно-черного перепончатого крыла… Я делаю второй щелчок пальцами – и вы меня забываете.

Иногда мы не успеваем. Даже у нас бывают проколы.

Атласные крылья, испещренные фиолетовыми и алыми прожилками, хлопают по ветру. Золотые искры пляшут по ним, складываясь в причудливые картины. В этом наше отличие – и от «белянок», и от многих других. Мы умеем не только впитывать, мы умеем интерпретировать. Мы не только ловим, но и запоминаем. А при необходимости можем транслировать.

Мы совершенно пьяные, мы сошли с резьбы, распоясались.

За нами с протяжным воем следует «жаба» – биоформа Управления Регулировки Ментальных Потоков. Здоровенный бугристый мешок, балансирующий на длинных, загибающихся кольцами щупальцах с гибкими жалами, бьющими паралитическим ядом, под завязку забитый охочими до драки Регулировщиками – парнями в чешуйчатых комбезах и шлемах с выпуклыми смотровыми линзами, которые патрулируют границы измерений и латают астральные прорывы.

Тут мы и показываем свое умение – по команде Винни, которую он транслирует телепатически тонкими «глазными» усиками, мы раскрываем свои крылья навстречу нашим преследователям.

Весь наш улов – мутный наркоманский бред и маньячные всполохи, чернильные кляксы ярости и серое марево тоски – все это вываливаем на наших преследователей. Транслируем…

Они отстают, а мы несемся прочь, резвимся над городом, нарезаем круги, планируем и пикируем.

После продолжаем догоняться в квартире с водяным матрасом и фальшивой дайкатаной – уже по-простому, по-человечески. Две по 0,5, и Данон голосит дурным пьяным басом, вторя приемнику:

– Фореве-ер янг! Форевер янг!

Мне приходит непонятное и длинное эсэмэс от Нади, с хмельной лихостью стираю его. Пообщаемся завтра вживую.

– Тем более что у меня, – говорю я вслух. – К тебе будет Серьезный Разгово-ор, девочка моя!

– Это кто тут девочка? – немедленно отзывается Винни.

– Давай наливай, – машу рукой я. – Ай вонт ту би форевер янг!

…Все это я прокручиваю в голове, тщательно обрабатывая римский нос потускневшей дивы при помощи инструмента «штамп».

Было круто, но кое-что меня беспокоит.

С самого утра я звоню Наде. Раз пять подряд, потом кидаю классическую эсэмэс «перезвони как проснешься». В течение дня, с интервалами, звоню еще раз пятнадцать. Она не снимает трубку. Оставляю (кажется, это первый раз в жизни) голосовое сообщение.

В аське напротив ее имени краснеет ромашка, очевидно, выведенная неведомыми голландскими селекционерами в честь 90-летия Октября.

В конце концов, я ловлю Надю вечером на «домашнем-родительском» номере. Снимает трубку ее матушка, издает в ответ на мое приветствие неопределенное мычание.

– Это чего, блин, значит? – спрашиваю я, когда слышу нейтральное Надино «алло».

– Зачем ты звонишь? Я же тебе все сказала вчера!

– Но мы вчера не разговаривали!

– Я тебе написала.

– Вот блин… – Тут меня осеняет. – Надь, сорри, я случайно стер, телефон глючит последнее время.

– Ты опять с друзьями своими бухал?

– Ну не сказать, чтоб уж «бухал»! Так, посидели, поговорили…

– Сергей, давай не будем продолжать этот разговор. Я думаю, ты все прекрасно понял.

Но поскольку я ничего не понял, ей приходится объяснять, и голос ее все больше и больше раздражается.

А я все сильнее чувствую, как картина моего мира, еще недавно отличавшаяся почти геометрической красотой и ясностью, забавно меняет свои краски и узоры. Точь-в‑точь, как крылья психеи.

* * *

С тех пор прошел почти год. Я по-прежнему делаю плохую рекламу и ворую у людей плохие сны. У Винни и Данона все по-старому, как и все наши, мы все так же любим тусоваться в местах массового скопления негативной энергии. Как и раньше, мы любим пересматривать старые и новые трэш-хорроры, слушаем восьмидесятническую попсу и металл нулевых, встречаемся раза по три в неделю, пьем, как лошади.

Надя снимается в массовке, в фильме про снежных ковбоев. У нее все получилось, у ее нового кавалера – и подавно. На этой картине он работает помощником исполнительного продюсера. Еще у него есть лофт в районе Арбата и ядовито-лимонный «Порше».

Но Надя выбрала его не из-за этого.

Свой лимонный «спорт» он явно брал под цвет крыльев. «Махаоны», конечно, пижоны. Но надо отдать им должное – у них есть стиль.

За этот стиль, как она объяснила в памятном телефонном разговоре, она его и полюбила. А еще ей понравился цвет его крыльев.

Все эти черные пятна и прожилки, и траурная кайма, лимонные луны, и хвостики на краях. Густо-синие и ядовито-желтые разводы. И ярко-красные «глазки» в черной оправе…

Когда он увидел ее трансформу (я очень отчетливо представил обстоятельства, при которых это происходило, настолько отчетливо, что до сих пор могу легко вызвать в памяти это «ложное воспоминание»), он сразу же показал ей свою.

Откровенность подкупает.

Время от времени я хожу на футбол. Напяливаю любимое черное пальто «барберри» с дыркой от сигареты в левом рукаве, натягиваю на голову капюшон клетчатой кофты того же бренда и «клетки». Покупаю билет, без особых проблем прохожу все эти оцепления из парней в касках и с резиновыми аргументами наперевес.

Одно из преимуществ психей – на пике эмоций толпы ты сам становишься совершенно незаметным. Никому до тебя нет дела. Отсюда маленькие радости – сидеть на трибуне и тянуть из горла дешевое винище, контрабандой пронесенное на стадион.

Я почти не смотрю на тех парней в измазанных грязью гетрах, которые гоняют мяч. Смотрю на тех, что горланят заряды и размахивают баннерами, а порой (если повезет – и тогда чернильные всплески поднимаются до облаков) швыряются фальшфаерами и с корнем вырванными креслами.

Прекрасное чувство. Чувствуешь, что жив.

Пару раз мне неплохо прилетало. А один раз прилетело основательно.

И если кто-нибудь спросит, стоило ли оно все того?

Спросит теперь, под обрывки пьяного и многоголосого «наш ковер футбольная поляна-а-а», с бутылкой вина в одной руке, а другая выставлена вверх пальцами рогаткой – «виктори», и мяч пролетает у самого края штанги, и кто-то орет «акабы борзеют, валилово на…!», и летит, брызгая пеной, первый снаряд – продавленная алюминиевая банка…

То даже сама обстановка обязывает, вслед за тем английским пареньком, персонажем Дэнни Дайера, воскликнуть «конечно, твою мать, стоило!».

Максим Тихомиров

Лед и пламя

Арсум Митриэль стояла у распахнутого окна, глядя на равнину внизу. Совершенно нагая, она не чувствовала, как метель касается ее кожи ледяными пальцами снежных вихрей. Белые волосы развевались в порывах ветра. В темных углах зала, стены которого были сложены из черного льда, сквозняки перешептывались с тенями.

Борген Ралли лениво возлежал на шкуре буреволка, перебирая в пальцах завитки спутанной шерсти. Голый, коренастый и волосатый, он напоминал скорее животное, чем человека. Бисеринки пота сохли в густой растительности на его мощной груди и животе, в паху было влажно и томно. Ему нравилось это ощущение, как нравилось чувствовать тяжесть тела любовницы на своем теле пару минут назад, ощущать ее страстное биение навстречу его собственному напору, слышать ее нечленораздельный стон сквозь свое звериное рычание. Борген скользил взглядом по плавным линиям тела Арсум, снова и снова возвращаясь к ее упругим ягодицам и чувствуя, как что-то все более настойчиво шевелится внизу живота.

– Возвращайся в постель, милая, – позвал он, приглашающе похлопав по шкуре рядом с собой. – У нас еще есть время, пока твой муженек грабит окрестные земли.

Арсум обернулась к нему. Соски ее налитой груди затвердели, поднялись торчком, кожа на плоском животе пошла мурашками. Завитки волос между тяжелых бедер влажно блестели в полумраке, и в их путанице таял налипший снег.

– Уже нет, – сказала она. – Он близко.

Голос ее был совершенно сер и безжизнен, и сейчас было сложно представить себе, что еще недавно сквозь эти губы рвались совсем другие звуки.

Весь настрой Боргена сразу пропал, обвиснув вялым стеблем на бедре и неприятно холодя кожу. Зато волосы на теле поднялись дыбом, превратив его в ощетинившегося вепря. Он рывком поднялся с ложа, пересек зал и глянул в окно поверх покатого плеча женщины.

Солнце сплющенным багровым шаром ползло над горизонтом, едва не касаясь брюхом далеких ледяных вершин. Резкие тени пересекали равнину, покрытую сетью трещин и грядами торосов. Далеко-далеко, на самом пределе видимости, надо льдом клубилось едва заметное облако. Снежная пыль, поднятая чьим-то стремительным приближением. Боргену было прекрасно известно, кто спешил сейчас сюда, к замку Троггерхейм, затерянному на краю света посреди замерзшего навеки моря.

– Адово отродье! – пробормотал Борген, скрежетнув зубами. – Словно чует, что кто-то в его отсутствие охаживает любимую женушку. Проклятый колдун!

Арсум смерила его неласковым взглядом.

– Сдается мне, кое-кому пора убираться, – сказала она. – Пока проклятый колдун не оторвал ему руки, ноги и еще что-нибудь.

– Ну да, тебе-то он не сделает ничего, – проворчал Борген, натягивая сапоги.

– Верно, – легко согласилась Арсум. – Я – хранительница очага. Без меня замку конец. А без замка колдун – не колдун.

– Новый наморозит. – Борген возился с пряжкой широкого ремня.

Арсум засмеялась. Смех рассыпался под сводами зала осколками льда.

– Даже колдуну не так уж просто обзавестись новым замком. Проще ладить с хранителем, чем давать волю характеру. А уж я позаботилась о том, чтобы заставить суженого во мне нуждаться, поверь.

– Женские штучки? – Борген похабно осклабился.

– Высокая магия, – отрезала Арсум. – Он мой супруг, и судьба у нас с ним теперь одна на двоих.

– А он-то об этом знает?

– Узнает, если попробует со мной рассориться. Но он и пытаться не будет. Хочешь убедиться, оставайся до его возвращения, дикарь. Твоя голова станет чудесным украшением нашего романтического ужина.

– Вот же вероломная баба! – Борген от души расхохотался. – Ты ж вроде недавно мне обещала не то отравить подлеца, не то просто оставить его с носом и рвануть со мной туда, где летом потеплее. Врала, разумеется?

– Нет, – ответила Арсум. – Просто не говорила правды. Зачем разрушать сладость мгновения суровой прозой бытия? Нам было хорошо вместе, но теперь тебе пора уходить. И не расстраивай меня попытками отыскать причины для того, чтобы остаться. Их нет.

От окна и слов недавней любовницы явственно повеяло дыханием ледника. Борген подошел вплотную и потянулся к Арсум губами. Та надменно отвернулась, устремив взгляд навстречу пока еще далекой кавалькаде пробирающихся сквозь торосы всадников, однако подставила щеку под поцелуй. Борген, сверкнув глазами из-под кустистых бровей, вдруг огрел хозяйку замка по темени пудовым кулаком и завернул в меховой плащ обмякшее тело.

Лорд Карвендаль, хозяин замка Троггерхейм, колдун-некромант и черный маг, поджидал Боргена Ралли в замковом дворе. Худой и длинный, он навис своим костлявым телом над Боргеном, сверля его пытливым взглядом горящих глаз. Мерзлые мертвецы его свиты застыли чуть позади безмолвным полукольцом.

– Я вижу, ты выполняешь свои обязательства, дикарь, – заметил наконец колдун.

Борген пожал плечами, на которые было взвалено бесчувственное тело супруги лорда.

– Что еще мне остается делать? – ответил он. – Ты не оставил мне выбора. Вся эта тема с заложниками держит меня за яйца. Обязательства… Надеюсь, ты тоже выполнишь свои?

– Вне всякого сомнения, – сказал лорд Карвендаль, и хищная улыбка расколола его лицо.

– Тогда открывай портал! – сказал Борген.

Колдун расхохотался коротко и зловеще. Воздух между ними замерцал, и Борген без тени сомнения швырнул тело любовницы в мерцание портала.

Без хозяйки замок – средоточие вечной зимы – вскоре растает без следа, и давно позабытая весна вернется в Северные Круги, отступят льды, и мир снова сделается пригоден для жизни.

Ради этого стоило рискнуть жизнью и репутацией, подумал Борген. Кому, как не Боргену Ралли, герою, предстоит теперь возглавить род? Тем паче что избавление заложников от ледяной хватки проклятого колдуна еще больше поднимет Боргена в глазах сородичей.

И, право, к чему им знать, что они стали лишь частью давно выношенного неким честолюбивым северянином плана? А Борген Ралли был честолюбив настолько, что не побрезговал пойти на сделку с этим исчадием ледяного ада и собственной совестью.

Впрочем, совесть можно было исключить из списка. Безусловно, она у Боргена была – вот только он никак не мог припомнить момента, когда ему приходилось в последний раз прислушиваться к ее гласу.

А столь бесполезные переживания настоящему мужчине, согласитесь, не к лицу.

– Вот и славно, – сказал лорд Карвендаль. – Ты выполнил условия сделки, дикарь. Но в одном перестарался. Тебе следовало лишь избавить меня от этой ведьмы, а не спать с ней.

Он сделал неуловимый жест, и портал всосал в себя дикаря прежде, чем тот успел сделать хоть что-нибудь.

Разразившаяся вслед за тем внезапная буря разметала свиту колдуна и зашвырнула самого лорда Карвендаля за дальние торосы, расплющив о лед. В безумных завываниях метели явственно слышались отголоски недоброго женского смеха. Замок Троггерхейм канул в схлопнувшийся портал, и на всем Севере воцарился наконец долгожданный покой.

Борген пришел в себя посреди теплого океана. Рядом величественно оплывал тающим айсбергом замок Троггерхейм. Горячее течение неуклонно влекло дикаря на юг, где над горизонтом, застя солнце, клубящимися башнями поднимались облака влажного пара.

Там кипела вода.

Борген ощерился в бороду, стряхнул с ног отяжелевшие сапоги, огрел кулаком по носу подвернувшуюся акулу и уверенными гребками поплыл в противоположном направлении – навстречу своей судьбе.

Временами среди волн Боргену мерещились русалки, и у каждой было лицо Арсум Митриэль, Хозяйки зимы.

– Вот же чертова баба! – ворчал Борген. – Кто бы мог подумать, что я буду скучать?

Путь его лежал на север. Совсем скоро Борген Ралли, варвар, повеса и плут, растворился в дымке испарений, став одним из тысяч миражей, что танцевали над морем.

– Я тоже буду скучать, дикарь, – шепнула ему вслед Арсум Митриэль. – Спасибо, что помог мне вернуться.

Она ударила вновь обретенным хвостом и умчалась туда, где сестры-русалки согревали своими раскаленными сердцами воды океана. Радость наполняла все ее естество, гоня прочь из тела стужу далекой зимы.

И впрямь – что может быть лучше, чем наконец оказаться дома?

Максим Хорсун

Планета ангелов

Рыжеволосый фавн играл на окарине нежную мелодию.

Бронзовая луна, сияние Млечного Пути, шелест волн. Фавн, сидящий на плоском валуне, и в довершение – эта музыка… Ким была очарована.

Один осторожный шаг, затем второй: девушка приближалась к фавну.

Окарина смолкла.

– Не бойся. Подходи ближе, – сказал фавн. – Меня зовут Габриэль. Я геохимик и немного музыкант.

– Я – Ким, – ответила девушка. – Биолог. И немного меломан.

Улыбнулась, оправила джинсовый сарафан.

– Биолог? – Фавн передвинулся, устраивая удобнее нечеловеческие ноги. – Из новеньких, наверное. Что-то не видел тебя на нашей станции.

– Я здесь на практике, – призналась Ким. – Третий курс. Знаешь ли, сегодня нас привезли с Земли…

– Замечательно. С прибытием, Ким! Садись вон на том камне. На этой планете очень жаркие ночи, ты не находишь? Нет? А вот таким, как я, временами уснуть просто невозможно.

– А ты будешь еще играть, Габриэль?

– Непременно.

…Низкорослый и широкоплечий. Мускулистый, как тяжелоатлет и, как зверь, мохнатый. Рыжие волосы особенно густы на ногах, а на голове образуют нечто вроде гривы.

Само собой, хвоста и рогов нет в помине. Но на ступнях – ороговевшая кожа. Очевидно, что фавн может запросто обходиться без обуви.

Глаза раскосые, нос плоский, губы – плоские и широкие. Зубов нет вовсе; когда он говорит, видны синие десны. Да и говорит он совсем не так, как человек. Нелегко ему справляться с речью: фавн сильно шепелявит и проглатывает окончания слов.

Фавн носит длинные шорты с множеством карманов и мешковатую футболку.

– Это – Ангелина, – сказал Габриэль.

Ким с интересом поглядела на голограмму. Поверхность планеты была скрыта под пеленой серо-белых облаков. Ни лесов, ни пустынь, ни океанов – сплошные ледники. На значительном расстоянии от верхнего слоя атмосферы пронеслась искорка крошечного естественного спутника.

– Суперземля? – догадалась Ким.

– Точно! – подтвердил Габриэль. – Двенадцать световых лет отсюда. На Ангелине больше трех «же» и круглый год – минус семьдесят по Цельсию. Обычного, не модифицированного человека там скрутит буквой «зю» в первые пять минут.

– Поэтому… – Ким погладила Габриэля по спине. Они были в кафетерии одни, поэтому девушка открыто демонстрировала свое расположение к собеседнику.

Фавн отключил голограмму, спрятал «наладонник» в карман.

– Нашу группу начали готовить до рождения. Мы – колонизаторы нулевого поколения, Ким. Нам полностью перестроили скелеты. Позвоночник наклонен вперед, шейные позвонки утолщены, добавлены две пары ребер, колени развернуты назад, чтоб уменьшить нагрузку на суставы.

Ким покачала головой: так просто Габриэль рассказывал ей о своих отличиях от человека. И уж не гордость ли звучит в его голосе?

– Ты ведь биолог, Ким, – улыбнулся Габриэль. – Поэтому нет необходимости в особых пояснениях. Мы – биологические конструкции со статусом людей. Наша задача – закрепиться на Ангелине. Построить аванпост и инфраструктуру. Наладить оборудование… Что-то придется придумывать с нуля. – Он развел руками. – Ведь Ангелина преподнесет уйму сюрпризов. Нас долго учили и тренировали, Ким, в том числе и здесь – на Александрии. По окончании… срока работ… мы вправе вернуться на любую планету Федерации. Кроме того, нам положены продолжительные отпуска… Но, понимаешь ли, мы созданы, чтоб жить на Ангелине.

– Я читала о колонизаторах в учебниках, – сказала Ким. – Смотрела «документалки». Видишь ли, тебя всегда будет тянуть на эту… ангельскую планету.

Над поселком на малой высоте пролетел транспортный челнок, стены кафетерия мелко затряслись. Габриэль подхватил готовую свалиться со столика солонку.

– Тебе неприятно со мной общаться? – спросил, выдержав паузу, фавн.

Ким не ответила. Просто опять погладила его по спине.

Хлопнула дверь. В кафетерий вошел коллега Габриэля – еще один фавн, заросший, как горилла, черной шерстью.

– Привет, Михаил! – поздоровалась с колонизатором Ким.

– Ким! Габриэль! – кивнул Михаил. – Менделеев, – обратился к Габриэлю, – сегодня тягаем железяки по расписанию. После обеда попрошу быть в форме и в хорошем настроении!

Габриэль отсалютовал Михаилу кружкой с квасом. Вчера из-за Ким он пропустил тренировку. К счастью, обошлось без взысканий.

Михаил снова кивнул, подмигнул Ким и удалился.

– У нас иное пищеварение, – продолжил Габриэль, хотя Ким была бы уже рада переменить тему. – Зубов нет, кишечник укорочен. Гамбургер на Ангелине – смертоносная штука… равно как многие другие блюда. Поэтому мы питаемся бульончиками, жидкими кашками, овощными и мясными пюре. И нисколько не чувствуем себя обиженными. – Он подергал себя за складку жира на боку и усмехнулся.

Снова распахнулась дверь. Ким увидела в проеме своего куратора – доктора Эверса.

– Эй! – обратился он к студентке. – Хорошо, что хоть ты здесь! Разбрелись по поселку, понимаешь, днем с огнем не разыщешь! Передай остальным девчонкам: сегодня вечером и не позднее я собираю отчеты. И сама мотай на ус! – Доктор погрозил пальцем. – Кто обещал довести до ума вчерашний отчет? Кто просил не ставить «тройку»?

– Ладно-ладно, доктор Эверс! – поспешно ответила Ким. – Я передам девочкам! И исправлю отчет.

– Давай, троечница! Не затягивай! Время-то – как водица.

Доктор Эверс удалился, насвистывая. В сегодняшнем рапорте он сообщит колониальному командованию Федерации, что не видит причин, почему бы между колонизаторами нулевого поколения и его подопечными – группой девушек с Земли – не могли возникнуть близкие отношения. Самая «одаренная» из практиканток успела закрутить с фавном в первый же день… вернее, в первую ночь. Так или иначе, «троечница» Ким внесет вклад в науку…

– Я – биологическая конструкция… – повторил Габриэль. Гордости в его голосе поубавилось. Теперь Ким различала нотки… страха? С чего бы это? Бесстрашный колонизатор боится девушки?

Она пристроила голову на груди фавна. Лежала, ощущая его запах, его мерное сердцебиение. Снова висела медная луна, сиял Млечный Путь, и шумели волны. Глиняная окарина осталась на вершине валуна.

– Ты – человек, – прошептала она, прикрыв глаза, – просто… отыскалось очень много свободных экологических ниш. Не на Земле, на других планетах. Нашему виду пришлось разделиться на подвиды. Чтобы заполучить как можно больше территорий для развития и размножения. Ты – человек. Несмотря на все отличия…

«Как ей это объяснить? – размышлял, обнимая подругу, колонизатор нулевого поколения Габриэль. – У меня другой скелет, другая структура кожи, нечеловеческое лицо. Да внутри у меня тоже все работает по-другому! У меня – вторые веки, чтоб защищать глаза от метелей Ангелины! Все это понятно и объяснимо! И Ким, наверное, поймет, почему было целесообразно отдалить мои органы выведения от половых органов… Уретра и предстательная железа плохо работают в одном «узле». Тем более – в старости. Да, наверное, поймет… почему я совсем не такой, как те мужчины, которых она знала».

– Габриэль, не спи! – Ким легонько толкнула его в бок. – Знаешь ли, ночь пролетит, ты не заметишь.

– Я не смогу иметь детей, – сказало существо, – но это, наверное, не самая большая проблема…

В глазах фавна блестели слезы, а существо плакать не умело. Красное солнце Ангелины – огромное, холодное – было единственным свидетелем разговора на заснеженной площади за жилыми бараками.

– Как ты могла согласиться на эту операцию, Ким?.. – спросил фавн; человеческая речь в те секунды давалась ему особенно трудно.

– Когда челнок разбился… почти все девочки погибли… – стало рассказывать существо. – Я долго была в коме… потом мне сказали, что я, знаешь ли, навсегда останусь калекой… А врачи предложили перевести меня в исследовательский центр колониального командования: туда, где делают новые протезы… И мой куратор… Ты помнишь доктора Эверса? Вот он сказал: «Троечница, не сомневайся! Ты же, троечница, – ученый. Вся твоя жизнь – восхитительный эксперимент». И, знаешь ли, я согласилась!

– Я помню доктора Эверса… – пробормотал фавн.

– Поврежденные кости заменили титановыми протезами, – продолжило существо, хотя Габриэль был бы уже рад переменить тему, – остальные – укрепили углеродистыми волокнами… Мне, как и тебе, укоротили кишечник… и печень, печень искусственную поставили. И почки! Я могу есть только детское питание и ничего больше… А… А то, что у меня одной руки нет, – так это ничего страшного, Габриэль! У меня там, знаешь ли, разъем: можно какой хочешь протез поставить. У меня с собой целый набор манипуляторов. Я… Я ведь поступила правильно? Нет, я знаю, что поступила правильно!

– Да, вы с доктором Эверсом поступили правильно, – вздохнул фавн. – С прибытием, Ким! Садись вон на том камне… Добро пожаловать на планету ангелов!

Плоские губы извлекли из глиняной окарины первую ноту.

Анна Алмазная

Запах вереска

Мир несправедлив и принадлежит мужчинам.

Даже в свои тринадцать я уяснила это очень хорошо. Вот Айрон ездит верхом, стреляет из лука, пропадает на тренировочном дворе. Старший брат, Дэвид, ладно, но Айрон мой близнец! Почему он там, а я должна сидеть дома! Не за книжками, которые я так люблю, за противным вышиванием. Стежок к стежку. До боли в пальцах. До звенящей пустоты в голове…

И повторять слова ненавистной Книги:

Девочка должна быть скромной и незаметной…

Цветет у обочины мать-и-мачеха, в алые тона окрашивает поле рассвет. Алые. Кровь. Война.

Клубится по оврагам туман, нестерпимо пахнет влагой, земля просыпается. За спиной приглушенно всхлипывают – мама плачет. Я не могу выдавить из себя и слезинки. Отец и братья горячатся перед битвой, говорят, что нас защищают. А я кусаю губы, сдерживаю слезы обиды и знаю, знаю, не надо меня защищать! Не так!

– Ну, ну, Эби, и тебе работа найдется, – смеется Айрон, разворачивая горячего жеребца.

И стынет с удаляющимся перестуком копыт удивление – боги, Айрон мне улыбнулся. Впервые за все время. Он. Мне. Улыбнулся?

Удел мужчины воевать, удел женщины – ждать и беречь потомство.

Дождь умывает за окном голые ветви яблонь. Осень в этом году уныло блеклая, никак не может укутать землю первым снегом. Я вижу отряд всадников и сбегаю по ступенькам, рискуя сломать шею. Поправляю у зеркала растрепавшиеся волосы, выскакиваю на улицу, а вслед летит окрик гувернантки.

Может, Айрон вновь улыбнется?

С улицы пахнет тленом. Гнилые плоды разбиваются под копытами лошадей, мама замирает на ступеньках и вмиг становится как эта осень… неживой. Серой. Не понимаю… Почему Айрона перекинули через седло? Почему он не поднимает головы, не встречает насмешливым взглядом?

Шатаясь, идет мама к Айрону, гладит серебристые когда-то, а теперь выпачканные в крови волосы. Скользя дрожащими пальцами по седлу, падает коленями в грязь. И плечи ее начинают дрожать, мелко-мелко.

– Айр… – Я не в силах закончить…

Айрон мне больше не улыбнется. Зато Дэвид, обычно неприступный Дэвид, вдруг спрыгивает с лошади, прижимает к себе и шепчет:

– Не смотри!

Проклятые сумрачники!

Женщине не знакомы глубокие чувства. Глубоко скорбеть могут лишь мужчины. Потому женщина в скорби лишь помеха.

Дверь скрипит громко, слишком громко. Я только в щелочку посмотрю… хотя бы одним глазком, попрощаюсь. Если заметят, то выпорют, но разве это важно?

В маленькой зале темно и пусто. Льется сквозь окна лунный свет, чернит тени на смертном ложе. Вымытый и одетый в темный бархат Айрон кажется даже красивым. Спокойным. Я тоже буду такой красивой, когда… Такой же бледной, с сияющими серебром волосами? Почему «когда», почему не «сейчас»?

Не спеши…

Показалось? Неловко сжимаю пальцы брата, стараясь не разрыдаться в голос. Холодные. Свет еще неполной луны, струящийся по бархату, – тоже холодный. И близкий до дрожи.

Будет лучше, обещаю.

– Вот ты где? – бесшумно появляется за спиной Дэвид. – Отец зовет.

По его сочувствующему тону понимаю – нет, не выпорют… и таю в новом, незнакомом запахе.

Женщина ближе не к человеку, к животному. Обращаться с ней тоже надо, как с дорогим животным – бережно, но жестко. Без лишней сентиментальности.

…но лучше бы выпороли.

В кабинете отца почему-то тоже темно. Так же жжет через окна лунный свет, прячет в тени сидящего в кресле гостя. Страшно… как никогда раньше. И от бледности отца. И от дрожащих пальцев Дэвида на моем плече.

– Подойди, Эбигейл, – не требует, приказывает чужой голос.

И я подхожу, спотыкаясь и пошатываясь.

– Сядь, – толкает он ко мне скамеечку.

Бросив вопросительный взгляд на отца, я подчиняюсь.

– Хорошая девочка, послушная, – усмехается гость, выговаривая слова как-то странно, напевно и не всегда правильно. – Хорошенькая. И волосы действительно особенные. – Он наклоняется и пропускает прядь моих волос между пальцев. – Как лунный свет. Сколько ей?

– Четырнадцать.

– Девственница?

– Да.

– После первой крови?

– Нет.

Холодные вопросы и ответы прожигают насквозь. Стыд заливает щеки, но чужие пальцы касаются лица осторожно, успокаивая:

– Хорошо, я подожду, можешь идти.

Девочка – алая лента, что связывает ее род с чужим узами крови. Кто убьет и предаст свою кровь, будет проклят навеки.

Ночью кажется, что Дэвид рядом плачет, повторяет:

– Айрон, Айрон, почему?

Приснится же… Дэвид никогда не плачет. И в комнату мою никогда не входит. И уж тем более не целует в лоб, будто жалеет.

Пасмурным утром меня никто не провожает слезами, не принято. Зато говорят, что война с сумрачниками закончилась, что такие девочки, как я, станут залогом дружбы. Дружбы… охота залиться слезами, но мама говорит, что плакать нельзя. Зато убивать больше не будут. Айрон… глупый Айрон! Почему не мог уберечься?

Каменные боги провожают безжизненными взглядами. Теперь это не мои боги.

Днем я послушно сворачиваюсь в палатке клубочком, ночью несусь в темноту, вжимаясь в спину одного из сумрачников. И мерзну немилосердно – осень сыплет вокруг инеем.

На третий день тяжелой волной окатывает слабость. Воин, что приходит вечером в палатку, пробует меня поднять и тихо ругается на чужом языке, когда я мешком падаю обратно. Я не виновата, не надо меня наказывать, колени не держат.

Кажется, я говорю это вслух. Кажется, кто-то отвечает, ласково, напевно, успокаивает. Или мне это снится? Я запоминаю серебристый омут чужих глаз, такой непривычно ласковый…

Вокруг все суетятся, что-то говорят. Врезается в память дивное имя – Рори.

Мне спаивают горький отвар, кутают в одеяла, поднимают на руки и подают одному из всадников. Жарко. Очень жарко. Как же пахнет вереском…

Темнота распахивает ласковые объятия, больше не страшно. Даже хорошо. Чужие руки удерживают бережно, аккуратно, каждый толчок лошади отзывается в висках тупой болью. Пахнет не вереском – горечью полыни и свежестью инея.

И я вновь плачу, а мне что-то шепчут на чужом языке, ласково, нежно. Рори. Какое глупое имя.

Может, сумрачники не так и плохи?

Забирая женщину в свой род, ты несешь за нее ответственность. Не бывает плохих жен, бывают мужья, которые за ними не уследили.

Сон ускользает медленно, неохотно, я уже не помню, что мне снилось. Кажется, что-то хорошее. Во рту сухо, лунный свет бьет по глазам, звезды за окном кажутся близкими и слишком яркими.

Не могу больше спать…

Шелковые простыни… я провожу по ним ладонями – никогда не спала на шелковых простынях, приятно. И никогда у меня не было платья подобного тому, что висело рядом на спинке стула.

Погладив мягкую переливающуюся белизной ткань, я завороженно веду пальцами по хитрому рисунку вышивки. Тонкая работа. Дорогая.

Тело тяжелое, не мое, одеться удается не сразу. В коридоре тихо и спокойно. Тонкий ажур арок чертит на потолке узлы теней, за огромными окнами вздыхает темное море, россыпью звезд блистает глубокий омут неба.

Одно из окон распахнуто настежь, крадущийся сквозь него ветерок разглаживает паутину занавесок, приносит запах соли и чего-то еще, неуловимо знакомого… Вереска? Опять вереска?

А вокруг нескончаемый хоровод шорохов. Старый замок дышит и жалуется. Шуршат по стенам занавески, поскрипывают под ногами половицы. Отзывается им неплотно закрытая, тронутая сквозняком дверь.

– Рори, Рори, – шепчут за дверью…

Хорошо в постели может быть лишь мужчине.

А за дверью серебром скользит лунный свет по тонкой девичьей спине. Путается в вуали темных волос, тенью бежит за ладонями Рори по ее животу, груди, тает во влажных от страсти глазах. Плавно, почти незаметно двигаются ее бедра, сладкой мукой томит его взгляд. Движения ее становятся быстрыми, стремительными, темнеют щеки, приоткрываются чувственные губы. И стонет она сладко, протяжно, и голос ее глухим эхом отдается в стуке моего сердца.

Хочется вдруг, до слез хочется, оказаться на ее месте, выгибаться дикой кошкой, выкрикивать имя:

– Рори! – и жаться к его губам жадным поцелуем…

И становится вдруг горько и больно. Почему она, не я?

Рори переворачивает ее на спину, пьет ее прерывистое дыхание, и мягкими волнами ходят его упругие мышцы.

И охота, как и она, жадно слизывать пот с его шеи, жаться к его груди, тонуть в перинах в такт его толчкам…

Нельзя смотреть.

Нельзя такое чувствовать!

Но разве так можно? Я знаю, что нельзя. Книга учила иному.

Мне тошно. И страшно.

Женщина, получающая удовольствие от близости, – развратна и подлежит умерщвлению.

За окном луна подмигивает из-за деревьев. Лежать, свернувшись клубочком, любоваться на звезды должно быть хорошо, спокойно, но меня трясет. И скрип двери режет ножом по ноющему сердцу.

Рори садится на кровать, ведет ладонью по моему плечу, шепчет ласково на ухо:

– Что за невоспитанная девочка, подглядывать некрасиво.

– Это нечаянно, – хрипло отвечаю я.

А что, если он сейчас и со мной? Как с той девушкой?

Голос сипит, не слушается, кажется чужим. Я не знаю, чего хочу сильнее – чтобы он ушел или чтобы он остался? А Рори с легким смешком отстраняется, кутает меня в одеяло и целует в макушку.

– Тебе идет это платье. Завтра станешь моей женой. Будь готова.

И уходит…

Разве можно быть готовой? Все, что я знала, чему меня учили, оказалось неверным, неправильным, бесполезным. И строки Книги впервые подвели…

Хочу закрыть глаза, заснуть и… проснуться той глупой девочкой, какой я была раньше. Или не хочу? Я уже и не знаю.

Но теперь мне почему-то спокойно. И голос у Рори красивый. Он так забавно растягивает слова…

Вереском вновь пахнет. До головокружения. Разве вереск может пахнуть? И я забываю вдруг о Рори, с головой погружаясь в нежный запах.

Женщина – существо глупое и подневольное. Она не может жить одна, она должна принадлежать мужчине. До замужества – отцу, после – мужу.

Сумрачники странные. Днем спят, ночью… ночью у меня свадьба. Льется через высокие окна лунный свет, отражается в зеркалах, блестит в хрустале бокалов. Скользят в плавном танце люди, чуть шуршит белоснежный шелк одеяний, томит печальная мелодия.

Высокое кресло, в которое меня посадили, жесткое и неудобное. От еды воротит. От вина, сильно разбавленного водой, кружится голова.

Рори ободряюще сжимает мою ладонь, на запястье его блестит серебро браслета. Он красив, Рори. Но… мне страшно. И горько. Потому что, оказывается, я не первая его жена, вторая. А первая вот, сидит по другую сторону от Рори, такая прекрасная, темноволосая, гибкая, такая…

Я вспоминаю предыдущую ночь, и щеки мои опаляет жаром.

Рори встает, я вслед за ним, но стоять не получается. И мир покачивается вдруг, а Рори подхватывает меня на руки, и я плачу, горько плачу ему в плечо.

– Глупая девочка, – тихо шепчет он, опуская меня на залитую серебром луны кровать. – Я же сказал, что подожду, чего же ты боишься?

Не боюсь, мне горько и больно… потому что от Рори не пахнет вереском.

Эта комната другая… Более просторная, более светлая. Там, за портьерами – спальня старшей жены, Лейлы. И луна светит через окна невыносимо, а ночь дышит чужой любовью.

– Рори, Рори! – томно зовет Лейла, и Рори ей что-то отвечает, не слышу что, и слова его еще больше утопают в протяжном стоне.

Женщины не знают ни вкуса настоящей дружбы, ни настоящего горя. Все их эмоции скоротечны и поверхностны.

В следующую ночь вихрится за окном снег, на сердце холодно от страха. Оказывается, Рори уехал, а на моем языке в замке никто не говорит. Но я все понимаю. Мой брак принес дружбу, не мир. И мой муж поехал сражаться плечо к плечу с моими отцом и братом. Это неправда, что больше убивать не будут!

Я… я ненавижу мир мужчин! И я ничего не могу изменить!

Но и не боюсь. Ночью, слыша приглушенные рыдания, проскальзываю в спальню первой жены, залезаю на кровать и прижимаюсь к ее спине. На миг она затихает, а потом вновь начинает плакать. Еще сильнее.

Но не прогоняет. И пахнет тут Рори. Теперь я узнаю этот запах… горечь. Горечь полыни. Не вереска. Как жаль… И как стыдно своих мыслей – я не хочу и боюсь возвращения мужа.

Содержать жену достаточно легко. Все, что ей нужно, это красивая одежда, драгоценности, вкусная еда. Не можешь содержать жену, отдай другому. Неудовлетворенная женщина – беда в доме.

Весна горько пахнет черемухой. Я уже привыкла к жизни в замке. Теперь я знаю их язык, я научилась читать их книги. Я просыпаюсь вечером и, пока не стемнеет, пропадаю в библиотеке. А библиотека огромная… плотно забитые томиками стеллажи, убегающие под самый потолок.

Теперь я знаю, сумрачники живут ночами, потому что ночью живет их сумрачный бог. В одной из книг я вычитала, что он очень красив… и временами оживает. Тогда я с раздражением закрыла книгу и поставила ее обратно на полку. Глупости это. Не бывает живых богов.

Тоска, какая же вокруг тоска! Меня наряжают как красивую куклу и вкусно кормят. Я украшение мужа, я его жена, его драгоценный лунный цветок. Меня учат танцевать их странные танцы, но это даже приятно, это так похоже на то, как учили Айрона драться. А еще я учусь играть на флейте. И Лейла говорит, что у меня хорошо получается.

Такой, как Лейла, мне не быть никогда. Я и не хочу быть такой. Я задыхаюсь от ее мыслей, от ее разговоров, от ее вечной женственности. Я понимаю, что она красива, красива по-своему и счастлива, но я не могу быть счастливой… не могу быть чьей-то куклой.

Она добрая. Дружит со мной, разрешает положить ладонь ей на живот и почувствовать, как бьет ножками малыш.

Я радуюсь ребенку Рори так же, как и Лейла. И чувствую поднимающийся в горлу стыд – я не хочу своих детей. Не хочу быть хорошей матерью, не хочу быть хорошей женой. И не понимаю до конца – почему. Ведь Рори так добр ко мне, шлет письма, подарки. И Лейла… Лейла стала мне сестрой, которой у меня никогда не было.

Мы много разговариваем, о разном. И никогда не повышаем голоса – сумеречники вообще очень тихие.

Я теперь тоже люблю ночную тишину, полную едва слышных шорохов.

Женщина живет для рождения детей. Это ее плата за тот добробыт, что дарит ей муж.

Ночь сегодня какая-то особенная. Я не могу спать – низ живота тянет болью. И пожаловаться некому – с самого утра все бегают, суетятся, «готовятся к ритуалу». Мне помогать нельзя. Пока нельзя. Почему «пока»?

Ночью служанка видит пятно на моей простыне и расцветает улыбкой. Заставляет наспех умыться и переодеться, хватает за руку и тянет за собой.

В этой части замка я никогда не была, меня сюда не пускали. Коридоры тут выше и тоньше, уносятся ввысь стрелами узких окон. И опять лунный свет… прожигающий насквозь, скользящий по полировке стен, по каменному полу, тенью бегущий следом в тонкие разрезы дверей.

Служанка торопит, боится, что не успеем, а я все гадаю – куда, зачем мне успевать? И лишь влетая в округлую залу, с ума схожу от сожаления, что не пришла сюда раньше. Будто меня раньше обманывали, не показывали что-то очень-очень хорошее, что я мечтала увидеть всю жизнь.

Вокруг тишина. Густая, плотная. Когда и вздох кажется лишним, глупым, а стук сердца – слишком громким. Волшебная тишина, отзывавшаяся в ушах шумом крови, ласковая, обволакивающая теплым одеялом, пьянящая, разлетающаяся лунным светом в зеркалах. И разрываемая громким протяжным криком.

Кричит Лейла. Бьется на белоснежном алтаре, плачет и рвется в удерживающих ее путах. Слипшиеся от влаги волосы ее разлетаются по плечам, на обнаженных плечах серебрится бисер пота, выступают на руках корни жил. Она теперь не красива. Она то исходит в крике, то лежит неподвижно, тяжело дыша, ожидая следующего приступа. А вокруг? А вокруг вдоль стен стоят неподвижно люди. Я и не знала, что в этом замке так много людей…

А мне все равно… Ведь вереском пахнет так, что дыхание перехватывает.

Лейла вновь кричит, но крик едва прорывается сквозь загустевший воздух. Я шагаю вперед, и кто-то удерживает меня за руку, что-то шепчет на ухо. Я узнаю лишь одно слово: «Нельзя!» И с губ слетает стон разочарования – я до боли хочу оказаться хоть на шаг ближе к тому, кто сидит на расписанном рунами троне.

Он великолепен, как не может быть великолепен ни один человек, не имеет права. Белые одежды его стекают лунным светом, губы чуть приоткрыты и улыбаются, во взгляде, направленном на алтарь, стынет легкий интерес.

И в одно биение сердца я вдруг понимаю, что такое любить. Любить до безумия, до прерывистого дыхания, до дрожи в коленях. И желать, как никогда и ничего в жизни, поймать его взгляд, и бояться этого так же сильно, как и желать.

Не понимаю. Схожу с ума. Боюсь двинуться и душой рвусь к нему. Мысленно касаюсь кончиками пальцев его точеного лица, глажу шелк серебристых волос. И ревную. Боги, как же я его ревную! К лунному свету, что смеет путаться в его волосах, к Лейле, захватившей его внимание! К людям, которых тут слишком много!

Лейла вновь кричит, раскаленной стрелой врезается в душу разочарование. Мужчина на троне мертв. Это всего лишь искусно сделанная статуя. Еще. Один. Мертвый. Бог.

Задыхаясь, я чуть было не падаю на пол, но крик Лейлы останавливает. Холодной волной окатывает стыд. О чем я думаю? А какой-то статуе? Лейле сейчас плохо, а я думаю о статуе?!

Крик становится протяжным, несет облегчение, сменяется новым – младенца. Взлетает ввысь, к прозрачному потолку, тихая мелодия, мигают насмешливо звезды. И прокрадывается в сердце ужас – жрица в белоснежном хитоне режет серебряным кинжалом сначала по запястьям младенца, а потом по запястьям роженицы.

Жутко. Неправильно. Плохо. И я вновь бросаюсь вперед, и вновь меня останавливают:

– Первая кровь должна принадлежать ему.

Сумрачному богу?

Меня трясет, а глаза статуи становятся насмешливыми… и алчными. Капает на алтарь кровь, собирается тонкими струйками. Стекает в желобки и очерчивает темным рисунок рун. Руны говорят со мной… шепчут, успокаивают, чернеет алтарь. В один миг. И взгляд сумрачного бога становится довольным, сытым.

В моих глазах стоят горькие слезы. Как сквозь туман вижу я, как омывают и подают улыбающейся Лейле ребенка. Когда толкают в спину, подхожу к подруге, чтобы ее поздравить. И уже не удивляюсь, что на ручках младенца нет и следа порезов.

Запах вереска уже невыносим.

Еще более невыносимо желание поднять взгляд и посмотреть в глаза сумрачному богу. Но не могу… не хочу. Не буду!

Мальчик – это счастье, подарок мужчине и одобрение женщины богами.

Сына Рори назвали Айроном. Нет, я не просила, Лейла сама. Сказала, что Рори еще перед отъездом предложил это имя, а ей понравилось.

Каждый раз, когда я держу малыша на руках, я вспоминаю брата.

Любил ли ты меня, Айрон?

Но гораздо больше, чем к сыну Рори, тянет меня в ритуальный зал. Днем, когда замок засыпает, я прокрадываюсь к залитой золотым светом статуе, замираю в самом дальнем, самом темном уголке залы и любуюсь. Касаюсь несмело взглядом его тонкого лица, скольжу по теперь нежно улыбающимся губам, противлюсь нарастающему в груди ощущению, что он меня зовет. Взглядом, улыбкой, запахом. Головокружительным запахом вереска.

Не может быть человек таким красивым.

Не может от одного вида на холодную статую замирать в груди сердце.

Но ведь замирает же. И пробуждается тяжелым толчком, и колотится как бешеное. И дрожат руки, и слетает с губ плачущий стон:

– Почему ты не живой?

Но в один прекрасный день сердце успокаивается. Почти. И я верю, хочу поверить, что сумрачный бог живет и меня слышит. И я прихожу в ритуальную залу каждый день, сажусь у подножия статуи и рассказываю. И что прочитала, и что увидела. И какая у Айрона теплая улыбка. Как он учится ходить и смешно падает.

И что Лейла в последнее время стала другой, еще более красивой. И что, наверное, я все же никогда не сравнюсь с первой женой Рори. И что не хочу сравниться… не хочу принадлежать Рори.

Почему я не могу быть только твоей? Жрицей, рабыней, кем угодно, но твоей? Почему должна принадлежать другому?

Мой сумрачный бог теперь ближе всех. Ближе матери, отца, братьев. Ближе даже Лейлы и Айрона. И точно ближе Рори. И, осмелев, я сажусь у его ног, обнимаю его колени и утопаю в его взгляде.

И кажется мне, что мое божество улыбается. Что сейчас мой сумрачный господин поднимет руку, коснется легонько моих волос и скажет, что я прекрасна.

Скажет ведь?

Иногда я засыпаю, уронив голову на его колени. И тогда не я говорю – он говорит. А я, затаив дыхание, слушаю его низкий глубокий голос. Он рассказывает о других мирах. О красоте лунного света. О глупых людях, которые многого не понимают. Обо мне, его девочке. Он так и называет меня «сребровласая девочка».

И в конце сна мое божество улыбается мне, только мне. И пальцы его касаются моего подбородка, заставляя поднять голову. И серебристые глаза его становятся вдруг серьезными, туманными, а бледные губы чуть розовеют, раскрываясь.

– Мое невинное дитя, – шепчет он каждый раз, и я просыпаюсь.

Я не дитя. Мне уже восемнадцать. Но что такое восемнадцать для бессмертного?

И мне все равно, что каждое полнолуние алтарь сумрачного бога поят кровью. Иногда – моей. И тогда я даже счастлива. И, просыпаясь позднее донельзя ослабевшая, долго обнимаю подушку и мечтательно смотрю в окно. Сегодня я отдала тебе частичку себя. Как жаль, что не могу отдать большего…

Женщина не умеет любить. Только думает, что умеет. И «любит» лишь того, кому принадлежит.

Война закончилась, но почему мне страшно?

Рори входит в замок с первым снегом, на рассвете. Врывается с запахом свежести, подхватывает на руки оробевшего сына, смотрит на меня с легкой смесью любопытства и восхищения. Целует в щеку, пропускает прядь моих волос между пальцев и шепчет на ухо:

– Готовься к ритуалу. Больше полнолуния я ждать не буду.

Дэвид, что стоит за Рори, понимающе улыбается.

Мне холодно. И в один миг счастливый мирок разлетается на осколки. Не могу обмануться, знаю, что это за «ритуал», видела такое уже не раз и не два. И с ума схожу от страха… но улыбаюсь мужу, понимая, что отказать не имею права.

А потом несусь по коридорам замка, обгоняя служанок, врываюсь в ритуальную залу, жмусь к ногам божества и шепчу, растекаюсь у его стоп густым туманом:

– Не хочу, не хочу!

Рори мой муж. Мой хозяин.

– Почему! Почему в твоем мире мужчины все решают! Почему я не могу ничего изменить? Почему?!

Рори чужой, далекий. А мой сумрачный бог так близко. И складки его мраморного одеяния теплые, мягкие, почти живые. И взгляд его вновь туманится, или мне это кажется, и уже сама, без разрешения, понимая, что кощунствую, что поплачусь за свою дерзость, я сажусь моему сумрачному богу на колени, обнимаю его за шею, прижимаюсь губами к его губам.

Мой первый поцелуй. Принадлежит. Ему.

Только один раз. Только один… пожалуйста…

И мир разрывается вокруг красками, а сердце колотится так, что сейчас выскочит. И кажется, что под пальцами уже не мрамор, а шелк серебристых волос, и что губы его мне отвечают, нежно, ласково… Пьянит запах вереска, и сердце взлетает высоко-высоко и разбивается о шум за дверью.

Услышав голоса, пылая, будто меня в кипяток окунули, я соскальзываю с колен моего божества и бросаюсь в боковую дверь. Пока меня не заметили. Что же я натворила?

Может, и хорошо, что моя первая ночь тоже будет частично принадлежать ему?

Может, не все так плохо? Ночью луна не дает мне спать. Сама не зная зачем, я осторожно проскальзываю в щель между портьерами и заглядываю в комнату Лейлы.

Там слишком тихо. Рори сидит на кровати и удерживает Лейлу на коленях, чертит кончиками пальцев линии на ее спине. Лунный свет мягким переливом серебрит волосы Лейлы, сеткой теней покрывает скомканное покрывало. Она двигается медленно, едва заметно, заглядывает Рори в глаза, будто боится, что он исчезнет, губами подбирает капельки пота с его подбородка и выглядит до слез счастливой…

Смогу ли я быть так счастлива?

Рори пронзает меня взглядом, улыбается обещающе, и ноги перестают меня держать. А муж шепчет Лейле:

– Подними бедра выше, – и начинает двигаться сам, все так же не спуская с меня острого внимательного взгляда.

А потом я лежу на кровати, прижав колени к груди, слушаю мягкий смех Лейлы за портьерами, кутаюсь в лунный свет, как в завесу, и тихо плачу. Ну почему… почему вместо горячего сильного Рори я хочу целовать холодное бесчувственное божество? Мой сумрачный бог так одинок… и так холоден… Мой ли? А Рори…

– Не плачь, глупая девочка, – шепчет невесть когда появившийся в моей комнате муж. – Ты совсем не изменилась. И все же выросла… и так красива.

И вновь наклоняется ко мне, заставляет повернуться, целует в губы. Поцелуй теплый, нежный, пахнет полынью, обнявшие за талию руки сильные и требовательные. И гневной волной окатывает аромат вереска.

– Спи хорошо, – вновь кутает меня в одеяло муж, – завтра я не дам тебе спать.

От этого обещания в груди леденеет. Но лунный свет кутает запахом вереска, и я все же засыпаю.

Тело женщины принадлежит ее мужу. Женщину, которую отведал мужчина, не являющийся ее мужем, надлежит немедленно умертвить.

Луна в этот день, как назло, полная. Небо за окнами чистое, морозное, усыпанное ярким серебром звезд, а собственная кровать кажется чужой и пугающей. Сегодня я буду тут спать не одна. Нет, не буду!

– Лейла, – начинаю я, оборачиваясь, и вздрагиваю, когда в руки мне суют прохладную чашу.

– Пей! – улыбается старшая жена.

И я пью, не в силах отказать улыбке Лейлы. И странный отвар обжигает горло, а в голове начинает клубиться туман.

– Потом поблагодаришь, – усмехается Лейла, подталкивая меня к двери. – Тебе будет хорошо, обещаю.

– Не должно быть хорошо, – пьяно шепчу я.

– Глупая, это у твоего рода не должно быть хорошо, – мягко улыбается Лейла. – Но ты теперь принадлежишь сумрачникам, а у нас все иначе.

Ошибаешься! Не совсем все, а вернее, почти ничего не иначе! И дома я была никем, и тут я стала никем. Красивой игрушкой в руках Рори! Не нужна мне больше эта книга, не буду ее слышать, хватит с меня, слышите, хватит!

Но уже не зелье, знакомый запах одурманивает и успокаивает. Мой сумрачный бог, ты тоже хочешь, чтобы я смирилась?

Кажется, я что-то хотела ей сказать… не помню что.

Ритуальная зала опять полна тишины. Струится по моей коже белоснежный шелк, каждое прикосновение отзывается сладостной негой.

Вчера мне было тошно… а сегодня? Я не знаю, чем меня опоили, но мне хорошо. И, уже не замечая, что мы не одни, что в этой проклятой зале есть мой брат, я задыхаюсь в страстном поцелуе и позволяю Рори уложить себя на алтарь.

Лунный свет пьянит сильнее вина, поцелуи жгут кожу через тонкий шелк, а тяжесть чужого тела даже приятна. Уже не в силах сдерживаться, я обнимаю его ногами, чувствую его желание и до безумия упиваюсь его страстью. Так же, как и Лейла недавно…

– Она моя, – тихо проносится над залой, и омут зелья разлетается на осколки от страха и стыда.

Люди падают на колени, а я вижу лишь знакомые до боли серебристые глаза, в которых пылает гнев. Мой сумрачный бог недоволен?

Рори шепчет слова извинения, а мое божество… оживает?

По спине бежит холодок, я смотрю и не верю. Мой сумрачный бог живой. И глядит на меня с гневом, и подходит ко мне, и как во сне, ласково касается моего подбородка пальцами, заставляя запрокинуть голову:

– Не бойся. Ты хотела все изменить? Я тебе позволю… менять. Но больше не смей смотреть на других.

В зале становится пусто. Смелея с каждым биением сердца, я смотрю в его глаза и утопаю в живом серебре. Это лучше, чем в сновидениях… И это уже не зелье, это я сама.

Его ладони, скользящие по моей груди, холодны как лед. Я вспоминаю вкус его губ и тихо плавлюсь от предвкушения. Скидываю с себя чужой запах полыни вместе с одеждой, смело встаю с алтаря, становлюсь на цыпочки и прижимаюсь губами к его губам.

Всегда об этом мечтала, тайно, безумно. Всегда хотела зарыть пальцы в его серебристые волосы, утонуть в его жестком взгляде. Всегда хотела досыта напиться его запахом, запахом вереска.

Все так же не отпуская взглядом, он скидывает с себя одежду, толкает меня на алтарь, прижимается холодными губами к моей шее, ловит мой пульс, чуть покусывая кожу.

Вместе с толчком и болью внизу приходит другая… более сильная, сладкая до дрожи в пальцах. Кровь струится по моей шее горячим потоком, и я жадно скольжу ладонями по рисунку мышц на его спине, теплом впитывая его холод. Знаю, алтарь напьется моей крови досыта, но уже ничего не боюсь.

И соскальзываю в серебристую темноту с его шепотом:

– Ты выросла, моя богиня. Ты напишешь свою Книгу для нашего народа.

Люди думают, что души людей рождаются в одиночестве. Это неправда. Они рождаются в паре. И разламываются на две части. И хорошо тому, в чью душу попала большая часть, он может прожить и один, но второй… будет всю жизнь искать сам не зная чего, тенью бродить по миру и изнывать в тоске по обладанию…

Это неправда, что только женщина не может прожить без мужчины. Мужчине тоже сложно прожить без его женщины. И полным, единым, вы можете стать лишь вместе. В паре.

Теперь я могу менять этот мир. Ты дал мне власть.

Теперь я знаю, что Айрон меня любил. Стыдился своей любви до последнего и, лишь умирая, понял, каким был глупым. А еще я знаю, что душа Айрона ко мне вернулась. Маленьким мальчиком, названным его именем. И теперь мальчик вырос. И смотрит на мою статую с искренней любовью, и называет меня лунной богиней.

А свою жену, молодую, тонкую, с серебристыми волосами – своим спасением.

Теперь вы, наш народ, поняли, что женщина – это дополнение мужчины, как мужчина – дополнение женщины. И что вам друг без друга никак. Вы знаете, что дети – ваше общее счастье, а этот мир принадлежит вам всем. Теперь вы… счастливы? Нет, вы никогда не будете до конца счастливыми. Такова человеческая натура.

Но все так же поклоняетесь сумрачным богу и богине, все так же поите алтари и нас кровью. А мы дарим вам счастье. Ярость и силу в бою. Защиту.

Когда я сыта этим миром по горло, я ускользаю из ритуальной залы туда, где луна сияет мертвенным светом над вересковыми полями. И ты ждешь меня там, мой сумрачный бог. Смеешься мне в волосы, спрашиваешь, когда же мне надоест спасать людей. Целуешь долго, нетерпеливо, опрокидываешь в высокий, до пояса, вереск и любишь меня… любишь до пронзительного безумия.

Наши души тоже когда-то родились в паре. Моя и моего сумрачного бога.

V. Природа свое возьмет

Майк Гелприн

Земля, вода и небо

До Береговой гряды парламентеры добрались на закате. Старый Дронго описал над похожей на изогнутый клюв скалой полукруг и плавно приземлился на выступ. Сапсан и Зимородок опустились на камни поодаль.

Со стороны моря гряда была отвесной, а значит, неприступной. Однако со стороны суши горные склоны спускалась в низины полого. Это означало, что на Береговой гряде поднебесникам жить заказано: взять гнездовья приступом для равнинников не составило бы труда. Сапсан, прищурившись, вгляделся в прилепившееся к подножию скалы селение равнинников. Уродливые, под стать обитателям, тесные жилища. Кривые проходы между ними, слякоть и грязь. Несколько строений размером побольше, в них равнинники собираются вместе, если следует принять важное решение – к примеру, когда собирать урожай, чтобы уплатить водникам дань, и сколько его приберечь, чтобы не сдохнуть с голоду.

Старый Дронго, отдышавшись, поднялся на ноги. С силой тряхнул крыльями раз, другой, затем сложил их за спиной и принялся освобождаться от поклажи.

– Завтра будет нелегкий день, – напомнил он. – Надо выспаться.

Сапсан кивнул, стянул через плечо перевязь с мечом, аккуратно уложил на камни. Умостил рядом лук, колчан со стрелами. Отцепил с пояса берестяную бутыль с ядом горной змеи, тщательно укутал в льняную тряпицу и прикрыл мешковиной. Зимородок раздал вяленую баранину и, пока сородичи насыщались, сноровисто расстелил в местах, пригодных для ночлега, постели – перины и покрывала из овечьей шерсти.

Сапсан долго не мог заснуть. От предстоящих назавтра переговоров с водниками зависит многое, если не все. Захотят водники помочь, и горные племена будут жить. Не захотят – всеобщая гибель лишь вопрос времени. Равнинников в десятки раз больше, их кузнецы и оружейники искусны, а воины злы и безжалостны. Вот уже третьи сутки равнинные орды стягиваются к предгорьям. Гнездовья на отвесных склонах неприступны, но длительной осады поднебесникам не выдержать. Не уберечь овечьи отары и козьи стада, а значит, не избежать голода. Тогда не помогут ни ядовитые стрелы, ни стремительные налеты: равнинников слишком много, они попросту одолеют горцев числом.

Дронго считает, что с водниками удастся договориться. Вернее, с водницами, поправился Сапсан, у них же верховодят женщины. За свои неполные двадцать четыре Сапсан видел водников лишь однажды. Год назад, когда летал на разведку в ничьи земли. Издалека видел, с уступа прибрежного холма на самой границе с этими землями, бесплодными и безжизненными. Водники были даже уродливее обитателей равнин. Сапсан отчетливо помнил охватившие его отвращение и брезгливость. Равнинники хотя бы скрывают уродство под одеждой, а эти расхаживают как ни в чем не бывало нагишом, выставляя напоказ хрящеватые плавники, растущие прямо из плеч на том месте, где подобает быть крыльям.

Наутро на скорую руку позавтракали, и старый Дронго велел собираться. Сапсан нацепил на пояс бутыль с ядом, перекинул через плечо перевязь, подвесил на нее меч и лук с колчаном. В своем племени он был первым воином, вожаком стаи, и с оружием управлялся лучше любого сородича. В отличие от Зимородка, который воинскими умениями не блистал, зато был вынослив в полете.

Взлетели, едва солнечные лучи вызолотили восточный горизонт. Дронго занял место в голове клина, медленно, натужно набрал высоту и устремился солнцу навстречу. Остров был в полутора часах лета. Сапсан на мгновение позавидовал птицам, в честь которых в горных племенах матери традиционно называли детей. Покрыть расстояние до острова для птиц было пустяком. Людям же дальние безостановочные перелеты давались с трудом, особенно, когда человек был уже немолод, как Дронго, или тяжел и при оружии, как Сапсан.

Море раскинулось внизу бескрайним серо-зеленым ковром со стелющейся по поверхности белой вязью. Водники наверняка заметили парламентеров, едва те прошли над береговой кромкой, и теперь наблюдали. Наблюдателей, однако, было не разглядеть на глубине. Интересно, думал Сапсан, сколько их сейчас, разрезая воду, скользит попутным курсом.

Острова достигли, когда солнце проползло уже половину пути от горизонта к зениту. На подлете старый Дронго выбился из сил и стал терять высоту. Зимородок, легкий, тонкий в кости, извернулся в воздухе, поддержал старика за плечи. Сапсан, хотя сам порядком выдохся, зашел снизу и подстраховал, так что на кряжистые, отвесно дыбящиеся из воды камни все трое опустились одновременно.

* * *

Мать Барракуда, сопровождаемая свитой из молодых акульщиц, неспешно ступала по дну вдоль коралловых заграждений. Мужчины-дозорные при виде процессии кланялись, Мать Барракуда отвечала легким кивком. Заграждения строились и укреплялись поколениями водников. Они опоясывали сушу и отделяли обитаемые прибрежные воды от населенных морскими чудовищами глубин.

Процессия миновала плантацию донных водорослей, обогнула рыбные вольеры и выбралась к крабовому питомнику как раз к началу утренней кормежки. Мать Барракуда остановилась, благосклонно наблюдая за неторопливо расправляющимися с пищей боевыми крабами. Свита приблизилась, акульщицы, оттолкнувшись от дна, всплыли, чтобы лучше видеть. Восемнадцатилетняя Сайда завороженно смотрела, как хватают запущенную в питомник кормовую рыбу тысячи и тысячи клешней. Боевые крабы были силой, главным оружием водников, грозным и непобедимым.

– Матушка!

Мать Барракуда оглянулась, властным жестом приказала остановиться спешащему к ней дозорному. Сайда вгляделась: молодой Спинорог, пытавшийся ухлестывать за ней со времен прошлогодней Акульей охоты. Сайда пренебрежительно хмыкнула: у ухажера не было никаких шансов. Если она кого и приблизит к себе, это будет гарпунщик, охотник на китов, а не дозорный, планктонщик или какой-нибудь бездельник из крабовой обслуги. Впрочем, зачать от гарпунщика, то есть от ровни себе, мечтает большинство водниц, только вот неробких и сильных мужчин рождается крайне мало.

– Говори, – велела Мать Барракуда дозорному.

– На восходе три человека-птицы взлетели с прибрежных скал, – дозорный развел плавники в стороны и сложился в поклоне. – Летят, направляясь к Острову.

Мать Барракуда удивилась, но внешне осталась невозмутимой. В последний раз крылатых жителей гор она видела полвека назад, когда была еще девчонкой-акульщицей, и Мать Мурена, тогдашняя предводительница, затеяла поход в пресные воды. Они тогда поднялись вверх по реке вдесятером и добрались до самых предгорий. Вернулись не все: стычка с равнинниками на обратном пути унесла шесть жизней…

Мать Барракуда презрительно скривила губы: в те времена равнинники еще были уверены, что властелины мира – они. Береговая война сорокалетней давности с этой уверенностью покончила.

– Сайда, Макрель, – позвала Мать Барракуда. – Поплывете со мной. Приготовьтесь: поднебесники уродливы, и от них смердит, как от каждого, кто живет на суше. Эти трое, однако, явно летят к нам с умыслом. Мы выслушаем их, постарайтесь не выказывать отвращения.

Сайда невольно залюбовалась Матушкой. Подводным языком жестов та владела в совершенстве, с легкостью выражая любые мысли синхронными движениями рук и плавников. Сама Сайда по молодости предпочитала язык надводный, голосовой, хотя для разговора на нем и приходилось всплывать на поверхность.

Мать Барракуда оттолкнулась от дна и неторопливо поплыла по направлению к Острову. Отставая на предписанные ритуалом полтора корпуса, акульщицы последовали за ней.

* * *

У окраины селения Ласка осадила коня. Ее сотня пылила по проселочным дорогам и петляла по лесным тропам вот уже пятые сутки. Всадники подустали, и коням не мешало бы день-другой попастись в лугах, но на отдых времени не было. Общий сбор воевода назначил на послезавтра, и сейчас к предгорьям стекались ополченческие отряды со всех равнинных земель.

В селение сотня въехала на закате. Здесь в избах остались лишь старики и дети, молодежь ушла в ополчение поголовно, как всегда бывало во время войн. Впрочем, о войне Ласка знала лишь со слов деда, да и тот не любил о ней вспоминать. Как и всякий старик, заставший времена, когда на равнины хлынули из прибрежных вод полчища клешнястых чудовищ, погоняемые умостившимися на панцирях бесстыдными уродинами, голыми, словно собирались на случку.

У коновязи Ласка спешилась. К ней, сгорбившись, семенил старик в латаной белесой рубахе, по всему видать, староста.

– Приветствую тебя, сотница.

– Привет и тебе, старик. – Ласка бросила поводья подоспевшему десятнику и шагнула старосте навстречу. – Мы нуждаемся в ночлеге, еды не прошу, питаться будем тем, что осталось в торбах.

Еды в селении не было, как и в любом другом. С тех пор как водники обложили равнины данью, люди жили впроголодь, наедаясь досыта от силы раз пять в году, по праздникам. Ничего, победа над горцами положит голоду конец.

– Дикобраз! Оцелот! – подозвала Ласка обоих полусотников. – Разведите людей по домам.

Она стремительно зашагала к ближайшей избе. Война будет кровопролитной, это понимали все. Поднебесников мало, на земле они неуклюжи, неповоротливы и едва ковыляют на своих коротких слабых ногах. Их изнеженные малахольные женщины не воюют. Но мужчины тверды и отважны, а от пущенных с воздуха отравленных стрел не спасает даже кольчуга.

Так или иначе, война с поднебесниками неизбежна. И не только оттого, что заливные луга и черноземы предгорий жителям равнин необходимы. И даже не оттого, что пограничные селения стонут от разбойничьих ночных налетов, и люди из них бегут, и залежные поля не засеяны. А в основном потому, что перед новой войной против водников следует избавиться от врага в тылу, и это понимает любой ополченец.

С горцами необходимо покончить, пускай это будет стоить жизни множеству равнинников. Пускай даже каждому второму. Да хоть и ей самой.

* * *

Потупив глаза в землю, Сапсан старался не смотреть на голую старую каргу, лохматую, с обвислой морщинистой грудью и дряблым телом. За спиной карги маячили еще две нагие «красотки», и от всей троицы нестерпимо разило несвежим.

– Пойдем, – велел старый Дронго.

Он поднялся и заковылял по прибрежным камням к крошечному галечному пляжу, на котором дожидались водницы. Сапсан, сглотнув, двинулся следом, запах с каждым шагом становился все более отвратительным.

– Приветствую вас, – донесся до Сапсана булькающий надтреснутый голос, глухой, будто карга говорила в сложенные ковшом ладони. – Вы проделали долгий путь. Зачем?

Старый Дронго резко остановился, Сапсан едва не налетел на него. Скосил и быстро отвел глаза – наполовину расправив крылья и гордо задрав голову, старик смотрел на водниц в упор. Ну и выдержка у него, уважительно подумал Сапсан, вновь упершись взглядом в галечную россыпь под ногами.

– Меня зовут Дронго, – представился старый вожак. – Со мной поднебесные воины Сапсан и Зимородок. Могу ли я узнать ваши уважаемые имена?

– Тебе они ни к чему.

Сапсан вздрогнул и наконец поднял глаза. Кровь прилила Дронго к лицу, старческая рука метнулась к заткнутому за пояс кинжалу. И застыла на рукояти. Сапсан вновь позавидовал выдержке вожака: старый Дронго сумел стерпеть оскорбление.

– Как скажешь, – проговорил он медленно. – Ты права: мы проделали неблизкий путь. И мы здесь для того…

В этот момент Сапсан вздрогнул, метнулись за спиной крылья и враз замерли. Замер и он сам. Дронго продолжал говорить, но Сапсан больше его не слышал. По правую руку от уродливой старой карги стояла… он смотрел на нее, не в силах оторвать взгляд. Белокурая голубоглазая красавица с высокой грудью, впалым животом и…

Сапсан отшатнулся. И с хрящеватыми полупрозрачными плавниками там, где у людей крылья. Взгляд метнулся ниже, на секунду замер на том, что стыдливые и робкие женщины гор прячут под одеянием, прошелся вниз по стройным длинным ногам и застыл на бесформенных, перепончатых утиных ступнях.

– Что с твоим спутником, пришлый? – насмешливо спросила старуха. – Кость проглотил?

Сапсан тряхнул головой, отгоняя морок. Лохматая карга скалилась на него. Рослая черноволосая воительница по левую ее руку хихикала в кулак. А белокурая девушка с высокой грудью, закусив губу, не мигая, смотрела ему в лицо ставшими вдруг огромными глазами цвета полевой незабудки.

Их взгляды встретились, и Сапсан перестал воспринимать окружающее. О чем-то настойчиво и размеренно басил старый Дронго, клокочущий надтреснутый голос ему отвечал, но Сапсан больше не слышал слов, не обонял запахов и не видел ничего вокруг.

Он не знал, сколько времени простоял недвижно. Он пришел в чувство, лишь когда старый Дронго с силой хлопнул его по плечу.

– Что? – вскинулся Сапсан. – Что ты сказал?

Водницы одна за другой уходили по мелководью прочь. Вот присела и скрылась под поверхностью лохматая карга. Изогнулась дугой и с шумом вонзилась в воду рослая. Сапсан подался вперед и, не ухвати его за локоть Зимородок, помчался бы к замершей на отмели, вполоборота оглядывающейся на него белокурой красавице с высокой грудью и полупрозрачными крыльями.

– Плавниками, – вслух сказал, словно сплюнул, Сапсан. – Жабрами, – со злостью добавил он. – Ластами.

Плевать, понял он миг спустя, когда девушка, грациозно качнувшись, ушла под воду. Какая разница, что у нее: плавники или крылья. Она…

– Очнись, – донесся наконец до Сапсана ворчливый голос старого Дронго. – Знал бы, что ты такой чувствительный, взял бы кого-нибудь другого. Что, противно? Тоже мне – вожак стаи. Ладно, можешь проблеваться, только отойди за камни, чтоб эти не увидели.

Сапсан на нетвердых ногах побрел по берегу прочь. Обогнул каменную осыпь, тяжело опустился на землю и закрыл глаза.

«Неужели… – беспорядочно думал он. – Неужели я…»

Ни одна поднебесница подобного остолбенения не вызывала и близко. Даже Чайка, самая смелая, самая отважная из всех, даже красавица Оляпка, даже Пустельга, от которой у него сыновья.

– Что с тобой? – присел рядом на корточки Зимородок.

– Видимо, подурнело от смрада, – солгал Сапсан. – Пора в путь?

– В какой еще путь? – изумился Зимородок.

– Прости. О чем Дронго с ними договорился?

Зимородок укоризненно покачал головой и стал рассказывать. Выяснилось, что просьбу о помощи старая карга обещала обсудить с приятельницами, наверняка такими же уродинами, как сама. Поэтому ночевать предстоит на острове, а завтра карга явится вновь. Но толку точно никакого не будет, да и с чего бы ему быть – что можно ждать от народа, где вожаками голые зловредные старухи поганого вида.

* * *

Сказавшись больной, Сайда улизнула из свиты. Забравшись в самую гущу коралловых насаждений, уселась на рыхлый песок, подтянула к себе колени и, свернувшись в клубок, попыталась выбросить из головы этого мускулистого горбоносого атлета с хищным лицом и властным взглядом. А еще с крыльями за спиной и скрюченными когтистыми пальцами на ногах.

Ничего у Сайды не выходило, чужак упорно не шел из головы. Как он на нее смотрел… Пристально, жадно, безотрывно, словно она застила ему свет. А может, так и было, заполошно думала Сайда. Может, он действительно потерял голову, так же как и она. Сайда вскочила на ноги, заметалась, распугивая снующие между кораллами стайки мелкой рыбешки. Она внезапно представила себя с чужаком, как с мужчиной. Мгновение спустя ее заколотило: вместо ожидаемого отвращения она почувствовала вдруг слабость в низу живота. Ту слабость, о которой рассказывали более опытные подруги и которую сама Сайда не испытывала ни разу.

Она с силой оттолкнулась от дна, всплыла, глотнула черный вечерний воздух. Слабость ушла. Раскинув руки, Сайда легла на спину. Это чудовищно, отчаянно думала она, невозможно, немыслимо. Она мечтает о крылатом уроде, словно о храбреце-гарпунщике, которого готова приблизить к себе.

Он не урод, поняла Сайда мгновением позже и вновь представила себя с чужаком. Слабость тотчас вернулась и пошла гулять внутри ее жаркими волнами. Сайда едва не закричала, сама не зная, от страха или от наслаждения. Выдохнула, перевернулась, головой вниз ушла под воду и, вытянувшись в струну, ни о чем уже больше не думая, стремительно понеслась к острову.

Она ни мгновения не сомневалась, что чужак с хищным лицом ее ждет, и ничуть не удивилась, увидев его, нервно расхаживающего вдоль берега. Полная луна серебрила вздыбившиеся за спиной крылья. Сайда вынырнула, в рост поднялась на мелководье, и чужак, разбрызгивая воду, бросился к ней. С ходу прижал к себе, так крепко, что у нее перехватило дыхание. Отстранил, придержал за талию, и долгое растянувшееся мгновение они смотрели друг другу в глаза, и Сайда вдыхала исходящий от него запах облаков и неба, еще утром казавшийся ей отвратным и гнилостным, а ныне сладостным и пьянящим. А потом чужак стал срывать с себя одежду, и Сайда неумело помогала ему, пока он не стал полностью обнаженным, как она. Тогда он подхватил ее за бедра, рывком приподнял, она закинула руки ему на плечи, и мгновение спустя он с силой надел ее на себя.

Сайда вскрикнула от пробившей ее боли и попыталась вырваться, но крылатый чужак не позволил, удержал ее в мускулистых руках и стал ритмично насаживать на себя, и боль ушла. А затем покачнулась и рухнула с неба луна, и посыпались вслед за ней звезды…

Матери-предводительницы соседних племен прибыли под утро, каждая со своей свитой. Молодые акульщицы привычно сбились вместе посплетничать. Сайда улизнула в водорослевые заросли и по плечи зарылась в песок. То, что произошло этой ночью, до сих пор кружило ей голову и заставляло таиться от сверстниц. Это было постыдно. И это было прекрасно, так прекрасно, как ничто в целом подводном мире.

Сапсан, повторяла Сайда хлесткое, похожее на звук, издаваемый пробившим китовую шкуру гарпуном, имя. Сапсан, Сапсан, Сапсан…

Они расстались еще затемно, когда Сапсана окликнул с берега его сородич. Поднебесник на мгновение выпустил Сайду из рук, обернулся, и она скользнула на глубину. Она не простилась, прощаться было ни к чему, и слова были ни к чему, все, кроме тех немногих, которыми они успели обменяться в перерывах между тем яростно прекрасным, что у них было.

Что же теперь, подытожила наконец разрозненные мысли Сайда. Она перевернулась на спину и рывком села. Если матери-предводительницы откажут чужакам в помощи, то они с Сапсаном больше никогда не увидятся. А возможно, он погибнет, потому что жестокие и многочисленные равнинники затевают войну.

Войну! Сайда вскочила на ноги. Устройство мира было знакомо каждому воднику с детских лет, с первой пары сменившихся перепонок. Три человеческие расы испокон заселяли воду, землю и небо и испокон враждовали друг с другом. Так было до тех пор, пока жадные и жестокие люди равнин не смастерили страшное оружие, которое взорвало мир. Людей в мире почти не осталось, и появились ничьи земли и ничьи воды, бесплодные, мертвые, где ничего не растет и никто не живет. Появились чудовища. Знания предков были утеряны, города, в которых они жили, превращены в прах. Много поколений расы боролись за то, чтобы выжить, и им было не до войн. Но потом люди суши истребили чудовищ, а люди воды отгородились от них, и войны начались вновь. Равнинная раса одерживала в них верх до тех пор, пока водникам не удалось приручить самых страшных чудовищ – исполинских панцирных крабов. С их помощью сорок лет назад водная раса перекроила мир. Крабовые фаланги вторглись на сушу, в Береговой войне разбили ополчение и клешнястым валом прокатились по равнинам, добравшись до самых предгорий. Равнинники были вынуждены заключить позорный мир, с тех пор раса победителей не знает нужды.

Совещание матерей-предводительниц завершилось незадолго до полудня. Едва солнце перевалило через зенит, Сайда вслед за Матерью Барракудой ступила на островную отмель. Трое поднебесников стояли рядом, плечом к плечу, на берегу и ждали, что она скажет. Сайду вновь омыло изнутри сладостной жаркой волной, стоило Сапсану встретить ее взгляд своим.

– Слушайте меня, чужаки, – медленно проговорила Мать Барракуда. – Наши предания говорят, что расы воды и неба никогда не враждовали друг с другом. Но никогда не были и союзниками. Пускай так остается и впредь, воевать за чужой интерес мы не будем. Теперь прощайте.

У Сайды внезапно подломились колени, она бессильно опустилась в воду по пояс.

– Матушка, – едва слышно прошептала Сайда. – Но ведь равнинники истребят их.

Мать Барракуда пожала острыми старческими плечами.

– Нам нет до этого дела, – бросила она и ушла под воду.

* * *

Лагерные костры красными языками сполохов лизали сгущающиеся вечерние сумерки. Исполинскими безмолвными часовыми застыли горы. Там, на отвесных склонах, готовились к войне крылатые стаи. Ласка, ощупывая взглядом острые, словно наконечники копий, вершины, медленно двигалась вдоль костров. Завтра подтянутся последние ополченческие сотни, и воевода отдаст приказ. Предгорья опустели, поднебесники отогнали стада на склоны. Если ополчению удастся прорваться к горным подножиям, обороняющиеся будут вынуждены зарезать овец и коз, и начнется осада – долгая, на измор.

– Ласка!

Сотница обернулась через плечо. Оцелот, рослый, рыжебородый силач и храбрец, ее полусотник и отец двух ее дочерей, манил Ласку рукой. Она нерешительно переступила с ноги на ногу. Приказ о воздержании отдан, за беременность во время войны наказывают, как за трусость – плетьми и позором. Если забеременевшая выдает виновника, то обоих. Желание, однако, раздирало Ласку по ночам, подчас становясь нестерпимым, а Оцелот сильный мужчина, он не потеряет голову и не допустит бесчестья.

Ласка коротко кивнула на чернеющий за лагерными шатрами лес. Оцелот кивнул в ответ, растворился в набухших чернотой сумерках. Когда из-за горных вершин поднялась полная луна, Ласка, намертво стиснув, чтобы не заорать, зубы и вцепившись Оцелоту в плечи, вбирала и вбирала в себя его естество, копьем пронзающее ее нутро и сладостью терзающее сердце…

Она проснулась посреди ночи, осторожно выбралась из мужских объятий, бесшумно поднялась на ноги. Постояла, любуясь залитым лунным светом суровым, мужественным лицом. Нагнувшись, сдула у Оцелота со лба травинку. Счастливо улыбнулась и легко зашагала к лагерю.

* * *

Сапсан оглядел скопившуюся на плоском карнизе стаю. Сорок семь воинов, оставшихся от полутора сотен. В других племенах не лучше – за шесть месяцев осады равнинники выбили две трети способных держать оружие мужчин. Но и сами дальше горных подножий не продвинулись. Семь раз конные и пешие лавины накатывались на склоны. И всякий раз были отбиты и отброшены вспять, так и не добравшись до мест, где заканчивались пастбища и начинались рудные залежи и где, вмурованные в породу, таились кузницы и оружейные мастерские. Сейчас, судя по суете далеко внизу, у подножий готовилась новая атака.

Сапсан кинул взгляд вверх, на гнездовья – прилепившиеся к отвесному склону над головой известняковые хижины, жилые пещеры и гроты. Остались в них лишь женщины, дети и старики. В гнездовьях голод – с гибелью стад не стало молока и сыра, а порции мяса урезаются с каждым днем. Зерно и мука еще есть, но их запасы тоже стремительно тают.

Сапсан с тоской переводил взгляд с одной горной хижины на другую. В каких-то из них были женщины, которых он когда-то любил, а на самом деле лишь думал, что любит. Которые хотели его, отдавались ему и рожали от него сыновей. Ни одна из них не сумела подарить ему того, что он испытал тогда, на островной отмели, с белокурой длинноногой водницей по имени Сайда. И никогда, видимо, не испытает вновь: им не выстоять в этой войне, не уцелеть, всеобщая гибель лишь вопрос времени.

Третьего дня старый Дронго предложил безумный план. Всем вместе сняться с насиженных мест и улететь на ничьи земли, бросив утварь и скарб и забрав с собой лишь то, что можно унести в руках. Отсидеться, сколько возможно, и оттуда нанести по равнинным селениям ответный удар.

– На ничьей земле жить нельзя, – возразил Бекас, вожак стаи из соседнего племени. – Предания говорят, что ничьи земли убивают всякого, кто рискнет задержаться на них.

– У нас нет другого выхода, – насупился старый Дронго. – Если остаться здесь, вскоре всех мужчин уничтожат, а женщины и дети умрут с голоду. Предания много о чем говорят, но они слагались в давние времена. Кто знает, не изменилось ли кое-что с тех пор.

С последним замечанием Сапсан был согласен. Предания были древними, они передавались поднебесниками из уст в уста, из поколения в поколение.

Когда-то, очень давно, человеческая раса была едина. Люди были богаты, могущественны, жили высоко в горах и звались богами. Потом произошел раскол, и боги низвергли с гор самых жадных и жестоких из них. Те заселили равнины, потеряли способность летать и размножились числом несметным. Тогда произошел новый раскол, и победившие в нем равнинники вновь низвергли отколовшихся, на этот раз под воду. Поднебесников по-прежнему почитали и называли богами, но потом та раса, что осталась жить на равнинах, научилась изготовлять оружие, и начались войны. Одна из таких войн взорвала мир и на долгое время погрузила в хаос. После нее и остались земли-убийцы, называемые ничьими – порождающие чудовищ и убивающие людей.

Суета у подножия закончилась. Это было Сапсану знакомо – равнинники построились для атаки. Сейчас там отдадут приказ, и конные отряды метнутся в прорыв вверх по склонам, поддерживаемые сзади пешими ордами.

– Готовьтесь! – хрипло крикнул Сапсан.

Он оглянулся через плечо на напряженные, суровые лица сородичей. Зимородок, Кондор, Вальдшнеп… Кто-то из них умрет еще до полудня. Возможно, с ними умрет и он.

Человеческая масса у подножия пришла в движение. Сапсан дождался, когда передовые отряды преодолели треть расстояния до оружейных мастерских, и, сложив крылья, бросился с карниза вниз.

Он камнем падал на накатывающиеся по вытоптанному войной горному лугу цепи. На расстоянии полета стрелы распластал крылья и сдернул с плеча боевой лук. Стая клином прошла над атакующими, сорок семь отравленных стрел разом обрушились на прикрывшихся щитами всадников. Внизу хватала добычу смерть. Встал на дыбы и сбросил седока конь. Запрокинувшись в седле, сползла на землю черноволосая ополченка. Ткнулся лицом в гриву и выронил не уберегший его щит русый копейщик.

Стая прошла над конными, новый залп проредил цепь наступающих вслед за ними пеших. Сапсан взмыл, увернулся от встречной стрелы, описал петлю и повел сородичей в новый заход. На этот раз смерть не забыла и их. Завертелся в воздухе и рухнул вниз пронзенный метнувшимся от земли копьем Вальдшнеп. Пал на крыло и, теряя высоту, потянул прочь подбитый стрелой Зимородок. Не дотянул, сломался в воздухе и камнем полетел вниз.

Стая вновь взмыла, и Сапсан, наметив себе рослого рыжебородого всадника в голове уцелевшего отряда, выдернул из ножен меч.

* * *

– Матушка!

Мать Барракуда оторвалась от созерцания крабовой кормежки и обернулась к Сайде.

– Матушка, я хотела бы поговорить с тобой наедине.

Мать Барракуда отплыла в сторону.

– В чем дело? – спросила она, окинув акульщицу взглядом и задержав его на мгновение на округлившемся животе.

– У меня будет ребенок, Матушка.

Мать Барракуда пожала плечами. Она не слепая, чтобы не видеть подобных вещей.

– Легких родов, – пожелала Мать Барракуда. – Что-нибудь еще?

– Его отец… – Сайда осеклась и замолчала.

Вот оно что, поняла Мать Барракуда. Она уже забыла, как все это бывает, а у девчонки-несмышленыша первая беременность, и та хочет похвастаться мужчиной, который ее обрюхатил. И наверняка ждет от Матушки бурного восторга по поводу совершенно заурядного жизненного события.

– Кто же он? – вежливо поинтересовалась Мать Барракуда.

– Он, он… – Молодая акульщица замялась. – Он один из тех, кто прилетал на Остров семь месяцев назад. Его зовут Сапсан.

– Что? – опешила Мать Барракуда. – Что ты сказала сейчас?

Девчонка потупилась и не ответила. Мать Барракуда ошеломленно смотрела на нее. Расы не скрещиваются, это она знала точно. На том стоит мир – не скрещиваются даже разные породы рыб, а уж о том, что можно скрестить подводных обитателей с поднебесными, нечего и говорить. Более того – отвращение, которое расы питают друг к другу, само соитие делает невозможным. Мать Барракуда вспомнила историю времен Береговой войны, когда несколько гарпунщиков решили было изнасиловать пленниц. У них ничего не вышло, над гарпунщиками немало после этого потешались.

– Ты шутишь со мной? – строго спросила Мать Барракуда. – Знай, что твои шутки глупы.

– Нет! – девчонка вскинула взгляд. – Клянусь, у меня не было другого мужчины. Матушка, мне страшно подумать, что может произойти из моего чрева.

Мать Барракуда в задумчивости скрестила на груди руки. Если девчонка не врет и зачатие от поднебесника возможно, то… У Матери Барракуды закружилась голова, стоило ей осознать, насколько важно то, о чем она услышала. Было это, однако, невозможно, немыслимо, это противоречило не только преданиям подводного народа, но и самой природе вещей.

– Как это случилось? – бросила Мать Барракуда. – Каким образом этому уроду удалось соединиться с тобой?

– Он не урод, – выпалила в ответ акульщица. – Он, я… Мне кажется, мы с ним полюбили друг друга.

– Что-о-о?! – Мать Барракуда изумленно ахнула. – Ты, девочка, в своем ли уме?

* * *

Ласка приняла на щит пущенную с неба стрелу. Припав к холке, пустила коня в намет навстречу налетающей стае. Поднебесник с искаженным яростью лицом и клинком в отведенной за спину руке несся прямиком на нее. Ласка осадила коня на скаку, вздернула его на дыбы, наотмашь рубанула перед собой. Горец увернулся, взмыл в небо, но на его месте тотчас очутился другой и нанес удар. Завалился на круп зарубленный жеребец, Ласка вылетела из седла, покатилась по лугу. Вскочила на ноги, в десяти шагах слева могучий поднебесник с дерзким и хищным лицом рубился на мечах с Оцелотом. Отбил выпад, клинок вылетел у полусотника из ладони.

– Оцелот! – зашлась в отчаянном крике Ласка. – Оцелот!

Поднебесник взмахнул клинком, развалил Оцелота пополам и взмыл в небо. От горя Ласка на миг потеряла голову, бросилась за ним вслед. Опомнилась, метнулась к жеребцу Оцелота, хрипом заходясь от ярости, вскочила в седло. Мимо промчался конь, волоча за собой запутавшегося в стременах убитого седока.

– Вперед! – хриплым, сорванным голосом закричала Ласка. – Вперед!

Во главе трех десятков всадников и спешащей вслед за ними пехотной полусотни она погнала жеребца вверх по склону. Впереди стая группировалась в воздухе для новой атаки. Ласка плохо помнила, что было дальше. Храпели кони, умирали люди, кто-то истошно орал за спиной «Отбой!», но она, не обращая внимания, гнала и гнала коня.

* * *

Пущенное с двух десятков шагов копье перебило Сапсану крыло. Его закружило, меч выпал из ослабевшей руки. Тщетно пытаясь удержаться на уцелевшем крыле, Сапсан падал. Чудом выровнялся, поймал воздушный поток, превозмогая боль, потянул над стелющимся по горному склону лесу. На лету оглянулся: позади рубились с равнинниками остатки потерявшей вожака стаи.

Крыло надломилось, Сапсан рухнул вниз. Грянулся о верхушку разлапистой горной ели, ломая ветви, полетел к земле. Упал на нее плашмя лицом вниз, рыча от боли, перевернулся на бок. Дрожащими руками ощупал переломанные крылья, застонал от бессилия. Собрав волю, встал на колени, затем поднялся. Подобрал отлетевший в сторону при падении боевой лук и на нетвердых ногах заковылял по склону вниз, туда, где стихал уже шум сражения.

На всадника Сапсан напоролся, едва выбравшись на опушку. Конь еле переставлял ноги, всадник, отпустив поводья, мотался в седле. Сапсан вырвал из колчана отравленную стрелу, в этот момент равнинник вздернул голову, и их взгляды встретились.

Женщина, понял Сапсан, углядев метнувшееся на ветру облако светлых волос. Мгновение он помедлил, затем ожесточенно пустил стрелу. Равнинница взмахнула руками, завалилась назад и рухнула с коня оземь.

Сапсан сплюнул, постоял, ухватившись за еловый ствол, затем побрел к упавшей. Он сам не знал зачем. Пройдет немного времени, и яд горной змеи сделает свое дело. Что-то, однако, было в этой равниннице, отличающее ее от дюжин других, которых Сапсан зарубил или застрелил из лука. Он не понимал, что именно, но было определенно.

Сапсан приблизился. Равнинница, раскинув руки, лежала на земле навзничь. Стрела, пробив тонкую металлическую рубаху, впилась в тело между грудей. Сапсан шагнул ближе, взглянул умирающей в лицо и оцепенел, забыв даже о боли в покореженных крыльях. Равнинница была похожа на ту, белокурую и голубоглазую с островной отмели. Да что там похожа – чуть ли не одно лицо, только та, что лежала сейчас без сознания перед ним, была на пять-шесть лет старше и без плавников.

Сапсан метнулся, с ходу пал перед равнинницей на колени, вырвал стрелу, через голову стащил металлическую рубаху и разодрал исподнее. Сглотнул: у них и форма груди была одинаковая. Яд уже начал действовать, вокруг раны растекалось синюшное пятно. Сапсан охнул, выдернул из-за пояса кинжал, накрест полоснул острием по ране. Припал к ней и стал отсасывать кровь.

* * *

– Так я и думала. – Мать Барракуда осмотрела произведенного на свет Сайдой мальчика. – Что ж… Завтра я отправлю в равнинные селения гонцов. Если война еще не закончилась, мы ее остановим.

Матери-предводительницы соседних племен согласно кивнули. Младенец умостился у Сайды в руках. У него были плавники за плечами, в том же месте, где у любого водника. Но вдобавок к ним из плеч у него росли крылья, пока еще совсем крохотные, неоперившиеся.

– Если среди поднебесного племени найдется еще несколько мужчин, подобных этому твоему Сапсану. – Мать Барракуда пристально глядела Сайде в глаза. – И если у нас найдется хотя бы несколько женщин, подобных тебе…

– Что тогда? – подалась вперед Сайда.

Мать Барракуда неожиданно подмигнула.

– У равнинников есть свои предания, – поведала она. – Отличающиеся от наших. Они гласят, что человеческая раса была когда-то едина и жила на равнинах. Но потом, после большой войны, уцелевшие люди изменились. У равнинников для этих изменений есть особое слово – мутация. Я слыхала его от пленных во времена Береговой войны. Часть мутантов стала жить под водой, как рыбы. Часть – в горных гнездовьях, подобно птицам. Не мутировавшие сохранили тот образ жизни, который был свойственен людям раньше. Появились три расы. С каждым днем они отдалялись друг от друга до тех пор, пока полностью не обособились. Но вместе с тем легенды равнинников говорят, что так будет продолжаться не вечно. Что настанет время, и расы соединятся вновь. В одну, более могущественную и умелую, чем каждая из трех по отдельности. Я полагаю, первый день этого времени уже настал.

– Что же теперь, Матушка? – растерянно спросила Сайда.

– Теперь? Надеюсь, войне мы положим конец. Когда твой сын немного подрастет, я отправлю с тобой вверх по реке двадцать акульщиц. Посмотрим, сумеешь ли ты вновь найти этого человека с птичьим именем.

* * *

Ласка подбросила сучьев в костер и взглянула в глаза сидящему на корточках Сапсану.

– Завтра я ухожу, – сказала она. – Никогда бы не поверила, что смогу несколько месяцев прожить бок о бок с врагом. Ты выходил меня, и я должна быть тебе благодарна. Но ты мой враг и убил отца моих дочерей, поэтому я не стану благодарить.

Сапсан поднялся на ноги. Повел крыльями, поморщился от боли в неправильно сросшихся костях. Огляделся с тоской. Горный склон опустел, так же как известняковые хижины, пещеры и гроты – поднебесники снялись с гнездовий и улетели в ничьи земли. Победители свернули походные лагеря и откатились на равнины.

– Значит, завтра уходишь, – проговорил Сапсан задумчиво. – Ты могла бы остаться со мной.

– Зачем?

Сапсан долго не отвечал. Глядел в землю, вдыхал запах жарящихся на прутьях грибов.

– Тебя ведь сородичи не примут, – сказал он наконец. – Возможно, подвергнут позору за предательство. Возможно, казнят. Ты могла бы остаться и жить со мной, как с мужчиной.

– Ты спятил? – Ласка отшатнулась.

– Я в своем уме. Пока ты лежала в беспамятстве, я много раз мог взять тебя. Но не стал.

Ласка издевательски расхохоталась.

– Ты? – переспросила она, отсмеявшись. – Меня? Ты наверняка повредился умом. У тебя ничего не вышло бы, поднебесник.

Сапсан вскинул на нее взгляд.

– Вдохни воздух, – велел он. – Чувствуешь ли ты мой слякотный отвратный запах?

Ласка вздрогнула.

– Нет, – неуверенно проговорила она. – Хотя… Нет, не чувствую.

Сапсан кивнул.

– Не понимаешь? – обронил он. – Однажды у меня была женщина. Когда она приблизилась ко мне впервые, от нее несло тиной. Ты поняла? Затхлым, несвежим смрадом. Это потому, что за спиной у нее росли плавники, а на шее были шрамы от жабр. Но стоило мне раз посмотреть на нее, и запах пропал, сгинул. Знаешь, почему я оставил тебя в живых?

– Почему? – эхом откликнулась Ласка.

Сапсан опустил голову.

– Ты все равно не поверишь, – сказал он глухо. – Мне уже не взлететь, а значит, не добраться до моря. Я никогда больше ее не увижу. И я думал… Не важно, я был неправ. Не жди до завтра, ступай, я не хочу больше тебя видеть.

– Ты гонишь меня? – едва слышно прошептала Ласка. До нее внезапно дошло, о чем говорил этот чужак с перебитыми крыльями. – Я похожа на нее, да?

Сапсан стиснул зубы.

– Мужчины моего народа рождаются реже женщин, – сказал он, – а умирают гораздо чаще. Поэтому у наших мужчин по несколько женщин, и верность для нас – ничто. Ты права: я, видать, повредился умом, когда думал, что могу хранить верность одной женщине с другой. А может быть, мой рассудок ни при чем и у нас попросту настали новые времена. Теперь ступай.

– Что ж, – выдохнула Ласка. – Прощай.

Она стремительно зашагала прочь, потом побежала. Новые времена, навязчиво думала она на бегу. Он прав, настали новые времена. Она не была уверена, что не захочет вернуться.

Сапсан долго смотрел ей вслед. Вот и все, с горечью думал он. Новые времена настали не для него. С перебитыми крыльями ему не добраться ни до ничьих земель, ни до моря. Три последних месяца он прожил по ошибке. Опустив голову, Сапсан медленно побрел вниз по склону, туда, где ярился на донных камнях стремительный горный ручей. На берегу встал на колени, до ломоты в зубах лакал ледяную чистую воду. Поднялся, безучастно посмотрел вниз. Где-то там ручей расширялся, набирал мощь и превращался в полноводную реку. Сапсан не знал, что вверх по этой реке уже спешат в предгорья два десятка акульщиц.

Николай Возняков

Моя

Вчера аластры убили лейтенанта Зэва. Красавчика Зэва, везунчика Зэва. И как убили… Сегодня с утра прямо над фиолетовым колышущимся под ветрами полем, что разделяет нас и их, появился огромный экран. На нем во всех подробностях, в красках транслировалось это… Казнь? Пиршество? Смотреть, как сильное гибкое тело бьется в склизких розоватых отростках, как они затыкают зашедшийся в крике рот, как кожа стекает черными каплями, было нельзя, не нужно. Но пялился весь отряд, кроме тех, у кого срочная работа. У Сэма нервы сдали почти сразу, он кинулся к огневой, не дожидаясь приказа. Бесшумный залп, оранжевый вихрь – и ничего. Ни фига не сделалось этому экрану. Может, и экрана никакого нет, а голограмма какая-нибудь.

К вечеру народ созрел. Прямо так и чувствовалось, что все готовы хоть прямо сейчас выдвинуться и снести «Пятно» с лица земли. Какой еще земли… Земля – далеко, за два гиперперехода. Земля прислала нас на первую по расстоянию доступности водно-кислородную планету с приказом: закрепиться, исследовать, готовить экспансию. А как же, вся история человечества – экспансия. Крестовые походы, открытие Америки, мировые войны, терраформирование Марса. Вся суть человечества в этом: искать, найти, победить. Уже почти сто лет не было достойной цели. Марс – наш, хоть не кукурузные там поля, а всего лишь генно-модифицированных водорослей. Большие войны остались в далеком прошлом, еще немного, и победный дух угаснет совсем.

А вдруг такая удача: супертелескоп с орбиты Плутона разглядел ЕЕ. Красавица, кислород, вода, расстояние до звезды оптимальное. Так и назвали: Она. Словно женщина, которую надо покорить, сделать своей. Не стоило бы брать в отряд женщин. Продержались бы как-нибудь на киберсистемах. Все равно нас слишком мало, чтобы основать полноценную колонию. Но международное право, но конкурс открытый. Лея, инженер по гидропонике, белокурая бестия с пронзительными серыми глазами. Натка, стажер-исследователь. Пухленькая смуглянка Нора. И Ласточка – темный ворох косичек, кожа цвета кофе. Моя. Единственная. Чтобы попасть в экспедицию, год отслужила в чрезвычайниках.

Все они были его, Зэва. Кроме Ласточки. Что он такое делал с ними, чего не могли другие, поди, пойми. Внешность? Темные кудри, хищный нос с горбинкой, всегдашняя ухмылочка. Но красивых парней в экспедиции много. Нет, девчонки не хранили ему верность. Когда всего двенадцать на пятьдесят шесть мужчин, трудно ожидать иного. Но ему стоило только улыбнуться, небрежно обернувшись на женский смех. И все знали, ночью наш лейтенант не останется в одиночестве.

Как-то Громила Бен, самый сильный среди бойцов, спросил:

– Чем ты берешь их, а?

– Дурак, ты все думаешь, как взять. А я отдаюсь каждой. И она думает, что хотя бы на эту ночь единственная и любимая. Я просто люблю их. Всех. Знаю, что приятно той, что другой. С одной перебираю драгоценные воспоминания детства, с другой – строг и жесток.

– Лицемер! – презрительно выплюнул Бен.

– Не лицемер, а лицедей. А ты туп, как щупальце аластра, – улыбнулся Зэв и добавил, весело глядя в покрасневшее от гнева лицо: – Хочешь поединок?

Да, я позволил им драться, без оружия, конечно. Почему-то был уверен, что все обойдется. И не зря. Зрелище оказалось просто фантастическое. Два бойца с совершенно разной техникой. Зэв почти взлетал в прыжке, обрушиваясь сверху. Бен пытался подмять под себя, придавить весом. И это ему почти удалось, но тут не выдержала Нора. От ее визга даже наш силач дрогнул на секунду, этого оказалось достаточно, чтобы легкое тело выскользнуло из захвата, и вот уже изрядно помятый, но все еще бодрый лейтенант на пару минут прижал какую-то точку на шее соперника. Всего лишь двумя пальцами. Бен обмяк, глаза его закатились.

– Это нечестная победа, – пенял я ему позже, уже в столовой.

– Да ладно, если бы я хотел, мог бы пережать ему сонную в самом начале. Но тогда никакой развлекухи. А что было делать, Бен в два раза тяжелее. Раздавил бы меня, как червяка. Бен, не сердишься?

Бен, конечно, сердился. Но показывать это совсем не хотел. Выпили вместе, а что еще оставалось, и вскоре вместе запели «Космическую походную».

Удача Зэва любила. Кто первым притащил на базу кусок аластра, как выразился Док? Он, конечно.

– Подумаешь, – распинался храбрец в столовой, – всего-то и надо было в канистру налить немного сахарного сиропа. Оно само заползло, детеныши всегда на сладкое падки. Осталось только крышечку завинтить.

Док, конечно, не знал, куда деваться от счастья. Всю лабу на уши поставил, чего только не делали с образцом. Не очень-то я в этом разбираюсь. Боялся только, что они на нас всей силой Пятна попрут. Как знать, вдруг и вправду детеныш. И ведь доисследовались: аластры разумны. Не так, конечно, как мы. У них язык, как Док уверил, химический и волновой. Хотя наша речь ведь тоже волны, звуковые, а у них – электромагнитные. Наша лаба – нереально крута. Смогли составить пусть небольшой, но «словарик». А оно сдохло, даже геном прочитать успели только фрагментарно.

Мы составили «извинительное сообщение». А как иначе? С Земли приказ придет не завтра, а помощь и того позже. Решили: мнение о разумности попридержать, не распространяться в отряде. Зонды-автоматы обшарили планету, установили, что пятен всего пять. В случае чего, небольшое подкрепление с родины – и ОНА будет нашей. Подумаешь, «умные сопли», может, у нас дома плесень тоже чего-то там себе воображает.

Удивительное дело, на сообщение пришел ответ, и его даже удалось расшифровать. Извинение было принято. И даже предложено «общение», точнее перевести не удалось. Общение налаживали вдвоем с Доком, лишние лица ни к чему. Аластры больше всего заинтересовались нашим оружием. Как только узнали? Потенциальный враг? А время шло. Местный год миновал, с Земли – ничего. А у нас мощностей нет для запроса. А вдруг там, на Земле, неладно? И не до нас. Те, кто в лабе, всем довольны, знай образцы исследуют. А бойцам тошно. Кибербабы надоели, спорт-драки – так, размяться. От еды из микроводорослей уже с души воротит. И я решился. Выменял у аборигенов семена. На бластеры, вакуум-гранаты и еще кое-что по мелочи.

Выросли какие-то хреновины желтые, висят на ветках, словно огурцы, но большие и мягкие. Вкусными показались после хлеба из водорослей, мяса из водорослей, сливок из них же.

И все вроде бы хорошо. Бойцы за посадками ухаживают, ворчат, но дело делают. Лаба работает. Зэв… Зэв, гадина, к Ласточке стал клинья подбивать. И смотрю, она уже улыбается его шуточкам. Странная оказалась. Думал, моя. Навсегда. А она после первого раза не захотела больше.

Что там у них вышло, не знаю. Но только говорили, что видели лейтенанта в столовой одного, мрачного, словно здешний закат. Закаты тут на загляденье: тучи черные, Никамета, звезда местная, – мясного такого цвета. Даже и не поймешь, почему неприятно смотреть. И будто бы похвалился Зэв, раз ласточка-птичка не дает, он аластрову девку себе добудет. Девки стали появляться недавно. Мы их в оптику нагляделись. Росточка небольшого, крутобедрые, губки бантиком, кудряшки беленькие. Куколки. Что за… Док уверял, иллюзия это. Доказывал, что нет там никого. Все же побаивались бойцы Пятна, глядеть – глядели, но не лезли. Но не Зэв. Его разве удержишь.

Вчера аластры убили лейтенанта Зэва. Завтра вся огневая мощь нашего отряда обрушится на Пятно. Хватит. ОНА будет нашей. Иначе нельзя, иначе мы все превратимся в плесень.

Михаил Меро

Вся тяжесть мира

За распахнутым настежь окном пылал июльский полдень, и трель жаворонка плавилась в раскаленном воздухе. А на огромной кровати из дуба в окружении семи обнаженных девиц лежал мужчина атлетического телосложения. Многое было в нем необычно – и узлы неправдоподобных мышц, и янтарные глаза, и символ мужественности невиданных размеров, но более всего – его кожа самого чистого голубого цвета, какой можно увидеть лишь на свежих лепестках незабудки да в небе – морозным ясным днем.

– Шакра, расскажи нам еще что-нибудь! – умоляли девицы, но он молчал.

И только когда к синим губам поднесли кружку вина, а одна из девиц оседлала его орудие любви, он заговорил тем глубоким сильным голосом, от которого мурашки выступают на женской коже и твердеют сосцы.

– Первое слово после любовного соития должно произносить мужчине. Я видел множество ужасных последствий нарушения этого правила. Когда так поступают боги, от их связи рождаются ядовитые и уродливые твари. Если же людям доведется преступить закон, нескончаемая цепь несчастий преследует их до самой смерти и даже за порогом бытия не оставляет в покое…

Девицы внимали каждому его слову, едва ли понимая хоть что-то из сказанного. Они были готовы слушать его дни напролет, чем, собственно говоря, и занимались, поочередно ублажая всеми известными женщинам способами да подливая крепкого вина. Так что уже целый месяц единственный бордель в городе не принимал клиентов, все внимание уделяя только одному Шакре. Но никто из завсегдатаев и помыслить не мог возмутиться: тот июньский день, когда появился этот странный голубокожий человек, горожане запомнили надолго…

* * *

Когда Шакра, восседая на огромном красном слоне, опустился с безоблачного неба прямо на ратушную площадь, в городе началась паника. Торговцы в ужасе бросались прочь, позабыв свой товар. Уважаемые горожане, визжа и толкаясь, врывались в ближайшие дома и забирались в подвалы, где уже сидели перепуганные хозяева. В считаные секунды вся площадь обезлюдела.

Пришелец оставался невозмутим. Он направил слона вниз, и тот мягко приземлился на свободном пятачке между деревянными палатками на все четыре столбообразных ноги. Хоботом подхватил с телеги кочан капусты и отправил в огромный треугольник рта между золотых бивней.

– Айравата, оставь людям их пищу!

Шакра соскользнул со спины слона, обвел взглядом торговые ряды и уверенным шагом направился к единственному оставшемуся на площади горожанину.

– Что вы делаете, чтобы все забыть?

Спросил он это у хмельного с утра сапожника, всецело погруженного в ремонт пары ботов. Даже не удосужившись посмотреть на спросившего и не удивившись смыслу вопроса, он сердито буркнул:

– Вино хлещем и в бордель ходим.

– Бордель? – переспросил пришелец.

– Последний дом за мостом, – все так же не поднимая головы, произнес сапожник, маленьким молоточком показывая направление. – Ты нездешний, что ли?

Самые смелые и нетерпеливые граждане, поспешившие покинуть свои убежища, могли наблюдать, как голубокожий пришелец в пестрых свободных одеждах шагал по улице, а над ним плыл красный слон и закрывал хозяина своей тушей от палящего солнца.

* * *

Это сакральное сочетание – вино и женщина – откупоривало сосуд его молчания. И тогда говорил он о самых странных вещах, какие только доводилось слышать девицам.

В этот раз ублажала его рыжеволосая Радмила, остальные же девицы робко подслушивали за дверью.

– Везде есть люди, – говорил Шакра. – Куда бы ни занес меня Айравата – всюду я видел города и деревушки, шалаши и землянки. У корней Древа Ашваттха и на вершине его, на самом крохотном листочке его. Упадет перо с крыла Бедавонга в Океан – и на нем появляются люди. Взобьет пену хвостом рыба Шош – и на самых крохотных пузырьках растут города. Везде люди строят дома, рожают детей, воюют за женщин и скот, молятся своим богам. Зачем нас так много, думал я раньше, зачем?

– И правда – зачем? – переспросила Радмила.

– Мне кажется, люди – это само время. Не было бы нас – ничего бы не менялось под Древом Ашваттха.

– Выходит, мы только разрушаем?

– Меня учили так – что было единожды создано, никогда уже не исчезнет, но будет менять формы и обличья, собираться воедино и вновь разлетаться в пыль. И люди – это та сила, что движет все сущее.

* * *

Войдя в двухэтажный домик на окраине, Шакра увидел очень легко одетых девиц, скучавших на потертых диванчиках, и ему стало понятно значение слова «бордель». Удушающе пахло потом и переспевшими фруктами. Полновластная владелица этого заведения Хелен Покорна стояла за конторкой, вытирая мокрые подбородки полотенцем. Увидев вошедшего, она обмерла. Людей с кожей такого цвета в жизни ей довелось повидать, но все они были покойниками.

– Мне нужно жилье, женщину и вина, – произнес гость, едва помещавшийся под потолком.

Казалось, слова его заставили госпожу Покорну прийти в себя. Перед ней стоял вполне себе нормальный мужик, с обычными мужскими желаниями, хоть и непривычного цвета.

– У нас не гостиница, – заявила она. – Покувыркался с девушкой – освободил комнату!

Гость подошел к конторке и высыпал из огромной ладони горсть золотых пластинок. То, что это золото, хозяйка поняла, еще когда они со звоном заскакали по лакированному дереву. Но это были не кроны. Формой и фактурой они больше всего походили на чешую огромной рыбины. «Где водятся такие рыбы?» – спросила она себя, и ей стало жутко.

– Все, что пожелаете, мой господин! – расплылась она в услужливой улыбке. – У нас лучшие девочки во всей империи, чистенькие, уютные комнатки, где вам никто не будет мешать, а вино – какое не стыдно отправлять в столицу…

Госпожа Покорна продолжала щебетать с неослабевающей экспрессией, но все больше убеждалась, что гость пропускает ее слова мимо ушей. Хуже того, на его широком скуластом лице она не могла прочесть ни единой эмоции, чего за тридцать лет тесного общения с мужчинами еще не случалось.

– Выберете девочку? – кивнула хозяйка в сторону застывших в напряжении девиц, которых прошибал холодный пот от одной мысли, что придется ублажать этого жутковатого гостя.

Шакра лишь бросил в их сторону мимолетный взгляд, и госпожа Покорна решила, что гость доверился ее вкусу. Диванчик с девицами, казалось, как еж ощетинился умоляющими взглядами «только не меня!».

– Дарена! – наконец выбрала она девицу, по ее мнению, достойную важного гостя. – Проводи господина в комнату и обслужи, как надлежит.

Вмиг побледневшая фигуристая шатеночка переводила взгляд с хозяйки на гостя и не знала, кого ей больше бояться. Долго колебаться ей не пришлось – в ее мягкие части впились сразу три булавки, так что она подскочила с дивана, а спустя минуту уже вела под руку на второй этаж самого странного клиента в своей жизни.

– Откуда ты? – спросила она, когда они остались одни.

– Того места больше нет.

* * *

В тот день и час, когда с ним была Бажена, он впервые начал рассказывать о себе. Вино ли попалось крепче обычного или лоно девицы пылало особым жаром, так или иначе, Шакра совершил первые любовные движения и заговорил:

– Зло усмехнувшись, Судьба распорядилась так, что я, уродливый калека, родился в роду прославленных воинов. Отец мой правил боевым слоном и был награжден правителем за отвагу в сражениях. Старшие братья мои служили в охране купеческих караванов. А я… Когда мать родила меня, едва способного дышать, отец даже не удосужился выбрать мне мужское имя…

Бажена почувствовала, как напряглись огромные ладони на ее бедрах.

– Я выжил, но чем больше рос, тем уродливее становилось мое тело. Сверстники называли меня обезьяной, приросшей ртом к собственной заднице – и, сейчас могу признать, это было самое точное мое описание…

– Но ты ведь не такой! – запротестовала Бажена. – Ты выглядишь, как греческий бог!

А Шакра продолжал:

– …так что я был обречен расти вместе с сестрами, спать с ними в одной кровати, есть из одной посуды, расчесывать им волосы и заплетать косы. После заката мы собирались у очага, шили приданое для моих старших сестер и слушали женские истории, каких воины стыдятся пуще бессилия.

Мать рассказывала, как появился наш мир. Когда-то в безбрежном Океане не было ни клочка суши, но живые твари кишели повсюду. Ат, отделивший свет от тьмы, собрал вместе всех жителей Океана и приказал принести горсть земли со дна. Многие ныряли, но немногие добирались до цели. Иные забывали, зачем ныряли, и оставались жить в глубинах. Одной лишь черепахе Курме удалось принести немного земли на своих когтях. Из этой земли Ат сотворил целый мир и положил Курме вечно носить его на своем панцире.

– Странная награда за верную службу, – отозвалась Бажена, до которой голос Шакры доносился как с другой планеты, но движения его проникали в самую душу.

– Много позже я узнал продолжение этой истории. Оказалось, что успеха достигали и другие твари – киты, жабы, крылатые змеи… Каждый считал себя первым и хотел награды. И никто не остался обделен – каждому Ат водружал мир на спину.

– Не очень-то честно со стороны этого Ата, – произнесла девица. – Стали бы они нырять, если бы знали, что за награда им будет за это.

– Мне кажется, они знали. Возможно, в этом и был смысл их существования – рано или поздно стать основой для нового клочка земли. Согласись, неплохая карьера для твари, которая всего лишь один из бесчисленного множества плодов мирового древа Ашваттха, упавших в бескрайний Океан.

* * *

В то время, когда Шакра забывался с вином и девицами, горожане ловили мельчайшие слухи о нем. Раньше всего разнеслась весть, что в постели он неутомим и страстен, у него золотые глаза, а кожа голубого цвета абсолютно везде, даже на том самом мужском органе, который, как шептались торговки на площади, размеры имеет нечеловеческие.

Примерно то же самое узнал бургомистр города, выслушав отчет госпожи Покорной и приняв от нее в виде доказательства дюжину золотых чешуек.

– Формально этот субъект не нарушает никаких законов, – заключил он, поглаживая затянутое в жилетку брюшко. – Как вы утверждаете, очень щедро платит за девочек, стол и кров. Кроме того, и носа не кажет на улицу – лежит себе в постели с… кхм… Словом, городу от него – ничего, кроме пользы.

Пальцы его перебирали золотые чешуйки, а сам он буравил взглядом молодого пастора.

– Дьявольское это золото! – неуверенно произнес пастор. – Чешуей змия-искусителя за блуд расплачивается, нехристь!

Бургомистр тяжело вздохнул и переложил ему в руку три золотые чешуйки.

– Докажите, святой отец! Окропите святой водой, молитву прочтите, возложите распятие… Коли спадет наваждение и станет это золото трухой или, допустим, навозом – мы примем в отношении него все меры, кои вы посчитаете нужными.

А госпоже Покорной сказал:

– Узнайте, надолго ли у нас этот феномен. Золото – оно, конечно, лишним не бывает, но не хотелось бы, чтобы наш город прославился голубокожими донжуанами. И слон этот летающий, прости меня, Господи… Где там его видели в последний раз?..

* * *

Бывало и такое, что сразу двум девицам дарил Шакра свои ласки. И если по правую руку лежала белокурая Воислава, то слева непременно можно было обнаружить смуглую Всемилу. Не заботясь о том, слушают ли его, он рассказывал о себе и, не желая того, заново переживал те дни, когда жизнь вывернулась наизнанку.

– В тот вечер я сторожил одежду своих сестер, пока они нагишом купались в речке, и не заметил, как седая волосатая лягушка подкралась ко мне…

Этот миг он вспоминал потом множество раз. Мерзкое ощущение, когда что-то мокрое и холодное коснулось его руки, – и завораживающий взгляд выпученных лягушачьих глазок. Она властно посмотрела прямо ему в глаза и произнесла:

– Я – бог, создавший тебя! Готов ли ты служить мне?

От испуга он заверещал как девчонка, схватил попавшийся под руку камень и с размаху ударил по лягушке, так что кровь и внутренности брызнули во все стороны. «Померещилось, – думал он. – Или чья-то злая шутка?» Но тут заговорил камень, измазанный в лягушачьей крови, и не было сил выбросить его – а только слушать и ужасаться услышанному.

– Я – Вритра. Тот, из мыслей которого рождаются люди. Я придумал тебя, и уродство твое, и судьбу твою. Готов ли ты служить мне? Или хочешь и дальше влачить пустую и бесславную жизнь, до самой смерти видя, как женщины отворачиваются от тебя, а мужчины плюют тебе под ноги?

Каждое слово отзывалось болью в его сердце. Так все и было – или даже хуже. Но голос камня мог и ласкать, обещая несбыточное.

– Я могу сделать так, что о тебе будут слагать легенды. Никто из людей не сравнится с тобой в силе и доблести. Имя твое будет известно в тысячах миров…

– У меня нет имени, – сказал он, сознавая, что уже согласен служить этому голосу, назвавшемуся богом, – в чем бы ни состояла служба калеки.

Камень облегченно рассмеялся.

– Назовем тебя – Шакра и силу дадим под стать имени.

Он видел, как камень плавится в руке и впитывается в кожу. Тело его пронзила яростная боль – казалось, что-то рвется выбраться наружу. Померкло в глазах, и сквозь жуткий хруст, с каким мясо отрывают от кости, слышал он, как сестры его убегают, крича, что демоны забрали их брата…

Потом были минуты бесконечной эйфории, когда он осматривал свое новое тело, любовался в зеркало воды своими мышцами, длинными сильными ногами, мужественными чертами лица… Совершенное тело, какому позавидовал бы любой мужчина в деревне – и это был он сам, еще недавно жалкий уродец.

Рядом с ним обозначился зыбкий силуэт, как если бы дымные струйки сплелись в ладную человеческую фигуру.

– Ты теперь не просто могуч, Шакра. Оружие твое всегда при тебе и всегда наготове – только подумай о жаркой и кровавой битве, представь себе ненавистные лица врагов, ощути, как вонзается сталь в их гнусную плоть…

Шакра представил… и из рук его начали расти мечи – длинные, обоюдоострые, из розоватой стали, будто отражалась в них еще не пролитая кровь. Они кромсали толстые стволы деревьев, как капусту, и тонкими пластинами нарезали валуны, точно те были из масла.

– Воину нужен верный боевой слон, не правда ли?

Дымчатая фигура указала на одно из низких облаков, окрашенных заходящим солнцем в багрянец и золото. Облако вмиг смяли незримые руки и вылепили точно из глины меднокожего слона, прекраснее которого Шакра не видел в своей жизни.

– Айравата подчинится только богоравному герою, – говорил Вритра. – Он презирает трусость, сомнение, жалость к врагам. Он затопчет робкого и нерешительного.

Потом Шакра впервые летел на слоне, поднимавшемся все выше, так что взору открывалась вся земля до самых окраин – плоская, как лепешка из овечьего молока. И он чувствовал себя воплощенной Смертью.

Смерть крошила хищных стрекоз мечами розовой стали, прорубалась сквозь стаи отвратительных кожистых птиц, настигала зловонных химер… Задыхалась от запаха пролитой крови, но понимала, что это только разминка. Настоящая цель стократ опаснее – и она все ближе…

Шакра снова был здесь, в кровати из дуба, рядом с девушками, замершими в ожидании продолжения.

– Я понял, кто был моей целью – узнал ее из рассказов матери, из ее любимых орнаментов. Курма тоже узнала меня – она знает каждого, кто живет на ней. Она была беззащитна, но мечи мои без колебания сделали свою работу. Хлынула кровь, и голова Курмы отвалилась от тела. Только тогда спало безумие, и я понял, что натворил.

Шакра замолк. В уголках глаз застыли кровавые слезы.

– Принесите вина, – внезапно заорал он. – Я опять трезвый!

Всемила скатилась с кровати и, как была голая, побежала вниз.

Он пил долго и жадно, будто последние дни ему не доставалось ни капли.

– Курма тонула медленно и неотвратимо. Я видел, как реки обратились вспять и вода хлынула из колодцев. Видел, как она входила в открытые двери, как начинала переливаться через распахнутые окна. Как крыши уходили под воду, как люди, пытавшиеся на них спастись, воздевали руки к небу… Под водой скрывались равнины и холмы, леса и горы. Последние вершины, на которых никогда не таял снег, исчезли в Океане – и я понял, что теперь нет у меня дома, нет судьбы, и то, что считается душой, умерло вместе с Курмой…

Когда Шакра замолчал, девицы рыдали в голос, но не верили ни единому его слову.

* * *

Постепенно слухи о Шакре вытеснили из умов горожан все прочие, мелкие и житейские. Дарена или Часлава, обычно ходившие на рынок за снедью, стали задерживаться на площади гораздо дольше обычного. В меру своей памяти и ораторских способностей, они пересказывали услышанное от голубокожего гиганта. Немногие были столь любопытны, что отваживались расспрашивать девиц из борделя. Но от тех немногих подробности узнавал весь город.

В один из будних дней через весь город на взмыленной лошади пронесся крестьянин совершенно безумного вида. Он ломился в дом бургомистра и кричал, что сегодня утром красный слон опустошил его огород и улетел за облака!

Бургомистр слушал его с балкона, попивая кофе, и с возрастающим раздражением просил успокоиться, а потом и вовсе грозился упечь в психушку. Он сам, как и многочисленные свидетели этой неприятной сцены, безусловно, верил несчастному, но не находил нужным утруждать себя даже самым бесплодным сочувствием.

Каждый в городе знал, что на рассвете слон с нездешним именем Айравата прилетает к борделю и стучит хоботом в окно, желая увидеть хозяина. Когда Шакра появляется в окне, слон снова взмывает в небо. Очевидно, что пищи такому огромному животному, да еще с такими удивительными способностями, нужно много, и где он ее добывает – явно не проблема города. Все горожане были единодушны в этом мнении.

* * *

– Как думаешь, на чем стоит ваш мир? – спросил однажды Шакра черноокую Малушу, отдыхая после очередного любовного сражения.

Девица рассмеялась.

– Наш мир не плоский, а круглый как яблоко, – сказала она мягко, как несмышленому ребенку. – И он вращается в безграничной пустоте на мече архангела Михаила.

– Не слишком удачное занятие для архангела, – заметил Шакра.

– Что может быть почетнее, чем держать мир, созданный Господом?!

– В другом мире мне рассказывали, что мир их – это бублик, вращающийся на мужском органе Атланта. И они были недалеки от истины.

– Ты говоришь такую чепуху и не смущаешься тем, что тебе никто не верит…

– Я не хочу, чтобы вы мне верили, – отвечал Шакра, – правда всегда слишком страшна. Видел я город, где мудрецы вычислили судьбу своего мира. Вычисления эти были так убедительны, что все поверили. И стали ждать конца. Перестали растить хлеб, кормить скот, перестали есть и пить. Лежали на улицах, смотрели в небо и умирали один за другим. Последний из людей, слишком глупый, чтобы понять правду, узрел, как мир его проглотила змея Хо.

– Ты славный и странный, – говорила Малуша и целовала синие губы.

– Я видел твой мир со стороны. Говоришь, он круглый как яблоко? Он и есть яблоко, падающее в безграничный океан с Древа Ашваттха.

* * *

День рождения госпожи Покорной отмечали в узком кругу. Во главе стола сидел Шакра, ради такого события впервые сошедший вниз.

– Ты нам прям как родной стал! – говорила захмелевшая хозяйка, а сама думала, что такого клиента ей, должно быть, послала сама Дева Мария.

Увлеченная этими мыслями, госпожа Покорна не могла понять, отчего вдруг девицы отчаянно завизжали и повыскакивали из-за стола, опрокидывая посуду. А причиной было то, что запеченный целиком поросенок выплюнул яблоко, повернул пятачок к Шакре и произнес глубоким властным голосом:

– Я – бог, создавший тебя! Готов ли ты служить мне?

Ответом ему был рев, полный боли и ярости. Шакра хватал со стола ножи и вилки, но они текли сквозь его пальцы. Поймал одну из визжащих девиц, не узнавая ее, кричал прямо в лицо:

– Выколи мне глаза! Возьми нож и выколи мне глаза!

Выбежал на улицу, выломав тяжелую дверь вместе с частью стены, и споткнулся о требовательное многоголосие. Каждый гранитный булыжник под ногами открывал уродливый рот и задавал все тот же вопрос:

– Готов ли ты снова служить мне, Шакра? Готов ли ты?!

Из рук его снова рвались испить свежей крови обоюдоострые мечи розовой стали. А высоко над крышами города оглушительно трубил Айравата, предчувствуя новый бой, и стекла в окнах домов разлетались вдребезги.

Михаил Рашевский

Перешагнуть ненависть

– Советник Корп, я в последний раз предупреждаю вас о недопустимости подобного поведения в зале суда! Будьте сдержанней в своих высказываниях в адрес советника Айи.

– Прошу прощения, верховный, но эта мерзавка…

– Советник Корп!

– Ничтожество.

– Советник Айя!

– Но верховный судья…

– Отставить прения!

Советник Корп щелкнул жвалами. Его бо́льший хвост вновь бесполезно ткнулся в округлую стенку силового барьера. Мутная капелька яда сползла на пол, зашипела, вгрызаясь в мрамор. Айя возмущенно прострекотала заковыристое ругательство. Ее жало то втягивалось, то вытягивалось из брюшка. Крылья от ярости переливались красным и фиолетовым.

– Рассмотрев предоставленные доказательства, галактический суд, согласно «Закону о компенсирующих конфликтах», постановляет: размен две на две планеты. Окраина и каторга. Оружия выше третьей степени тяжести не применять. Регулярные силы для отпора не применять. Степень жестокости – не выше категории «семь из десяти». Неукоснительно следовать кодексу локальной войны. Присутствие галактических наблюдателей обязательное. Срок конфликта – полгода. Заседание окончено. Претензии и протесты?

– Дайте нам три планеты, верховный…

– Отклоняется!

– Прошу прощения, судья, но полгода назад эти… рохры нарушили категорию «четверть» и вырезали пять из шести.

– Протестую!

– Протест отклоняется. Советник Айя, в настоящем локальном конфликте будут присутствовать галактические наблюдатели.

– Но в прошлый…

– Заседание окончено!

Светильники медленно начали гаснуть. В силовых полях появились проходы к дверям, ведущим из зала суда. Одновременно стенки пузырей стали сжиматься, вытесняя советников прочь. Корп и Айя напрасно в ярости бились о невидимые стенки поля – оно им было не под силу.

Когда выдвинувшиеся из пола двери отсекли выкрикиваемые врагами проклятья, верховный судья устало прикрыл половину глаз. «И вот так каждый раз, – подумал он. – Как сходятся рохры и шайси… Сколько ненависти в них друг к другу!.. Да уж. Если бы не их спецназ в галактической армии… А ведь и сами разрастаются. К чему конфликтовать, тут торговлю налаживать надо, сотрудничество. А они все выжигают одни и те же планеты. Уже не одну сотню лет. Ну, хоть эти советники удержались, не стали тут своими фимиамами воздух травить. Не то что три года назад…»

– Следующий!

* * *

– Тварь!

Клешня просвистела в каких-то сантиметрах от мягкого брюшка Айи.

– Подонок!

Кислота, выплюнутая шайси, заляпала ширму. Легкая перегородка, словно рассеченная лучом лазера, сложилась пополам.

– Сволочь!

Хвост рохра ударил в то место, где всего мгновение назад была советник.

– Мразь!

Жало вспороло воздух у самых глаз Корпа.

Две фигуры быстро перемещались по залу. Советники схлестнулись в драке. Не на жизнь, а на смерть. Нападение, удар! И вновь не хватает каких-то миллиметров. Прыжок, свист хвоста, жужжание крыльев. Удар! Вновь мимо.

– Ненавижу!

Портьера повисла лохмотьями. Обрывки взметнулись от порыва воздуха – и острые когти Айи проскрежетали по хитиновому панцирю Корпа. Рохр взревел, из-под его брюха с шипением вырвались клубы зловонного газа. Советник был в ярости, отлично отлаженный боевой организм стравливал лишнее. Шайси уже тоже не контролировала себя. Протуберанцами от нее разлетелись жидкости секреции.

– Я уничтожу тебя!

И вновь – удар, увертка, прыжок, скрежет и проклятья. От проплешин, оставленных ядом, шел зловонный пар, смешивающийся с дымом, закручивался в спирали.

Взметнувшись под потолок, шайси сделала крутой вираж и, увернувшись от броска Корпа, спикировала на его круп, нацелившись в сочленение хитиновых плит панциря. Острое жало остановилось в миллиметре от нежно-розовой плоти.

«Ну же! – вспыхнуло в красном мареве, застившем фасеточные глаза шайси. – Давай, а то не выдержу! Даваааай!»

Удар! Клешня Корпа отбросила Айю на стену. Еще удар! Больший хвост уперся в грудь шайси. Глаза-бусины. Так близко. Усик меньшего хвоста, мелькнувший, отразившийся тысячекратно. «Наконец-то!» Шайси бутоном развернула секретерскую точку. И в то же мгновение меньший хвост рохра нашел ее, грубо проник внутрь. И Вселенная перестала существовать, ее смыла волна наслаждения.

* * *

Рохр лежал на спине, раскрыв панцирь. Нежное брюшко подрагивало от неги, когда усики шайси щекотали его. Щупальца Корпа осторожно касались раскрытых центров наслаждений на Айе. Вымотанные, но счастливые, советники предавались любовным утехам, неспешно ведя беседу.

– Нам вновь удалось это, любимая, – сказал рохр.

– Еще на полгода, – добавила шайси. Из секретерской точки вылетела струйка возбуждающего газа, пощекотала ноздри Корпа. Он от удовлетворения прострекотал жвалами. – Еще полгода вместе, любимый.

– Как это замечательно! Правда, на этот раз было довольно трудно заставить поверить этих умников в Генеральном Штабе, что оскорбление за уничтожение Брондизы не оплачено. Но я старался. – Он провел меньшим хвостом у основания крыльев шайси. Та застонала от возбуждения.

– А ты бы видел, какой спектакль я устроила на Слете Роя! Они пышут жаждой отмщения за Хаай.

– Надо же. Три года! Три года нам удается водить их за нос. Хотя, конечно, война им на руку – чем больше войн между рохрами и шайси, тем больше будет рождаться бойцов.

– Тем более что войны-то и нет. Истребление отбросов общества – это ли настоящая война?

– А бойцы рождаются.

– Да. Рождаются. Ты своих хоть раз видел? – Голос ее дрогнул.

– Нет. Яйца забирают сразу… Не видел. Это ведь наши дети, любимая, – он нежно поглаживал ее брюшко, мелко подрагивающее от наслаждения.

– И мои кладки находят почти тотчас. Говорят, из них будут растить советников и воинов… А мне так хочется завести свой рой! Это так прекрасно – свой рой… Любимый, ну когда же кончится эта бесконечная война? Рохры воюют с шайси, с десятком систем. Мы захватываем одну планету за другой. И галактические силы вновь рвут на части чью-то армаду. Какой век подряд!

– Айюшка, но не будь этой войны, мы с тобой…

– …никогда не встретились бы, – закончила за него шайси. – Я знаю, любимый. Мы ведь с тобой сумасшедшая пара, не правда ли? Что ты смеешься? Ты ведь тоже даже не пытался говорить своим, что мы, наши расы могут не только ненавидеть, но и любить друг друга?

– Конечно, не говорил. В лучшем случае – просто подняли бы на смех. В худшем… сама знаешь. Охх. – Он чуть выгнулся в наслаждении от ласк шайси.

– Да уж. Чтобы любить, нужно пройти через ненависть. Ну почему, почему наши расы не могут переступить через ярость? Сделать всего один шаг, всего один… А помнишь, как мы с тобой в первый раз…

– Я даже не понял, как это у нас получилось. Хорошо, покои советников наглухо изолированы. Охрана бы быстро нас развела по покоям. А я ведь действительно хотел тебя убить… Даже подумать страшно. О, а после я даже хотел пойти с повинной к Главному Послу. Я тебе говорил. Хорошо, что его тогда не было и пришлось ждать целый день… А потом не было сил пойти. Особенно после второй ночи подряд. Ну что же ты делаешь… ахх!

Ее хоботок забрался под жвала рохра. Корп не смог сдержаться – и из меньшего хвоста вновь брызнула семенная жидкость. Нежные щупальца охватили ее голову и щекотали центры наслаждений. Долгое время в покоях были слышны только стрекотание и шипение – Айя и Корп предались любовным утехам.

Да, неисповедимы пути Вседержителя. Шайси и рохры могли воспроизводить воинов, лишь испытав адреналиновую атаку. Они должны были ненавидеть, чтобы эта ненависть могла передаваться потомству. В бесконечной экспансии двух воинственных народов гибло много бойцов. А в галактических силах полки шайси и рохров были самыми опытными и беспощадными. Спецназ. Века непрекращающейся экспансии. И столетие противостояния самых воинствующих рас галактики. Общими в их противостоянии были лишь зыбкая граница и ненависть. Короткие мирные периоды перемежались длительными войнами. За эти столь малые промежутки без битв и вторжений власти с муравьиным упорством заселяли вновь приграничные планеты, а каторжные планеты вновь приобретали статус таковых. Три года назад начался новый виток противостояния шайси и рохров.

Воздух, наполненный возбуждающим ароматом тел, разгонялся крыльями Айи. За окном было уже не темно – серо. Через час встанет солнце.

– Любимый, а ведь через полгода меня сменят… Ты ведь знаешь.

– Да. – Он заскрежетал жвалами. – Меня через год, но я… Я не смогу без тебя! Я просто не смогу.

– А давай сбежим! Давай? Улетим на Криголетею. Планету островов. Абсолютный нейтрал.

– Поселимся на острове. Только ты и я.

– Только ты и я, – эхом повторила она. – Нас не найдут. Да и искать не будут. А мы… Мы расскажем всему миру, что шайси и рохры могут любить друг друга.

– И война между нашими народами прекратится. Но… Их нужно будет учить, как можно любить. Их нужно учить превозмочь ненависть.

– Конечно. Ведь мы смогли… Представляешь – у меня будет рой. Мой собственный рой!

– А я воспитаю своих детей в духе Яростной Любви.

– Я люблю тебя, Корп!

– И я люблю тебя, Айя!

* * *

– Мое почтение, вечный враг Оёна.

– И тебе здравствовать, Нохр.

– Ты ведь видела все то, что и я?

– Эти извращенцы преступили черту дозволенного.

– Я тоже так думаю, главнокомандующая. Нужно делать замену до срока. Сегодня же.

– Абсолютно согласна. А жаль. Они хорошо играли свою роль. Забавно было смотреть на их сумасшествие.

– Надеюсь, ты не поддалась их бредням?

– Верить еретикам? Изволишь шутить, мой ненавистный враг? Кстати, какие планеты вы нам отдадите?

– Ждрок и Корхан. Пятьдесят миллионов. Но не переусердствуйте, шайси, все же галактические наблюдатели…

– Да, жаль, придется придерживаться Кодекса. Мы тоже в долгу не останемся. Как вам Яаха и Виизи? Каторжные. Будешь в этот раз спецназ растить?

– И охрану колоний. Ну, удачной тебе резни, мой вечный враг.

– Я ненавижу тебя, Нохр!

– И я ненавижу тебя, Оёна!

Александр Шишковчук

Ланч на Эмфионе

В тринклиационной кабинке было холодно. Впрочем, как всегда. Тусклый свет, зеленые облупившиеся стены, исписанные иероглифами, проклятьями, именами и кличками обитателей различных планет. Девушка пугливо прижалась ко мне, когда за спиной заросла мембрана входа. Что ж, ты сама этого хотела, дорогая. Ты ведь такая независимая, успешная, так хочешь выделяться и пускать пыль в глаза подругам. Пусть. Я не фанат экзотики. Я скромный служащий юридической фирмы, обслуживающей пару десятков колоний. Экстрим, парашюты, охота на морфиян в пещерах Селесты или участие в военных конфликтах каждый уик-энд, как делают многие знакомые, – это не для меня. Я ужасно боюсь смерти, боли, лишений, которых так не хватает нашему дурацкому современному обществу. Но ради тебя, такой очаровательной и доброй девушки, почему бы не прыгнуть за сорок миллионов световых лет? Нет, разумеется, дело не только в тебе. Правда в том, что мне всегда хотелось попробовать вкуснейшее блюдо из доступных человеческому существу.

Мы не были одни. В кабине находилась еще одна пара. Лысый толстячок в дорогом пальто и молодая, вызывающе одетая дама с брезгливо скользнувшим по нам взглядом. Конечно, не дочь, судя по тому, как они обжимаются. Моя девушка поежилась, и я положил руку на ее обнаженные плечи. В этот раз она не протестовала. Еще бы – ведь мне пришлось выложить полмиллиона за этот фантастический ланч. По правде говоря, даже не сколько за сам ланч – тот не стоил ничего, – сколько за путешествие в такую даль. Отрадно видеть, когда женщины правильно оценивают подобные жесты.

– Когда начнется? – почему-то шепотом спросила она.

– Да сейчас… вот только обсчитают наши тела.

– Поскорей бы… – нервно улыбнулась. Я знал, у них строгая фирма и опоздания, даже на пять минут, не приветствуются.

– Да ты успокойся, – посмотрел время, – у нас будет почти целый час.

– У нас совещание в три… и вообще… я немного волнуюсь…

– Совершенно напрасно.

Мне не было страшно. Работа заставляет мотаться в другие миры едва ли не каждую неделю. Но это работа, а тут – романтика… и даст бог – волнующая ночь… Мы встречались уже больше суток. Цветы, конфеты, поцелуи в щечку. Знаете, мне ведь хотелось большего. Ах, эти нормы морали… Впрочем, ради такой девушки я мог ждать и двое-трое суток. Да чего уж там – и неделю вытерплю! Наверно… В следующий миг тринклиационное поле обнулило наши физические параметры в этой точке Вселенной и восстановило в спиральной галактике с длинным номером.

Колени слегка подогнулись. Здесь более сильная гравитация. Местная кабина мягко пульсировала розовыми стенками. Воздух сухой и неприятный, пахнет аммиаком. Впрочем, терпимо… Едва не сбив меня с ног, толстяк со своей девкой метнулся к выходу. Господи, ну что за манеры? Это ведь не «Макдоналдс» с единственной работающей кассой. Я ободряюще улыбнулся подруге, мы тоже вышли наружу. И оказались на матово-белой равнине. Стерильное безоблачное небо, бледное светило. Слабый ветерок, и тишина, нарушаемая лишь сопением лысого и недовольными репликами его пассии. Они убегали по равнине, а ее каблуки вязли в этой муке. Мы спокойно двинулись по их следам.

– А где города? Я думала, это сверхнаселенная планета. – Моя красавица завертела головой.

– Так и есть, но ты их не увидишь, пока не пройдем таможню, ну или что-то в этом роде.

– Ясненько, – кивнула, и я ощутил тепло ее ладони в своей руке.

– Ты помнишь, что я тебе говорил по поводу здешних законов? Не забыла инструкции?

– Разумеется, милый…

Господи, она сказала это, сказала «милый»! Все же пятьсот тысяч потрачены не зря! Как жарко. Я снял пиджак и ослабил галстук. Моя девушка расстегнула топ, но я не смел ТУДА глазеть. Еще не время. Перед жирным и его девицей возникла черная трехметровая коллоидная глыба. Таможня. Пришлось ускорить шаг. Мне хотелось послушать, как им удастся ее пройти. Толстяк не выглядел опытным путешественником, так – банкир или зажиточный коммерсант. Я бы на его месте ни за что не пошел первым. Для этого всегда находятся бездумные торопыги.

Когда мы приблизились, лысый заканчивал диктовать координаты нашей планеты. Он, конечно, сверялся по бумажке и обильно потел. Свое пальто выкинул еще по дороге. Я не без удовольствия прошелся по нему. Девица топталась рядом с таможней, надменно покуривая сигаретку.

– Цель вашего визита в пространство регулов? – прогудела глыба.

– Просто ланч, – с достоинством ответил мужчина.

– Рекомендую не использовать сленговые слова. – Голос таможни был все так же равнодушен. – Цель вашего визита в пространство регулов?

– Да что непонятного? Мы прибыли покушать! Пообедать. В журнале писали, у вас есть самая вкусная пища во вселенной!

– Ваш ответ неприемлем. Это последнее предупреждение. Цель вашего визита в пространство регулов?

Толстяк разозлился, топнул ногой, выбросил платок, гневно глянул на нас. Привык, наверно, в своем офисе командовать. Тут тебе не Земля, дружок-пирожок.

– Анжела, подтверди, блин! – заорал он. – Мы прилетели просто пожрать! Как еще объяснить?! Ну, поесть! Похавать, черт бы тебя побрал!

– Да-да-да! – затараторила девица, испуганно выронив сигарету. – Мы хотим покушать, только и всего!

– Очень жаль. – Глыба пришла в движение. – Ваш ответ неприемлем.

Казалось, ничего не изменилось, но из глаз, ушей и носа толстяка потекла кровь. Он и девчонка завыли, упав в пыль. Моя девушка вскрикнула, прижалась ко мне, отвернулась. Вот же идиот! Не мог в Интернете почитать о прохождении таможни регулов! Я с интересом проследил, как их тела сделались плоскими, словно лист бумаги, и начали сгибаться пополам. А затем еще и еще пополам, пока не осталось ничего. Дьявол, так и аппетит испортить можно.

Сердце учащенно билось, когда я зачитывал данные своей планеты. Обходился без шпаргалки. Всего-то семьдесят цифр. Моя девушка до боли прикусила губу. Тоже нервничает. Не бойся, крошка, я ведь говорил. Им нужна только правда.

– Цель вашего визита в пространство регулов? – Мне показалось или в вибрирующем голосе слышалась насмешка?

– Полное уничтожение города Торос и восьмисот миллионов его жителей.

– Геноцид? – Странное уточнение.

– Да, разумеется. – Я бесшумно выдохнул. Предупреждения не было. Поисковики не врали.

– Цель вашего визита, женская особь?

– Аналогична мужской особи, – пробормотала подруга.

– Ваш ответ неприемлем. Предупреждение.

– Полное уничтоже… – запинаясь, начала она.

– Говори правду!.. – прошипел я.

– Я сопровождаю мужскую особь как временный химически активный сексуальный партнер!

– Добро пожаловать в пространство регулов. – Черная глыба задрожала и сгинула.

И мы увидели города. Тысячи городов. Они покрывали белесую равнину до самого горизонта. Правильные круглые, большие и маленькие. Ручной целеуказатель привел в нужное место. Я знал, Торос – крупный город. Наверное, самый гигантский на планете. Он был величиной с пиццу. Серая с огненными прожилками пицца. По нитям транспортных сетей пробегали огоньки, закрывались входные поры. Похоже, всеобщая мобилизация.

– Раздевайся, – кивнул я.

Она разделась полностью, хоть это было и не обязательно. Легла на спину в теплую белую пыль, вопросительно посмотрела, ее щеки слегка раскраснелись. Я легко поднял город Торос и бережно положил на плоский живот. Вздрогнула, блаженно закрыла глаза. Биохимия человеческого тела вступила в реакцию с инопланетным конгломератом. Для регулов это верная смерть, для человека – дикое удовольствие. Сильнее любого наркотика и вроде бы совершенно безопасно. Именно в этот момент, во время биореакции, блюдо становится вкусным. Рекламные проспекты утверждают, что города реагируют только с телом женщины, но я знаю, это неправда. Подойдет любое. Но тогда исчезла бы романтика. Я уселся по-турецки рядом с трепещущей в экстазе девушкой и принялся уничтожать город Торос. Там что-то трещало и лопалось. Регулы гибли миллионами, пытаясь защищаться… но, боги, как же все-таки вкусно! Сумасшедшая встряска вкусовых рецепторов пробирала до основания. Почему они позволяют себя убивать? Кто знает. Война, конкуренция или регуляция численности населения… они не говорят. Некоторые кусочки я клал в рот девушки. Хотя ей и так было хорошо.

Я чуть не расплакался, когда все закончилось. Языком собрал с нее последние крошки.

– Это… это… какое-то чудо… – хрипло простонала она.

– Вставай, Эмфиона. – Я отряхнул брюки, поправил галстук и взглянул на часы. – Ты можешь опоздать в офис.

Вадим Соколенко

Моя Рыжая Бестия

…Да, Вилли, старина, смотри, что получается: сейчас мы в одной камере, хотя скакали по этой грешной земле разными путями. Только ты и тут нашел себе занятие: травки всякие, врачевание. Книжки вон пробуешь писать. А я начинаю звереть без неба над головой, чистого воздуха, свежей воды. Без хорошего куска жареной говядины с ароматом дымка от костра… Без моей Жози.

Ну вот, опять понесло. В саванне иногда часами молчать приходится. Зато когда попадается подходящий собеседник… Знаешь, нравишься ты мне! Так что гордись, будешь первым, кому Генри Питерс поведает о Рыжей Бестии.

Мы вместе уже давно. Года три, если не больше. Да-да, многих телят, которые тем летом впервые увидели небо и зеленую травку, успели пустить на жаркое! Так вот, пас я тогда небольшое стадо этой самой мелкоты у ее папаши. Порядочная, должен сказать, скотина! Ну, в смысле, старик Джонсон. Да и не родной он ей вовсе: прибрал к рукам красавицу-вдову вместе с ранчо и извел жену до смерти. А вот падчерица оказалась крепким орешком. Все терпела, хотя от Джонсона даже ковбои частенько убегали. Ребята на нее втихаря засматривались, но подойти не решались – старика это приводило в дикое бешенство.

В тот злополучно-счастливый вечер мексиканские львы завалили половину моего стада. Что обидно: отлучился всего-то минут на пятнадцать, посидеть под кактусом, помыслить о грешной жизни. Когда только они успели! Я такого кровавого побоища сроду до того не видывал. Судя по следам, кошек было две. Им бы одного телка хватило на неделю, а тут…

Как не прикидывай, а дело получалось – дрянь. Каждый убиенный бычок был дороже моей шкуры в несколько раз. По крайней мере, об этом неоднократно напоминал старик Джонсон. Я, конечно, с ним не был согласен, но понимал, что сейчас не время для споров, работа на ранчо накрылась драным котелком, и пора уносить ноги. Но очень уж хотелось сперва отыскать зверье, окончательно подпортившее многолетнюю ковбойскую карьеру, и высказать ему некоторые наболевшие мыслишки.

Львы уползли недалеко. Еще бы, так набить брюхо! Зверушек замучила жажда, и они устроили привал на берегу реки, приносившей прохладу откуда-то с горных склонов. О чем красноречиво сообщили отпечатки их паскудных лап.

Я оставил лошадку подальше, в зарослях, подобрался против ветра к речке, раздвинул кусты и опешил: на роскошной зеленой траве лежала не менее роскошная хозяйская дочка, в чем мать родила, и любовалась уплывающим за холмы солнцем. А в нескольких шагах от нее матерый львище уже изготовился к прыжку…

Пришлось прерваться в любовании прекрасным и всадить в дикого дьявола пару пуль. Когда зверь зарылся носом в траву, а красавица вскочила на ноги, я ожидал любого развития событий, но не того, что произошло дальше. Девчонка заверещала как резаная (ладно, испугалась небось!), в несколько прыжков преодолела расстояние между нами (ну же, поцелуй своего спасителя!), сбила с ног (вообще-то не люблю снизу, но так уж и быть!) и начала обрабатывать мою изумленную физиономию болезненными пощечинами, чем привела сначала в полное отупение. Затем я очнулся и попытался сбросить мерзавку. Черта с два! Стройные ножки сжимали мои бока, как лассо шею мустанга! А бить женщин, даже таких бешеных, – не мужское занятие. В общем, ору ей, мол, спас тебя, дура, остынь! Подействовало! Притихла и сразу как-то сникла. Лишь глазами продолжает сверлить. Знаешь, вроде и неудобно пялиться, а отвернуться не могу. Видел я голых девок, но эта! Красива, бестия! Грудь… шикарная грудь, амиго, вздымается от волнения. Волосы пылают кровавым пламенем в лучах заходящего солнца. А глазищи! Огромные, черные, как ночное небо над саванной, – аж мурашки пробирают! Попадешь туда – не выберешься. Вот и я попал…

От разглядывания меня отвлекла очередная оплеуха – уже не такая жесткая, как раньше. Опустилась она ко мне поближе и мурлычет на ушко: «Спас, значит? Тогда и дальше за меня отвечаешь! К отчиму не вернусь!»

Я не выспрашивал, что да как и почему. Пробрался в лагерь, стащил кое-какие шмотки для Жози, запас жратвы и патронов. С тех пор мы вместе – я и моя Рыжая Бестия. И гонял нас старик Джонсон по всему штату, как дикое зверье.

Зверье… Да, старина, вскоре я узнал, что Жози… не совсем человек. Не веришь? Мне самому это сначала показалось кошмарным сном. А чего можно подумать, когда утром открываешь глаза, а тебе лижет щеку шершавым языком львица! Все, думаю, хана, щас начнет жрать живьем, и до винчестера дотянуться не успею. Только она все лижет… и мурлычет. В общем, оказалось, эта киска – моя Жози. Превращаться она может. И не только в полнолуние, как в ковбойских байках об оборотнях, а когда самой захочется. Это у нее от бабки-индианки – то ли проклятие, то ли благословение такое. Лев, укокошенный мною, был самым настоящим, а она к нему убегала развлечься… В зверином обличье, значит.

Так мы и мотались дикими местами. Сначала было нелегко. Веришь, иногда приходилось сырое мясо жрать! Сказал бы мне кто раньше, что уподоблюсь койоту или краснокожему, – сразу дал бы в рожу. А беда всему научит. Жози – отличная охотница. Патроны закончились, но девчонка прекрасно обходилась без оружия. Вскоре убегать нам надоело. Захотелось деньжат. Очень уж люблю деньги и вкусно поесть. Так что стал изображать непревзойденного охотника на мексиканских львов. Кто был львом, старина, ты, наверное, догадался.

Как только хозяева очередного ранчо на нашем пути сбивались с ног, пытаясь уничтожить неуловимого истребителя их скота, следопыт Генри к вашим услугам. Знаешь, во мне умер отличный лицедей. Видел бы ты их уставшие рожи после суточной прогулки зарослями кактусов! А мне развлечение: всегда легче преодолевать трудности, зная, чем это закончится. Когда мои клиенты были на последнем издыхании, появлялась Жозефина во всей львиной красе, один меткий выстрел – и деньжата у нас в кармане. Жози – молодец! Не шелохнется, еще и язык набок вывалит. Оставалось загрузить киску на лошадь и вперед, искать новых идиотов!

Нет, старина, серьезно партнершу никогда не ранил. О неуязвимости оборотней много болтают, но я тогда рисковать здоровьем девчонки не собирался. Ну, срежу иногда пулей пару дюймов кожи – чтобы кровь появилась. Такие царапины на ней как на кошке… Сам не заметил, как влюбился. А уж она в меня втюрилась! Веришь, однажды, от нечего делать, говорю, мол, съел бы молоденькую куропатку, смерть как хочется. Пропадала моя львица целую ночь, а утром явилась – вся грязная, но чертовски довольная и с птичкой в зубах. Я тогда возьми и ляпни: не куропатку вовсе, кролика хотел. Больше так никогда не шутил – любовь любовью, а норов у Бестии крутой, особенно, когда она в львиной шкуре.

Мы никак не могли подобрать лошадь для Жози – они все шарахались и храпели, как только девчонка оказывалась в седле. Даже мой вороной подозрительно косил глазом, но терпел. В общем, накопили мы чуток деньжат, оделись поприличней и пересели в кабриолет, а Боливар превратился из верхового скакуна в ездовую лошадь. И все это не просто так, а чтобы провернуть великолепную аферу, возникшую в очаровательной голове Жозефины. Выбираем городишко, где народец бандитского вида, и – в таверну. Я болтаю, пью виски, играю в карты, не забывая при этом расхваливать Жози. Упоминаю, что она мое сокровище. «Сокровище» при этом с ангельским видом сидит где-то в уголке и смотрит в окно. И знаешь, не бывало случая, чтобы не нашлось парочки негодяев, рискнувших похитить девчонку. Потребовать, естественно, выкуп. Бедняги! Я иногда им даже сочувствовал. Как вспомню свою первую ночь в обществе киски… Эх!

Одним словом, я ждал Жози в ближайшем лесочке, и она никогда не возвращалась с пустыми руками. Да, амиго, вот на этой афере погорели мы в последний раз.

Сначала все шло по плану. Но когда я после таверны вернулся в мотель, сразу сообразил: что-то не так. В нашей комнатушке – полный бедлам, от мебели одни щепки остались. Очевидно, Жози дралась как бешеная. Обычно она сразу давала себя связать, лишь охала да падала в обмороки. Поверь, старина, уже давно не боюсь ни бога, ни черта. А тут такая дрожь проняла. За нее испугался, за Жозефину…

Никакой записки о выкупе не было. Зато на полу нашлась вещица, от вида которой я снова покрылся испариной. Медальон, с крестом внутри сердечка. Эта побрякушка постоянно болталась на цепочке у старика Джонсона. И тавро его бычкам выжигали такое же. Нашел нас все-таки старый дьявол!

Зато теперь я знал, куда ехать.

Боливар снова превратился в верхового скакуна и размеренной рысью двигался на запад. Подгонять его шпорами не хотелось – загоню ведь, а нам с Жози еще удирать. О том, найду ли девчонку живой, старался не думать.

На ранчо я ворвался нагло, без разведки. Знакомых ребят не видно: то ли старый злодей разогнал, то ли они все ускакали на пастбища. Зато навстречу мне выбежали с полдюжины грязных и небритых, но вооруженных до зубов головорезов. Грохота от их кольтов было! Только толку мало: привыкли палить у себя в салунах куда попало, залив глаза виски. А выйдут на улицу – застынут, надувшись, как индюки, и пялятся друг дружке в глаза черт знает сколько времени. В саванне так нельзя. Волк или мексиканский лев не будут торчать на месте и ждать, когда ты на них насмотришься. Бить надо сразу, наповал. И винчестер тут надежнее кольта. Что они и ощутили на собственной шкуре. Да, амиго, патронов я не жалел. У груженой телеги спрыгнул с Боливара и шлепнул жеребца по крупу – пусть удирает, а то еще схлопочет шальную пулю. Позиция оказалась удачной, и вскоре мои противники разлеглись по двору в самых непринужденных позах, облюбовав лужи из собственной крови.

Я не знал, сколько неприятелей расположилось в доме, поэтому перебежками пробрался к крыльцу, ударом ноги вышиб дверь. И сразу увидел Жози. На полу, туго связанную блестящими цепями. Над ней, скрестив руки на груди, ухмылялся Джонсон. Третий персонаж направился прямо ко мне. Лысый, низкорослый, а глаза раскосые, как у краснокожего. Только этот был не красным, а желтым. И без оружия. Джонсон, впрочем, тоже.

Мне бы сразу продырявить им животы, но, веришь или нет, излишней кровожадностью никогда не страдал. Одно дело, когда у противника кольт или нож. Ну, хотя бы когти и клыки, направленные тебе в глотку. А так… Тут узкоглазый вдруг завизжал, как поросенок, подпрыгнул и лягнул ногой по стволу винчестера. «Бабах!» – пуля ушла в потолок. Оружие из рук я не выпустил и сразу же попытался достать наглеца прикладом. Черта с два! Там, где только что торчала лысая голова, было уже пусто, а пятка мелкого дьявола врезалась мне в челюсть. Что копытом лягнул: зубы вроде бы на месте, зато в глазах как-то сразу потемнело. Винчестер грохнулся на пол, но сам я устоял – и не такие быки забодать пытались! Как только скуластая физиономия перестала троиться, тут же врезал по ней апперкотом. Это, знаешь, такая мудреная оплеуха, один ковбой научил, зарабатывавший когда-то на жизнь боксом. Желтолицый совершил неимоверный кувырок в воздухе и укрылся ногами.

А Джонсон стоял и все ухмылялся. Посмотрел я на неподвижную Жози, на ее застывшие, остекленевшие глаза. Такая злость проняла! Подхватил винчестер и разрядил в старого урода. До последнего патрона. А тот как ни в чем не бывало отлепился от стенки, оскалился и сообщил, что ему мои пули – как бычку москиты. Девка же предназначена ему. Как нелюдь нелюдю. И стал обрастать шерстью. Одежда – в клочья, и вот посреди комнаты сверкает глазами матерый волчина. Хотел испугать, значит. Невдомек ему, что Жози меня к своим превращениям давно приучила. Правда, делала это красивее.

Выстрел достал его уже в прыжке. Успел, зараза, мне руку зубами располосовать и подох. А в глазах волчьих – такое удивление!

Как же так, спросишь? Завалялся у меня еще один патрон. С серебряной пулей. Сознаюсь тебе, старина, любил я Жози, но сначала побаивался. Вот и изготовил… Так, на всякий случай. Носил, как талисман.

Пригодился, значит.

Высвободил я девчонку из кандалов, оказавшихся серебряными, вынес на крыльцо и услышал, что к нам спешат гости.

Мой жеребец на свист прибежал сразу. Взвалил ему Жози на холку, сам в седло – и ходу! Проскакали мы не больше мили, как понял – Боливар не вынесет двоих. Догонят нас. Вижу – Жози чуток оклемалась. Усадил на свое место, чмокнул на прощание и в который раз огрел бедную лошадку. Ничего, когда-нибудь встретимся, я вину искуплю.

Так и стоял, насвистывая ковбойскую песенку, пока прискакали шериф с помощниками. Уж не знаю, кто их позвал. Повязали, конечно. А доказать, что я устроил погром на ранчо, не смогли. Единственный выживший свидетель, тот самый желтолицый, сильно ударился головой и ничего не соображал. Вот меня и упрятали за решетку, пока он оклемается…

Что-то мне подсказывает: надолго тут не задержусь. Не такая натура у моей Рыжей Бестии, чтобы любимого в беде оставить. Видишь, как полная луна сияет? Жози в такие ночи на поиски приключений тянет. Слышишь, это ведь не кошка вопит, кто-то покрупнее! Не слышишь? Совсем у вас, городских, со слухом плохо. Эх, сейчас бы на волю! Дразнит меня эта луна, амиго, зуд и в душе, и в теле. Особенно чешутся шрамы, там, где О’Доннел погрыз. Что так испуганно смотришь?

Да, не тот перед тобой Генри Питерс, что был раньше. Меняюсь я. Раньше, к примеру, больше всего любил деньги и жратву, а уж третье место отводилось Жози. Сейчас без этой девчонки мне свет со всем его золотом не мил. Веришь, старина?

Вижу, веришь. Хороший ты мужик, Вилли. Знаешь, так уж и быть: дарю свою историю для писательства. Решай сам, что можно всем поведать, а об чем лучше умолчать. Чертовски занятно будет от кого-то услышать: читал, мол, книжку о Генри.

О его приключениях в самом сердце Запада, о дикой и прекрасной Рыжей Бестии.

Александр Змушко

Зов природы

– Ты опять флиртовал с этой отвратительной атавистичной Сереной!

Ванесса прекрасна в ярости. Она похожа на вулкан – полный бурлящей магмы цвета вишневой наливки, прорезанной алыми венами подземной крови. Она закипает – словно кофе, которое не успели вовремя снять с конфорки.

– Она столь естественно, природно, очаровательно примитивна, – поясняю я.

Я не могу устоять.

Ее груди, которые легко перепутать с горами, соски, розовые, как закат, интимная сердцевина, алая, как расцветающий на один день цветок гибискуса: ее плоть, упругая и пружинящая, вся ее суть, полная тайн и их раскрытия – апокалиптически влекущая.

– Это все равно что заниматься сексом с животным, – поджимает губы жена.

В каком-то смысле это так и было.

Мягкая ласка губ; проворный язычок, пробирающийся в каверны рта, и тугой пудинг ее начинки – все столь по-животному, по-звериному восхитительно, что понять мои эмоции мог бы разве что тигр, вонзающий клыки в загривок бьющейся антилопы. О, этот бег, бег, бег по саванне – и удар, и рывок, и два тела.

Переплелись.

Агония.

Так же было у нас с Сереной.

Ее стоны, полные Армагеддона, мелодичного, вибрирующего соло. Контральто натянутых телесных струн; аллегро, аллегро – и еще раз аллегро. Я играл на ее теле: так, как африканские аборигены играют на громадных, обтянутых в кожу барабанах – бумммм, бумммм, – гулкий ритм копыт, что выбивают пыль из вылизанной солнцем саванны.

Серена – о, Серена!

– Ты отвратителен, – бросила Ванесса, поднимаясь.

Она стояла у окна, взирая на город – лиги устремившихся в небо прямых линий, фасеточные глаза небоскребов, фары жадно обшаривающих проулки машин.

– О боги, я застукала вас на сиденье моего седана!

Алая рана рта, окаймленная пухлостью губ.

В ней была влажность утреннего цветка.

Ее ноги раздвинуты – она дышит, дышит.

Поблескивают стекла, пряный запах кожи, рев машин за окном.

Ванесса резко оборачивается – в подрагивающих пальцах сигарета.

– Тоско, 52, – говорю я.

Ее плечи опускаются.

– Я всегда знала…

Она знала, что я знал, что она знает – мы преисполнены знания, знаем все на свете, ничто не укроется от всевидящих фар нашей проницательности. Ее скулы подергиваются, она снова отворачивается к окну – я любуюсь ее точеными бедрами в электрическом свете пролетающего вертолета.

– Но с ней! – восклицает она. – С ней!

Растерянность вопиет из нее.

– Как ты мог, Билл! Как ты мог!

– Она всего лишь натуристка, Ва, – говорю я.

– Натуристка! – Она фыркнула, словно муха залетела ей в горло.

Она обхватывает плечи руками.

– Они отвратительны!

Мое плечо дергается в намеке на пожатие.

– Прости, я не разделяю предрассудков общества.

– Да уж, не разделяешь! – шипит Ванесса. – Я смотрю, ты проникся идеями ренегистов достаточно глубоко – на глубину вагины этой похотливой шлюхи!

Передо мной встает вагина Серены – вся ее сочность.

Как предупредительно, как надежно принимало меня ее нутро: словно банковский служащий, что оформляет крупных размеров вклад, как клуша-наседка, что собирает разбежавшихся цыплят. За окном ночь прочерчивают белые линии воспламененных газов – пассажирские лайнеры воспаряют на Марс.

– О, Билл! – поворачивается ко мне Ванесса. – Она совсем не модифицирована, понимаешь – совсем!

Ее трясет. Я тушу сигарету о голову кхмерского божка.

Поднимаюсь из кресла; принимаю ее в объятия, как несчастного ребенка.

– У нее всего одно сердце, череп не защищен титаном, не продублированы схемы!

Жена рыдает.

– Ну, ну, – говорю я. – На свете есть и более беззащитные создания.

Она утирает слезы.

Макияж ничуть не размазан – он татуирован под кожу.

– Но ведь, – всхлипывает она, – я могла ее ударить! Ударить, ударить!

Я понимаю.

Усиленный титаном кулак Ванессы способен пробить бетон – и превратить голову Серены в мясной бульон. Я провожу ладонями по спине жены.

– Нужно быть осторожнее с натуристами.

Она порывисто всхлипывает, но успокаивается. Таково море после бури – по нему еще ходит мерная зыбь, но уже не жди цунами.

– Ты ведь расстроилась только из-за этого?

Она прижимается ко мне щекой.

– Да конечно! Я не имею ничего против твоих узаконенных любовниц… но это!

Мои ладони поднимают подол, обнажая бедра.

Под тканью цвета электрик – тонкие кружевные трусики.

Она не смотрит мне в глаза.

– А ты не злишься за… Тоско?

Мои пальцы забираются ей в трусики. Я ласкаю холмик, покрытый шерсткой, раздвигаю влажный портик губ. Погружаю пальцы в начинку. Она учащенно дышит; мне нравится ее дразнить – играть мелодию вожделения, не даровав прощения.

– За твою связь с кибертроидом из Джнемпри?

Мои пальцы проникли глубоко.

Обладай кто рентгеновским зрением, он решил бы, что я показываю «виктори» в истекающей вагине. Она сочится похотью, как надкушенный пирог.

– Хха… – говорит Ванесса, – да, да, да…

Она выгибается, как спортивный лук.

Впивается клыками мне в шею.

– Нет, – говорю я, – нет. Я не прощаю тебя.

Ее пасть распахивается, и тело вибрирует.

Она – закипающий суп, что вот-вот польется из кастрюльки. Она вращает бедрами, насаживается на мои пальцы. Я играю на ней мелодию – заколачивая клавиши в нутро истерзанного телесного фортепьяно.

Я хватаю ее за хвост и резко выкручиваю, причиняя невообразимую боль.

На ее глазах – слезы, вибриссы подрагивают.

– Да, да, – истекает она. – Трахни меня!

Я мну ее грудь – все три пары, все шесть бархатных, покрытых шерсткой холмиков с возбужденными сосками. Властно заставляю опуститься на колени. Она принимает мой член, играя с ним шершавым кошачьим язычком.

Наконец, она на четвереньках – выпячивая бедра в отчаянной, животной надежде.

Оскаливаю волчью пасть: поверженная кошка у моих ног. Телевизор бормочет что-то о правах генетически не модифицированных меньшинств. Я вхожу в нее, и она кричит.

Более 30 % семейных пар, согласно статистике, составляются из фелино– и киномодифицированных людей. У нас два сердца и череп укреплен титаном.

К черту Серену – наступает Время для Нас.

Александр Голиков

Защита Энейды

Не было ни верха, ни низа, никаких пространственных координат, да и время будто остановилось. И ничего толком не чувствовалось, сознание оставалось на грани яви и небытия, выплывая оттуда на секунду-другую, чтобы снова погрузиться в ничто. Потом оно несколько успокоилось, определило, что все не так уж и плохо, и стало задерживаться на поверхности бытия куда дольше, пока вдруг резко и окончательно не пришло в себя, а вместе с ним и его главная составляющая – человек. Произошло мгновенное воссоединение, словно бесчувственное тело окропили живой водой, и Фил приоткрыл глаза, обретая собственную физическую сущность, коей и являлся на данный момент – навигатора первого класса, здорового, полноценного мужчины в расцвете сил с запоминающейся внешностью. Узнавание самого себя после глубокого искусственного сна прошло незаметно и буднично (первый раз, что ли?), но вот ощущения, которые привносил анабиоз после пробуждения, приятными никак не назовешь, к ним толком не привыкнешь: одно плывущее, будто в нокдауне, сознание чего стоило. Да и все остальное тоже. Слабость, например. Радужные пятна перед глазами. Ну и мысли под стать: вялотекущие, абстрактные, никакие.

Однако какое-то смутное беспокойство, что владело им с первых секунд пробуждения, все не отпускало. Эдакий неприятный, даже обескураживающий фон. Словно заноза возле сердца. Фил пялился в потолок анабиозного отсека и никак не мог сообразить, что же не так. Автоматика разбудила, он жив-здоров? Да, слава богу. Память не в пятнах временной амнезии? Вроде нет, все, что надо, помнит… Тогда в чем же дело?!

Фил потер лицо руками, встряхнулся, потянулся и сел на ложе ан-камеры. Неторопливо огляделся, особо уделяя внимание деталям. Подчас ведь именно от мелочей и зависит наше благополучие.

Однако ничего особенного не заметил. Все на месте, все в порядке. Воздух свеж, посторонних запахов нет, аппаратура в норме, зелененькие огоньки так и бегают, чисто, светло и уютно, как и положено в обжитом родном доме. А разве корабль не его дом? Вот именно. Его. Но почему тогда беспокойство не проходит, хоть ты тресни? Отчего же на душе так неуютно и тревожно?

Фил, стараясь ни о чем не думать, посидел еще немного, собрался и резко встал. Моторика оказалась в норме, даже не покачнулся. Хотя что удивительного? Здоровьем бог не обидел, силой тоже, сейчас еще транк выпьет, но так, для окончательной стабилизации, а после и поесть организует, а то жрать охота, аж желудок звенит. Понятно, что перед «лежкой» никакой еды в принципе, и желательно часов за десять минимум, иначе пробудишься весь в «благородной отрыжке», а кому оно такое надо? Филу уж точно нет.

Насвистывая мотив популярной песенки, подошел к стенной нише, раскрыл створку и машинально глянул в зеркало. Красавец… Мускулы так и играют, бронзовый загар подчеркивает их рельефность, на животе кубики и ни грамма жира (зря, что ли, в свободное время в тренажерном отсеке парился?). Чуть вьющиеся темные волосы вкупе с голубыми глазами и упрямо сжатым ртом завершали образ мужественного парня и любимца женщин. А уж в форме навигатора он вообще выглядел на все сто. Настоящий космический волк, гроза метеороидных потоков и кластеров, космос по колено и вообще привет вселенной… М-да, волк. Волчара, блин. Только вот с собственными чувствами справиться не может, мерещится всякое…

Одевшись в рабочее, раздраженно хлопнул створкой гардеробной и открыл соседнюю, оружейно-медицинскую. Некоторое время с профессиональным интересом рассматривал ячейки с оружием, останавливая взгляд то на файдере, то на игломете, то на спире… Нет, к черту! Еще паранойи не хватало для полного счастья, поэтому берем транк, выпиваем и аккуратно закрываем нишу. Пока закрываем. Тем более ниш таких на корабле – в каждой секции. Успеется. Что он, в самом деле, предчувствиям каким-то доверяет больше, чем здравому смыслу? Вот именно.

Чуть повеселев, отправился в рубку проверить состояние бортовых систем, двигательной группы, навигации и прочего, столь необходимого в длительном полете. Скоро маяк и п-бросок, а это вечная головная боль для навигаторов: системы корабля должны не просто нормально функционировать, а быть как с иголочки, без всяких там нештатных ситуаций, а то занесет туда, откуда вовек не выберешься. П-бросок такая штуковина, что шутки с ним плохи, с десяток без вести пропавших тому свидетели. А у него очень важная информация.

Наконец-то после многомесячных скитаний в «свободном поиске» Фил наткнулся на настоящее сокровище: маленькую планету с кислородно-азотной атмосферой, вполне пригодную для колонизации. Первичное зондирование показало наличие обильной растительности и примитивной, не слишком разнообразной фауны, но никаких признаков разумной жизни при поверхностном осмотре планеты не наблюдалось. Холмы, озера, леса, реки, океан – все, как на Земле, но благодаря трем светилам, к которым планета попеременно поворачивалась «боками», климат ровный, умеренный даже вблизи полюсов – суточные колебания температуры не более двадцати градусов, и все в пределах от плюс десяти до сорока по шкале Цельсия. Сильных ветров не наблюдается, примерно раз в трое местных тридцатичасовых суток идут спокойные обильные дожди, несущие в водоемы чистейшую пресную воду. Рай, да и только. Теперь надо доставить собранные данные, образцы грунта, воздуха и воды по назначению и в минимальные сроки. Так что за дело. Но сначала все же перекусить. Кто сказал, что хороший стейк и картофельное пюре с подливкой делу помеха? Очень даже наоборот!

Но и за едой Фила не покидали какие-то дурные предчувствия. Думал о чем угодно, только не о еде, на автопилоте жуя и отрезая очередной кусок. Без всякого удовольствия утолив голод, бросил тарелку с недоеденным обратно в синтезатор и, чертовски раздраженный, направился в рубку. Очень быстро направился, как будто там сейчас решалась его судьба. А когда активировал входную мембрану, то тут же понял, что насчет судьбы был недалек от истины.

В отсеке управления лицом к нему сидела умопомрачительной красоты женщина с длинными волосами рыжеватого оттенка, свободно ниспадающими на плечи. Легкая улыбка трогала губы, распахнутые глаза цвета майской травы смотрели открыто и приветливо. Глубокий вырез полупрозрачной туники, едва скрывающей спелые налитые груди, так и притягивал взгляд. Изящные руки с тонкими запястьями покоились на подлокотниках, а длинные ноги превосходной формы чуть подогнуты и на них очаровательные туфельки нежно-зеленого цвета с ремешками до икр. Была она вся воздушная, чудесная, сотканная из сна и вдруг вошедшая в реальность, да так и оставшаяся в ней. И пахло от нее лесом, земляничными полянами, свежей утренней росой, густыми травами и медом. И непонятно, что больше обволакивало и заставляло забыть о недавней тревоге: то ли запах этот, то ли неземная красота ее, то ли аура исключительности, то ли все вместе. Это была богиня, сошедшая вдруг с Олимпа и оказавшаяся тут, рядом. И вполне реальная, осязаемая, никакой мистики. Только…

Только вот поисковый корабль модификации «Дельфин» принадлежал к типу «одиночка» и рассчитан был на одного члена экипажа, в данном случае на Фила Кроуза, навигатора первого класса, он же пилот, бортинженер, десантник, врач и много чего еще. Универсал. Многостаночник и профессионал. Одинокий космический волк. И поэтому никакая женщина на «Дельфине» находиться не могла. Ни в качестве члена экипажа, ни в качестве пассажира. Не могла по определению. Где-то был космос с его галактиками, туманностями и цефеидами, где-то далеко была Земля, в одном п-броске располагалась стационарная база «Нурпорт», где-то цвела и умирала жизнь, а она была рядом. И – улыбалась…

Он, наверное, сходил с ума. В буквальном смысле. Ничего не видел, кроме этой женщины. Какие же шелковистые у нее волосы и кожа… Чарующая улыбка и манящий взгляд… Какие восхитительные груди и бедра… Изящные ножки с маленькими пальчиками, которые немедленно захотелось перецеловать… Да всю ее целовать, до одури, до исступления, до истомы – нет и не предвидится ничего более пьянящего и дурманящего, счастливого и блаженного. Кто вас выдумал, женщины? Какой маг и волшебник воплотил в вас всю красоту мира, его истинное совершенство? И сделал нас, мужчин, вечными вашими рабами? Да не столь уж и важно кто. Главное, вы есть. И можно добровольно и безнаказанно сходить с ума…

Он и сходил. Буквально с первого мгновения, как только увидел ее там, в рубке. Куда делись его здравый смысл и профессиональное чутье? Осмотрительность, рассудительность? Чувство опасности, наконец? Ушли в одну секунду, остались за бортом, осели где-то глубоко в подсознании, исчезли напрочь. Он почему-то уже не контролировал себя, превратившись в одну жаждущую этой женщины плоть. Вопреки обстоятельствам и тому же здравому смыслу.

И не сказать, что он так уж истосковался по теплу женского тела. Да, приходится обходиться без него довольно долгое время, пока подлетаешь к маяку для п-перехода и ждешь синхронизации, а это иногда не одна неделя. Но сам полет к «барьеру» проходит в анабиозе. Издержки профессии, ничего не попишешь. Да и на базе ждала очередная подружка. Но тут словно голову потерял. Как зеленый пацан, подросток, душными ночами натирающий пальцы о пульт головизора, жадно всматриваясь в каждый изгиб тела недосягаемой в своей ослепительной красоте кинозвезды. И вот она, несбыточная мальчишеская мечта, вдруг стала близкой и доступной. Да чего уж – такой женщины у него никогда не было! Разум заснул, осталось лишь нарастающее желание, которое становилось уже невыносимым, пульсировало в каждой клетке тела, диктовало: «Возьми, возьми ее прямо сейчас!» Фил мгновенно и неожиданно для себя обрел полную свободу от логичных поступков, продиктованных долгом, обязательствами, здравым смыслом…

Спальный отсек на «Дельфине» был невелик, ибо все подчинено функциональности, как и в других отсеках поисковика: выдвигающийся сегмент спального места, встроенный бытовой шкаф, прикроватный столик, несколько полочек по стенам плюс душевая кабина и санузел. Не то чтобы спартанская обстановка, но и не номер-люкс с шампанским и цветами в хрустальной вазе. А вот о последнем Фил пожалел, когда нес ее сюда на руках от рубки, вдыхая земляничный аромат и утопая в бездонных глазах незнакомки, обещающих все, о чем он и мечтать не смел.

Улыбаясь, она обняла за шею, прильнула, чуть приоткрыв губы. И грех было их не поцеловать. Боже!.. Какие у нее восхитительно сладкие, умелые губы! Ох!.. Закрыть глаза и ни о чем не думать, кроме этой женщины. Все вожделенные красавицы мира померкли перед той, что он держит сейчас в объятиях. Какое же сокровище упало ему в руки… К черту звезды, галактики и саму вселенную! К лешему все эти базы и маяки с их переходами! Он хочет эту женщину. Сию секунду хочет. До самозабвения…

У себя в отсеке (и к месту пришлось, что он называл его «спальней») все же не стал спешить, как ни подстегивало желание обладать. Бережно уложил женщину на ложе и, сделав маленький шажок назад, залюбовался. Она понимающе улыбнулась в ответ. Она вообще все время улыбалась, больше загадочно, но сейчас открыто посмотрела на Фила и что-то прошептала. Тому послышалось: «Иди же сюда, милый…» – и он послушно шагнул вперед, присел рядом и стал развязывать пояс туники. Пальцы дрожали, будто у школяра на первом свидании. И когда невесомый витой шнур наконец соскользнул, Фил осторожно запустил руки под тунику, под талию, прочувствовав всем естеством своим, насколько горячо и податливо ее тело. Она потянулась навстречу, и его ладони легли на ягодицы, ощутив их упругость и бархатистость кожи. С огромным трудом сдерживая порыв немедленно и грубо овладеть этим телом, он, наслаждаясь, впитывал прикосновения, с нестерпимым вожделением дотронулся до грудей и сильно сжал их в ладонях. Потом наклонился и стал целовать коричневые острые соски, тут же затвердевшие под губами. Женщина застонала, выгнулась и медленно раздвинула бедра. «Все, я готов, щас точно с ума сойду…» – пронеслось в голове у Фила. Он лихорадочно освободился от одежды, ни на мгновение не сводя взгляда с распростертого под ним тела, а скинув последнее, простонав-прорычав что-то невнятное, стал жадно целовать ее всю, как и хотел совсем недавно. Голова кружилась, в паху стремительно нарастала тяжесть, легким не хватало воздуха, а сердце жаждало вырваться из грудной клетки подобно птице.

И когда он вошел во влажное, ждущее лоно двумя сильными толчками, она тут же обвила его бедра неожиданно сильными ногами, подчинив движения обоих какой-то невероятной внутренней пульсации, немедленно отозвавшейся в его теле, пробежавшей холодком по позвоночнику и мягко толкнувшей в затылок. Ощущения тут же усилились невероятно, он будто бы весь стал одним большим органом, ищущим соития с этим до судорог желанным, грешным и жадным до его ласк телом… И как-то на удивление просто получалось балансировать на грани, удерживая себя, оттягивая мгновение взрыва до последнего.

Фил взвыл, как стая диких зверей, стал легким, будто воспарил над собой, и все продолжал извергать семя в ненасытное лоно, сотрясаясь в конвульсиях запредельного по ощущениям оргазма. А тело женщины претерпевало непонятную трансформацию, переходило в какую-то иную форму, сначала медленно, а потом все быстрей и быстрей, пока не стало клубком извивающихся щупалец, намертво вцепившихся в Фила. Теряя сознание, тот издал придушенный всхлип, но вырваться из скользких объятий не смог, продолжая низом живота соприкасаться с горячим лоном – единственным, что осталось от божественной женщины после ужасающего преображения. И это лоно неумолимо втягивало в себя, вбирало без остатка жизненные силы единственного мужчины на этом корабле…

Стражи Энейды отлично умеют защищать от чужаков свою маленькую райскую планету – лакомый кусок для колонизаторов. Миролюбивая раса бесконечно милосердных существ выбрала самый щадящий способ умерщвления вражеских лазутчиков, оставляя их в счастливом неведении до самого конца и скрашивая последние мгновения жизни наивысшим наслаждением.

А Стража Гарха за блестяще проведенную операцию досрочно отпустят с очередного патрулирования домой, в родное Синарское море. Повидаться с женой и тремя детьми…

Надежда Перова

Медальон страж

Волосы Аулай переплетаются с серебристыми травинками. Она дерзко, несмотря на наготу, смотрит на нависшую над ней Корину. Зрачки волчицы расширены, и этого достаточно, чтобы слова были не нужны.

Как же все-таки жаль.

Она проводит рукой по шраму волчицы. От шеи, по груди, спускается к животу… Аулай прикрывает глаза и вдруг резко притягивает ее к себе и прикусывает ухо так, что не вырвешься, если не оттолкнешь.

Все к охотникам. Это последнее полнолуние.

Она касается груди женщины почти невесомо, но властно в своем праве последней ночи и заставляет любовницу отпустить ее, чтобы тут же поцеловать оборотницу в шею. Ощущать губами усиливающийся пульс, каждое движение шеи из-за приглушенного шепота…

Луна освещает два сплетенных тела.

Собирать губами пот, прикусывать тело под тобой до крови и тут же зализывать ранки… Проводить языком по старым шрамам… Позволять себе все. Больше не будет.

Узор оплетает распластанное под ней тело. Аулай спит и не узнает, что вся надежда этого мира теперь в ней. Шанс, которого больше не будет. Даже этот последний хотели отобрать и уничтожить. Охотники будут идти за той, кто хранит медальон. Преследовать ее, где бы она ни была. Не давать ощутить, что бежать не нужно и теперь есть время отдохнуть, поспать, не драться за каждый вдох. Раньше они охраняли ее и медальон. Теперь у луны закончилось терпение, и она приказала своим волкам сделать новый мир.

И волки стали уничтожать то, что было раньше.

Только Хранящая была против.

Из оборотниц в Лунную Ночь выбирают ту, что будет носить медальон. Ключ их мира. Дверь, войдя в которую ты получишь ответы на все вопросы, достигнешь исполнения сокровенного желания, узнаешь, что скрывает луна, но заплатив огромную цену. Какую – не сказано. Еще никто не осмеливался.

Кроме луны, но ведь это было слишком давно, и толком никто ничего не знает.

Корина – последняя из Носивших Медальон.

Она верила в то, что у мира еще осталось будущее.

Волки найдут и убьют Хранительницу. Где бы она ни была – они почуют ее, ее кровь, ее мысли… и найдут. Но лишь если она знает, что в ее душе сокрыты тайна и надежда этого мира. Братья идут на мысли и желание сохранить медальон. Но как можно бояться потерять то, о чем не знаешь? Если можно, то тогда Аулай умрет, даже не имея шанса спастись. Ее страх приведет к ней охотников, а она даже не знает, что нужно охранять… или отдать.

Корина поцеловала спящую оборотницу и, не оглядываясь, пошла в лес.

Поздно думать о том, имеет ли она право на риск.

– Кори! – И волчица останавливается. Имя обладает властью? Нет, властью обладает его произносящий.

Властью обладают руки. Властью обладает голос того, кого любишь. Единственный, кто может ее убить.

Единственный, из-за которого она не умрет никогда.

– Ив, – шепчет она, обхватив Купе так, что, кажется, сейчас задушит и его, и себя. – Ив…

Теперь мир может лететь к охотникам сколько сможет.

– Бежим, – сжимает он ее запястье. Сердце бьется так, будто собирается истратить весь запас жизни на этот миг.

– Нас убьют.

– Я знаю.

Через тысячу лет после

– Корина, у тебя через семь минут семьдесят секунд встреча с биологической матерью. И если ты хочешь успеть на тест лояльности, то должна сегодня отправить…

Опять счетчик времени, после того как она попросила Аулай звать ее по имени, зашмымзил. Спрашивается, что существенно изменилось? Робот уже так долго с ней, что обладает личностью. Или хотя бы сознанием.

Аулай – не анаграмма. Имя. Кричать на всю клетку… извините, квартиру: «Робот!» – как-то не с руки. Это объяснение, по крайней мере, Корина и привела новоиспеченной Аулай, а та в то время еще не развила личный блок до вопросов хозяйке.

Имя, данное не Главами и не по тестам. Сколько времени прошло с тех пор, как такое было обычным?

Когда имя выбирали сама волчица или волк и оправдывали его своими поступками.

Им теперь нельзя. А у Аулай пусть будет.

Аулай. От аулэ – волк.

Знаем, что запрещено и что могут посадить. Имя для робота! Так докатимся до гражданских свобод, как в древние времена, и начнем саботировать Глав и их указания.

Взорвем Табулу. Для начала.

И будет… вот не знает никто, что будет.

– Аулай, я говорила тебе, что не буду проходить никаких тестов. Мне плевать, что все его проходят досрочно, не дожидаясь совершеннолетия. Я оборотень, а не трясущаяся от страха гора мяса!

Тушь летит об стену. Сегодня она определенно ничего не напишет. Сны по-прежнему не желают запоминаться так, чтобы она все же закончила картину. Что бы она ни делала, ее творение не достаточно. Куп уже шутит на тему того, что ей снятся две женщины, занимающиеся сексом. Уж не надоел ли он ей?

Кор закрывает глаза. Два сплетенных тела, окруженных золотистым, непонятным, родным светом… Вспышка, и она снова не помнит. Это было больше, чем просто секс. В ту ночь было что-то, что она не может показать.

Почему именно женщины? Что за дело могло потребовать? Не то. Страсть была слишком… искренней, что ли. С тех пор как в эротике стал появляться сюжет, а часть ее включили в обязательные к просмотру фильмы, Кор на вид определяла долг и искреннее желание сразу.

Она чувствовала эмоции женщин. Они не лгали. Печаль одной, грусть другой. Они обе знали – что-то переменится после этой ночи. Что они обе потеряют…

Корин махнула кистью по столу.

Там было что-то большее! Тайна не в том, что они должны были, они желали… но чего?

– Аулай, позвони Иву.

– Не очень доброе утро? – усмехается оборотень, пьющий чай с… Корин улыбнулась – людишки, идущие по улице, не знают, что в кружке налит и их, волчий, алкоголь. Им его не почуять. Им не ощутить его на губах самого лучшего волка.

– Уже доброе, – шепчет она после поцелуя. Мир катится к краю, но ей плевать. Ведь она борется только за стаю. Хоть сейчас их всех настолько мало, что собраться даже в одну – уже привлечь слишком много внимания. Но стая – это не то, от чего отказываются. Те, кто дорог, те, за кого умрешь, не говоря уже об убийстве. Они будут всегда.

Мир умирает. Волки часть его, и они знают.

– Сегодня Ивон Ксор.

– Сегодня?! Но… – Древний день, о котором даже люди знают. День, когда магия сильна, как никогда. День, когда миры танцуют. Ночь, когда…

– Ты занята? – Ив знает, что да, лучше ее самой. Лучше знает только Аул. Тест, работа… «Пастухи» интересуются ею слишком сильно. И сдерживать желание убить предателей и их собачек на двух ногах с одной подлой и трусливой сущностью, не уважающих Луну и Законы, все тяжелей.

– Ничего, что не хочу отменить.

– Тогда… – Волк поднимается. К нему прикованы взгляды – и женские и мужские, – не признать власть и силу, сквозящие в движениях и сущности Ива, и не захотеть покориться ей, смогут лишь сильные волки, а про люд… К охотникам их.

Ив наклоняется.

В последний момент она не позволяет поцеловать себя в губы. Так просто она ему победу не принесет. Еще посмотрим, кто из них кого поцелует. И кто будет сильней.

– Тогда беги, – шепчет любимый волк, сжимая ее руку.

Ивон Ксор… Волшебная ночь. Древняя ночь. Правдивая ночь. Такая ночь дается один раз для того, чтобы передумать. Для того, чтобы сбежать. Лови того, кого любишь. Поставь знак свой на нем. Ощути, как ставит он себя печатью на тебе. И после этой ночи не убежишь уже никогда и нигде. Ни в одном мире. Ни за вечность, ни за секунду. Ни за какие сокровища. Всегда и везде вместе. В другой жизни – вновь узнаешь.

Бежать надо так, чтобы не потерять добычу. Иначе охота окажется незавершенной. Ночь будет еще не раз, но терять Ива она не хочет. Никак.

Охота идет, пока есть охотник и добыча. Им нельзя потерять друг друга, иначе какой смысл? Не будет самой жизни, ведь именно это тайна охоты.

Не для забавы каждый рискует всем. Это ритуал.

Многое уже не помнят. За тысячелетия народ оборотней потерял то, что знал. Будто кара с небес. Потеря знаний, власти, законов… Мира.

Захватчики с одной не помнящей душой. Не перекидывающиеся. Не слышащие мир. Слабые, трусливые… так почему же они правят?!

Мешки мяса. Единые. Карны. Люди.

Оборотни оказались не готовы и потеряли все.

Но охота и Ивон Ксор – останутся, несмотря ни на что.

Беги и дай бежать другому.

Дело волков – охотиться. И поэтому им идти за луной. Ослушаться ее – покрыть себя и свою стаю позором.

Их четверо, и они не предали сами себя. Не бросили свой народ. Не предали своих друзей.

Их жизни слишком коротки – лишь когда Луна светит на эту несчастную землю в Священную ночь, Лунную Ночь, ее волки могут идти по земле, ища добычу.

Срок не всегда был столь мал. Сначала они спускались каждую ночь. Затем только в час, принадлежащий им по праву. Затем лишь в полнолуние…

Даже Луна не может сотворить силы для жизни в этом гибнущем мире. Они все попались.

Кого ты спасала, Корина?! Все умирает, Луна не делает поблажек. Даже если бы захотела. Но теперь все здесь умирает медленно, зная об этом. Каждую секунду… Мы помним, Корина.

Охота продолжается до тех пор, пока один из участников не решит, что у него нет сил. Пока он бежит, любой ценой. Пока ты знаешь – зачем. Пока ты еще можешь дышать. Пока еще кровь в твоем сердце стучит. Пока ты жив, несмотря на все столетия.

Пока ты знаешь, что в одной из волчиц твоего народа – скрыт медальон. Шанс все исправить.

Пока ты любишь эту волчицу. Пока ты шепчешь ее имя и забываешь о том, что она защищает. Не зная и спасая мир своим незнанием.

Когда тебе наплевать на медальон и ревнуешь к тому, кто может ее коснуться.

Пока счастлив из-за того, что она любит.

Пока носишь имя того, кто любил всегда и не боялся сказать об этом даже богам.

– Ив?

– Бегите, Хранительница.

Валерий Скворцов

Природа свое возьмет

Определенно, Гретхен пытается его клеить. Михаил еще раз взглянул в ее сторону. Она не отвела глаз, а снова, как и пять секунд назад, вызывающе облизала губы. Сомнений не оставалось – Гретхен откровенно заигрывает. У Михаила от волнения проступила густая зеленая слизь – на двух отростках сразу. Так не годится, паника здесь ни к чему. Михаил с нарочитой истомой прикрыл веки, используя краткую передышку для того, чтоб энергично обматерить себя за трусость. Помогло – мысли перестали пугливо метаться, а слизь приобрела правильный синеватый отлив. Конечно, волноваться есть из-за чего. С одной стороны, глупо не воспользоваться случаем. С другой – терять лицензию мимикратора тоже не хочется. Ведь непонятно, чем еще закончится эта интрижка. А вот за неразрешенный контакт его точно вышибут из экспедиции. Михаил покосился на подающую знаки Гретхен (все – буква в букву по Главной Книге), судорожно глотнул веселящего газа и опять задумался.

* * *

Михаил работал электронщиком-мимикратором на Лее вот уже третий год. На Землю его совершенно не тянуло. Когда был принят закон о клеймении мимикраторов, Михаил бросил спокойную работу в офисе и нанялся на экспедиционный корабль. Землю с тех пор именовал, не иначе как нацистской помойкой.

Мимикраторства своего Михаил никогда не стыдился. Никогда, в отличие от других, не поносил предков, объевшихся генетически модифицированных трюфелей. Какое тут может быть осуждение, когда времена такие были. Генетиков тогда контролировали весьма условно, и обалдевшие от собственного могущества ученые изощрялись, как могли, соревнуясь друг с другом и с Господом Богом. Точно не известно, было ли это случайностью или продуктом больного воображения, но кто-то запихнул в ДНК трюфеля гены вируса и какого-то ископаемого червя. Понятно, что моду на мимикрирующие трюфели ввели отнюдь не ученые. Безумно дорогой деликатес, принимающий форму и цвет любой оказавшейся поблизости вещи, стал символом принадлежности к высшему обществу. Вот только в одном ученые прокололись – заверили, что вреда от этих грибочков нет никакого. Откуда им было знать, что последствия проявятся в третьем-четвертом поколении высокопоставленных гурманов?

Неоднозначное отношение к мимикраторам было всегда, как только был обнаружен первый из них. Как же: вроде нормальный человек, но при этом запросто принимает чужое обличье и даже форму неодушевленного предмета! Человечество металось между мистическим ужасом перед мимикраторами и жалостью к ним. Те, в свою очередь, быстро оклемались и после первых необдуманных самоубийств негласно объявили себя избранной кастой. И вдруг такой удар по самолюбию – клеймо на самом видном месте кармы! Раньше с этим можно было мириться, ведь клеймо распознавалось только на сложной аппаратуре. Но вот уже пятый год на Земле модно следить за кармой, поэтому три четверти населения носит специальные линзы. В таких условиях разгуливать на глазах у всех с жирным салатовым крестом на третьем слое – просто унизительно. А всё – из-за каких-то идиотов, стащивших при помощи мимикрии жалких пару миллионов баксов! Хорошо еще, на команду экспедиционных кораблей клеймение не распространялось.

Возможно, новый закон просто подталкивал мимикраторов к работе в экспедициях. Там их по-настоящему ценили. Ну, кто еще, скажите, способен так незаметно изучить разумных существ, контакт с которыми запрещен законом о реликтовых цивилизациях? Правда, мимикраторов накачивали стабилизующими растворами, чтобы подольше сохранить нужную форму. От них требовалось неукоснительное соблюдение особых процедур: регулярно касаться аборигенов, есть местную пищу и тому подобное. Бывало, оставшись на три-четыре часа без общества, мимикратор помимо своей воли принимал естественный человеческий облик. В таких случаях приходилось добираться до базы на экспромте, подстраивая внешность под первого встречного. Такого рода накладки ложились в основу большинства мимикраторских баек. Но все равно, мало какой профессиональный разведчик мог сравниться по эффективности с самым последним разгильдяем-мимикратором. Вот и Михаил в день зарплаты чувствовал на себе восхищенные и завистливые взгляды коллег. Еще пару лет, и заработанных денег с лихвой хватит до самой смерти.

* * *

Теперь же приходится сидеть и мучиться над дилеммой – отнюдь не гарантированная слава или обеспеченная старость. А Гретхен уже незаметно пересела за столик Михаила, игриво выпустив веселящий газ прямо ему в лицо. Определенно, это любовь. Главная Книга не врет. Вот только он почему-то все еще ничего не чувствует. Наверное, потому что не настоящий астрогуцул.

* * *

Большой загадкой населяющих Лею астрогуцулов была форма их размножения. Вернее, самая начальная стадия – собственно половой акт. Лею открыли лет сорок назад, и украинскому разведчику почудились карпатские мотивы в одежде аборигенов. Поговаривают, правда, что, окрестив их таким образом, он тем самым изощренно отомстил собственной теще из Ужгорода. Ведь астрогуцулы – на редкость уродливый, с точки зрения землян, вид: неповоротливые желеобразные туши, покрытые наростами и дырами. И эти туши оказались самыми большими во Вселенной романтиками и ханжами – секретность их полового акта переходила все мыслимые границы. Ни одного описания в литературе, полное отсутствие проституции, плюс тотальное укрепление семейных спален до уровня бомбоубежищ. Понятно, что астрогуцулы суют какие-то свои отростки в какие-то свои дыры, но какие именно куда? Ученые насчитали несколько тысяч возможных вариантов, но даже такая оценка казалась заниженной. Кроме того, особенность анатомии астогуцулов не позволяла отличить мужские особи от женских. Попытки найти различия лабораторным путем тоже провалились – видимо, половые клетки вырабатывались перед самым зачатием. Семейные пары астрогуцулов выбирались из своих спален-бомбоубежищ на вторые-третьи сутки уже с похожим на мыльный пузырь яйцом – определить, кто из них двоих его снес, было невозможно.

Астрогуцулы все свои поступки сверяли с Главной Книгой – толстенным сводом религиозных, моральных и юридических норм. На первой же ее странице строжайшим образом запрещалось упоминать всуе, как именно происходит размножение. Зато не менее трети Главной Книги отводилось на описание того, что астрогуцулы делают перед половым актом и что при этом чувствуют. Причем описание довольно пространное. «Почувствуй трепет в себе, когда глядишь на избранного. Вслушайся, насколько сердце твое приняло избранного, как часть тебя самого. И природа подскажет тебе, что делать» – вот самое конкретное, что можно было там найти. Синонимов слова «любовь» у астрогуцулов насчитывалось не меньше сотни. Они восхваляли ее, превозносили, боготворили, упоминали по поводу и без повода. На этом фоне сонеты Петрарки и «Песнь песней» выглядят сухим бюрократическим циркуляром.

* * *

Один из отростков Гретхен как бы случайно скользнул по жабрам Михаила, и его точно током пробило. Абсолютно новое ощущение. От понимания, что в нем самом шевельнулось что-то воспетое в Главной Книге, захватило дух. Весы внутри Михаила покачнулись и уверенно показали на «славу». Когда решение принято, подкрепить его действием – уже не составляло труда. Михаил заставил себя снова взглянуть на Гретхен, после чего принялся выводить глазами восьмерки по фигуре избранницы. Как и велит Главная Книга.

* * *

Загадка полового акта астрогуцулов не на шутку волновала человечество. Несколько богатых меценатов объявили награду в миллиард долларов разгадавшему ее. Ежегодно по этой теме защищалось не менее десятка диссертаций. И это – на одних только предположениях! Для начальников леянской экспедиции загадка размножения астрогуцулов неизменно оказывалась злым роком. Последних двух на памяти Михаила уволили по уголовным статьям. Сначала старик Томсон был уличен в изощренных пытках рожавших астрогуцулов. Затем последовал сомнительный эксперимент Христодопулоса с женитьбой мимикраторов на аборигенах. Здесь тоже было явное нарушение закона о защите реликтовых цивилизаций, но все равно ничего не получилось: местные молодожены оказались абсолютно безграмотны в вопросах секса, а природа, увы, ничего не подсказала. Михаил близко знал ребят, ввязавшихся в эту авантюру. Поэтому у него была своя версия причин провала – те мимикраторы испытывали настолько сильное отвращение к астрогуцулам, что о любви даже заикаться не стоило. А без любви, как известно, астрогуцулы не размножаются.

* * *

Михаил приобнял Гретхен и увлек за собой. До явочной квартирки было не более десяти минут, а связь со спутником восстановится только через три часа. Вполне хватит, чтобы успеть сделать главное…

* * *

Михаил никогда не был слишком честолюбив. Мечта разгадать большую тайну астрогуцулов давно не посещала его мысли. Пока на корабле не появилась Стелла. То ли итальянка, то ли испанка, она была безумно красива. И всю свою жизнь боролась с этой красотой – носила уродливую одежду, очки, сутулилась; наконец, занималась астропсихологией. Но все равно, стоило ей появиться в мужской компании, всегда находился тот, кто был не в силах сдержать восхищенный всхлип. Стелле же хотелось, чтобы ее ценили за ум и за научные достижения. Она была мимикратором, но в отличие от Михаила, который в основном возился с разведывательной аппаратурой, считала себя ученым. Стелла без устали выдвигала смелые научные гипотезы и тем самым изводила нынешнего руководителя экспедиции, японца Мицуи.

Конечно, для мимикратора красота – разменная монета: в конце концов, захочешь, можешь хоть в Джоконду или Андреллу Патерсон превратиться. Но у Стеллы была своя, настоящая красота. Вся мужская часть корабля считала своим долгом приударить за ней, но она была предана науке и своему жениху – какому-то парню с Земли, выбранному по компьютеру с целью блокировки гена мимикраторства в детях.

При этом Стелле нужно было с кем-то проводить свободное время. Она делала это в компании Михаила и Джереми – тоже мимикратора, рыжего здоровенного англосакса, с которым вместе оканчивала учебку и распределялась на Лею. Оба кавалера не имели ни единого шанса, но при этом яростно и как бы незаметно для посторонних сражались за внимание дамы. Ее такая борьба без проигравших и победителей вполне устраивала.

Именно Стелла подняла тему с неудавшимся экспериментом Христодопулоса. Михаил тут же выдвинул свою версию про любовь, на что Джереми презрительно фыркнул:

– Детский лепет! Сколько раз мы сталкивались с цивилизациями, которые в силу своей недоразвитости охраняют институт брака разными секретами и табу. Но стоит ковырнуть, и животная природа полезет наружу. Я сам пару раз, так сказать, в интересах науки вступал в половой контакт с гуманоидами – немного предосторожности, а в остальном – сплошная физиология. Чтобы трахнуться, не нужно любви, достаточно месяца воздержания, ну, и немного фантазии. Конечно, астрогуцулы уродливы без меры…

– А я бы смогла… с астрогуцулом.

– Ты что, детка? – чуть ли не заорал Джереми. – Мы даже понятия не имеем о механизме зачатия у этих тварей. А что, если они тебя оплодотворят?

– Но ведь могли же оплодотворить тех ребят, которые участвовали в эксперименте Христодопулоса…

– Нам давали гарантию, – тут встрял Михаил, как непосредственный очевидец событий, – что с девяностопроцентной вероятностью оплодотворится другая сторона. Как-никак, участвовавшие мимикраторы – все сплошь мужики. А по последним исследованиям, пол у мимикратора вроде как не меняется…

– Ха, но тогда получается, что с десятипроцентной вероятностью я тоже могу стать самцом, – заключила Стелла. – А риск, он всегда в науке присутствует. Пастер, вон, на себе пенициллин испытывал, а мимикратор Карачидзе ценой собственной жизни раскрыл секрет берийского пива…

В данном случае Михаил был солидарен с Джереми – и еще две недели они вдвоем регулярно пугали Стеллу возможными последствиями полового акта с астрогуцулом. Честно говоря, оба еще на что-то надеялись и берегли девушку от жертвы науке по меркантильным соображениям. Приглядывать за Стеллой на планете не было никакой возможности – устав мимикраторов запрещал работать группами. Возможно, Михаил поддался на чары Гретхен еще и потому, что хотел в этом деле опередить Стеллу. В конце концов, вероятность быть самцом астрогуцула у него в девять раз выше.

* * *

Михаил обозвал про себя избранницу «Гретхен» из-за светлой, почти белесой шерстки на шее. Он зашел в этот бар, как только прервалась связь с диспетчером – спутник скрылся за горизонтом. Часа на три можно было расслабиться. Михаил вот уже год тратил эти часы на местные бары. Веселящий газ, который здесь курился на манер кальяна, помогал ему мириться с действительностью. Возможно, именно поэтому астрогуцулы не казались Михаилу, как остальным мимикраторам, такими уж уродами. Возможно, из-за этого он рискнул повести Гретхен к себе. И почувствовал дрожь от ее прикосновения.

Они молча зашли в квартирку и принялись методично закрывать окна и засыпать каждую малейшую щелку песком. «Влюбленные должны усердно строить уединенный покой, чтобы случайно или преступно чужой глаз не мог потревожить их, – гласила Главная Книга. – Добейтесь глубокой темноты и очистите сердца друг для друга. И тогда природа возьмет свое». Михаил в кромешной темноте почувствовал дурноту, хотя действие веселящего газа должно было пойти на убыль. Он ощущал Гретхен рядом с собой, но она бездействовала. Ждала, что инициативу проявит самец? Но ведь не Михаил же начал заигрывать. Можно признаться избраннице, что он – девственник и ничего не смыслит во всей этой процедуре. Из памяти выплыл образ Гретхен – Михаил вдруг решил проверить, помнит ли еще, как выглядит та, с которой вот-вот займется любовью. В образе избранницы чувствовалась некая элегантность (насколько это возможно у астрогуцулов), глаза казались больше обычного и больше обычного сверкали. Упругая гладкая кожа выдавала молодость и здоровье. Избранница нравилась Михаилу, и он был вынужден признать, что ее привлекательность выглядит таковой не только на фоне других астрогуцулов. Очевидно, что рядом с ним – неординарное существо, но ведь ощущение неординарности тоже гарантировалось Главной Книгой. «Выходит, я люблю эту Гретхен? Я уже не в силах сопротивляться убеждению, что она – прекрасна!» – подумал Михаил и дотронулся до избранницы. Эффекта от такого касания он даже не мог себе представить: внезапно вспыхнул яркий свет, и откуда-то изнутри начал напирать щекочущий, невесомый пузырь. «Надо перестать сопротивляться!» – мелькнуло в голове, после чего десятком наростов он погрузился в Гретхен.

* * *

Его поднял на ноги крик диспетчера в голове:

– Ну, вы, блин, там совсем спятили! Не нашли ничего умнее, как трахаться внизу, в обличье аборигенов? И как вы умудрились найти друг друга в трехмиллионном городе?

Михаил автоматически ощупал себя – человек. Значит, рядом тоже человек. Протянул руку и наткнулся на гладкую кожу плеча. Так и есть.

– Стелла! – позвал хрипло. – Это ты?

В ответ виноватое молчание.

– Стелла! Отзовись! Нужно выбираться отсюда, дура ты эдакая!

– Это не Стелла, это – я, Джереми…

В голове все мысли сдуло сквозняком, осталась только издевательская скороговорка диспетчера:

– Быстро, голубки, на базу! Будем разбираться, кто, кого и чем там оплодотворил. Руки в ноги – и на базу. Прислушались к зову природы, нечего сказать…

Агата Бариста

Короткое лето

Это наконец случилось.

Случилось однажды и летом, в приятный погожий день.

Маленькую сиреневую зажигалку по имени Эмилия Крикет вынули из кармана и положили на скамейку. Скамейка стояла у проволочного ограждения теннисного корта, ее широкие доски были покрыты матовой голубовато-серой краской. Краска легла неровно, поверх старой облупившейся, и поверхность в некоторых местах напоминала лунный грунт.

Было солнечно, но тень падала на Эмилию.

Она посмотрела вверх.

На фоне синего безоблачного неба она увидела темный вороний профиль своего Хозяина. Хозяин сидел, ссутулившись и опершись локтями о колени, он наблюдал за игрой Хозяйки. Хозяйка была молода, чуть ли не вдвое моложе Хозяина; каждое движение доставляло ей радость, и чем сложнее было движение, тем больше радовалась Хозяйка. Она даже по-щенячьи повизгивала от избытка чувств.

А Хозяин был неспортивен. Он поздно ложился, поздно вставал, добавлял в еду устрашающее количество соли и перца и очень много курил – особенно когда работал.

Вообще-то он пользовался зажигалкой Зиппо – солидным увесистым Максимилианом Зиппо, а Эмилия досталась ему от Бывшей.

У Бывшей тоже был вороний профиль, только более изящный. Ее длинные черные волосы, разобранные посередине на пробор, напоминали крылья. Такие же долгие, привольно ниспадающие крылья были у Жар-птицы, тонко прорисованной на крышке лаковой шкатулки, в которой хранились запонки и булавки для галстука. Хозяин всегда так касался этих волос, что Эмилия сама начинала осязать их притягательную мягкость: сначала его пальцы бережно скользили по поверхности, затем постепенно принимались перебирать темные нити, зарываться в них, нырять вглубь, в сумерки, в темные воды, и там, под покровом темноты, пальцы блуждали в различных направлениях, но неизменно опускались все ниже и ниже. Лицо у Хозяина делалось в такие минуты растерянным, как у человека, который забыл, где находится.

Бывшая так же много курила, соль и перец сыпались у нее снегопадом, но Хозяйкой она так и не стала. В ночь расставания она бросила Эмилию на кухонном столе. Она ушла, а маленькая сиреневая зажигалка так и осталась лежать рядом с переполненной пепельницей и початой бутылкой терпкого португальского вина.

Хозяин почему-то не стал выбрасывать Эмилию. Он положил ее на ладонь, легонько подбросил несколько раз в задумчивости, а потом отнес в кабинет и положил в верхний ящик письменного стола. Там Эмилия и пребывала до сегодняшнего утра, пока не выяснилось, что в фирменной черной канистрочке закончился бензин, а возобновить запас Хозяин позабыл.

Оскорбленный Максимилиан Зиппо немедленно сказался больным.

Хозяин покрутил колесико, пощелкал крышкой, разыскал среди бумаг Эмилию и сунул ее в карман.

От четы Паркеров-Пенов, своих соседей по заточению, Эмилия знала, что вещи теряют душу, когда становятся ненужными. Она могла исчезнуть давным-давно, в ту зимнюю ночь, когда Бывшая оставила зажигалку на столе, но Хозяин определил ей место среди нужного, и Эмилия осталась. Тогда же Паркеры-Пены разъяснили Эмилии, что, пока она скучно и недвижимо обитает в фанерном мирке, ей ничто не угрожает. Ну, разве что сойти с ума от безделья. Но как только Эмилия понадобится Хозяину, жизнь начнет стремительно укорачиваться.

Пластику – пластиково, сказали Паркеры-Пены, чьи корпуса были созданы из ювелирной латуни, а перья из золотого сплава. Они не были жестоки, Эмилия им даже нравилась. Они даже простили ей этот вульгарный фиолетовый глянец. Просто Паркеры-Пены хотели, чтобы девочка была готова, когда пробьет роковой час. Потому что роковой час – чемпион, бьет всегда и всех.

Эмилия радовалась, что это случилось летом.

Зима ей тоже была симпатична, но она ее уже видела.

Хозяин протянул руку к Эмилии, зажег очередную сигарету и опустил зажигалку на прежнее место. Сизый дымок устремился вверх, под небеса, тая вместе со временем, отпущенным Эмилии. Сил у нее оставалось на пару сигарет.

Эмилия с любопытством огляделась по сторонам, и стороны ей понравились. В одну секунду она насладилась всем. Лето наполняли щелчки и посвисты пернатых, липы и клены шелестели молодой листвой, летали по воздуху ловкие теннисные ракетки, мелькали загорелые руки-ноги, взметались вверх короткие белые юбочки. На границе корта у проволочной сетки цвели мелкие, но яркие цветы, над цветами жужжали пчелы и порхали бабочки.

А потом она увидела Джека Данлопа.

Он был восхитительно кругл, его жесткий брутальный войлок светился теплым солнечным светом.

Джек был теннисным мячом, и он прыгал.

Эмилия владела только одним способом передвижения – изящно расположившись на боку, она могла стремительно и коротко скользнуть по гладкой поверхности барной стойки. А прыжки Джека создавали впечатление самостоятельного движения, будто бы он скакал на диком мустанге… и это было весело и немного отчаянно.

Эмилия поблагодарила судьбу и поспешила влюбиться.

Когда Джек, ударившись о сетку, закатился под скамейку, на которой юная Крикет возлежала в несколько небрежной – наискосок – позе, зажигалка немедленно произнесла восхищенные слова признания в щель между досками сиденья.

Увы, как это часто бывает, несмотря на видимую благоприятственность события, глубинный смысл происходящего имел противоположный вектор.

Да, Джек намеренно закатился именно под эту скамейку, но вовсе не ради глянцевого сиреневого блеска стройных боков.

Дело в том, что под скамейкой с самого начала лета лежала пустая раковина Улитки, и ее плавная спираль совершенно зачаровала Джека. С одной стороны, раковина тоже была кругла, и это позволяло Джеку надеяться на родство душ, с другой стороны, этот круг был так пикантно извращен, что только при одной попытке вообразить, что может скрываться за этим сумасшедшим водоворотом, бедные теннисные мозги, глупо улыбаясь, уплывали в неизвестном направлении.

Поэтому Джек Данлоп, услышав нежный голос, решил, что это Улитка наконец заметила его достоинства, что она подбадривает и поощряет его к решительным действиям. Но напрасны были игривые прикосновения к зелено-бурой шершавой спирали, напрасны были катания вокруг и даже попытки подпрыгнуть с риском привлечь к себе нежелательное внимание со стороны. Ведь все водовороты и завихрения были снаружи, а внутри раковина Улитки была безнадежно пуста. Ее душа умерла, была расклевана воробьями и смыта прошлогодними дождями.

Было абсолютно ясно, что встреча Улитки с роковым часом состоялась.

Еще было абсолютно ясно, что Джеку Данлопу сейчас не до Эмилии Крикет.

Эмилия решила, что, пожалуй, можно начинать страдать – от всей души, не сдерживаясь. Она раньше никогда не испытывала любовных мук, и теперь ей не терпелось узнать, каково это.

Джек затих в скорбном недоумении.

Эмилия хотела объяснить ему, что все просто. Должно быть, тот, кто является хозяином всех живых тварей, решил, что Улитка ему больше не нужна – и Улитка исчезла. Но потом прислушалась к своему ноющему сердцу и поняла, что грусть – это тоже очень интересное чувство. Наверное, Джеку будет интереснее жить с печальной загадкой, чем вообще без ничего, подумала Эмилия и не стала ничего говорить.

В это время подошла Хозяйка, которая закончила игру (выиграла!) и собирала разлетевшиеся мячи. Ее взгляд упал на сиреневую зажигалку.

– Где твой Зиппо? – спросила она ровным голосом, так не вязавшимся с ее разгоряченным румяным лицом, на котором все еще светилась победа.

Голой атласной рукой она убрала белокурые завитки от мокрого лба.

– Бензин закончился, – хмуро ответил Хозяин. – По дороге куплю.

– А это чья?

– Забыл кто-то. Не помню кто.

Хозяйка взяла зажигалку. Ее ноздри шевелились, будто чувствовали запах врага. Она почиркала колесиком. Огонек был слабенький, а потом его и вовсе не стало.

– Вот все и закончилось, – холодно произнесла Хозяйка и аккуратно вернула зажигалку на скамейку. – Пойдем.

Она достала Джека, положила его в банку к остальным мячам, сунула ракетку в чехол и направилась к выходу.

Хозяин встал.

Эмилия вдруг отчетливо поняла, что сейчас ее закинут в кусты. Картинка была такая ясная, что Эмилия даже не сомневалась в ее правдивости. Ну и пусть, думала Эмилия. Зато она многое успела.

Хозяин не стал никуда ее бросать. Он просто оставил Эмилию на скамейке.

А когда дошел до калитки, вернулся, забрал и снова положил в карман.

Дома он переложил Эмилию в ящик стола.

Паркеры-Пены обрадовались возвращению.

Эмилия не знала, рассказывать ли им про Джека. С одной стороны, очень хотелось перевести все из мыслей в произнесенные слова. С другой стороны, можно было сохранить Джека только для себя и владеть воспоминаниями о нем единолично.

Тут надо было подумать.

Вечером, пока Хозяина не было дома, в кабинет зашла Хозяйка, открыла письменный стол и долго смотрела на маленькую сиреневую зажигалку.

– Ненавижу! – сказала она под конец и захлопнула ящик.

Эмилия не обиделась. Она поняла, что это было сказано не про нее.

Еще позже, уже после полуночи, пришел Хозяин. Он сел за стол, вынул зажигалку из ящика и положил перед собой. Эмилия лежала и видела, как медленно и неотвратимо давно забытое выражение неведомости проступает на сухом и обычно собранном лице. Он налил из хрустального графина рюмку коньяка, выпил ее и сразу же налил следующую. Потом взял мобильный и по памяти набрал номер.

– Привет, – сказал Хозяин каким-то не своим, чужим голосом. Он и сам это понял, потому что откашлялся и спросил: – Узнала?

Валерия Малахова

Примитивные инстинкты

Когда госпожа Вызывающих ветер желает меня видеть, на смену всегда приходит Сорок седьмая Ашш. Так получается, и не мне судить, нарочно это делается или просто наши графики так согласованы. Сменщица молча вползает в плетельную ячейку и перехватывает нити, продолжая узор. Раньше Сорок седьмая выпускала запахи-пояснения; теперь они не нужны, все понятно без обонятельных меток.

Линия Ашш – хорошие плетельщицы; я без опасений оставляю работу и ползу наверх – туда, где обилие запахов смущает рассудок, где мои полуслепые зрительные сенсоры может обжечь луч света, проникший через небрежно заделанную трещину в потолке. Но это не важно: госпожа Вызывающих ветер ждет.

Я не знаю, почему она выбрала меня – именно меня, обычную Сто третью Бийо; для увеселения Верхних выводятся другие линии. Не знаю, когда мы расстанемся. Между этими опасными вопросами и ответами на них – ее феромон-метка отказа обсуждать подобные темы. Мне ли спорить? Я молчу и жду встреч; а когда запрос приходит – карабкаюсь наверх по коридорам, что забирают вверх с мучительной крутизной и петляют, все время петляют, как нить в коконе, сделанном плохой плетельщицей.

Та ячейка, где живет госпожа, просторнее прочих, в которых я бывала. В ней почти нет светлячков, и я знаю, что это Вызывающая ветер каждый раз перед моим приходом законопачивает щели: она любит свет, много света, но снисходит к потребностям подземной плетельщицы. Я ценю это, и благодарность переполняет меня; вкус ее прян и ярок, и если госпожа слизнет каплю этих выделений, она поразится необычному сочетанию. Я старалась.

Вызывающая ветер ждет. Ее фасеточные глаза сверкают; мерцание и переливы способна уловить даже я, слабо различающая цвета. Крылья трепещут, и меня будоражат эти слабые движения воздуха. Тело мое протискивается в щель входа, переваливается через порог; живот стукается о пол и непроизвольно выпускает несколько нитей, а я сучу ногами, выплетая из них подобие простого кокона для рабочих. Госпожа взмывает вверх и парит надо мной; удары ветра от ее крыльев метут пыль вокруг, а жало высовывается из длинного хвоста и осторожно скользит по моей спине, на которой нет панциря – зачем он линии Бийо?.. Я замираю, расслабившись. Шесть сильных, цепких рук валят меня на бок, переворачивают; жало щекочет живот, глаза госпожи следят, как клейкая жидкость непроизвольно выбрызгивается из мешочков и застывает неопрятными комками. Запах Вызывающей ветер заполонил всю ячейку; ее приказ-желание заставляет меня продолжить. Я осторожно перемещаю кокон в переднюю пару рук, распарываю его – теперь он может служить сетью – и бросаю, зацепив крыло госпожи. Она рушится на меня, в последний миг втянув жало, и я-отдельная перестает существовать, а я-мы летит вместе с она-мы.

Госпожа во время наших слияний никогда не желает видеть подземную жизнь. Нет, она берет меня с собой туда, где небо ослепительно голубое, а солнце лишь ласкает глаза; туда, где мельчайшие оттенки цветов и запахов обозначают друзей – или врагов. Туда, где линии Бийо не обрезают ненужные крылья сразу после первой метаморфозы; и мы-я знает, что у тяжелого тела с раздутым животом сейчас отчаянно трепещут рудиментарные отростки на спине. Нас-ее это не веселит, и я-мы преклоняемся за это перед ей-нами.

Мы охотимся на пищу и врагов, мы убиваем их и несем домой, туда, где добычу жадно заглотят и переработают пищевые склады. А затем мы долго кружим над личинками, потомством Цариц. Личинки вынесены погреться на солнце. Рядом с ними хлопочут няньки, а мы парим в воздухе, готовые защитить будущих плетельщиц, рабочих, Вызывающих ветер…

А когда мы возвращаемся из воспоминаний госпожи, контакт рвется не полностью. Я-почти-мы убираю перепутанные нити и очищаю госпожу, она-почти-мы терпеливо ждет. А затем несколькими ударами хвоста рушит одну из стен ячейки и ползет по туннелю. Она никогда не зовет меня за собою, но я следую за ней. Ведь я – это еще и почти-мы; я знаю, что так надо.

Госпоже трудно передвигаться в подземных лабиринтах, ведь ее стихия – воздух. Но ей-почти-нам известны движения, облегчающие путь. Впрочем, иногда, устав во время полного слияния, она забирается на меня; в таких случаях я-почти-мы двигаюсь крайне осторожно. Глаза Вызывающей ветер освещают дорогу.

Мы прибываем на место, и стража пропускает нас. Я чувствую движение крови в теле госпожи; она тоже ощущает биение сердец в моем теле. Наше почти-единство смотрит на отложенные Царицами яйца и на личинки, упрятанные в сотканные плетельщицами коконы и ожидающие последней метаморфозы.

Мы не хотим быть царицами. Но отложить яйца… где-то внутри нас спит разделенная миллионы лет назад на множество особей самка. И в такие моменты ей неуютно в наших приспособленных для других нужд телах. Она горюет и жалуется на мир; она кричит, забивая нам дыхание, а мы вдыхаем эту древнюю скорбь и сами становимся ее частью…

Затем слияние заканчивается, и госпожа отпускает меня.

До следующего раза.

VI. Секс в невесомости

Гарри Ви

В банде только девушки

1

– «Засуньте номер нашего телефона в свой мобильник, татуировкой выцарапайте его на ладони, запомните навеки наизусть, и пусть он вам никогда не понадобится!»

Похоронный дом – «Аккерман» – радостно оплачивал рекламу на ведущих телеканалах комфортабельного флоридского округа. Вокруг под легким морским бризом, окруженные вечнозеленой свежестью, гнездились уютные клубы – обиталища тех созревших пенсионеров, которым хорошо за семьдесят. И за восемьдесят. Некоторые заставляли владельцев процветающего бизнеса проявлять терпение, но жизнь есть жизнь.

Шанда появилась в доме скорби внезапно, словно неожиданный порыв океанского ветра. Вообще-то ее звали Шандольер, но полное имя звучало лишь для тех, кто мог его оценить. Она, оказывается, искала работу. Не стоит объяснять прозорливому читателю, что устроиться в такую, никогда не умирающую, контору было весьма непросто. Особенно на высокооплачиваемую должность менеджера, умеющего работать с раздавленными горем родственниками усопших. Тем не менее Шанду взяли.

Видели бы вы эту Шандольер! Красавица? Вовсе нет. У вас, читающих про женщин, вечно одно на уме. Тем не менее кое-что, совсем чуть-чуть, как шанелью в нос, как туфелькой да по щекам, у нее просматривалось. И не цепляйтесь к этой фразе – ее чуть ли не сам Антониони почти так вот и произнес. А то, что у нас – неграмотное изложение, у великих – находка режиссера.

Не вызывало сомнений, что Шанда была искусной драматической актрисой. А может быть, комедиантом? За считаные секунды на ее мягком округлом лице появлялись полные страданий и боли пронзительные глаза вечного мученика. Молящий взгляд истерзанного горем человека был неотразим. Ее язык на два выражения превосходил словоблудие любых радиокомментаторов, чистейшая мелодия произношения вызывала ностальгические воспоминания о династии Тюдоров. А манеры, а элегантность! Непонятно, как Голливуд пропустил такое созвездие.

Руководство бизнеса не сделало роковой ошибки, предоставив ей работу. Когда Шанда обслуживала рыдающих людей, она умело входила с ними в душевный, сгорбленный общей болью контакт. Сочувствие и сострадание смотрелись искренними, непоказными. Под слезы, вздохи и шумок она умело всучивала клиентам самые прибыльные программы обслуживания.

2

Гилберт Аккерман, владелец бизнеса, был весьма доволен своим новым менеджером. До самого того дня, когда он получил по почте здоровенный конверт от какой-то юридической фирмы. Внутри было уведомление о том, что Шанда обвиняет его в сексуальных домогательствах и вызывает в суд, требуя компенсацию в десять миллионов долларов.

«Как будто не первое апреля сегодня», – глядя на календарь, подумал Гилберт.

Шанда на звонки не отвечала и на работе не появлялась.

Мистер Аккерман задумался о кошмарном существовании американских богачей, живущих в постоянном страхе под дамокловым мечом, занесенным желающими отобрать у них денежки. У нас же здесь – коммунизм, описанный товарищем Марксом. Богатый платит за десятерых, средний класс работает за десятерых, бедный получает все то же самое бесплатно, и делать ничего не нужно. В нищие, что ли, податься?

Хорошо живется где-нибудь в Гондурасе, где зависимая по служебному положению женщина сразу выполняет армейскую команду: «Ложись!» Не хочешь любви – так теряй работу. А у нас… Введенная в практику высшей юридической инстанцией закорюка о сексуальных домогательствах стала изобретением века. Если раньше для того, чтобы пинком под зад убрать конкурента, ему шили любвеобильность на стороне, пьянку и прочую аморалку, то в наши дни справедливость восторжествовала. Помните такого Кэйна? Президентом США собирался стать. Как ловко наши доблестные, принципиальные девочки вытащили на свет божий все его двадцатилетней давности гнусные намеки! Живо кандидатуру снял.

Гилберт связался со своим адвокатом, который оказывал ему разного рода необременительные услуги, но тот проявил неожиданную честность, заявив, что опыта в подобных сложнейших делах у него нет и он может лишь помочь найти подходящего защитника. После охов, вздохов, элегантнейших бесед и посылания ко всем чертям Аккерман нащупал родственную наглую душу в лице эсквайра Харса.

– У меня даже в мыслях не было на что-то Шанде намекать, – лепетал чистую правду похоронный бизнесмен.

– Меня не интересует, – оборвал Гилберта его юридически подкованный собеседник, – что там было и чего не было. Совершал ли мой клиент нечто наказуемое, например убийство. Это не имеет ни малейшего значения. Существует один лишь понятный вопрос, который требует односложного ответа. Согласны ли вы заплатить мне триста тысяч долларов?

3

Начинаем, начинаем детектив! Харс обожал любое расследование и потому отказывался от услуг профессиональных сыщиков, предпочитая развлекаться самостоятельно. Первым делом он навел справки об адвокате оппонента. Эй, дело-то выглядит пустяковым! Его соперница, некая Клэйр, в этом году только получила лицензию юриста. «Да я ее мизинчиком…» Более того, он нашел в Интернете резюме, в котором, перечисляя свои скромные способности, девушка просила подыскать ей место. Посмеиваясь, Харс отправил электронное сообщение, приглашая Клэйр на собеседование.

– Мне нужен специалист по вымогательству, – обрисовывал ситуацию работодатель Харс сидящей напротив Клэйр. – Из вашего резюме видно, что вы как раз ведете подобное дело. Хотел бы знать некоторые подробности предъявляемых претензий и методы, применяемые вами.

Интонация Клэйр была скучающей.

– Не знаю деталей и никакого к ним интереса не испытываю, – лениво вымолвила она. – Важно лишь то, что клиент предпочел мои услуги, отказав многим бывалым.

– Как же вам удалось достичь столь блистательного превосходства? – изображал восторг Харс.

– Все требовали предварительной оплаты, в то время как я согласилась получить гонорар только в случае успешного окончания дела.

– Эй, так придется же победить, выиграть. Вы уверены? В этой жизни все бывает…

– Как я могу не одолеть оппонента, если сумма иска – десять миллионов, а мне причитается третья часть?

Поворотами головы и шеи, характерным движением глаз Клэйр изящно и безупречно исполнила взгляд игрока в гольф, следящего за дальним полетом мячика.

Рот Харса приоткрылся в восхищенном удивлении.

– Я счастлив, что вы будете звездой моей фирмы, дорогая Клэйр! – торжественно провозгласил опытный юрист.

Харс имел правильное представление об аристократических привычках высших слоев общества и обожал гольф. Он прекрасно знал, что олицетворяет безошибочно обозначенный взгляд.

Клэйр собирается поделиться деньгами с адвокатом Аккермана. В этом случае он, мистер Харс, получит полтора миллиона. Очень было бы кстати. Куда достойнее, чем несчастные обещанные ему триста тысяч. Сколько лет можно трудиться за гроши? А кому нужен этот мистер Аккерман? Пусть он проиграет, соблазнитель подлый.

«Не надула бы меня эта аферистка на дорогом «Мерседесе»! Ведь проведет, кинет, зажулит мое честно заработанное», – раздумывал повидавший жизнь Харс после ухода Клэйр.

Он прекрасно знал, что такого рода виртуозные комбинации возможны только в очень узком кругу богатых влиятельных законодателей. Те ребята не проигрывают процессы. Неужели эта молоденькая выскочка из их числа? Харс покрутил видеокамеру наружного наблюдения и высветил номерной знак роскошного «Мерседеса», на котором приезжала Клэйр. Потом позвонил друзьям в полицию. Ему сразу сообщили, что машину взяли напрокат на один день.

«Ух, какая талантливая стерва! На мормышку меня, старого бобра, чуть не поймала. Ждет ее счастливое будущее, если не посадят…»

4

Теперь нужно взглянуть на окружного судью, который принял иск к рассмотрению. Его Честь и Справедливость парит на уровне Небес в храме Истины, но, тем не менее, Вершитель Правосудия остается человеком, родившимся на Земле. У него есть родственники, друзья, коллеги. В маленьком тесном мире юристов на многих можно или выйти, или наехать. На многих, но не на всех. Харсу дурно стало, когда он увидел имя Памелы Райх. Очень известная индивидуальность. Во времена президента Клинтона она была министром юстиции. Эта двухметровая бесполая леди ничем, кроме своих обязанностей, в жизни не интересовалась, и копать под нее не имело никакого смысла.

5

Продолжаем, продолжаем детектив! Требуется вытащить всю подноготную этой Шандольер. Компромат, доказывающий, что она исключительно лживый человек, и прочие попутные фекалии.

Харс начистился, проверил оружие, только потом уселся за компьютер. Перченую, пахучим цветочком новость он вытащил из недавних полицейских файлов почти сразу. Имя Шанды Ле Флер засветилось во время налета агентов на подпольный бордель лишь месяц назад. Оскорбленную соискательницу десяти миллионов вытащили из-под клиента. Фотографии-то какие! Залюбуешься… Харс встал, причесался, выпил рюмочку лимонада.

– Такую находку надо бы показать адвокату Клэйр, пусть дает мне мои заслуженные полтора миллиона вперед! – сам себе внушал прожженный законник. – Эх, и помечтать нельзя!

Жесткое сердце Харса наполнилось уважением к раблезианскому жизнелюбию Шандольер. Вот из таких гордых, самостоятельных девчонок, которым море по колено, и выходят герои Америки!

6

Зал суда, где проходило слушание по делу мерзкого Аккермана, оказался небольшим. Местная община домов престарелых прислала два автобуса желающих развлечься спектаклем популярной Шандольер. Они – все представительницы прекрасного пола – обстоятельно разместились внутри, и это не та публика, которой можно было закрыть рот.

Тишина настала, лишь когда в сопровождении своей помощницы Клэйр в Храм Правосудия вошла оскорбленная Шанда в черном мистическом одеянии.

– Изложите доказательства, истец, – строго произнесла судья Райх, закончив публичное чтение иска.

Адвокат Клэйр прижала микрофон к губам:

– Восьмого числа, в восемь тридцать утра, когда миссис Ле Флер появилась в офисе, господин Аккерман произнес: «Ты потрясающе красиво выглядишь, Шанда!»

Возмущенный зал взорвался:

– Какой наглец! Думает, что если он – владелец бизнеса, то все разрешается!

– Как несчастная женщина должна реагировать на такое хамство?!

– Вы признаете изложенный факт, ответчик? – спросила судья.

– Не помню, – пролепетал Аккерман.

– Не помните или отрицаете?

– Я…

– Вы, между прочим, под присягой. Истец, у вас есть свидетели сказанного?

– Трое. Теперь осталось двое. Один не может свидетельствовать – он уже в гробу.

Стремительным порывом вмешался адвокат Харс:

– Ваша Честь, госпожа Судья! Уважаемая почтенная публика! Конечно, мой клиент расточал свои комплименты при свидетелях. Где вы видели, чтобы человек, задумавший что-то недостойное, предавал свое мнение огласке? Он просто хотел поощрить работника из самых лучших побуждений…

Говорящий прервался, потому что в лицо ему попал запущенный из зала надкушенный помидор. Сдержать негодование трудящихся было невозможно.

– Этот Аккерман так обнаглел, что его не волнуют рядом стоящие!

– Долой насильников!

– Носильщиков долой!

– Свободу Шанде Ле Флер!

С трудом успокоив толпу, судья продолжала следствие.

– Истец, у вас есть еще примеры?

– С чувством глубочайшего возмущения, – говорила Клэйр, – я перехожу к наиболее трагической части своего повествования. Восемнадцатого, в два часа после полудня пятеро служащих и мистер Аккерман обедали в соседнем ресторане. Ответчик взял в руки спелый банан, подрезал шкурку и, помахивая, спросил Шандольер: «Хотите?»

– Ваша Честь! Я прошу включить кинопроектор. Все готово?

На белом экране было отчетливо видно, на что похож покачивающийся в ее пальцах телесного цвета банан.

Кто-то включил мелодию американского гимна. Пели все. И судья, и мужчины.

– Гнать мерзавцев из Флориды!

– Надо же, какой у него большой, кто бы мог подумать…

– Бойкотировать Банановую Республику…

Судья Райх, звоня в колокольчик, пыталась успокоить публику:

– Какие еще веские доказательства имеются?

– Прошу пригласить независимого свидетеля, – заявила Клэйр.

Под ритмичные аплодисменты зала к сцене подъехала комфортабельная инвалидная коляска, громко зазвучал клаксон. Сидевшая за рулем немолодая, но моложавая леди надела очки, вставила в уши слуховые аппараты, подправила челюсть, достала особый беспроводной микрофон.

– Я – Вивиан Фитц, была замужем восемь раз! Сначала был Сэрж… Само упоение… Сколько грации… Кушал мои котлетки одну за другой. Люсифер тоже скончался после котлеток, но Энтони попал под поезд. Александр…

– Уважаемый свидетель, – прервала ее судья Райх, – знаком ли вам кто-либо из сидящих здесь мужчин?

Миссис Фитц сняла очки, взяла в руки длинный лорнет с двумя биноклями внутри, вплотную подъехала к Аккерману.

– Эй, да это же Гилли из сосисочного бизнеса! Обольститель лукавый… Мы познакомились – тогда я была замужем за небогатым золотопромышленником Джеком, – когда он явился в мое имение сосиски продавать. Ты повзрослел, Гилберт…

Адвокат Клэйр успела вставить:

– Хотелось бы услышать подробности…

– Ну, как… – продолжала Вивиан. – Взял этот Гилли сосисочку за кончик, обмакнул ее в белый соус и так, покачивая, игриво спрашивает: «Любите?» А соус с кончика мелкими капельками и падает… Ну, разве я могла устоять? А сосиски невкусные оказались – Джек до смерти отравился ими потом.

– Вы занимались доставкой сосисок, мистер Аккерман? – спросила судья.

– Да, но в то время мне было пятнадцать лет, и я не помню такого случая…

– Всех обманутых, брошенных, покинутых – не упомнишь! – раздался крик из зала.

Адвокат Харс вмешался:

– Мое детективное расследование показывает, что в то время, двадцать семь лет назад, когда моему клиенту лишь исполнилось пятнадцать, вам, уважаемый свидетель, было далеко за шестьдесят…

– Вы что здесь? Дискриминацией женщин по возрастному признаку занимаетесь?! – заорала Клэйр.

– Тут некоторых пора привлекать за растление малолетних, – не скромничал Харс.

– Брейк, – сказала судья Райх, разводя дерущихся. – Объявляется перерыв. Во второй части выслушаем аргументы защиты.

7

Харс задавал свои детективные вопросы, передвигаясь по сцене, словно танцуя мазурку:

– Миссис Ле Флер, где вы находились пятого в полдень?

– На работе, при исполнении служебных обязанностей, – четко отвечала Шанда.

– А восьмого в семь вечера?

– Мы с мужем посетили службу в храме Святого Варфоломея.

– Какая прекрасная у вас память, миссис Ле Флер! Не напомните ли, что вы делали двенадцатого после девяти вечера?

Услышав вопрос, Шанда разрыдалась, упав на пол. Это были протянутые в мольбе руки Дездемоны. Арией страдающей Виолетты зазвучал Верди. Ермоловой нечего было бы делать рядом с выдающейся Шандольер.

В оцепеневшем зале Харс продолжал:

– Слово предоставляется свидетелю, инспектору полиции.

Нехуденькая тетка в униформе блюстителя порядка излагала суть:

– Двенадцатого вечером был срочный вызов в неблагополучный массажный салон. Среди прочих мною была задержана молодая женщина, лежавшая голышом с высоким усатым мужчиной. Здесь фотографии для обозрения. Позднее была установлена ее личность.

– Вы можете опознать подозреваемую? – жестко вставила судья.

– Да, – ответила инспектор, указывая на Шанду. – Кроме того, у той женщины на левой ягодице была татуировка – в виде накрашенных губ.

– Истец, как часто вы подрабатываете подобным образом? – рявкнула Райх, просматривая фотографии.

Шандольер пыталась ответить, но рыдания прерывали ее.

Харс, глядя на Клэйр, уверенно исполнил позу игрока в гольф, наносящего точный, решающий удар.

– Уважаемый свидетель, – спросила адвокат Клэйр, – вы можете опознать того высокого с усами мужчину, который находился с потерпевшей?

– Безусловно.

– Главный свидетель – вперед! – торжественно изрекла Клэйр.

На сцену вышел нескладный тип с тонкой шеей, похожий на постмодернистского поэта-грача. Он был слегка под мухой, но создавалось впечатление, что таково его обычное состояние. По характерному блеску глаз Харс сразу заподозрил, что свидетеля только что выпустили из психиатрической лечебницы.

– Вдохновение, творческий порыв – вечно искомые… Жизнь отдашь за секундное озарение мысли… Прочувственность сюжета – черства… Я…

– Назовитесь, свидетель, – прервала судья его душевный полет. – Как вы оказались под красным фонарем?

– Я – Ги Ле Флер, художник-авангардист. Постоянные творческие искания требуют перченых квинтэссенсуальных ощущений, создающих транспроцессуальные концепции созерцания… С моей любимой женой Шандой – у нас двое детей – я назначаю свидания на крыше скорого поезда, или под водосточной трубой, или с аквалангом у скал, где большие акулы плавают; в пикирующем самолете, на концерте виолончельной музыки. В тот раз я так романтично затащил Шанду в массажный салон, а потом в полном восторге вызвал полицию….

Клэйр изящно согнулась в позе игрока в гольф, достающего из лунки победный мяч.

Похоронный дом «Шандольер» стал лучшим заведением Флориды.

Снежана Тиге

Байки из-под красного фонаря

– Ну, слушайте, – начал рассказывать эльф, подбрасывая веток в костер…

Жил как-то в теплой стране у западных гор князь. И славился он тем, что охоч был до всякого рода клубнички и развлечений на любовном ложе. Девушки всех рас и народов побывали у него в постели: и тоненькие смуглые южанки, и крепкие дочери севера с золотистыми косами, и черноглазые восточные танцовщицы, и остроухие эльфийки, и зеленокожие оркессы, и даже бородатых гномиц не обошел князь своим вниманием.

Ну и впечатлениями охотно делился.

И прослышал как-то князь, что самые удивительные ощущения и неописуемое блаженство можно пережить только с женщиной-демоном. Вызвал тогда князь к себе придворного мага и говорит: вызови мне демона-суккуба, хочу, говорит, разделить ложе с созданием хаоса и испытать нечто такое, что не каждому смертному под силу.

Попытался было отговорить князя придворный маг, ибо о любовных привычках суккубов истории ходили одна другой страшнее. Но был князь непоколебим.

Вздохнул придворный маг и заперся в своей лаборатории. Начертил он на полу двенадцатилучевую пентаграмму с рунным рисунком по краям, а в центре поместил самокипящий котел, по лучам расставил свечи черные да красные, чтобы на каждый хватило, достал древнюю магическую книгу и принялся варить призывающее зелье.

Ближе к полуночи принес маг князю пузатую табакерку с зеленым порошком. Поклонился и оставил князя один на один с предстоящим приключением.

Ровно в полночь, как было сказано, высыпал князь зелье в огонь камина, полыхнуло оттуда зеленым пламенем, да так, словно шквал по комнате пронесся. Колыхнулись занавеси роскошного балдахина, задуло многочисленные свечи, и поплыл по покоям пряный возбуждающий аромат. А пламя в камине вихрем завертелось, взвилось да и превратилось в дивную демонессу.

Князь как узрел, так и обмер весь. Кожа гладкая, нежная, как огненный шелк. Волосы роскошные, черные, как крыло птицы согг. Грудь высокая, тугая, как наливное яблочко, бедра округлые, движется, словно пламя в очаге играет, а глаза – ну просто адские звезды, полные ярости.

Попыталась было суккуба от связывающих чар избавиться, туда-сюда метнулась, да не тут-то было, крепкие заклятия маг наложил.

– Говори, смертный, зачем призвал меня? – спрашивает демонесса.

А князь ей отвечает:

– Хочу, – говорит, – пережить страсть яростную, блаженство неземное и ощущения удивительные и неизведанные. Ублажишь меня на ложе по-демонически – отпущу на все четыре стороны!

– Ну что ж, – сказала суккуба, – пусть будет так, как ты сказал. И неизведанное тебе будет, и демоническое…

Щелкнула в воздухе пальцами с длинными изогнутыми ногтями и вытащила, словно из ниоткуда, алый шелковый шарфик. И игриво так бедрами поводит да губки алые язычком облизывает.

Князь от страсти уже сам не свой, а суккуба к нему на ложе взошла, ласками дразнится, а в руки не дается. Обмотала шарфик вокруг столбиков от балдахина да руки князя этим шарфиком и привязала. Князь сомлел слегка, расслабился, ждет, что демоница еще учинит.

А демонесса плавно так поднялась, сладострастно изогнулась… да и превратилась в кривоногого рогатого инкуба со здоровенным членом…

О том, что было дальше, князь никогда никому не рассказывал…

– У нас вообще-то эту историю рассказывают по-другому, – хмыкнул варвар.

– Как? – полюбопытствовал эльф.

– Поймала как-то демонесса эльфа… Что вы ржете? Я еще не начал!

– Давай, давай, рассказывай!

– Ну, в общем…

Поймала как-то демонесса эльфа. Эльф как эльф – ушки острые, волосы золотистые, курточка зеленая, лук… где-то там, в лесу остался…

Затащила она эльфа на ложе, вьется вокруг него и говорит:

– Ах, мой хорошенький, ах, мой тоненький, лапочка остроухая, ну иди же ко мне!

– Не могу, – жалобно мотает головой эльф, а сам в угол постели отползает.

– Ну что же ты! – говорит демонесса и вплотную к эльфу подходит. – Посмотри, какая у меня нежная кожа, – и кладет ладошку эльфа себе на грудь. А грудки-то, словно персики наливные, так и колышутся.

– Чудесная кожа, – соглашается эльф, – гладкая и горячая, как нежный бархат.

– А потрогай, какой у меня животик! – говорит суккуба, накрывает руку эльфа своей и ласково так вокруг пупочка с золотым колечком проводит…

– Великолепный животик, – признается эльф, – плоский и мягкий, как подушечка…

– Ну а посмотри, какие у меня ножки! – продолжает демонесса, и бедрами так плавно поводит.

– Славные ножки, – кивает эльф, – длинные и стройные, как молодые деревца.

– Чудесно! А знаешь, какая горячая пещерка прячется между ними! – подмигивая, продолжает дама, и губки так язычком облизывает, дразнится, а ладошку эльфа не отпускает, а слегка вниз подталкивает.

– Догадываюсь! – смущенно признается эльф.

– Ну что же ты медлишь?! – восклицает демонесса. – Неужели я тебе не нравлюсь?!

– Нравишься, – честно отвечает эльф.

– Так что же ты ждешь, милый? Доставай же из ножен свой нефритовый меч и входи смелей в мой чертог наслаждений!

– Не могу, – вздыхает эльф, – я девушка…

Олег Мюллер

Плата за красоту

– Ну! Давайте! – проорал Йот, подпрыгивая от нетерпения.

– Не веди ты себя как придурок! – шепнул я, вернее, булькнул – пасть переполнилась слюной.

Еще бы слюнкам не закапать – существо на той стороне дороги сбросило с себя зеленый плащик и привольно раскинулось на траве. Длиннющие ноги, а между…

«Ой, папенька!» – в портках стало тесно.

Тяжело задышал Йот.

Вторая девчонка, сверкнув зеленющими глазами сквозь спутанную гриву волос, тоже сбросила с себя нехитрую одежку. И… Пошла в танце по самой границе блестящего металлического полотна. На цыпочках, изящно подрагивая всем телом… Хотелось разорваться – одним глазом наблюдать за тем, сокровенным, что наши девчонки никогда не показывают, дуры комплекснутые, но танец двух упругих мячиков тоже не давал отвлечься…

А потом все кончилось. Сразу. Ножки сомкнулись, танец погас. И снова сидят напротив нас две лохматые глазастые девчонки, закутанные в плащи, да сопит рядом Йот.

– Ну как? – хихикнули с той стороны.

– Здорово! – выдохнули мы с Йотом одновременно.

– И? – требовательно протянула одна из них, кажется, та, что показывала нам… ну эту свою штучку.

– Сейчас, – я заторопился.

Привычно свистнула праща. Сверток пролетел над ровно блестящим полотном дороги и упал к ногам девчонок. Как же я завидовал сейчас подарку, он смог преодолеть непреодолимую для нас преграду.

– Ой, кисонька, – верещали с той стороны границы.

Очумевший щен боевого кота – неплохая плата за красоту.

Когда-нибудь я сделаю огромный лук – и… Вот только нужно первым Йота запустить. Мало ли…

Снежана Тиге, Олег Мюллер

Эльфийская охота

Еще не раз эпоха то радостью, то болью

Наполнит наши струны и наши голоса.

И будем мы друг друга дарить своей любовью,

Пока своей любовью нас дарят небеса.

© Эльфийская юбилейная

Смутно знакомый запах кружил голову, пробуждая где-то внутри совершенно дикие инстинкты. Йокерит фыркнул, пытаясь пошевелиться, и дернулся. Мягкая эльфийская веревка врезалась в запястье. Легкая боль выдернула молодого орка из сладкого плена запахов. Йоки попытался осмотреться. Руки и ноги орчика были врастяжку привязаны к четырем деревьям. Бедняга Йокерит походил на распятую на траве морскую звезду, вроде тех, что показывали на ярмарке морские варвары. «Никак к эльфам попался?! Ну, все…» Орк похолодел. В голове, словно громыхающие по городскому булыжнику повозки, пронеслись жуткие рассказы о мучительных пытках, которые эльфы, а особенно эльфийки-амазонки, любят устраивать пленникам. Правдивость этих историй юному орку, похоже, предстояло оценить на собственной зеленой шкуре.

«Ох, едрень твою копалки! Как же это я, а?! И где дядюшка?» – Йокерит вертел головой и так, и этак, но, кроме него на полянке никого не было видно.

Срочно надо было что-то предпринять. Он снова попытался освободиться. Напрягая и расслабляя мышцы, орчик пытался хоть ненамного ослабить узлы, но… Эльфийские мягкие веревки, больше ничего не скажешь. Без шансов… Орк усилием воли заставил себя успокоиться. Силы ему могут еще понадобиться, надежда не умирает, а он пока жив…

«Вот и порыбачили…» – Он попытался вытолкнуть из пасти забитую туда знакомо пахнущую тряпку. Орк вспомнил, что же напомнил ему этот запах, и его снова затошнило… Забивая запах сочной женской плоти, в пасти появился кислый привкус пивной отрыжки… Словно разбуженная этим противным вкусом память услужливо подкинула орчику картинку. Как же безобидно начиналось то, что заканчивается так ужасно…

* * *

Ощутив, что онемевшие от переизбытка алкоголя губы расплываются в дурацкой улыбке, Йоки наблюдал, как два мутных дядюшки Йохара синхронно подносили к губам тяжеленную кружку… Шумно вылакав очередную порцию дурманного напитка, дядюшки отправили в клыкастую пасть очередного жареного кузнечика и, громко рыгнув, продолжили:

– Ну так вот… Энти самые йольфы, нет бы радоваться, что у них столько баб, да все такие. – Йохар громко икнул и продолжил: – Похотливые, так они на них даже и не смотрят…

Йоки, вспомнив многочисленные разговоры на эту тему, задумчиво кивнул и, подражая сиплому рыку вождя Борхи, серьезно буркнул:

– Педики они… – И, забыв, что хотел сказать, уставился на дядей Йохаров – их стало уже четыре, Йоки махнул башкой – снова два… Йоки сморгнул – и дяди Йохары слились в одного. Йоки довольно замер – постоянно меняющееся количество дядей его смешило, а смеяться он опасался. Не хватало еще вылить обратно жбан заглоченного в этот вечер пива. Плечи орчика до сих пор побаливали. Ведь это именно ему, «молодому», пришлось до самой реки переть на себе бочонок нежнейшего напитка. Ибо какая же рыбалка без костерка да пива?

– И медведей жалко! – между тем продолжал сетовать на злыдневских эльфов Йохар.

– Каких медведей? – растерялся молодой орк.

– Всех! – громко ухнув огромным кулаком по почти опустевшему бочонку, прорычал старикан и со слезами в голосе продолжил: – Ты видел, какой сейчас медведь пошел? Разве это медведь?! Чуть увидит кого в лесу, так и обкакается, да все убежать пытается…

– Ик, это медвежья болезнь… – вставил разумный Йоки, стараясь ровнее держать падающую на грудь голову.

– Какая медвежья? – злобно просипел дядя Йохар, оглядывая мутным взглядом ученика. – Это эльфийская болезнь! Эти выродки совсем извратились, на баб не смотрят, все друг друга обхаживают да медведей насилуют…

Йоки представилась живенькая картинка – огромного бурого гризли преследует по лесу худющий эльф с золотыми волосами и тоненьким розовым «стручком»… Йоки захохотал.

– Чего регочешь? – раздраженно осведомился Йохар.

– Ну, ты шутник, дядь Йохар, – булькая лезущим в обратку пивом, прохрипел Йоки, – трахать медведя – это даже эльфу в голову не придет…

Тяжеленная лапа пожилого орка с хрустом раздавила несчастную кружку:

– Не веришь? – обиженно заревел он. И, с трудом поднявшись на ноги, прорычал: – Пошли!

– Куда? – стараясь ровнее держаться на ставшей вязкой и неустойчивой земле, осведомился Йокерит.

– В лес! – жизнеутверждающе рявкнул Йохар.

Йоки понял, что ему срочно хочется в лес… Медведи его почему-то не прельщали, но вот медведицы…

– Поймаем медведя, – почти таща под руку молодого орка, рассуждал Йохар, – свяжем, а уж на медведя можно и эльфа поймать…

– Ик, а эльфийку? – заинтересованно спросил Йоки и тут же вылил прямо себе на штаны то, что давно стучалось изнутри в горло…

– Ить… эк ты… неосторожно… – покачиваясь, пробормотал Йохар, с ног до головы оглядывая племянника.

– Ща… – покраснев, отозвался Йоки и помахал рукой. – Штаны вот только…

Зайдя в реку примерно по колено, Йоки стянул любимые кожаные портки и, рискуя потерять равновесие, принялся их полоскать… Лунное лицо с интересом наблюдало за чудным орком, затеявшим стирку ночью, на самом рубеже Пограничного леса…

* * *

Игривые звонкие голоса заставили Йокерита вернуться в настоящее.

– Ой, смотри, ожил…

– Ага, шевелится…

Орк попытался что-то сказать, в панике забыв, что рот плотно заткнут тряпкой. Йоки яростно замычал, напрягся, натягивая веревки, – силы, подстегнутые испугом, казалось, удесятерились, на миг ему почудилось, что веревки все же не выдержат… Но бесполезно, путы держали его крепко… Две эльфийки, похожие, словно близнецы. Шаловливые зеленые глаза. Хитрые юные мордашки с дразнящими улыбочками. И тут Йоки чуть дурацкой тряпкой не подавился – голые!!! Ну, ничего себе подарочек! Не оркийки, конечно, но… Как совсем недавно говорил дядя Йохар – «Под настроение и медведь вместо бабы сгодится», а тут… А фигурки, фигурки-то! Ууу – орчик бы облизнулся… Если бы смог.

«О чем думаешь, дятел?» – попытался одернуть себя орчик, но глаза, не подчиняясь голосу рассудка, следили за манящими силуэтами.

Светлая, почти не тронутая солнцем кожа, груди с розовыми, дерзко торчащими в стороны сосочками чуть подпрыгивают при каждом движении. Бедра… Или уже ноги? Ноги. Несомненно, ноги, плавно переходящие в уши… В совершенно умопомрачительные острые ушки…

«Ох, Йоки, размечтался, а кто знает, что этим двум красоткам придет в голову с тобой сотворить?» – поменял тактику рассудок, пытаясь вернуть своего носителя на землю.

Йок с трудом отвел глаза от того, что находилось чуть ниже пупка ближайшей к нему эльфийки, и заметил огромный нож, воткнутый в землю не так далеко от его головы…

«Только бы не кастрировали!» – ударила по темени заполошная мысль.

– Погоди, Энн говорила, что у них там должно быть что-то твердое? – задумчиво прощебетала одна из близняшек.

«Фрос яростный!» – Йоки почувствовал, как тело бессильно сводит от страха. Он вспомнил про окованный золотом череп одного из вождей кланов, что использовали для своих мерзких обрядов матери-прорицательницы эльфов.

– Да нет у него там ничего твердого… – ледяная рука скользнула по бедру орка.

«Ааа… какие у нее руки холодные!» – побежали по телу неприятные мурашки, добавляясь к стадам тех, что уже носились по нему, заставляя подниматься дыбом всю имеющуюся там растительность. Орк зарычал от ужаса, но в надежде отпугнуть мучительниц.

«Пусть лучше сразу, чем…» – в голову почему-то упорно лезла картина летящей стрелы, метко пришпиливающей орочьи яйца к стволу дерева. То, что Йоки лежал на земле, а не висел на дереве, его почему-то не успокаивало. Он снова покосился на блестящий в тусклом свете луны кинжал…

– Погоди, ты ему больно делаешь! – заботливо сказала одна из эльфиек.

Поняв, что над ним уже начали издеваться, Йокерит задергался еще сильнее.

– Да нет, я легонечко…

– А что он тогда так дергается?

Йокерит задергался еще сильнее в надежде, что «заботливая» эльфийка прирежет его, несильно мучая.

– Стоп! Вот! Эта штука, точно! – Орка ощутимо дернули за ту часть тела, что исстари отличала орка от оркессы. Потом дернули сильнее…

«Оторвать пытаются», – сердце застучало с перебоями, в то время как мятущийся разум перебирал все известное о пытках и традициях ужасных эльфов…

– Да нет, вот эта!

– Не, смотри, точно – тверже становится!

Йоки застонал, не в силах определить, пытка это все-таки или нет. Когда тонкие эльфийские пальчики со жгучим исследовательским интересом теребят твои «помидорки»…

«Не, наверное… Не, все-таки пытка, потому что руки просто ледяные!»

Зеленый Йокеритов перчик, видимо, так не считал, потому как уже бодро рвался к небу, демонстрируя себя во всей красе.

«Было две головы, как бы с одной не остаться», – обожгла мысль.

– О! Получилось, кажется! – хихикнула одна из эльфиек, убирая прядь волос за изящное острое ушко. Где «там» и что «твердое», теперь уже никаких сомнений не вызывало.

– Ага! – согласилась вторая, осторожно сдавливая пальцами и слегка подкручивая сосок орка. – Смотри, я здесь нажимаю, а он шевелится…

«Извращение! – отметил про себя орк. – Впрочем, это пока переносимо», – все же гордясь свой стойкостью отметил он.

– Не, Энн говорила – тогда вот так надо… – Вторая девушка обхватила пальчиками ствол Йокерита и равномерно стала двигать рукой вверх вниз, заставляя скользить зеленую кожу, то открывая, то закрывая чуть розоватую головку. Орк задохнулся и зарычал, уже привычно пытаясь вырвать из пут руки. Волна возбуждения нарастала вместе с ритмом движений, вскоре накрыв орчика с головой. Серебристая жидкость упругими толчками устремилась наружу, выплеснувшись фонтаном на пару локтей вверх. Эльфийка от неожиданности с визгом отдернула руку…

– Ой, что это было?

«Это было хорошо», – мысленно ответил орк, которому почему-то стало полегче. Неожиданно вспомнилось, что уже два десятка лет держалось устойчивое перемирие, да и особых мучений ему вроде бы пока не доставляли. Может, они тоже напились да его с медведем перепутали?

«А ну, прекращай себя успокаивать! – одернул он себя. – Ты похож не на медведя, а на трахнутого орангутанга из ярмарочного зверинца…» Того самого, что обожравшийся пива на свадьбе племянницы шаман Керам поимел, перепутав, наверное, в темноте с собственной супругой… Может, и эти… Перепутали?

– Оно самое! Смотри, а он опять мягкий!

Грудь орка вздымалась в такт шумному дыханию. На лбу выступили капли липкого пота.

– А что теперь?

– Надо его заново подготовить. Вот так, – с этими словами девушка принялась перебирать пальчиками «помидорки» орка, чуть сжимая их время от времени и поглаживая поросший упругими черными волосами низ мускулистого орочьего живота, раскинутые бедра…

– Или вот так, – согласилась вторая. И ее шаловливый язычок принялся один за другим обхаживать соски Йока, время от времени уступая место остреньким белым зубкам, слегка прикусывая. Выбрав позу поудобнее, эльфийка устроилась таким образом, что орчик вытаращил глаза. Прямо над его клыкастой мордой раскачивались упругие розовые окружности, выгибался гладкий животик, плавно переходя в украшенное короткими золотистыми волосками лоно. Видно было все! Ствол Йокерита стремительно возвращался в боевую позицию.

– Готов! – восхитилась эльфиечка. – Погоди, я хочу попробовать его на вкус!

«Съедят?» – Но сейчас Йоки было уже не страшно, скорее любопытно и… Приятно?

«Нет, это нереально. Это я, кажется, просто сплю…» – обреченно подумал орчик, обмирая от скручивающего сладкого ощущения, когда шустрый язычок девушки заскользил вдоль напряженной орочьей гордости. И уже не смог сдержать стона, когда вслед за этим вокруг сомкнулись влажные мягкие губки, а золотистые мягкие волосы нежной волной заскользили по коже живота.

– Мммм, любопытный вкус. А дальше что?

– А дальше садись на него верхом! – засмеялась вторая…

– Погоди, как?

– Вот так, наверное…

Последовавшие за этим скачки заставили юного орка забыть почти обо всем на свете.

– Не, мне кажется – что-то не так… – произнесла девушка, задумчиво покачиваясь на зеленом «перчике». Ее бедра плотно обхватывали мощные ноги орка, а руки непроизвольно поглаживали рельефные мускулы живота желтоглазого юноши.

Орк извивался и постанывал, попав в ритм движений, слегка подавался навстречу остроухой всаднице.

– Ну-ка дай-ка я попробую… – Эльфы-близняшки поменялись местами, и ненадолго овеянный летним ветерком, вздохнувший было «перчик» вновь попал в сладкий плотный плен.

– Да, чего-то все-таки не хватает, – согласилась вторая…

* * *

– Девчонки, только не надо больше за яйца дергать! – Йоки наконец-то удалось выплюнуть дурацкую тряпку.

Эльфийка, сжимавшая его мошонку в попытках вернуть былую упругость мужскому деревцу, удивленно уставилась на орка.

– Девушки! Я знаю, что у вас не получается! Раз-вя-жи-те меня! Я покажу, как надо!

– Хммм… А не убежишь?! – в журчащем голосе девушки прорезалось удивление.

– Нет! – клятвенно заверил орчик. – Ни за что!

«И вам не дам», – мысленно пообещал он себе.

* * *

– Баа, никак дядюшка Йохар собственной персоной?! Рада тебя видеть! – рыжая эльфийка улыбалась ласковой, как прикосновение холодного шелка к коже, улыбкой.

– На-ка, хлебни! – Она протянула орку фляжку. – Сейчас я тебя развяжу, только обещай без экцессов, ладно? Слово?

– Хорошо. Слово! – проворчал орк, отхлебывая чуть кисловатый напиток. – Только скажи мне, где мальчик?

– Мальчик? Какой мальчик? – эльфийка изумленно уставилась на пожилого орка.

– Мальчик. Со мной был… – Орк прикусил язык. Может, Йоки удалось уйти, хотя вроде бы перед тем, как его щеку обжег парализующий эльфийский дротик, он видел, что тело молодого орка оплела охотничья лиана… Йохар судорожно пытался вспомнить, был ли у Йоки нож… Но по всему выходило, что нет – вряд ли бы он стал надевать пояс на голый зад, а портки он как раз и стирал.

– Мальчик?! Орк был молодой, весен двадцать всяко, а вот мальчика не было!

– Какие двадцать?!! Шестнадцати еще нет! – возмутился орк. – Что вы с ним сделали?!

– Упс… – Эннис слегка замялась. – Ну, понимаешь, девушки… они, видишь ли, в первый раз, ну, хотели потренироваться… А паренек вроде крепкий, такому не повредит…

– В чем потренироваться?! – вскричал старина Йохар, видимо, уже представляя себе ужасную картину: Йоки, утыканного эльфийскими стрелами, или… чего хуже.

– Ну, видишь ли, им еще не приходилось иметь близость с мужчиной, а предстоит. Ну… В общем, девочкам хотелось посмотреть поближе, как парень устроен и все такое. Короче, Йохар, не переживай, там всего двое…

Орк шумно выдохнул и недоверчиво хмыкнул. Впрочем, что-то подобное было когда-то и с ним, да и сейчас бы он не отказался повторить, эх – жаль, молодость не вернешь! А ведь когда-то они с Эннис… Он печально взглянул на совсем не изменившуюся за минувшие годы женщину… Он уже старик, а она… Йохар улыбнулся краем губ – когда-то, когда-то… Но так давно…

Эльфийка покачала головой, увидев знакомую усмешку.

– Давай-ка лучше еще. – Эннис свернула снятую с орка веревку и протянула орку фляжку. Взволнованный Йохар машинально отхлебнул еще напитка.

Очертания эльфийки стали чуть расплывчатыми, но чертовски соблазнительными. Меч наслаждений Йохара взбодрился и настойчиво стал требовать удовлетворения. Эннис лениво потянулась, наблюдая, как глаза орка обшаривают ее фигуру, задерживаясь на колеблющейся в разрезе туники груди…

Но в это время из-за деревьев раздался отчаянный вопль.

– Йоки! – Орк сорвался с места и кинулся к деревьям. Встревоженная эльфийка ринулась за ним.

Там, на маленькой уютной полянке, смутно освещенной пробивающимися сквозь тенистую листву лучами яркого солнца, молодой орк самозабвенно, с выражением полного блаженства на клыкастой физиономии, «любил» стоящую на четвереньках эльфийку. Девица отчаянно вопила – не разберешь, от боли или от удовольствия!

А ее подружка стояла рядом и, наклонив голову, испуганно причитала:

– Ой, ты же дырку перепутал, ниже надо было!

Не прекращая ритмичного движения, молодой орк, отдуваясь, выдохнул:

– Ниче, так тоже сойдет! – и, с громким чмоком извлекая блестящий от влаги ствол из протяжно застонавшей эльфийки, уточнил: – Сойдет же?

Та, кулем завалившись в траву, только простонала что-то невразумительно-утвердительное.

– О! – довольно показал на нее орк и, издав радостный вопль молодого, озабоченного гамадрила, не спеша повернулся ко второй эльфийке.

– Ну и ты становись, что ли?

Йохар, замерший за деревьями на краю полянки, шумно выдохнул. Впрочем, Йок вряд ли его заметил бы.

– Ну, видишь, я же говорила, что с твоим парнем все в порядке! – Эльфийка как ни в чем не бывало хлопнула орка по плечу. – Молодежь у вас нынче бойкая.

Она завистливо вздохнула:

– При луне начали, глядишь, к новой и утомятся…

Йохар повернул ухмыляющуюся зеленую физиономию к эльфийке:

– Молодежь, говоришь? Так, может, и старая гвардия еще ничего? – и весело шлепнул эльфийку по кругленьким упругим ягодицам.

– А вот сейчас и посмотрим, на что способна старая гвардия! – взвизгнув, подмигнула Эннис, подумав про себя:

«Отличное зелье! Ни разу оно еще меня не подводило!» – и плотоядно уставилась на старого орка. Все же старая дружба не ржавеет.

С поляны до них донесся задумчивый голос Йоки:

– И тебя туда же, говоришь?

Не менее сосредоточенный голосок твердо ответил:

– Была не была, давай так же, как и ее!

– А орать не будешь? – подозрительно осведомился орк.

– Не дождешься! – нагло ответила эльфийка…

Дядя Йохар довольно ухмыльнулся – и он любил эту позу, когда подруга на четвереньках. Судя по томным стонам, рыжей тоже нравилось.

С поляны донесся ликующий вопль Йокерита:

– Медведя́ хорошо, оленя́ хорошо, а эльфийку лучше!

«Еще бы!» – мысленно согласился Йохар с учеником, стараясь ускорить движения и не обращая внимания на радикулитную ломоту в пояснице. В малиннике облегченно вздохнул измученный медведь, избежавший сегодня позорной участи…

Сергей Трищенко

Извращенцы

Спейсен вышел из дома. Сегодня, в выходной, по телевизору абсолютно нечего смотреть – сплошные оргиастические шоу извращенцев. В последнее время их стали показывать все чаще: психологи, психотерапевты и психиатры, словно сговорившись, хором утверждали, что с маниями лучше всего бороться, потакая им. Тогда, дескать, они быстренько дойдут до своего финального развития – потому что дальше некуда – и самоликвидируются.

И вообще, говорили они, человек должен быть свободен. Можно делать все, что не ущемляет свободы другого человека.

Долгая пропаганда дала свои плоды: люди пустились во все тяжкие.

Куда делись те буколические времена, когда хозяева с гордостью показывали, как их четвероногие питомцы ходят на задних лапах, на передних лапах, прыгают на одной ножке (и не по причине отсутствия остальных!), катаются клубком (речь идет не о ежиках), делают стойку на языке и на ушах. Теперь они показывали совсем иное…

К сожалению, описать все, проделываемое ими на экране (хозяевами вкупе со своими питомцами), нет никакой возможности. И не потому, что не поддается никакому описанию. Но даже если бы и поддалось, цензура все равно не пропустила бы ни одного, пусть даже и в пока что свободной печати. Что поделаешь: законы консервативнее окружающей действительности, и если порнография запрещена, ею лучше не заниматься. Извращения – другое дело. То есть заниматься ими не возбранялось, а вот описывать – нельзя.

Тем более что для абсолютного большинства извращений в лексиконе человечества пока не имеется необходимых слов – может быть потому, что те, кто занимается извращениями, – не лингвисты, а занимающиеся лингвисты настолько сильно поглощены процессом, что вербализировать свои действия не могут.

Словом, по телевизору смотреть решительно нечего.

Но и на улицах города плакаты и бегущая стереоскопическая реклама навязчиво предлагали массу всяческих индивидуальных развратов и развратных групповух:

«Покупайте собачьи фаллоимитаторы!»

«США изнасиловали Мексику».

«Наши фаллические авианосцы входят во влагалище Персидского залива».

Спейсен шел и с презрительной усмешкой отвергал многочисленные заманухи всех цветов и оттенков.

– Вы этого еще не пробовали! – неслось со всех сторон. – Только наше сексуальное извращение запомнится вам всерьез и надолго!

И рекламировали, рекламировали, рекламировали – от секс-кузнечиков до секс-слонов.

– Мухи, мухи, мухи! – доносилось с другой стороны. – Их жужжание разбудит в вас самые низменные инстинкты. А шевеление лапок и трепетание крылышек даст незабываемые ощущения!

– Да, в мире слишком много соблазнов, – вздохнул Спейсен и добавил: – Чтобы им подчиняться.

И снова пошел своей дорогой, отрицательно покачивая головой из стороны в сторону. Как ни странно, это неуловимое движение легко отметало в стороны торговцев разрешенными извращениями.

Однако через несколько минут такого хождения к Спейсену прицепился элегантно одетый патлатый джентльмен.

– Я понял вас! – громогласно провозгласил он, пытаясь ухватить Спейсена за пуговицу, которых у того не было. – Я тоже ловлю кайф, все отвергая!

Но не успел развить свою теорию, так как был оттеснен и перехвачен толстушкой, ведущей на поводке двух страусов: она проповедовала орнитофилию.

На перекрестке Спейсена остановила небольшая толпа: люди окружили стоящего на невысоком постаменте малоопрятного гражданина, обнимающего и ласкающего себя во всех доступных местах. Пообок стоял его приятель и давал необходимые пояснения:

– Внутри него живет женщина! Она скрыта в нем полностью, снаружи видны лишь ее руки. Это не себялюбие, это высшая форма двухкомпонентной любви.

– А мне показалось совсем иное, – пробурчал Спейсен и добавил во всеуслышание: – Лучше бы она ему белье постирала! Раз руки на месте…

Ответа он не услышал, должно быть, его не нашлось.

Спейсен спешил за город. Но он никогда не пользовался муниципальным транспортом: общеизвестно, что вход и выход в любое средство передвижения, равно как и проезд на них, символизирует собой определенную форму предоргастических колебаний. Особенно это заметно при поездках в метро, когда поезд то и дело ныряет в тоннель или выныривает из него. То же наблюдается и в наземном транспорте при проезде под мостами, акведуками, трубопроводами, пешеходными переходами и при движении по узким улицам. По широким, впрочем, тоже.

А извращений подобного рода Спейсен не любил. У него имелась совершенно другая, особенная страсть, не похожая на обычные извращения осколков толпы.

Миновав пригородные поселки и стараясь не заглядываться на происходящее на лужайках перед, около и за домами – чтобы не пригласили поучаствовать, – Спейсен углубился в зеленую зону.

Здесь его некоторое время донимало жалобное блеяние козочек и овечек, мычание коров и телят, ржание лошадей и какие-то вообще невообразимые стоны, крики и уханья, производимые, несомненно, людьми.

Но постепенно стихли и звуки. Даже пчелы и шмели, некоторое время жужжащие над ухом, отстали. А ведь в их жужжании, если прислушаться, тоже можно уловить скрытый сексуальный смысл.

Спейсен зашел уже слишком далеко. Так далеко от города – хотелось верить ему – не заходил, кроме него, никто.

Оставалось пройти совсем немного. Спейсен решил сделать небольшой крюк и выйти на излюбленное место с другой стороны – чтобы сбить со следа возможных преследователей. Вуайеризм процветал, а Спейсену не хотелось, чтобы кто-то узнал его тайну.

И потому он был неприятно поражен, когда, проходя через полянку, по которой ни разу не проходил, хотя та находилась совсем недалеко от заветного места, – обнаружил на ней лежащего лицом вниз абсолютно голого парня. Производимые телодвижения, казалось, не оставляли ни малейшего сомнения в происходящем. И все же…

Ведь каждый день появлялись все новые извращения. Что, если это – одно из них?

– Что ты здесь делаешь? – презрительно спросил Спейсен.

Парень неторопливо поднялся, поправил сбившийся на затылок золоченый шлем и горделиво указал на уходящее в глубь земли отверстие. Оттуда поднимался поток теплого воздуха.

– Я – Зевс! – царственным басом произнес он. – А Гея – моя жена!

Спейсен усмехнулся и ничего не сказал. Только вновь подумал: «Извращенцы!» – и, сторонясь, бочком миновал лже-Зевса, продолжающего вглядываться в уходящее на неведомую глубину отверстие.

Быстро темнело. На небе загорались первые звезды, смущенно перемигиваясь, точно стыдясь наблюдать за тем, что вытворяют люди на земле. Чернота неба усиливалась.

Спейсен остановился у заросшего мягкой травой холма.

«А вдруг наверху кто-то есть?» – с тревогой подумал он.

Но на холме никого не оказалось, холм оставался девственно чист.

Спейсен поднялся на самую вершину, разделся догола, лег на спину и раскинул руки.

На него стремительно падала Вселенная…

Ольга Леданика

Муж на-про-кат!

Ритка-малолетка тянется к автомату с пирожными. Вздыхает и берет леденец из бесплатной вазочки. Леденец кислый, Ритка морщится.

«Дзи-и-инь!» – в голове раздается мелодичный звонок. «На вашем счету тысяча мумриков. Поздравляем!» – это Ритка так придумала, чтобы вместо рублей домашний помощник говорил «мумрики». У всех – рубли, а у нее будут – мумрики.

Ритка бежит в свой отдел и показывает язык всем, кто спешит на обед. Ей можно, она – малолетка. И кроссовки с лампочками на работу носить можно, и пирсинг. Только Ритка пирсинг не носит. Когда у всех есть – не интересно и не круто. А Ритке хочется, чтобы было круто. И потому пирожные уже два месяца скучают без Ритки, и мумрики – кап! кап! – капают на Риткин счет.

– Ты чего такая веселая? – Ольга Васильна подозрительно косится на Ритку. Ольге Васильне нельзя быть веселой – она уже старая, а еще – начальница.

– А у вас парик набок съехал, – говорит Ритка.

Ольга Васильна приседает, охает, хватается за голову и бежит к зеркалу. Возвращается, не глядя на Ритку, и задает работу на послеобеда. Придумать две юбки и босоножки. Ритка работает дизайнером. Юбка получается очень яркой и веселой – одна. А вторая похожа на пирожное – белая и пышная. Босоножки пускай будут с блестками.

Ритка рисует на юбке рожицу и отправляет картинки Ольге Васильне. Пускай разбирается, а Ритке некогда. Что пирсинг в пупке? У Ритки будет муж! На целые выходные. Дорогой – за тысячу кредитов. И Ритка пойдет с ним на дискотеку. И все малолетки, которые с пирсингом, разинут от зависти накрашенные рты и вытаращат глаза в серебристых ресницах.

– Присаживайтесь, будьте любезны, – какие все предупредительные, с ума сойти! Ритка делает серьезное лицо, как будто и правда взрослая и к ней нужно – на «вы». Секретарша делает вид, что верит, клацает мышкой – проверяет Риткин счет и тут же растекается по приемной любезной лужицей. Ритка смотрит свысока и важно входит в кабинет.

– Чего угодно молодой леди? – спрашивает старенький костюмный человек. Ритка прыскает. Приятно, когда есть тысяча мумриков и можно листать каталог и морщить лоб – как будто думать.

Может, ну его, этого мужа? «Яхту возьму!» – решает Ритка. Вспоминает, что с яхтой не пускают на дискотеку, и берет другой каталог – с мужьями.

«Платье у меня красное, – думает Ритка. – В ромашках и с белым бантиком. Значит… значит, муж должен быть брюнет!»

– Вот этот! – Ритка тычет пальцем в картинку.

Выводят мужа. Ритка прикидывает, как он будет смотреться на фоне ромашек, и требует показать другого… Другой тоже так себе. Костюмный человек вытирает лысину платком. Ритка пересматривает всех брюнетов. Потом всех блондинов. И требует вернуть самого первого.

– Характер какой будем заказывать? Добрый? Веселый? Заботливый? – заученной скороговоркой тараторит костюмный человек.

– Хочу… – медленно тянет Ритка и сама не знает, чего же хочет. – Хочу… настоящий! – Ритка робеет и думает, а вдруг настоящий – нельзя? Вдруг малолеткам только веселый или добрый муж напрокат полагается?

Костюмный человек кивает и клацает мышкой. Ритка подпрыгивает от нетерпения.

«Дзи-и-инь! Счет на тысячу мумриков. Один муж напрокат. Заплатить?» – кисло бубнит домашний помощник, как будто ему жалко Риткиных мумриков. «Заплатить!» – отвечает Ритка и топает ногой – на всякий случай.

По дороге домой Ритка все время тараторит и украдкой поглядывает на мужа. Муж послушно идет за Риткой, послушно сидит в кресле, послушно смотрит телевизор.

«Дзи-и-инь! Пора собираться», – напоминает домашний помощник, и Ритка бежит за красным платьем в белые ромашки.

– Ну как тебе? – спрашивает.

– Нормально, – отвечает брюнет из кресла.

– Как… нормально… – Ритка удивленно смотрит на мужа. Ромашки на платье вянут. – Нормально… – повторяет Ритка. – Нормально – и все?

– И все, – соглашается муж.

– Ну ладно… Тогда пойдем, – Ритка идет к двери.

– Не хочу.

Ромашки превращаются в кактусы. Ритка возвращается и смотрит на мужа. Муж сидит в кресле и смотрит на Ритку.

– А я хочу, – говорит Ритка и топает ногой.

– Иди.

– А я с тобой хочу! – Ритка хмурится и вызывает домашнего помощника. Муж сидит в кресле и делает вид, что читает газету.

Домашний помощник вызывает костюмного человека.

– Чем я могу помочь? – вежливо спрашивает костюмный голос.

– Он… он… – Ритка не может подобрать слов. – Он сказал «нормально» и еще сказал «иди»! – всхлипывает Ритка. – Он… он как Ольга Васильна! Не хочу, заберите! – Ритка плачет навзрыд.

Костюмный человек извиняется, кается, обещает все-все исправить, старого мужа забрать и разобраться, и вообще наказать, и снова извиняется.

– Вау! Какие кактусы! – Новый муж выпрыгивает из-за двери, тормошит зареванную Ритку. – Прикол! Супер!

– Правда? – Ритка размазывает по лицу серебристую краску с ресниц и недоверчиво смотрит на мужа.

– Супер! – повторяет муж и тащит Ритку к выходу.

Бум! Бум! Е-е-е! Бум! Бум! Е-е! Ритка прыгает под музыку и делает вид, что брюнет, который прыгает рядом, – это так, ерунда.

Поворачивает мужа той стороной, где красивый профиль, и как будто не замечает косых завистливых взглядов.

Просит мужа принести холодную колу – и рассеянно чмокает в щеку…

Утром счастливая Ритка жадно глотает свежий воздух.

– Прикольная дискотека, скажи? – спрашивает Ритка немного помятого, но все равно красивого мужа.

– Супер! – отвечает муж.

– Правда – супер? – Ритка хмурится. – А я? Я тоже – супер?

– Ты тоже супер! – Муж смотрит на Ритку радостными глазами.

– Дурак… – всхлипывает Ритка и думает, что в следующий раз лучше возьмет яхту.

Андрей Скоробогатов

Густой чувак

– Ты густой чувак, – вещает Кит технику Сеньке.

Кит раскачивается на стуле, подбрасывая в руках карандаш. В самом разгаре бурная дискуссия на тему взаимоотношений полов, которую он, как самый опытный в группе, неизменно выигрывает. Кит рисковый парень, к тому же ведущий конструктор и альфа-самчина в их суровом мужском коллективе. И американец в третьем поколении, потомок беженцев из постъядерной Калифорнии.

Карандаш подлетает на метр вверх, вращаясь вокруг центра и едва не задевая коммутатор рабочего места над экранами. Любой забежавший и увидевший такое системный инженер запросто пропишет люлей за нарушение правил ТБ и порчу имущества. И дело не только в коммутаторе. Карандаши сейчас можно найти только в антикварных художественных лавках и сетевых магазинах для дошкольников, да и то с пометкой «классическая педагогика». Это большая редкость и раритет, пожалуй, во всех офисах России, за исключением Подвала и десятка подобных суперсекретных контор.

В Подвале работают на довоенной технике две тысяча двадцатых годов, без использования медных и беспроводных каналов. Только оптические кабели, которые невозможно подслушать. Плюсом к этому – «голый режим», и единственным способом утечки информации остается голова сотрудника. А тренажерка и получасовые сеансы виртуальной реальности в конце рабочего дня помогут сделать все, чтобы на нерабочее время мозги переключались и были заняты чем-нибудь другим, а не Проектом.

– Как это, густой? – хмурится техник, чуя недоброе.

– Так ободрительно звали друг друга грустные неохипстеры сороковых. Они фанатели от построка, таскали в карманах полную реплику ай-тюнс на пета-флешках, носили густые шевелюры и бороды… – Кит разворачивается на стуле, смотрит с лукавым прищуром и добивает: – И поголовно были девственниками, как ты!

С соседних столов слышатся смешки.

– Я не девственник! – Сенька густо краснеет и прячет румянец в рыжей бороде.

Он новичок и самый младший в отделе, но борода у него самая лохматая. Тема больная, парень подавлен и огорчен, и Кит на правах офисного «деда» продолжает давить:

– Ну и что, что девственник. Ты же не гей, не зоофил? Медкомиссию и предварительный отбор на завершающую стадию проекта прошел, да?

– Слушай, иди к черту.

– Но почему так, Сенька?! Тебе, черт возьми, двадцать четвертый год. Тебе что, некогда заняться бабами? Бросай быть ботаником, трахни кого-нибудь!

– Ну, как же… Я трахал. Просто я с родителями живу. Мне не хочется с сотрудницами. И привести некуда…

– А-а! Спалился! – кричит Сережа. – Точно мальчик.

Кит внезапно меняется в лице, бросает карандаш на стол.

– Дебильнейшие аргументы, – продолжает Кит. – И про сотрудниц, и про родителей. Сколько комнат в квартире твоих родителей?

– Ну… три. Две родительские и моя.

Соседи, зная красноречие офисного «деда», разворачиваются на стульях и готовятся слушать монолог.

– Жеваный крот. Ты реально густой чувак. Мы живем в эпоху расцвета посткорпоративного социума. Мы бесправные офисные биофункции, шурупы системы, и это клево. Мои троюродные братишки на постъядерном Западе в полисах при ультразаводах почитают за счастье спать в кабинках на двух квадратных метрах, рвать попу по четырнадцать часов с семидневной неделей и одним выходным в месяц. Эти чуваки ни разу в жизни не вылезут за пределы их ржавых кубических полисов, жеваный крот, лишь бы им в этот выходной дали полноценную комнату с двухместной кроватью, синтетическим бухлом и женщиной, готовой к соитию. А я, с тех пор как развелся и ушел в Проект, живу в съемной комнате в общаге, на восьми квадратных метрах, и каждый месяц меняю девушку. А у тебя, жеваный крот, своя комната, в спальном квартале, наверняка с нормальной кроватью и защелкой на двери. Да, нам по понятным причинам сложно заводить отношения с женщинами из гражданки – мы можем многое рассказать. Так почему бы тебе не пойти и не склеить застенчивую экологичку с пятого уровня, не соблазнить ее в собачьей позе в своей собственной комнате? Должен сказать, что экологички весьма недурны в этом ракурсе, я проверял.

– А я не умею, – отмахивается Сенька, не уточнив, что именно он не умеет, и поворачивается к своему экрану, в котором тут же начинают летать трехмерные детали гигантской конструкции Проекта, которую чертит Подвал.

Ребята ржут и ждут ответного монолога от Кита, но внезапно в кабинет вбегает начальник департамента, и все спешно ныряют в свои открытые модели. Начальник седой, хотя ему еще нет и сорока, худощавый и быстрый, он подбегает к одному из инженеров и, перехватив консоль, открывает другой кусок проекта.

– Сережа, у меня к тебе есть небольшая просьба, можешь выполнить?

– Ну, это смотря какая! – отвечает Сережа.

– Что это значит «смотря какая»? – удивляется начальник наглости инженера. – Попроси любого из отдела, вон, например, Кита, о маленькой просьбе, он выполнит. Ну-ка, Кит, у меня к тебе маленькая просьба?

– Кого нужно убить, шеф?

Все смеются, а Сенька сидит и злится. Мало того, что теперь все точно знают о его проблеме, так еще и дали прозвище Густой чувак. День ото дня проклятый обрусевший америкашка все сильнее пытается закрепить свою власть лидера, доминируя и угнетая. Дедовщина сплошная, а не конструкторская группа.

Страшно представить, что будет с их группой на Чердаке.

Рабочий день пролетает незаметно, все поднимаются на минус первый этаж Подвала и проходят в буферную зону с сотней дверей. Сотрудники скидывают в тамбурах одинаковую фиолетовую униформу, складывают все белье в один из десятка ящиков, проходят по одному голые через два сканера и надевают «гражданскую» одежду. Во внешней кабинке Сенька чувствует запах духов неизвестной сотрудницы, от которого наступает легкое возбуждение. Это его одна из самых ярких фантазий – чтобы счетчик входящих сотрудников случайно сбойнул и он оказался вдвоем с одинокой, молодой и готовой на все незнакомкой.

Но он знает, что этого не будет никогда.

У лифтов, ведущих наверх, он видит в толпе Кита, рядом с которым щебечет малознакомая девица. Кит проводит пальцами по ее спине и, заметив Сеньку, кричит:

– Густой чувак, хороших выходных!

Сенька отворачивается, чтобы никто не заметил, что обидное прозвище адресовано ему. Но пара человек рядом все равно улыбается, разглядывая его кучерявую бороду.

* * *

– Ой, тут занято! – Легкий испуг на лице девушки сменяется миленькой улыбкой. Она все еще застенчиво прикрывается только что снятой корпоративной футболкой, мнется около скамейки, но не спешит закрывать дверь.

– Ничего, переоденемся вместе, – внезапно говорит Сенька и заходит в раздевалку.

Девушка как ни в чем не бывало складывает футболку и кладет в тумбочку, продолжая раздеваться. Садится на скамейку и снимает носочки. Сенька сглатывает слюну и глядит на ее молодое, нежное тело. Грудь-яблочко с непропорционально-большими розовыми сосочками, мягкая попа, длинные русые волосы до пояса, стройные, идеальной формы ножки. Девушка тем временем, немного покраснев от смущения, делает вид, что не обращает на него внимания, и снимает трусики.

– Ты знаешь, у меня никогда не было мужчины, – кротко говорит она.

Он тоже начинает раздеваться, скидывает с себя одноцветные рубашку и брюки, чувствуя чудовищной силы сексуальное возбуждение. Наконец не сдерживается, хватает девушку за бедра, поворачивает лицом к скамейке и…

Свет в раздевалке загорается красным, звучит сирена, переходящая в звук будильника, и любовник-неудачник просыпается.

Через полчаса Сенька стоит в ванной и разглядывает свою кудрявую бороду. Он периодически подбривает бакены и держит в руках старинный одноразовый бритвенный станок. Его семейству от деда досталось по наследству шестьдесят килограммов таких станков, спертых с завода, половину из которых успел истратить батя.

Сенька держит в руках бритву и смотрит на бороду. Это продолжается добрых минуты две, после чего он все же кладет бритву на место, вытирает голову и удаляется в свою комнату. (Между прочим, правильно делает, потому что бороду такой кучерявости, как у него, бесполезно пытаться сразу уничтожить бритвой – сначала нужно безбожно срезать ножницами или триммером, а уже потом подравнивать оставшуюся щетину.)

В комнате его ждет любимое хобби. Мало кто из знакомых и уж тем более никто из коллег не знает того, что Сенька – достаточно известный в городской сети художник. Он рисует и акварелью, и карандашом, и на планшетах. Двухмерные и трехмерные картины, в основном пейзажи и портреты.

На его полотнах – иноземные исполинские животные, восход трех лун над ледяной пустыней, хижины и быт подземных дикарей, похожих на полярных сов, и гигантские сферические машины, зависшие над серо-голубым лесом. Несколько картин он прячет особенно глубоко в своих папках – там обнаженные натуры, занимающиеся любовью у иллюминатора с видом на незнакомые материки.

Родители сначала не относились серьезно к увлечению Сеньки, но в последнее время, в силу роста профессионализма, начинают осторожно хвалить. Особенно мать – отец более суров и молчалив. Пару раз даже говорили – мол, бросай работу в своей секретной штуке, иди в дизайнеры или зарабатывай выставками.

Но Сенька знает, что так дело не пойдет. Если бросить нынешнюю работу, то хобби превратится в новую, и творческая составляющая исчезнет.

К тому же никто не должен знать о том, что Подвал и есть главный источник его вдохновения.

Похвала от родителей перемежается с традиционными упреками по поводу поиска невесты. Материнская фраза «я внуков хочу» никуда не делась и в конце двадцать первого века, а после третьей мировой, когда рухнули идеалы западной цивилизации, традиционный взгляд на семейную жизнь только усилился.

В тот раз все началось тоже с невинных вопросов за семейным завтраком:

– У вас на работе есть симпатичные девочки?

– Мам, я уже говорил, что я не имею права рассказывать про свою работу.

– У вас же строительная компания, к чему все эти секреты?

– Такие порядки, я уже говорил. Сейчас все охраняют коммерческую тайну.

Гражданское строительство – это часть легендирования. Вывеска «Строительная корпорация Заозерья» красуется на фасаде трехэтажной «верхушки» Подвала. Хотя шила в мешке не утаишь, и в небольшом закрытом полисе все больше и больше народа догадываются об истинном предназначении объекта. Государственную и коммерческую тайну становится все сложнее утаить, тем более, когда главное доказательство – над тобой, в небе.

– Ну, так почему бы тебе не пригласить кого-нибудь из девушек с работы в гости? – не унимается мать.

– Не знаю.

– Может, все дело… в твоей бороде?

– А давайте просто покушаем и посмотрим новости? – предлагает Сенька.

– Она права, – внезапно подает голос отец. – Задумайся. Что-то в тебе не так. Я в твои годы, мать знает, был бабником, на басу играл. Сходи к психологу. У вас же есть штатный психолог?

– Есть, – неохотно соглашается Сенька. Он и сам уже давно думал об этом.

Все прерываются на выпуск космических новостей, отец хватает одно из новостных окошек на видеостене и распахивает его над кухонным столом.

«С орбитальных телескопов получены новые фотоизображения Блуждающей Планеты. (На экране кругляшка в разрешении средней паршивости, на которой видны циклоны и очертания белых континентов.) Снимки подтверждают предыдущие гипотезы о том, что небесное тело, пришедшее на орбиту вокруг Солнца, обладает атмосферой и является потенциально обитаемой планетой. Планета уже десять лет находится на одной орбите с Землей с шестимесячным перерывом относительно годового цикла. Напомним, что впервые существование Блуждающей Планеты было подтверждено в 2017 году, а космический катаклизм, заставивший планету закрепиться на орбите Солнца, произошел десять лет назад. Три экспедиции космических аппаратов закончились неудачей. Ученые не исключают в дальнейшем создания международной пилотируемой экспедиции. Пока остается неясным, как такое массивное тело сохранило атмосферу в течение космического дрейфа…»

Сенька пропускает последующую чушь мимо ушей и хитро улыбается, продолжая есть борщ. Его всегда веселит, с какой осторожностью правительство и СМИ выдают дозированные частицы информации и дезинформации о его Проекте.

– Вот куда тебе надо было! – говорит мать. – Пошел в какое-то гражданское строительство. Наверняка же идут сейчас какие-то разработки, не зря к нам иностранцев в город не пускают…

Отец хмурится. Иногда Сеньке кажется, что он уже давно понял, где именно работает его сын. И завидует ему.

* * *

– …Да по-любому, двигатели инопланетные, – говорит Сережа. – Хрен бы мы такие с нашими головами изобрели. Тут явно другие принципы.

– Сходи на минус восьмой да узнай, откуда они движки для первого Чердака взяли, – предлагает Кит. – Что, слабо?!

Сережа чешет репу.

– Конечно, слабо, у них уровень секретности выше нашего. Ладно, потом узнаем, пока лишь бы свой пятый блок закончить.

Сенька отвлекается от сборок на экране и рискует вступить в дискуссию:

– Но ведь исследователи говорят, что у них что-то вроде средневековья? У шестилапых этих.

– А ты причину дрейфа знаешь? На южном континенте был? Почему зонды долетели только до центрального и северного, а сесть позволили только на северный? Бразильцы прилетели на центральный, и их сбили. Значит, не мы одни такие умные, кто-то сидит на южном континенте и за всем следит. Ты лучше скажи, как у тебя успехи?

– В смысле, успехи?

– Ну, трахнул кого-нибудь за неделю?

Отдел начинает ржать. Конец дня, все уже перестали работать, и офисный троллинг как нельзя кстати.

– Слушайте, идите в опу! – Сенька вскакивает с места, сжимая кулаки. – Хватит уже стебаться! Сереге вон под тридцатник, а тоже наверняка без женщины, и никто про это не вспоминает!

– Почему… ты так решил? – удивляется Сережа.

Кит смотрит сначала на Сережу, потом странно усмехается, глядит на Сеньку и говорит:

– Боже, с кем я работаю. Ну ладно, пусть Сережа тоже девственник, но зато он без бороды. А ты – Густой чувак.

Сенькиному желанию съездить по роже Кита не дает осуществиться звонок окончания рабочего дня. Пятница. Все вырубают терминалы, бегут переодеваться, поднимаются наверх и разбредаются кто куда – кто в тренажерку, кто к настольному теннису. Сенька сначала прячется в туалете, чтобы коллеги прошли мимо, а потом выходит в коридор и шагает в сторону кабинета психолога.

Психологи, знает Сенька, в «строительной корпорации» не совсем штатные. Говорят, у них большая текучка и их часто меняют, но при этом у них тоже есть невысокий уровень допуска. Сидят они не в Подвале, а наверху, значит, можно рассказывать чуть больше, чем родным и «гражданским». Сенька записался заранее, на терминалке во внешней сети, он жмется и нервничает перед входом, но наконец-то распахивает дверь.

Взгляд с порога сразу падает в глубокое декольте миниатюрной брюнетки лет тридцати. На ней светлый пиджачок, напоминающий халатик медсестры, а на щеке, ближе к шее, родинка.

– Присаживайтесь, – психолог встает из-за стола, весело хлопает по кушетке. – Или можете лечь, если вам так удобнее. Меня Лиза зовут.

– Семен.

Сенька отбрасывает странные мысли в сторону, скидывает вещи в угол и забирается на кушетку. Психолог закрывает дверь и садится на соседний стул. В кабинете приглушенный свет и красные шторы на окнах.

– Рассказывайте?

– Что? – напрягся Сенька, чувствуя некоторую неловкость.

– Ну, зачем пришли? Вы же из Подвала, правильно?

– Да, с одного из верхних подземных уровней.

Лиза плавно кивает.

– В заявке указано «существует определенное недопонимание с коллегами». В чем конкретно оно выражается?

Сенька прикидывает: сказать сразу правду или начать издалека. Подходящих слов не находит и потому выбирает второй вариант.

– Вы знаете… Я самый молодой. И борода. Меня прозвали из-за нее «густым чуваком».

Пальцы Лизы осторожно дотрагиваются до подбородка Сеньки и проводят по воротнику рубашки. Он вздрагивает, но не отстраняется – он слышал о современных методиках в психологии и воспринимает все как должное.

– Расскажите о себе, – предлагает Лиза, зачем-то расстегивая верхнюю пуговку пиджака. – Как живете, чем вы увлекаетесь помимо работы?

– Ну… Я живу с родителями в поселке, пишу картины.

– Да, картины?! Это так здорово! Слушайте, я слышала, у нас в городе есть один известный анонимный художник, скрывающийся под ником RedBeard. Я видела его пейзажи, очень красивые. Это не вы?

Туфельки Лизы падают на пол рядом с кушеткой, девушка поджимает ноги, повернув колени к Сеньке. Под полурасстегнутым халатиком виднеется черный ажурный лифчик.

– Э… Может быть, и я, а зачем?..

– Зачем я раздеваюсь? Чтобы вам было приятнее и удобнее со мной беседовать. Вы смущены?

– Да, есть немного.

– Вам идет стесняться. Расскажите что-нибудь еще о себе?

– У меня никогда не было женщины, – пересохшим голосом говорит Сенька, наблюдая, как Лиза встает со стула на цыпочки, снимает пиджак и вешает на спинку стула. Потом расстегивает юбку и остается в одних колготках и лифчике. Сенька замечает, что колготки надеты на голое тело.

– Ну, разве это проблема?

– А… это разве можно?

Лиза забирается с коленями на стул, смотрит на него сверху, подмигивает и игриво говорит:

– Вам решать, что можно, а чего нельзя. Мне очень нравится ваша борода. Она так забавно щекочет кожу.

Сенька машет на все рукой, приподнимается на кушетке и похолодевшими от волнения пальцами начинает расстегивать рубашку, цепляясь за бороду.

* * *

– Что-то Сеньки долго нет, – говорит Сережа в понедельник утром.

Народ из отдела озирается, поглядывая на место Сеньки – действительно, нет. Кит пьет утренний чай и качается на кресле.

– А все, он сдался. Сегодня нач сказал, что его в тамбуре не пропустили.

– Как это – «сдался»? – спросил кто-то.

– К психологу сходил. По-взрослому.

В кабинете слышатся смешки вперемешку с удивленными возгласами.

– Эх, довели мы его, – вздыхает Макс. – Неплохой парень. Я уж думал в пятницу ему все сказать, а он…

Кит машет рукой:

– Да и я думал сказать, когда звонок с работы прозвучал. Неустойчивый просто. Я тут находил его работы в городской сети – ему бы порнушку рисовать дальше, а не о великом думать.

– И что такого, что к психологу сходил? – спрашивает Жора.

– Ты что, не в теме? Просто у нас наверху очень специальные психологи. После секса с ними в Подвал не пускают. И на небо тоже.

– Да ладно?! – удивляется Серега.

– Ну вот скажи, Серега, только честно… – Кит говорит медленно, протяжно. – Сейчас все свои, новичков нет. У тебя бабы были?

Серега хихикает и чешет щетину.

– Я ж рассказывал, была одна кибертетка. Один раз. Но это ж не считается?

– Угу, видимо, не считается. А у тебя, Макс?

– Не, не было, – басит Макс из дальнего угла.

– Ну, про Матвея мне все понятно. И про Жору. И у меня, жеваный крот, не было! Ни разу. И женат я не был, врал это все. Только по сети «женился» один раз. Я уже давно понял, что в конторе девственники если не все, то большинство. У всех свои тараканы в башне. Нас так еще на тестировании при трудоустройстве высеивают. И в договоре между строк сказано, что нельзя нарушать, а жениться только на сотрудницах. И на игрушках после работы через шлемы следят, проверяют. Ты хоть видел одного сотрудника, женатого на девушке не из Проекта?

– Угу, – кивает Серега. – Я уже давно это просек. Только не мог понять, а на фига?

Кит ставит кружку на стол, выбрасывает пакетик в урну, потом говорит:

– Понимаешь, Серега, уже через полгода над нами в стратосфере начнут собирать Чердак-2. Чердак-1 был небольшим исследовательским кораблем с кучкой обезбашенных идиотов, улетевших в никуда. А сейчас нас полетит восемьдесят пять тысяч человек. Мы, типа, лучшие, самые здоровые и чистые, и через два года, если нормально сядем, у нас будет нормальный городишко на равнинном материке Земли-2. Но жениться мы сможем, жеваный крот, только в колонии. Видимо, чтобы семейные пары первого поселения получились устойчивые и плодовитые. А всякие психологи и женатые – это те же крысы на корабле, зачем они нам. Рискну предположить, что у китаесов, малайцев, австралийцев и прочих примерно все так же будет.

– Понятно, но на фига? Кто этот дебилизм придумал? Может, это и правильно, но…

– А кто к нам на орбиту планету пригнал, ты знаешь?! – взрывается Кит. – Настоящую, кислородную. Или я знаю? Кто девяти странам технологии подарил, кто у нас основатели корпорации, можешь сказать?

На некоторое время все замолкают. Такое происходит всегда, когда кто-то в отделе задает похожие риторические вопросы. Кит снова начинает подбрасывать и ловить карандаш.

– Как считаешь, Сенька бороду сбреет? – спрашивает Макс.

– Не дай бог! – улыбается Кит. – Мы все тут густые чуваки, но пусть он останется самым густым. Купит отдельную квартиру на отпускные, найдет нормальную земную бабу. Будет дальше рисовать наш новый мир.

Карандаш задевает коммутатор, и левая половина экрана гаснет. Кит негромко ругается, ловит карандаш и завершает фразу, ломая грифель об стол:

– А мы, дикие девственники, улетим в космос и порвем всех.

Сноски

1

В рассказе использованы стихи Я. Ядова (Давыдова), Л. Утесова, А. Вертинского, а также других авторов начала ХХ века.

Content

Любви все роботы покорны (сборник)

I. Андроиды восьмого дня

Далия Трускиновская Тридцать три невесты

Евгений Лукин В Стране Заходящего Солнца

Майк Гелприн, Наталья Анискова Мой человек со звезд

Сергей Чекмаев СтандАрт

Ринат Мусин Русская медведица

Ирина Грановская Солнце на стекле

Никита Бражко Новое время

Эдуард Шауров Штучный товар

Антон Пыхачев Деликатный подход

Вадим Вознесенский Змеиный Ирий

Владимир Марышев Настанет день…

Георгий Виниковецкий Посмотри направо

Дэн Шорин Все углы треугольника

Светлана Тулина Проблемы самоидентификации

Игорь Минаков, Дарья Зарубина Андроиды Восьмого Дня

II. Вариации на тему любви

Владимир Данихнов Моногамия

Марина Маковецкая Мороженое с вишневым джемом

Марина Дробкова, Юлия Налетова Выгодный альянс в условиях космической экспансии

Юлия Рыженкова Эмотестер

Константин Ситников Роззи

Александр Золотько Вариации на тему любви

Ярослав Кудлач Сдохни, осклизлый ублюдок!

III. Я буду любить тебя вечно

Юлия Зонис Похищенная

Алекс Громов, Ольга Шатохина Любовный недуг

Алла Гореликова Змеева дева

Наталья Загороднева Крылья

Анита Шухардина Я буду любить тебя вечно

Дарья Зарубина, Вячеслав Бакулин Лисий край

IV. Планета ангелов

Генри Лайон Олди Она и ее мужчины

Святослав Логинов Родница

Борис Богданов След клыков дикого кабана

Миртл Либерман Язычники

Александр Сивинских На излете

Сергей Фомичев Трусики

Татьяна Богатырева Время Лилий

Влад Копернин Это было у моря

Ефим Гамаюнов Увидеть снова

Кристина Каримова Ради любви

Евгений Шиков Семь занимательных писем с борта торгового судна

Константин Кривчиков И кровь на ее губах

Радий Радутный Отпуск

Сергей Игнатьев Психея

Максим Тихомиров Лед и пламя

Максим Хорсун Планета ангелов

Анна Алмазная Запах вереска

V. Природа свое возьмет

Майк Гелприн Земля, вода и небо

Николай Возняков Моя

Михаил Меро Вся тяжесть мира

Михаил Рашевский Перешагнуть ненависть

Александр Шишковчук Ланч на Эмфионе

Вадим Соколенко Моя Рыжая Бестия

Александр Змушко Зов природы

Александр Голиков Защита Энейды

Надежда Перова Медальон страж

Валерий Скворцов Природа свое возьмет

Агата Бариста Короткое лето

Валерия Малахова Примитивные инстинкты

VI. Секс в невесомости

Гарри Ви В банде только девушки

Снежана Тиге Байки из-под красного фонаря

Олег Мюллер Плата за красоту

Снежана Тиге, Олег Мюллер Эльфийская охота

Сергей Трищенко Извращенцы

Ольга Леданика Муж на-про-кат!

Андрей Скоробогатов Густой чувак

Сноски