Игорь Николаев

Гарнизон

Все совпадения, параллели и прочие пасхалки, что вы найдете в тексте, являются неслучайными и оставлены авторами целенаправленно За исключением политических аллюзий, которых здесь НЕТ.

Страх — это первый шаг на пути в Его ад, а безнадёжность — та цепь, которой Он скуёт своих рабов. Горе — это пища Ему. Ужас — то, что даёт Ему форму. Он ловит тех, кто готов поддаться озлобленности, и тех, кто замыкает себя в страдании, пока жизнь вокруг них бьёт ключом. Он — ужас пред лицом распада и болезни, и Он — бездействие пред лицом всего того, что кажется неизбежным. Он — наше бессилие сопротивляться разрушающему влиянию времени, и Он же сама наша смертность. Он — отвращение и самообман, равно как и принятие нами поражения.

Мариан фон Штауфер 'Liber Chaotica'

Часть первая. Время тревог

От начала времен люди знали, что рядом с их знакомой, обжитой и познаваемой вселенной скрывается иной мир — враждебный, полный ненависти и яростного гнева на всех живых. Обычно он отделен прочной завесой, не позволяющей порождениям тьмы и ненависти свободно путешествовать. Но преграда прочна не всегда и не для всех. Бывает, она истончается, и в такую пору силы зла приходят в наш мир…

У каждого народа есть Ночь, в которую власть тьмы обретает особенную силу, когда возможны самые злые чудеса, самые невероятные события. Обычно она приходится на осень, когда жизнь уходящего года близится к завершению, а впереди долгая холодная зима.

Самайн, Сэмаин, Сэйм, Сомуа… у этой ночи много имен во многих мирах, но суть всегда одна. Это пора тревожного ожидания. Время, когда Беда приходит мягкой, неслышимой поступью.

Глава 1

День первый

Громко заверещал будильник. Уве Холанн, счетовод первого разряда в Службе Взысканий, подавил инстинктивное желание закрыться подушкой и тоскливо подумал — как было бы хорошо, окажись у проклятой звонилки кнопка выключения. Но кнопки конечно же не было — в Танбранде очень немногие из его семидесятимиллионного населения могли позволить себе роскошь жизни не по расписанию. В каждом жилище устанавливался репродуктор, управляемый централизованно, с общего коммутатора побудки, в соответствии с родом занятий и графиком гражданина.

Уве скинул тощее одеяло и поежился от холодка — с вечера он прикрутил термостат, чтобы немного сэкономить на отоплении и добавить очков в свой индекс гражданской лояльности. Экономия ресурсов даже в малости — это хорошо, это полезно и ответственно.

Вопль «звонилки» стих. Холанн немного порадовался тому, что пусть глаза слипаются, а сон снова атакует, пытаясь свалить обратно в кровать — все равно он, как работник счетного сословия и правоохранительных органов, пользуется некоторыми привилегиями. Работяги с металлопрокатного или коксового заводов вообще живут по сменам, им куда хуже.

Подумаешь, ранний подъем…

Он быстро натянул теплые носки из самой настоящей шерсти — пожалуй, единственный предмет роскоши, который Холанн мог себе позволить. И поспешил в крошечный санузел, бриться и умываться.

Жилище Уве ничем не отличалось от десятков тысяч точно таких же каморок для неженатых работников низшего управленческого звена, собранных в огромных цилиндрообразных комплексах вокруг Линзы. Комната, чулан, несколько откидывающихся полок, санитарно — гигиенический блок. У Холанна не было ни каких‑то особенных увлечений, ни хобби, поэтому его обиталище носило отпечаток унылой, почти тоскливой казенщины. Точь — в-точь, как и сам хозяин.

Чашка утреннего рекафа из термоса, каша из молотой плитки сухпайка с водой и капелькой сладкого сиропа. Сухарик, намазанный тонким слоем маргарина и посыпанный щепоткой фруктозного порошка. Вот, собственно, и весь утренний ритуал. Уве посмотрел на себя в зеркало, встроенное прямо в стену и подумал, что на такой диете он точно не разжиреет, несмотря на сидячий образ жизни. Из зеркала на Холанна взглянуло узкое бледное лицо с впалыми щеками, оттопыренными ушами и короткой челкой мышиного цвета.

Накинуть форменную блузу, надеть фуражку с кодом дистрикта. Все, пожалуй. Здравствуй, новый день.

Переходы, лестницы, эскалаторы, лифты… В социальной иерархии Танбранда многое определялось тем, как далеко человек мог селиться от места работы и, соответственно, сколько он тратил на дорогу. Чем дальше — тем престижнее. На одном полюсе находились промышленные рабочие, которые жили непосредственно на заводах или в заводских общежитиях. На другом — элита планетарной администрации и Арбитрес. Эти зачастую вообще не ступали в пределы «Черного Города», предпочитая Адальнорд, «Белый Город» в трехстах километрах к западу, у подножья единственного горного комплекса материка.

Уве имел достаточно низкий ранг, но при этом относился к привилегированному чиновничьему сословию, поэтому тратил на дорогу к своему комплексу всего лишь полчаса. Из здания в здание, из перехода в переход… По маршруту, изученному за долгие годы вдоль и поперек — можно пройти от начала и до конца с закрытыми глазами.

«Черный Город» не то, чтобы просыпался, Танбранд никогда не засыпал. Скорее вступал в полную силу, мобилизуя миллионы своих граждан на новый трудовой день. Повинуясь сигналам центробудильников все новые и новые тысячи работников дружно покидали жилища. Зеленая форма — внутренние системы обеспечения, желтая — энергетики, черная — нефтяники, которые не входят в касту «чумазых», привилегированных работников «Линзы». Синяя — администраторы. И так далее… Пять цветов и еще пара десятков их комбинаций.

Как обычно, Холанн шел быстро, опережая людской поток, лавируя в тесной толпе себе подобных, выигрывая секунды таким образом, чтобы сэкономить минуту или полторы. Это время пригодилось ему на последнем перегоне, проходящем через длинный подвесной тоннель между двумя громадами правительственных комплексов — Службы Гражданского Учета и Центрального Архива. Часть тоннеля была остеклена и отсюда открывался великолепный вид на северо — западный район Танбранда.

Минута, целая минута…

Уве стоял вплотную к полукруглой прозрачной стене и смотрел вперед и вдаль. За ним двигался сплошной людской поток, но Холанн буквально выключился из него, наслаждаясь видом.

Солнце, бледное и неяркое, поднялось уже довольно высоко над горизонтом. Его лучи, преломившись через загрязненную, насыщенную углеводородными частицами атмосферу вокруг города, обрели алый, с оттенками желтого, цвет, играющий десятками полутонов. Словно великанская кисть щедро мазнула по небу ярким, красочным мазком. В этом свете громадное поле индустриального пейзажа казалось набором из детского конструктора. У Холанна был такой в детстве.

«Собери завод и сделай „Леман Расс“, низвергни еретиков, порадуй Императора!»

Танбранд, точнее, его малая часть, лежал у ног Уве, и при некоторой фантазии можно было даже представить себя его властителем. Хотя бы на минуту.

Внутренний таймер подсказал, что Холанн достаточно любовался пейзажем, и пора возвращаться в общество. Счетовод вздохнул, отступил на шаг от стекла и влился в общий людской поток.

Как счетоводу первого разряда Уве полагался отдельный кабинет без окон, размером примерно в три четверти от его жилой каморки. Стул, стол — бюро с кнопкой вызова сервитора, корзина для бумаг, две трубы пневмопочты и телефон внутренней связи.

Прямо напротив стола, над дверью, висела голографическая икона Императора, со строгой мудростью взирающего на работника. По правую руку от Императора, чуть ниже, хмурился портрет Губернатора Бента Теркильсена, обычный, типографский и поменьше императорского. Но тоже весьма внушительный.

Бросив беглый взгляд на часы и полный лоток с бумагами текущего делопроизводства, Уве расстелил специальный матерчатый коврик, встал на колени, сложив руки. Вместе с ним эту операцию совершал еще самое меньшее миллион человек.

Динамик под низким потолком щелкнул, похрипел, затем из него полилась плавная музыка, отчасти похожая на вальс, с преобладанием струнных и клавишных. Молитвенная Минута, обязательная перед началом рабочего дня. Время, когда человек остается один на один со своим долгом и с Ним.

— Есть только один Император, наш щит, наш защитник, — мягкий голос, полный любви и доброты, вплелся в мелодию.

— Мы служим Тебе, Бог — Император Человечества, — благоговейно повторял Холанн. — Мы есть орудия в руках Твоих, ибо вера наша абсолютна. Мы клянемся оставаться верными и праведными в нашей службе.

Уве украдкой вздохнул — холодный пол неприятно леденил некогда поврежденное колено. Но сразу же устыдился секундной слабости и плотно зажмурился, повторяя вслед за динамиком сокровенные слова.

— Под Твоей рукой мы не боимся зла, не боимся смерти. И пусть тьма поглотит наши души, если мы окажемся недостойными Твоей любви и защиты…

Рабочий день начался.

Хотя формально Холанн служил в Службе Взысканий, уже третий год он пребывал в должности архивного работника. Документооборот Танбранда был огромен и всепоглощающ, на стыке разных ведомств и сфер ответственности постоянно возникали трения, конфликты интересов и прочие бумажные завихрения, в свою очередь порождающие новые и новые акты, отчеты, формы.

Уве занимался как раз такого рода службой, сводя воедино криминальную статистику по хищениям энергоносителей сразу для администрации губернатора, Арбитра и полиции города. Иногда Холанн грустно сравнивал себя с червем на гидропонной фабрике, который потребляет невероятный мусор, а за собой оставляет плодородный гумус.

Впрочем, работа не требовала каких‑то экстраординарных усилий, только усидчивости, концентрации и, конечно же, блестящего владения числовой наукой. В общей сложности Уве занимался статистикой и отчетностью уже почти тридцать лет из своих сорока пяти, за это время не допустил ни одного сколь‑нибудь значимого просчета и был на хорошем счету у начальства.

Отчет, сверка, штамп. Отчет, отправить на доработку счетчикам, поставить прямоугольный штамп. Капсула пневмопочты с новыми данными от «чистильщиков». Треугольный штамп посредника, вызвать сервитора и отправить с пометкой об ознакомлении. Сводка по норме сто — пятнадцать, передать команде арифметчиков для сверки и пересчета числового массива, востребовать не позднее завтрашнего дня, роспись, номер, круглый штамп с выставлением реквизитов.

К полудню забарахлила почта. Через сервитора Холанн вызвал ремонтника, коий не замедлил явиться.

Михаил Иркумов когда‑то был танкистом в Имперской Гвардии, немало повидал по всему сектору, воевал с круутами, орками и еще какой‑то пакостью с непроизносимыми названиями. Старый солдат был удачлив, он ушел в отставку живым и почти целым, не считая биомеханического желудка и протеза печени. Из‑за этих вставок он был обречен до конца жизни оставаться полным абстинентом, а питался исключительно протеиновыми кашами с витаминными концентратами. Мечтой жизни Иркумова было хотя бы еще раз выпить «стописят» «солдатского» спирта и съесть кусок жареного мяса, пусть даже «нефтяного», с фабрики пищевого синтеза. Но скудная солдатская пенсия по выслуге лет, даже с особой «губернаторской» добавкой не позволяла скопить на операцию по настоящей трансплантации. Поэтому пожилой танкист подрабатывал в Архиве на суб — договоре ремонтником разной технической мелочи.

Иркумов нравился Уве своей какой‑то очень спокойной, несуетливой рассудительностью и любовью к технике. В определенной мере их можно было даже назвать друзьями, насколько можно быть другом в мире тотальной упорядоченности и правила «каждому человеку место — и каждый на своем месте».

— Ну, готово, пожалуй, — сказал техник, привычной скоровогоркой пробормотал благословение и пристукнул по пневмотрубе гаечным ключом. Приемник мигнул зеленой лампочкой и послушно загудел, сбрасывая лишнее давление.

— Компрессоры ни к черту, — сказал Иркумов и машинально оглянулся, не заметил ли кто‑нибудь поминание сущности, внесенной в Индекс Взыскания и Кары. Уве сделал вид, что ничего не заметил. Закончив работу, Иркумов сложил инструменты в ящик на веревочке и, немного помявшись, быстрым движением положил что‑то на угол стола.

— Держи, — коротко сказал он. — Удачи.

И вышел, аккуратно притворив за собой узкую дверь из прозрачного пластика.

Холанн присмотрелся к предмету. Больше всего это было похоже на несколько тонких веточек, хитрым образом сплетенных и перевязанных красной нитью. Точно, веточки. Кажется, талисман, отгоняющий зло или делающий невидимым для зла… Холанн не особо разбирался в этих ухищрениях. Такие вещи делали в Оранжерее, комплексе гидропонных плантаций на отшибе Танбранда, из веток какого‑то очень капризного карликового дерева. Они стоили немалых денег.

И зачем бывший танкист оставил это здесь?

Уве быстро спрятал вещицу в карман — использование оберегов не запрещалось официально, но попавшись на таком можно было «вдруг» исчезнуть, а затем вернуться уже сервитором с одним лишь мозжечком.

Так зачем? Взгляд Уве скользнул по календарю, в котором красные крестики зачеркнутых дней решительно наступали на пустые белые квадратики оставшихся. Год 901.М41, все, как и должно быть…

Точно! Сегодня предпоследний день календарной осени. И ночь Самайна, запрещенного, но от этого не менее известного. Время, когда Хаос, якобы, обретает наибольшую власть в мире, демоны ураганят и вообще творятся всяческие непотребства…

Холанн пожал плечами, уж ему то было прекрасно известно, что в замкнутом, тщательно организованном мире Танбранда времена года были просто удобной мерой годового цикла. Тем более, что за прочными стенами, во внешнем мире погода как правило устойчиво держалась в районе среднестатистических для этой широты минус пятнадцати. А сколь‑нибудь значимых прорывов Хаоса на Тонтане, он же «Ахерон», он же планета LV-5916/ah не видали за все триста пятьдесят шесть лет со дня первой высадки и за без малого полтора столетия от основания Танбранда над гигантской нефтяной «линзой».

Но все же на душе стало как‑то теплее. Не столько от того, что оберег обещал некую защиту (Холанн взглянул на икону всевидящего Императора и осенил себя знаком аквилы), сколько от проявления обычного человеческого участия.

И в этот момент сервитор, скрипя старыми, плохо смазанными приводами, доставил Уве вызов к Координатору отчетности сектора. Красиво написанное на листе кремового цвета, со строгим геометрическим рисунком по краям, собственноручно подписанное, никаких факсимиле. Вот тут‑то Холанн сам схватился за оберег в кармане, а про себя помянул всех Имперских Святых, снедаемый привычным и естественным страхом мелкого чиновника перед Большим Начальством.

Кабинет Координатора располагался на самом верху архивной башни, открывая полукруглую панораму, намного шире и выше, чем из тоннеля. Солнце уже зависло в зените, красный цвет в его лучах поблек, посерел, не в силах рассеять смог и выхлопы северного блока теплоэлектростанций. Черно — серая панорама уходила вдаль, выбрасывая к небу сотни дымков разной степени интенсивности. Как‑то Уве довелось прочитать закрытый доклад Администратума, в котором сообщалось, что за год на Танбранд выпадает около миллиарда тонн пыли, сажи и прочих отходов, которые он сам же извергает. Что поделаешь, путь, указанный и освещенный Императором, требует жертв. От всех и каждого.

Координатор пожевал пухлыми вислыми губами и устремил на Холанна пронзительный взор крошечных поросячьих глазок. Подражание Губернатору Теркильсену давно стало своего рода мини — культом среди планетарной администрации, но у этого архивариуса оно доходило до патологии и гротеска.

Теркильсен был дороден и широк в плечах, координатор за несколько лет разожрался до состояния мегасвиньи с подземной фермы. Губернатор любил простоту и элементы декора, которые напоминали ему о днях армейского прошлого. Координатор обставил кабинет, как командный пункт дивизионного командира Гвардии, и вдобавок примостил у бронированного стекла пару мешков с песком, словно готовился оборонять Армагеддон, причем в одиночку. И в довершение всего повесил под потолком громадную люстру из полированных передаточных цепей, которая, наверное, должна была окончательно символизировать сближение с народом и готовность нести бремя воинской службы.

Жирного чинушу никто не любил, и никто не уважал, но поскольку тот мог одним движением низвергнуть в промышленную зону любого, кто был ниже рангом, желающих критиковать в открытую не находилось. А в губернаторской администрации Координатора ценили, как человека неприятного, но профессионального и по — своему незаменимого, так что за свое будущее тот мог не опасаться. несмотря на все чудачества.

Сесть Холанну ожидаемо не предложили, поэтому счетовод вытянулся по стойке смирно, прижав к бедру снятую фуражку.

— Считаю нужным сообщить, что ваш индекс гражданской лояльности достиг 82, — неожиданно тонким и писклявым для такой громадной туши голосом сообщил развалившийся в кресле чиновник. — Это весьма неплохо, но все же недостаточно для работника вашего уровня.

Уве мысленно вздохнул, сохраняя на лице выражение подобострастного внимания. Он надеялся хотя бы на 85, очередной шаг к заветным 90 и повышению… Впрочем, согласно правилам, ИГЛ вообще не должен быть известен гражданину. Однако, как все знали, это правило соблюдалось лишь время от времени.

— Я рекомендовал бы Вам как‑то продемонстрировать интерес к военной мощи Империума. Это сейчас довольно популярно. Собирать модели боевой техники… или, скажем, инсигнии орденов Космодесанта… Человеку с такими интересами можно доверить серьезную, ответственную задачу. Достойную истинного слуги Империума.

Координатор значительно поднял палец и склонил голову в сторону большой — в два раза больше обычной — иконы Императора, заключенной в специальную посеребренную ризу.

— Благодарю за совет, — Уве буквально поедал глазами начальство, стремясь выразить во взгляде предельную глубину патриотических чувств гражданина славного Танбранда. — Я всенепременно так и поступлю.

— Работой вашего отдела недовольны. Не вами лично, но — выводы будут делаться высокопоставленной инспекцией.

Понятно, будут бить по площадям. Четные номера оштрафовать, нечетные уволить.

— Есть мнение, что к стопятидесятилетию назначения нашего губернатора, — оба участника разговора почтительно склонили головы. — Желательно провести инвентаризацию «Базы 13». В нынешнем своем виде она не делает ничего полезного — фактически, дополнительная гауптвахта СПО. Ее нужно либо расширить и использовать для подготовки войск, либо свернуть и вывезти все ценное.

Пилюля‑то прегорькая. Инвентаризация и учет на самостоятельном и вынесенном объекте — это самое меньшее три месяца работы, а скорее всего полгода и больше. Полгода в заднице мира, но альтернатива — попасть под ураган комиссии, наводящей порядок в преддверии большого праздника.

— Вы позволите мне взяться за эту работу?

— Ваша кандидатура будет тщательнейшим образом рассмотрена. Через неделю я жду заявления с просьбой о переводе.

Уве сложил аквилой руки на груди, дождался кивка, позволяющего ему уйти, и, стремясь поддерживать бодрый вид даже со спины, пошел к лифту, на котором ранее поднялся в кабинет. Лифтов было три, для разных гостей, в зависимости от ранга. Первый вел только вверх, к крыше огромного здания, где размещались вертолетные площадки. А Уве полагался подъемник, похожий на мусорный бак и формой, и размерами, без двери.

Под тонким полом кабины гудели электромоторы, по бокам скользили, уходя вверх, металлические стены, обвитые трубопроводами, так, что приходилось тщательно следить за руками. Затянет рукав между кабиной и шахтой — останешься без руки. Моторы были старыми, благословленными неизвестно, когда, и тянули медленно, спуск длился долго, поэтому времени на безрадостные мысли вполне хватало.

Первым делом придется выяснить, что это за «База 13». Наименование уже попадалось на глаза Холлану. Кажется, «базами» или «волтами» назывались старые, заброшенные технические комплексы, оставшиеся со времен первой колонизации и последующего основания Черного Города. Когда вся хозяйственная жизнь стала смещаться к «Линзе», они один за другим стали приходить в упадок и запустение. Надо же, оказывается, какие‑то еще функционируют и там даже есть что‑то, что можно описать и вывезти.

Инсигны орденов Космодесанта… Недешевое удовольствие. Недорогие копии и самодельные поделки преследовались почти как проявление ереси, потому что лики избранных сынов Императора должны быть бесскверны и исполнены в самом лучшем виде. Но… придется. Заказать пять или шесть плакатиков для начала — деньги небольшие, и хоть какое украшение квартиры на оставшуюся неделю.

Скрипящая банка подъемника дернулась и остановилась. Уве привычно накинул на лицо выражение сдержанной готовности и пошел к своему кабинетику, стараясь, чтобы ноги не слишком заплетались. Холанн двадцать лет прожил на одном месте, и сама мысль о том, чтобы куда‑то ехать, тем более покинуть знакомые, родные стены Танбранда, наполняла его ужасом.

На послеобеденной молитве Уве впервые за долгие годы позволил себе отступление от канона, подсказываемого динамиком.

— Бог — Император, пожалуйста, сделай так, чтобы там было не очень холодно… я так боюсь холода…

* * *

Автодробовик лежал в руках, как влитой, несмотря на громоздкие, угловатые формы. Маска сидела плотно, обогащенная кислородом дыхательная смесь слегка пьянила, не позволяя, впрочем, безрассудству взять верх над осторожностью. Оперативник двигался вперед, словно тень, а за ним растянулись длинной цепью коллеги по нелегкому ремеслу. Всех связывала невидимая паутина вокс — связи.

В Танбранде, «Черном Городе» все было устроено таким образом, что каждый, за исключением очень небольшой группы людей, ежечасно боролся за место в жизни. Большинство дрейфовало на некоем усредненном уровне, колеблясь относительно него по мере баланса удач и бед. Меньшинство карабкалось выше, по скользким ступеням сложной лестницы социальной иерархии. Многие же, не в силах вести ежедневную борьбу за сохранение статуса — кво, опускались все ниже и ниже, заканчивая свой век чернорабочими на электростанции и сланцевых карьерах. Но даже это безрадостное и убогое существование было не пределом падения, потому что существовало еще и настоящее Дно, за пределами всех групп, всех общин и правил Танбранда.

— Пятьсот метров, — прошептал в маску лидер, крепче сжимая рукоять оружия. — Боевая группа — вперед и развернуться.

Повинуясь преданной по воксу команде цепь разбилась на несколько частей, свернулась компактными «коробочками» атакующей, резервной и следственной групп. Собственно, расследование уже было проведено, да и приговоры уже вынесены — следователям предстояло лишь оформить расход боеприпасов и отправку тел 'фигурантов' на переработку.

— Штурмовая команда, во фронт, — приказал командир.

В молчании и тишине, лишь тихо шурша хорошо пригнанной амуницией, бойцы с самозарядными картечницами выдвинулись вперед, готовые к бою.

Внизу, у земли, в непреходящей тени под гигантскими комплексами, заводами и жилыми дистриктами, собирались те, кому не оставалось уже ничего иного. Изгои, выброшенные «Черным Городом», исключенные из всех списков, несуществующие и забытые. Они собирались в стаи, дышали отравленным воздухом «улицы», устраивали врезки в городские коммуникации, выживая там, где даже последний гретчин помер бы в считанные дни.

В свое время полиция пыталась как‑то контролировать и следить за жителями «фавел», как назывались территории за стенами комплексов. Но жизнь низов была настолько непостоянна и ужасна, что через пару лет от практики отказались. Даже самые лучшие агенты выбывали один за другим по естественным причинам — болезни, поножовщина, несчастные случаи. Поэтому уже лет тридцать единственной формой взаимоотношений между «фавелами» и охранителями была односторонняя война.

— Сто метров. Идем тихо, саперы — следить! С этих станется опять наварить напалма из мазута и поставить мин… Слухачи, что впереди?

— Тишина, — отозвался после небольшой паузы оператор направленного звукоуловителя. — Только вроде храпит кто‑то… Или булькает.

— Храпит, это хорошо. Вперед, группами поочередно, по десять шагов за проход. Огонь по команде или при нападении.

После того, как контрольные службы фиксировали в каком‑либо районе слишком большой неучтенный расход газа, электричества и питательной «бурды» — полуфабриката, а также после того, как выяснялось, что местные расхитители здесь не при чем, наступала очередь «чистильщиков». Специальные полицейские команды выходили на охоту, истребляли подчистую стаи бродяг и воров городской собственности, ликвидировали врезки и восстанавливали баланс. Спустя какое‑то время на освободившиеся территории приходили новые беженцы, отторгнутые Городом, и все повторялось заново.

Поскольку, как говорил Губернатор, стабильность есть основа порядка, а порядок есть основа процветания.

Сегодня пришло время очередной стае исчезнуть, оплатив своими жизнями ущерб городскому хозяйству. Впрочем, эти были какие‑то особенные, за каких‑то два месяца они успели откачать пищевого концентрата впятеро от обычного уровня краж. Поэтому и на зачистку отправился лучший отряд сектора, вооруженный почти по армейским нормам — с надлежащим оружием, силовыми щитами, гранатами и направленными аудиодатчиками.

Впрочем, ничто не предвещало сопротивления. И командир чистильщиков не скучал лишь потому, что это было бы непрофессионально.

— Почти на месте, — сообщила передовая группа дробовщиков.

— Что‑то здесь не так, — дополнил правофланговый, в его тихом голосе слышалось искренне недоумение.

— Я ничего не слышу, — в тон ему отозвался оператор звукопоиска. — Что‑то булькает, но и все… А здесь с полсотни рыл должно быть, не меньше

Командир чуть поправил наушники переговорника, словно от этого донесения могли измениться в лучшую сторону. Надвигавшуюся скуку как рукой сняло, ей на смену пришла собранная готовность. И тревога.

Что‑то не так…

Предполагаемое логово банды располагалось в подобии узкого каньона, одну стену которого образовывала сплошная стена перегонной цистерны на пару тысяч тонн, опутанная внешними трубопроводами, а другую — технические выходы энергосистемы — железные ящики, похожие на огромные, в три человеческих роста, сейфы. За ящиками в свою очередь вздымалась громада терминала коксовой линии. Идеальное место для укрытия — рядом и еда, и энергия для обогрева. Но… было непривычно тихо. Ни единого звука, выбивающегося из привычного технического шума. А это совсем не характерно для человеческих сборищ.

Сквозь узкую расщелину высоко вверху алел длинный кусочек неба, похожий на трещину в стекле. Снег внизу давно слежался, обледенел и обрел угольно — черный цвет. Нормально передвигаться по нему можно было только в специальных шипастых ботинках. Командир сделал еще пару осторожных шагов вперед, чувствуя, как шипы с едва слышным хрустением вгрызаются в грязный, ядовитый лед. Прислушался.

Ничего…

— Дозорный — на десять метров вперед и на колено. Если что — просто падай.

Исполняя приказ, один из бойцов осторожно, «приставным» шагом прошел ровно десять метров и опустился на одно колено, чтобы случись что — товарищам было проще стрелять поверх головы. Он крепко сжимал дробовик и вертел маской во все стороны.

— Кто‑то вроде лежит, — тихо пробормотали наушники Командира.

Дозорный, как был, в полуприседе, сместился вперед еще немного, вглядываясь в большое темное пятно, почти теряющееся на фоне черного снега. Теперь его ствол, как привязанный, указывал на это пятно.

— Вроде покойник…

Пятно пошевелилось, и это вышло так внезапно, что командир вздрогнул. Теперь стало ясно, что на мерзлом снегу действительно лежал человек, прикрытый какой‑то рваной попоной.

— Я его щас кончу, — не то попросил, не то предупредил дозорный. — Не нравится мне он.

— Погоди, — остановил его командир. — Допросим, где остальные. Приказ по зачистке никто не отменял.

Лежащий тем временем сел, утвердив туловище в более — менее вертикальном положении. Повернул странно деформированной, какой‑то оплывшей головой вправо, затем влево. Из‑за сумрака лица не было видно. И сильно сбивала с толку рваная попона.

— Свет дай, подсвети фонарем, — сказал командир, и дозорный щелкнул прожектором под стволом дробовика. Прежде чистильщики избегали света, чтобы не выдать себя раньше времени. Яркий синеватый луч уперся прямо в лицо сидевшему, и тот неожиданно быстро поднялся на ноги, одновременно причудливым образом изгибаясь, будто спеша выйти из светового конуса.

Пронзительно и коротко заорал дозорный, так, словно все демоны Хаоса явились к нему разом. Заорал и начал бешеную стрельбу, будто в руках у него был не «Вокс Леги» на семь зарядов, а по меньшей мере ручной пулемет.

Бродяга, содрогаясь при каждом попадании, шагнул вперед, странно переваливаясь. От него отлетали огромные куски, но каким‑то непостижимым образом расстреливаемый удерживался на широких тумбообразных ногах. В последнюю секунду командир понял, что на нем не попона, а…

Седьмой выстрел снес неизвестному полчерепа, щелкнул пустой затвор, эхо раскатисто гуляло между стенами промышленного «каньона». И бродяга из фавелы взорвался. Сразу, весь, словно каучуковая игрушка, накачанная шахтовым компрессором.

Снова завопил дозорный, на этот раз в его крике звенела ужасная, непереносимая боль. Лохмотья лопнувшего бродяги облепили его, курясь сине — зеленым, странно светящимся дымком. И с этим дымом растаяла, потекла, как расплавленный воск, полицейская броня из лучшего керамита. Стеная и крича, чистильщик упал на четвереньки, его руки подломились, и расплавляемое заживо тело упало на угольный лед, разбрызгивая капли крови и тающей плоти.

— Святые небеса, — прошептал кто‑то сзади, сразу выдав себя как подвального сектанта запрещенного культа, но это было уже неважно.

Тени сгустились, обрели форму плоть, обернулись причудливыми, уродливо — гротесными очертаниями. Те, кто выходил из сумрака, кто поднимался, взламывая корку льда, походили на людей, но людьми определенно не были. Совсем не были.

Или уже не были?..

Чистильщики были очень хороши, но они слишком долго охотились за себе подобными, и потому не поняли, что теперь надо бежать сломя голову, а не сражаться. Они действовали быстро и слаженно, так, как учились в тысячах тренировок и десятках настоящих боев — отступить, собраться по группам, распределить секторы обстрела. Открыть беглый огонь, заботясь больше не о себе, а о прикрытии товарищей — они в свою очередь прикроют тебя.

Гранаты рванули сплошной серией — специальные «тоннельные», дающие мало осколков, чтобы не посечь своих же. Дробовики лаяли злобными псами, штатный огнеметчик поднял раструб, и полоса оранжевого огня хлестнула полукругом, облизывая снег, металл и плоть. Клубы пара от растопленного льда взметнулись вверх, шипя и источая едкое химическое зловоние.

Серая тень скользнула справа, на самом краю видимости. Командир развернулся, приседая, и заученным движением поставил блок дробовиком. Что‑то длинное, похожее одновременно и на когтистую руку, и на паучью лапу, с лязгом ударило по стволу, чуть — чуть не достав до шеи человека. Чистильщик мгновенно выпрямился и пнул темное пятно перед собой хорошо заученным ударом, вкладывая в движение работу всех мышц тела. Нога, против ожидания, ушла во что‑то мягкое, склизкое, как в бочку с мармеладом. И застряла, охваченная вязкой, но в то же время плотной субстанцией.

Командир рванулся назад изо всех сил, освободился от хватки, но не удержал равновесия и упал. Еще не коснувшись спиной снега, он успел перехватить дробовик и нажал на спуск, отправив в упор полтора десятка кубических картечин. Утробный, низкий, почти уходящий в инфразвук вой полоснул по ушам.

Чистильщик резво перекатился на бок, подтянул ноги к груди, готовясь одним рывком подняться, потянулся к рычажку вокса, связывающего с центром. Но не успел. Из серых завихрений пара выдвинулось нечто, приземистое и широкое, но одновременно стремительное, как бродячий паук. Две клешнеобразных конечности дернулись вперед, мгновенно отсекая солдату голову и руку, замершую на переговорнике.

И все закончилось.

* * *

— Связь установлена, коммутатор подключен, разговор защищен. Говорите.

Безликий голос сервитора умолк. Пауза.

— Владимир Боргар Сименсен, арбитр?

— Да, это я. Назовитесь.

— Полиция Танбранда, сектор шесть, управление зачистки. Дежурный Клаус Альссон. Срочное дело, господин арбитр, требуется ваше немедленное участие.

— Мое время очень дорого, а внимание еще дороже. Я надеюсь, причина весьма достойная?

— У нас перебита группа охотников, в полном составе.

— Низкий профессионализм ваших людей не является предметом моей заботы.

— Обстоятельства их гибели… есть основания полагать, что их расследование лежит в Вашей юрисдикции. Арбитриум 1, степень 2; Арбитриум 3, степень 3; Арбитриум 2, степень 3… — дежурный замялся, но, собравшись с духом, выпалил — …и, некоторая вероятность, что Арбитриум 14.

После финальной фразы послать назойливого полицейского куда подальше было невозможно. Арбитриум 14, то есть «Еретические действия»…

— Выражайте свои мысли яснее!

— Они вели яростный огонь, но были убиты не пулевым или лучевым оружием. На месте схватки мы не нашли даже фрагментов от вражеских трупов. Подкрепление пришло менее, чем через час, но тела чистильщиков уже начали разлагаться. И… детали амуниции и брони, их словно в кислоте полоскали.

— Понял. Вы что‑нибудь трогали, меняли, переносили с места происшествия?

— Нет.

— Оцепить, охранять, полностью изолировать от внешней среды. Приготовьте все для развертывания полевой лаборатории — закрытое помещение с холодильными установками, энергию и связь. Полный карантин для всех, кто хотя бы приблизился к месту происшествия. Ждите, мы будем в течение трех часов.

Глава 2

Колонна из пяти чёрных бронированных грузовиков мчалась по заснеженному шоссе, и вихри грязного серого снега вились кругом, словно их вздымали ведьмины метлы. Дживс изначально настаивала на 'Камморе'. Двухроторный геликоптер доставил бы группу до Танбранда меньше чем за полчаса, но Сименсен приказал взять эскорт из тридцати бойцов, а также оборудование для углубленного дознания. В глубине души стажёр признавала правоту Арбитра, но это не мешало девушке тихо и незаметно возмущаться задержкой ее первого расследования.

Она украдкой взглянула на командира. Владимир Боргар Сименсен сидел в кресле у борта грузовика, рядом с оружейной стойкой. Арбитр откинул голову на мягкий валик за спинкой и о чем‑то думал, полуприкрыв глаза. Владимир был личностью колоритной и запоминающейся — высокий, широкий в плечах, никогда не снимающий бронекостюма, подогнанного точно по фигуре. Черты лица крупные, но при этом строго очерченные. Несмотря на обычную во всех мирах моду милитаров на короткие стрижки — для гигиены, и чтобы нельзя было схватить за волосы — Арбитр лелеял длинную аккуратную прическу с тщательно уложенной челкой. Боргар происходил из мира с очень специфичным составом атмосферы, фильтрующей солнечные лучи, поэтому зрачки бледно — голубых глаз сверкали так, что казалось, будто Арбитр постоянно готов заплакать. На самом же деле Боргару были чужды и слезы, и вообще любая форма сострадания к кому‑либо.

Дживс глянула в лобовое стекло грузовика. Громада Танбранда уже приблизилась, выросла, растянувшись сплошной черно — серой громадой дымящих строений. Как таковой стены у Черного Города не было и быть не могло — Танбранд постоянно расширялся, застраиваясь. Но одинаковые в функциональной безликости постройки и комплексы сами по себе походили на какие‑то фортификационные сооружения. По бокам потянулись приземистые, однотипные бараки для временного проживания рабочих, фундаменты закладываемых фабрик, мелькнул фрагмент очередной секции строящегося топливопровода. Как обычно — все было в дыму и копоти, поскольку для отопления и всех работ использовался прометий, дешевый, как воздух. Стажер украдкой вздохнула, вспомнив относительно белый снег вокруг крепости Арбитрес.

В свое время Владимир Сименсен поступил несколько неожиданно и нетрадиционно, выбрав местом для размещения своей службы не Белый Город, где обретались верхи общества и элита Ахерона, а совершенно безликую точку на карте, расположенную в ста километрах от Танбранда, недалеко от трассы, соединяющей «черный» и «белый» города. Впоследствии оказалось, что в этом решении был вполне расчетливый и здравый смысл. Боргар с самого начала оказался равноудален от попыток влияния, держал своих помощников в изоляции от городских дрязг и интриг, а также мог с одинаковой легкостью добраться до любой точки подконтрольной территории.

— Сирену, — не поворачивая головы, без прелюдий приказал Арбитр низким, с хрипотцой голосом, и Дживс прокляла себя за нерасторопность.

Завывая гулкими сиренами, небольшая колонна свернула в сторону от основной дороги и двинулась по ответвлению служебной трассы, обгоняя гигантские дизельные тяжеловозы. Скорость движения почти не упала — поток машин расступался перед колонной арбитров, как струи воды, обтекающие утес.

— Сейчас направо и далее не сворачивая, — указала стажер водителю. Тот кивнул, не отрывая от дороги огромных аугментированных линз, встроенных прямо в череп.

Арбитр сцепил пальцы в замок, пошевелил пальцами, как пианист, готовящийся сыграть партию. Он никогда не снимал черных перчаток, и молва разносила слух, что вместо кистей у Боргара протезы со сложной аугметикой. Но как оно на самом деле, никто, разумеется, не знал. И Дживс в том числе.

Полиция дистрикта неплохо поработала. Место происшествия было тщательно огорожено и изолировано. Тройной кордон перекрыл все подъезды и подходы, от ближайшей подстанции кинули несколько электрокабелей, на фабрике продовольственного полуфабриката реквизировали холодильные камеры и прочее необходимое оборудование.

Грузовики вырулили ровной шеренгой, полицейский со светящимися жезлами забегал снаружи, разгоняя собственных коллег, дабы те не мешали команде Арбитра как можно скорее приступить к работе. Сименсен привычным движением провел ладонью по кобуре с болт — пистолетом и коротко приказал стажеру:

— Возлагаю на вас опрос всех охранителей. Включая тех, что в карантине. Можете взять первое отделение в помощь. Подробно фиксируйте — кто и в какой очередности прибыл, что видел, о чем подумал. Особо отметьте — в каком порядке и куда шли их доклады о происходящем. Если велась запись с воксов чистильщиков — достаньте оригиналы. Если нет… будем искать нелегальных воксоперехватчиков, они часто прослушивают полицейские частоты. Но это чуть позже и со мной. Исполняйте.

Дживс осенила себя аквилой, заученно произнесла обязательное «Закон направляет, Император защищает» и натянула углекислотную маску. Бронированная дверь с узкой бойницей отошла в сторону, открывая выход из машины. Единым слитным движением Арбитр поднялся на ноги и шагнул наружу. Дживс отметила, что Боргар не только не надел маску, но похоже вообще не озаботился ее наличием. Как обычно.

В атмосфере Ахерона было очень мало парниковых газов, поскольку почти весь углерод оказался погребен в недрах планеты, образовав гигантские нефтяные залежи. Это обусловило стабильно низкую температуру на всей планете, а также вынуждало людей носить маски вне помещений. Дефицит углекислоты не вредил собственно здоровью, но сбивал с толку дыхательный центр в мозге, и человек просто не ощущал необходимости вдохнуть — тихо и мирно проваливаясь в обморок, а из него иногда и в смерть. Парадокс — на множестве недружелюбных планет люди нуждались в дыхательных масках, чтобы восполнить недостаток кислорода. На Ахероне же приходилось искусственно «добавлять» углекислоты с помощью масок и портативных баллончиков. Можно было обходиться без вспомогательных средств, но постоянно контролируя дыхание, и ни в коем случае не засыпая. Исключение составляли потомки поселенцев первой волны, чей мозг и дыхательный аппарат за десятки поколений освоились в недружелюбном мире.

Арбитр шагнул на утоптанный обледенелый снег и глубоко вздохнул, обоняя воздух Табранда, в котором смешались запахи гари, подгоревшей изоляции, отработанного машинного масла, обширный букет химпрома, а также многое — многое иное.

И запах смерти.

Свита Арбитра выстроилась полукругом вокруг патрона, готовая выполнить любое его приказание. Обычно командиры такого уровня окружали себя кибермастифами или боевыми сервиторами, в которых металла было больше, чем плоти, но Владимир Сименсен не слишком любил общество киборгов. За исключением сервитора вокс — связи в его команде были только люди. К Боргару уже спешило несколько полицейских чинов, тщательно прижимавших к лицам широкие маски. Арбитр сдержал брезгливую гримасу — на его взгляд, тренированному человеку вблизи от города содержания СО2 более чем хватало для нормального дыхания.

— Что ж, начнем, — негромко сказал Владимир, скорее для самого себя.

Дживс огляделась. Губернатор Теркильсен вполне мог быть недалёким упёртым ослом, как о нем злословили многие горожане (тихонько и только самым близким друзьям) но в одном ему отказать было нельзя — на безопасности планетарный правитель не экономил. Насколько Дживс понимала, полицейским штурмовикам Ахерона могли бы позавидовать даже Арбитрес большинства планет сектора. Безусловно, этому немало способствовали многочисленные мануфакториумы Танбранда (часть продукции которых шла даже в миры Ультрамара), но кроме того, в отличие от большинства планетарных правителей, Теркильсен предпочитал не экономить на оснащении как охраны улья, так и СПО. Совсем скоро Администратум вспомнит, что Ахерону по развитию и статусу уже пора начать комплектацию гвардейских полков. Их боеспособность вряд ли станет легендарной, как, скажем, у кадианцев или криговцев, но губернатору точно не придется испытывать стыд за свои войска перед Департаменто Муниторум. Дживс знала это лучше кого бы то ни было, поскольку сама носила великолепную броню местного производства из настоящего карбонита — в качестве жеста доброй воли губернатор взял на себя оснащение гарнизона крепости Арбитра.

Впрочем, Дживс отметила, что в позах и движениях полицейских штурмовиков чувствовалась некоторая расхлябанность. Особенно выделялся один, сидевший на раскладном стуле рядом с кучей ящиков. Бронекостюм висел на нём, как седло на гроксе. Судя по закреплёнными над плечами камерами, полицейский являлся одним из «следователей», что должны были придти после операции и отснять красивую картинку для еженедельных общественных новостей.

Все‑таки отсутствие настоящих врагов расхолаживает…

Обдумав эту глубокую и важную мысль, стажер Дживс Леонор приступила к исполнению приказа Арбитра.

* * *

«Каньон», перекрытый широкими полотнами прозрачной пленки со всех входов и даже сверху, казался странной пародией на медицинскую палату, где грязь и мусор причудливо соседствовали со сложным и точным оборудованием. Ярко светили лампы, установленные на высоких штативах, под их ярким искусственным светом гибли и испарялись самые мелкие тени. Свет был очень кстати, ночь уже подступалась к Танбранду, готовясь накрыть его темным пологом. Негромко гудели генераторы и морозильные «пушки» — чтобы сохранить место происшествия с минимальными измениями, полицейские дистрикта просто «подморозили» его.

Боргар приказал бойцам остановиться и прошел последнюю завесу в одиночку. Там его уже ждал главный «mortuus», то есть коронер дистрикта. Очевидно полицейское руководство, обеспокоенное обстоятельствами происшествия и вниманием Арбитра, прислало лучшего специалиста. Боргар запамятовал его имя, но хорошо помнил личное дело. Отличный специалист с большим опытом.

Боргар поднял ладонь в останавливающем жесте. Медик понял правильно и промолчал, давая Арбитру время для освоения. Сименсен поднял голову и посмотрел на узкую темную полосу вечернего неба, почти теряющегося в высоте и морщинах защитной пленки. Ее растянули и сверху — чтобы ни одна снежинка, ни одна пылинка не опустились на место…

Бойни?

Арбитр втянул воздух всей грудью, оценивая его, как хороший винодел проверяет каждую каплю своего напитка — строго, с предельным вниманием и пристрастностью. Пахло озоном, прометием, едкой кислой вонью от пищевого полуфабриката, химическими отходами. Но поверх обычной для «фавелов» гаммы витал запах органики. Странный, необычный. Пахло почти как хорошо выдержанной мертвечиной, но именно «почти». Боргар нахмурился и закрыл глаза, впитывая запах всем естеством, стараясь разделить его на составляющие и определить суть прежде, чем положиться на зрение.

Мортус терпеливо ждал, над его левым плечом завис сервочереп с двумя фонариками в глазницах и обрывком дикто — ленты меж сточенных зубов. Боргар еще раз глубоко вздохнул и обратил на медика немигающий взгляд странно блестящих глаз.

— Что мне следует увидеть в первую очередь? — спросил он без подводок и околичностей.

— Сюда, пожалуйста, начнем с того тела, что сохранилось лучше всего, — мортус был также немногословен и практичен, Владимиру это понравилось.

— … На расстоянии шести метров от колонны, вдоль прохода, около левой стены обнаружен труп, тело скелетировано, — казенным, бесцветным голосом комментировал медик, при этом он шевелил пальцами правой руки, охваченными подобием металлической паутины. Похоже это был пульт управления сервочерепом. Повинуясь командам, белая «голова» с тихим жужжанием опустилась ниже и осветила оцениваемый объект.

— Труп лежит на спине, лицом вверх, левая рука вытянута вдоль туловища, правая рука согнута в локтевом суставе, отставлена вправо. Ноги вытянуты прямо…

Череп сделал несколько пиктов, неяркие вспышки камеры показались, эхом произошедшей беды, беззвучным, и оттого ещё более ужасным.

— Обратите внимание сюда. На ребрах в верхней правой передней трети грудной клетки имеются взаимопараллельные следы рубяще — режущего воздействия. Следа три, по направлению сверху — справа вниз — налево, длиной от двадцати сантиметров. Характер следообразования, их локализация и взаиморасположение достаточны для вывода о том, что указанные следы, предположительно, могли быть нанесены когтями.

— Чьими? — счел нужным уточнить Арбитр.

— Нужно запросить Магос, но местная фауна на такое в целом не способна, а близ Танбранда из‑за промышленного загрязнения вообще выживают исключительно мелкие всеядные грызуны. Когти, судя по следам, очень специфические, характерные для крупных хищников, не падальщиков. Сквиг теоретически мог вырасти до нужных размеров, но его бы задолго до того поймали и съели дикари из фавел.

— Но это все же мог быть сквиг? Или сквиги? Какая‑нибудь особо гадостная тварь, плюющаяся кислотой?

— Теоретически. Но обратите внимание на кирасу, здесь и здесь.

Боргар наклонился, вглядываясь в остатки сегментированной брони покойного чистильщика, оплывшей, как будто ее сделали из воска и долго держали над огнем.

— Его не только э — э-э… облевали каким‑то крайне агрессивным реагентом, но и попытались разорвать на куски. Вот этот участок, смотрите — три пластины сорваны, я бы сказал, одним ударом. При этом никаких посторонних частиц, которые обязательно остались бы от когтей и конечностей атакующего.

— Броня? Чешуя?

— Или очень плотный кожный покров. Одежды и волос точно нет.

— Не человек и не животное… — Боргар выпрямился и сделал несколько шагов в сторону, пристально всматриваясь в останки других чистильщиков, которые теперь больше всего напоминали грязные лужи воска, оставшиеся от огромных свечей. Арбитр остановился у ближайшего и вновь наклонился, качая головой, как принюхивающийся охотничий пес. Из плотной желтовато — зеленой массы черными остовами выступали части скелета, отдельные детали брони и то, что осталось от автодробовика.

— Труп номер три, — прокомментировал мортус, не дожидаясь указания. — На момент осмотра находится в положении лёжа, левой стороной туловища вниз. Ноги прижаты к туловищу, полусогнуты в коленях. Руки согнуты в локтях, прижаты к туловищу спереди. Состояние — практически полностью скелетирован, мягкие ткани ферментированы до состояния жировоска. Правая кисть отделена, предположительно, очень острым предметом — разрезаны лучевая и локтевая кости в трех сантиметрах выше сустава. Третий шейный позвонок разрушен полностью. Предположительная причина смерти — отсечение головы острым орудием. Поверхность костей тусклая, пористая, производит впечатление травления сильной кислотой. Униформа разрушена до состояния пыли. Ремни, пряжки, пластиковая фурнитура, оружие, боеприпасы — поверхность тусклая, обесцвеченная, пористая, производит впечатление травления кислотой. Опознание по зубам и жетону — капитан Лагус, первая группа очистки дистрикта.

— Не человек, — повторил Владимир. — И не животное… мутанты?

— Это… возможно, — очень осторожно, после длинной паузы отозвался медик.

— Строго между нами, без записи и последующих упоминаний, что бы вы сказали относительно… — Боргар широким движением обвел поле короткого и бесславного боя.

— Я бы сказал, — отозвался после долгого раздумья мортус. — Что здесь мы видим проявление вполне целенаправленной и отнюдь не животной Воли. Некто… или нечто организовало засаду и перебило чистильщиков, не оставив никаких следов, по которым можно было бы определить агрессора. Но это мое личное мнение, как человека, а не как специалиста. Возможно при более тщательном осмотре, вместе с вашими мастерами и оборудованием, можно будет узнать больше.

— А что бы вы сказали относительно возможного… «арбитрум 14»? Еретические проявления?

— Как медик, по совокупности увиденного на данный момент, я бы скорее предположил «А8», укрытие от правосудия мутантов, — проговорил коронер, невольно оглянувшись, как будто кто‑то мог подслушать. Череп отлетел метров на десять и развернулся. освещая глазницами цистерну. — Но… я никогда не встречал и не слышал о субстанции, способной буквально рвать броню, не оставляя микрочастиц. И не представляю, какая мутация или цепь мутаций может привести к возникновению такого реагента, который здесь применялся. Мне кажется…

Мортус замялся и ощутимо побледнел, преодолевая приступ робости и откровенного страха.

— Мне кажется. это дело… дело для Экклезиархии.

Коронер сложил аквиллу и громко произнес — 'Император защищает!", но в его словах чуткое ухо Арбитра уловило нотку неуверенности. И потаенного страха. Император защищает, но… Терра и Золотой Трон далеко, а ужасы Самайна — вот они, воочию. Мортус быстро отер со лба выступивший пот, надеясь, что высокий человек с немигающим взглядом и веками без ресниц не умеет читать мысли. Боргар, хорошо знающий человеческую природу, сделал вид, что не заметил душевной слабости собеседника.

— Поступаете в мое прямое распоряжение на время расследования, — приказал он мортусу. — Статус эксперта — прима, то есть отчитываетесь теперь только и исключительно передо мной. Располагайте моим оборудованием по своему усмотрению. У вас есть время до рассвета на то, чтобы просветить здесь каждую молекулу. Докладывать мне о результатах каждый час, а если обнаружите что‑то достойное внимания — сообщать немедленно.

Арбитр что‑то негромко сказал в передатчик — клипсу на высоком воротнике. Через несколько секунд из‑за ближайшего электрораспределителя показалась угловатая фигура с характерной шаркающей походкой киборга. Сервитор связи, добрел до патрона и замер в ожидании. Он тащил на себе и в себе столько аппаратуры, что арбитр в считанные секунды мог связаться с любой точкой планеты.

— Большая Дорога, — коротко указал Боргар, снимая трубку с кронштейна на плече механизированного слуги. Сервитор скрипнул перестроенными голосовыми связками и неожиданно глухо, как из бочки, ответил:

— Установлено. Подтверждено. Защищено от прослушивания.

— Задержать отправку 'Ядра", — приказал Сименсен без вступления, и мортусу очень захотелось сесть, чтобы немного разгрузить задрожавшие ноги. "Ядром" в обиходной речи называли сверхскорый поезд, курсировавший между Танбрандом и "Белым Городом" Адальнордом, в котором проживала элита элит, высшие люди планеты, включая Губернатора. Арбитр не мелочился и ходил со старших козырей.

Очевидно на том конце линии связи спросили о сроках, потому что следующей фразой Владимира Сименсена стало:

— До моего особого распоряжения.

Еще одна пауза, и Арбитр закончил разговор:

— Пусть будет в ярости. Она может добраться до Адальнорда воздушным транспортом или подать жалобу лично мне.

* * *

Уве Холан спал плохо. Точнее совсем не спал. Он свернулся под тощим одеялом, как младенец, прижал колени к телу и сложил руки на впалой груди, но все равно никак не мог согреться. Счетовода бил озноб, как от сильной простуды, его охватил внутренний холод, кусающий тело ледяными иголками. Холанну было тревожно и страшно — от резкого поворота в упорядоченной и размеренной жизни, от необходимости куда‑то ехать и что‑то решать… От всего, включая грядущие заботы по поискам соответствующей символики, угодной Императору и начальству. Одна половина его сознания уже высчитывала нужное число необходимых бумаг и бланков, чтобы надлежащим образом составить всю отчетность по "Волту 13". А другая давилась страхом на грани паники.

Едва слышно вибрировали трубы за тонкими стенами — переборками, тихо гудел воздушный поток в вентиляционной трубе. В темноте светилась зеленым огоньком лампочка на репродукторе. Холанн встал и наощупь налил себе стакан воды. До общей побудки оставалось всего три часа, а сна не было ни в одном глазу. Счетовод чувствовал себя так, будто самолично перетаскал всю секцию архива с межведомственной отчетностью по малым административным нарушениям до — уголовного взыскания. Суставы ломило, левое плечо тянуло острой болью при каждом движении.

Снаружи, где‑то в общем коридоре яруса, неожиданно грохнул выстрел. Или что‑то, похожее на выстрел, Уве никогда не видел, как стреляет болтер или пулевое оружие, но не раз слышал в общественных новостях, а также пикто — залах. Звук повторился, затем снова и снова. Холанн осторожно поставил стакан, чувствуя, как леденеют босые ноги на холодном гладком полу. Маленький человек съежился от страха, не в силах даже добраться до постели. Ему казалось, что любое движение привлечет ужасы, скрытые за тонкой дверью каморки.

Истошный человеческий вопль разнесся по всему ярусу, немыслимо громкий, полный одновременно и боли, странного, животного восторга. Прямо за дверью прогрохотали шаги ночного патруля, завопила сирена оперативного полицейского отряда. И, перекрывая весь сторонний шум, вновь заорал невидимый человек, на этот раз его вопли складывались в слова.

— Утерянное нельзя потерять! Не страшись и не бойся! Откажись сам и страх уйдет!!! Не страшись! Не бойся!!!

Крик перешел в дикий, безумный хохот, а затем оборвался, так же резко, как и начался.

Превозмогая лязганье зубов, Уве трясущейся рукой выкрутил на максимум реостат отопления. Счетчик протестующе пискнул, указывая хозяину на недопустимую растрату энергии и неизбежное уменьшение индекса лояльности. Но Холанн наплевал на индекс — только бы унять этот озноб, проникающий в само сердце. И счетовод был уверен, что в эту ночь многие в дистрикте поступили также.

Остаток ночи он просидел на кровати, больной и разбитый, завернувшись в одеяло, как плакальщица на похоронах — в саван.

Глава 3

День второй

Во все времена элита стремилась отдалиться от охлоса, поставить себя на особицу и выше. Подчеркнуть привилегированное положение возможными и доступными путями. Не миновала эта давняя традиция и Ахерон, но здесь разделение между "патрициями" и "плебеями" оказалось особенно подчеркнуто географически. "Низы" жили в "Черном Городе" и его окрестностях, а "верхи" избрали своим обиталищем "Белый Город" у подножия горного хребта, похожего на хвост гигантского дракона. Танбранд и Адальнорд разделяли триста километров, но, благодаря розе ветров ни одна пылинка из заводских комплексов мегаполиса не достигала Белого Города. Однако по той же причине быстрое сообщение между "руками" и "головой" Ахерона было весьма затруднено — ветер всегда дул с гор в сторону Черного города, геликоптеры зачастую оказывались в состоянии преодолеть напор снежных шквалов. Поэтому как только планета стала приносить настоящий, существенный доход, губернатор организовал помимо уже имеющегося железнодорожного сообщения специальную пассажирскую трассу, прозванную "Ядром".

Собственно говоря "Ядро" не было поездом в обычном понимании. По четырем сверхпрочным трубам в вакууме двигались капсулы, похожие на шестиметровой длины цилиндры из прозрачного пластика. Они преодолевали расстояние между городами за тридцать минут. Два пути вели в одну сторону, два в другую. Никто точно не знал, где именно Теркильсен купил это чудо технической мысли, ходили слухи, что едва ли не на самом Марсе. Вряд ли, конечно, но, так или иначе, трасса действовала исправно, делая близкое — далеким, а медленное — быстрым.

Поэтому Арбитр Сименсен, едва лишь заподозрив неладное относительно природы бедствия, постигшего Танбранд, немедленно приказал задержать очередную отправку капсулы. Сименсен уже предполагал, что ему придется совещаться с губернатором и, хотя интервал между отправлениями капсул был не слишком велик, Боргар не собирался терять ни единой минуты. Этой задержкой он вызвал приступ ярости дочери одного из старейшин "Чумазых", что спешила как можно скорее посетить обитель цивилизации и культуры, покинув грязный и дикий Черный Город. Арбитр несколько удивился тому, что кто‑то не знал его самого и возможностей, коими обладал слуга Империума. Однако не стал тратить время на разбирательства, предположив, что и так найдется, кому разъяснить своенравной даме очевидные вещи.

Ожидания оправдались, к тому времени, как Арбитр со всеми необходимыми материалами добрался до станции, она полностью опустела. Несмотря на почти целую ночь простоя, никто не рискнул не то, что конфликтовать с Боргаром, но даже просто невзначай встретиться с ним.

Пока снаряд стремительно скользил по трубе, Боргар предавался философским размышлениям относительно того, что Теркильсен дал слишком много воли "Чумазым", фактически выделив их в отдельное сословие, осыпав благами, даровав самоуправление, эт цетера, эт цетера…

Гигантские залежи нефти, точнее нефтеобразной субстанции с уникальными качествами и фантастической энергоемкостью обнаружили еще первые поселенцы планеты, тогда именовавшейся "Тонтан". Однако никто толком не мог распорядиться найденными богатствами, и подземная сокровищница ждала не одно десятилетие. До тех пор, пока губернатором LV-5916/ah не был назначен молодой и амбициозный Бент Теркильсен, генерал Имперской Гвардии, блестяще проявивший себя где‑то в далеких краях, сражаясь с Гоффами. Теркильсен принес с собой второе имя планеты — Ахерон, а также привел несколько десятков однополчан, не имевших в секторе никаких связей, зато энергичных и готовых на все ради обеспеченного и славного будущего под дланью Императора.

За полтора столетия губернатор превратил нищую окраинную планету во вполне процветающее предприятие, добывающее, производящее и экспортирующее все мыслимые и немыслимые продукты, которые можно было сотворить из углеводородного сырья, от топлива и пищевых концентратов до карбоновой брони. Ахерон вполне уверенно лидировал в субсекторе, вытеснив с прежних позиций предшественника — аграрный мир Фрумента — Прим. А Теркильсен, судя слухам и выстраиваемым связям, уже потихоньку присматривался к следующей ступеньке карьеры, намереваясь побороться за место в администрации суб — сектора. Несмотря на отсутствие длинной родословной, лет через пятьдесят его мечта вполне могла сбыться.

Светало, вдали, из‑за горизонта поднималась белая кромка горной гряды, у которой и располагался Адальнорд. Немного правее по курсу "Ядра" возносилась к чистому ультрамариновому небу тончайшая нить Большой Башни. Молва утверждала, что это дом самого губернатора, но Боргар знал, что на самом деле там обосновались астропаты. Мутанты, связывавшие невообразимо огромное тело Империума незримыми нитями связи вне времени и пространства. В компетенцию Арбитра не входил контроль службы связи, но по возможности Владимир приглядывал за астропатами. Хотя до сих пор никаких неприятностей они не доставляли, Сименсен никогда не забывал, что всевидящие стоят ближе всего к тонкой грани, что разделяет мир людей и Хаос. А с Хаосом у Боргара были очень личные счеты.

Сименсен поморщился и вновь подумал о местничестве, кумовстве и "чумазых".

В своих реформаторских начинаниях Теркильсен привлекал людей и специалистов со всего сектора, обещая льготы, деньги и положение. Но первые разработчики "Линзы" — крупнейшего месторождения нефти, неисчерпаемого источника сырья — превратились в государство внутри государства. По старой памяти их называли "Чумазыми", в память о первых годах освоения, когда бурильщиков и нефтяников даже хоронили черными — нефть намертво въедалась в кожу, несмотря на все предосторожности. Но уже много лет никто из двадцати девяти династий первопроходцев не унижал себя презренным трудом в шахте или на промысле.

Губернатор видел в них опору своей власти, сословие, которое станет поддерживать правителя всегда и в любых обстоятельствах. А также противовес бывшим боевым соратникам — шуйцу, что уравновешивает десницу. У Боргара имелось свое мнение по этому вопросу, но Арбитр был крайне щепетилен и строг в вопросах службы и компетенции. Доселе "Чумазые" никак не нарушали законов Империума, не чинили препятствий имперскому правосудию и не умышляли против установленного порядка в каких бы то ни было формах. Соответственно Боргару нечего было им предъявить.

Но Арбитр был уверен — до добра социальные эксперименты Теркильсена не доведут.

Тихий шелест внутри капсулы сменился низким гудением — снаряд тормозил, приближаясь к конечной точке короткого путешествия. Боргар подтянул перчатки повыше и проглотил таблетку стимулятора. Разговор с губернатором обещал быть сложным и тяжелым.

* * *

Теркильсен продержал Боргара в приемной почти четверть часа. Формально губернатор, мягко говоря, выходил за рамки допустимого, заставляя ждать представителя администрации Империума. Но Владимир давно вышел из возраста бескомпромиссного идеализма и понимал, что нельзя требовать соблюдения буквы правил всегда и во всем. В его работе приходилось балансировать на стыке множества интересов и корпоративных амбиций, совмещая несовместимое причудливыми и хитрыми путями. Арбитр задержал на несколько часов работу одной из важнейших магистралей планеты и явился в разгар важного совещания с участием элиты элит Ахерона. Теперь губернатор в свою очередь должен был продемонстрировать приближенным, что не является ручным зверьком, прыгающим по свистку слуги Императора.

Шаги вперед и назад, сеть взаимных обязательств — из таких вот манипуляций, тщательно высчитываемого баланса взаимных уступок и складывалась механика управления планетой. Наконец ливрейный слуга — Теркильсен не терпел сервиторов в домашней прислуге — со всем возможным почтением пригласил Арбитра, открыв широкие двустворчатые двери.

Резиденция губернатора была почти целиком укрыта в скалах, однако при этом большая полукруглая терраса выдавалась далеко вперед над ущельем, искусственно расчищенным и углубленным для большей живописности. От внешнего мира террасу защищал купол из бронекарбона, настолько прозрачного, что лишь блики солнца выдавали его присутствие. На середине площадки расположилось кресло из настоящего дерева, больше похожее на трон, его окружало несколько низких скамеек — банкеток, подчеркнуто роскошных и неформальных. Скамеек было шесть, но заняты оказались лишь две, на них разместили сиятельные седалища Казначей, ведущий бухгалтерию планетарной экономики; а также Номенклатор, ответственный за все внешние выплаты Ахерона, включая имперскую десятину.

— Приветствую, мой добрый друг, — провозгласил губернатор, слегка привстав из кресла и обозначив полупоклон, в котором с тщательно выверенной мерой смешивались формальное уважение к гостю и значимость планетарного правителя.

— Приветствую, господин губернатор, — кратко ответил Владимир. Патерналистская и высокопарная манера общения Теркильсена слегка раздражала Арбитра, но именно что слегка. На Ахероне хватало куда более неприятных вещей, с которыми приходилось мириться.

Бент Теркисен был могуч, статен и дороден. Несмотря на полтора века сытой и безопасной жизни в комфорте и роскоши генерал не превратился в памятник гедонизму и обжорству, как множество иных планетарных правителей. Он регулярно упражнял тело спортивными занятиями, ум — управленческими задачами, и заслуженно гордился тем, что врачи — аугметики пока не заменили ему хитрой механикой ни один орган. Большая лобастая голова сверкала могучей лысиной с несколькими седыми волосками, умные глаза скрывались под широкими, но четко очерченными бровями, как лазганы в бойницах.

Чуть прищурившись губернатор следил, как Арбитр четким и твердым шагом приближался к "трону", придерживая под мышкой тонкий портфель с Инсигнией Адептус Арбитрес. Казначей и Номенклатор задрали одинаково тощие, острые, как у хищных птиц, носы, показывая всем видом, что их безответственно отвлекли от невероятно важного дела. Впрочем, без особого упора и фанатизма, опять же не выходя за рамки непреходящей игры в статус и чувство собственной значимости. Всем было ясно, что без причины Сименсен не стал бы устраивать подобный набег.

Остановившись в двух шагах от кресла Теркильсена, Боргар опустил портфель на серый ворс ковра из настоящей шерсти с Фрумента — Прим. Осенив себя аквилой Арбитр громко и четко произнес:

— Закон направляет, Император защищает! Я, Владимир Боргар Сименсен, слуга Его, явился по делу, не терпящему отлагательств.

Губернатор и его помощники немедленно поднялись и повторили жест Арбитра, склонив головы в почтительном поклоне, как и полагается при упоминании Его имени. От надменности бухгалтеров не осталось и следа, да и губернатор буквально подобрался и посуровел.

— Оставьте нас, — коротко приказал Теркильсен, и чернильные души испарились, как троны с одноразового "серого" счета.

— Садись, — все также лаконично Бент указал Боргару на ближайшую скамью. — Говори, я весь внимание.

Владимир молча подал губернатору три тонких папки, извлеченных из портфеля. Общее описание места происшествия, первичный отчет мортуса — коронера, отчет стажера Дживс с экстрактами допросов всех причастных. Теркильсен читал очень быстро, с ходу просматривая бумаги опытным взглядом профессионального бюрократа. Ему понадобилось не более десяти минут, чтобы в полной мере оценить труд бессонной ночи для Арбитра и его команды.

— Ваше мнение? — спросил Теркильсен, откладывая бумаги в сторону.

— Два варианта. Или это предельно необычная эпидемия, или еретический культ с… мутантами. Я склоняюсь к тому, что Ахерону угрожают Разрушительные Силы.

Губернатор подпер голову рукой и задумался, шевеля бледными губами в такт беззвучным мыслям. Арбитр сложил руки на коленях и выпрямился до хруста в спине. Сидеть на скамье было удобно, но принять сурово — официальную позу не получалось — мешало отсутствие спинок и подлокотников. Понятно было, почему правитель выбрал именно такой вариант обстановки — здесь только он мог в полной мере чувствовать себя и выглядеть как Губернатор, высшая власть на Ахероне.

— Рекомендуемые действия? — спросил, наконец, Теркильсен, и Боргар почувствовал, как где‑то над ухом тренькнул тревожный звоночек. Что‑то пошло не так. Теркильсен был слишком спокоен. Он, конечно, славился выдержкой и хладнокровием, но все же… Планетарный правитель должен реагировать совершенно по — иному, когда ему докладывают о возможном проявлении Разрушительных Сил, пусть и в опосредованном виде, через культ. Бывало, и менее значимые события запускали цепь несчастий, завершавшихся экстерминатусом.

— Полный карантин, — сказал Боргар, взнуздав и укротив тревожные мысли. — Изоляция по всем дистриктам и районам. И конечно по внешним пунктам — базы, рыболовецкие хозяйства, Оранжерея и прочие. Чрезвычайное положение, комендантский час, круглосуточные патрули. Всеобщее медицинское освидетельствование, организация резервантов для заключения всех подозрительных лиц. Мобилизация всех медиков, включая клиники Адальнорда. А также… много прометия и пожарных команд. И, думаю, следует уведомить Орден Рассветного Сияния.

— Готовы самоустраниться и передать все в руки Церкви? — с непонятным выражением в голосе уточнил губернатор. — Если Экклезиархия решит заняться этим делом, то для Арбитрес места уже не будет.

— Да, — Боргар решил не витийствовать, ограничившись констатацией факта. — Готов.

— Нет, — ответил Теркильсен. — Никакого карантина.

— Что?.. — Арбитр понимал, как глупо выглядит в этот момент, но не смог удержаться от бесполезного, лишнего слова, отражающего всю глубину его удивления.

— Карантина не будет, — вымолвил губернатор, сложив руки на объемистом животе.

— Объясните, — почти попросил Боргар, лихорадочно пытаясь понять, что происходит.

Прежде чем ответить, Теркильсен окинул взглядом террасу, заснеженные скалы, кусочек синего неба с редкими перистыми тучами в вышине.

— Введение каратина полностью остановит производство в Танбранде, да и по всей планете, — начал он, размеренно и внушительно, словно читая лекцию. — Изолировав дистрикты и промышленные зоны мы также перекроем все производственные линии, коммуникации, связи. Учитывая масштабы операции и то, что проверить придется каждого жителя, причем не единожды, ущерб будет равнозначен орбитальной бомбардировке.

— К демонам экономику, — не выдержал Боргар. — Вы не понимаете?..

— … кроме того, — продолжал Теркильсен, будто не слыша собеседника. — Скоро время расплачиваться по займам и выплачивать десятину, а резервов у нас нет, все было вложено в модернизацию карбонитового завода. Предполагалось, что мы закроем кассовый разрыв до конца года, но с карантином это будет невозможно. Поэтому изоляционные меры применить не удастся.

— Давайте будем точны в формулировках. Следует говорить не "не удастся", а "я отказываюсь".

Голос Арбитра был сух, как воздух на полюсе, и также холоден. Но губернатор и глазом не повел.

— Как вам будет угодно, — в тон Боргару отозвался Теркильсен. — Я отказываюсь, ибо не вижу достаточных оснований к обрушению планетарной экономики и срыву выплаты имперской десятины. Если вы хотите введения столь суровых мер — покажите мне более весомые основания, нежели несколько… писулек.

Губернатор пренебрежительно махнул рукой в сторону портфеля Арбитра.

— Намерены побороться за пост в администрации суб — сектора? — очень тихо спросил Владимир. — Будете скрывать изо всех сил неприятности, чтобы не портить благостную картину?

— Не забывайся, — с мрачной угрозой проговорил Бент Теркильсен, вновь перейдя на "ты". — Ты мне не указ и не лорд — генерал. Я повелеваю Ахероном и веду дела так, как считаю нужным. Видишь ересь? Вытащи ее на белый свет, тогда и обсудим радикальные меры. Несколько трупов и какая‑то зараза — дело обычное. У нас каждые полгода какая‑нибудь эпидемическая вспышка. И пока справляемся.

— Господин губернатор… — если Теркильсен дрейфовал в сторону грозного панибратства, то Боргар наоборот, будто застегнул на все пуговицы невидимый мундир рафинированного официоза. — Я не признаю мотивы вашего отказа сколь‑нибудь существенными и весомыми. Сегодня же я уведомлю мое руководство, а также Экклезиархию через астропата, исчерпывающе изложив свои соображения и догадки. Коль скоро планетарный губернатор не видит опасности в возможном и угрожающем проявлении ереси. И я требую немедленного оповещения всей администрации Ахерона. Они должны знать, на что готов пойти правитель ради своих амбиций.

— Моих амбиций здесь нет, — насупился Теркильсен. — И поскольку все администраторы в доле планетарных доходов — вещай сколько угодно. Без внятных доказательств наличия культа они ответят то же самое.

— Отряд чистильщиков перебит, трупы растворены, — прищурился Боргар, его очень светлые глаза сверкнули, как бриллианты под солнцем. — Это недостачное основание?

— Нет. Не настолько, чтобы гробить всю экономику одним махом.

— Не вижу смысла продолжать, — с этими словами Боргар поднялся и подхватил портфель. — Однако рекомендую освежить познания в имперском законодательстве. В той части, что касается измены — формулировки особенно точны и образны.

— Мал еще, угрожать мне, — усмехнулся губернатор, хотя и с крошечной толикой натянутости. — Мал и мелок.

— Увидим.

Арбитр покинул террасу не оглядываясь, не прощаясь и даже пренебрегая аквилой. Боргар был ошарашен, но при этом уже механически просчитывал дальнейшие действия. Немедленный доклад во все мыслимые инстанции, перевод крепости Арбитрес на военное положение. Вскрыть собственный арсенал с тяжелым вооружением, ввести режим полной информационной изоляции. С этого момента расследование будет полностью автономным, ни пол — слова полиции Танбранда.

Продался губернатор силе, которую не поминают всуе, или не выдержал испытания властью и деньгами, расплата будет неизбежной и скорой. Рука Бога — Императора несет не только свет и благо достойным, но и ужасающие кары отступникам.

Тем временем Бент Теркильсен несколько минут сидел с видом глубокой, тяжелой задумчивости, а затем также ушел из‑под прозрачного купола. Одним движением он отослал прочь слуг и проделал короткий, однако извилистый путь через несколько уровней, три лестницы и скоростной лифт. Дорога закончилась в небольшой комнате строгой кубической формы за клепаной бронированной дверью, способной выдержать взрыв мелта — бомбы.

Когда‑то Комиссар был красив, статен и силен. До той минуты, когда, отбросив пустой болтер, в запале боя не подхватил покорёженную орочью биг — шуту. Сила веры и боевой ярости были столь велики, что адский механизм выпустил половину обоймы и только после этого взорвался у стрелка в руках. Комиссар остался в живых, главным образом стараниями гвардейца Теркильсена, оказавшегося рядом. Но цена новой жизни оказалась высока…

Планетарный Комиссар сидел спиной ко входу, в окружении батареи экранов, похожих на глаза огромного насекомого со множеством фасеток. Услышав шаги, он развернул кресло и устремил на губернатора мертвый, льдистый взгляд линз оптических протезов. Тихо гудели моторы, заменившие калеке сердце, нагнетавшие кровь, лимфу и питательные растворы. Слегка подергивалась левая рука, похожая на высохшую птичью лапу — хотя все управление аугметикой и аппаратурой было интегрировано напрямую в нервную систему Комиссара, он любил свою единственную конечность, как мостик, связующий славное прошлое с безрадостным, но все же не самым худшим настоящим. Стать почти что техномагосом — все‑таки лучше, чем отправиться в могилу. Наверное…

— Я слышал, — синтезатор скрипел и шипел, несмотря на отменное качество изготовления искусственной гортани. Обычно так происходило, когда Комиссара обуревали эмоции. — И видел. Это было напрасно. Он умен. Ты разозлил его. Будут проблемы.

— Они и так будут, — фыркнул Теркильсен. — Пусть верит, что я жадная скотина, которая готова на все, лишь бы вылизать зад Лорд — Мастеру Адептус Терра суб — сектора и пролезть повыше. То, что на виду и кажется очевидным — скроет остальное. То, о чем ему знать… преждевременно.

— Арбитр станет шуметь. Начнет собственное расследование, — бесстрастный голос заскрипел еще больше, отмеряя слова со скупостью техносвященника. — Это плохо.

— Пусть начинает, — досадливо отозвался губернатор. — На Ахероне ему не удастся ничего нашуметь. Может быть даже польза выйдет — своими действиями этот напыщенный сквиг отвлечет внимание от наших приготовлений. Опять же, порядка в Танбранде прибавится. А что касается его призывов к внешнему миру… Ну, ты и так знаешь.

— Знаю, — согласилась причудливая конструкция из остатков плоти и множества сложнейших механизмов, некогда бывшая человеком. Теркильсен в который раз уже порадовался, что ему все еще не приходится задумываться о протезировании. Для поддержания тонуса и здоровья губернатору пока хватало лишь медикаментов.

— Все равно. Ты был слишком, — Комиссар сделал паузу, и Теркильсен не сразу понял, что это еще не конец фразы. — Слишком агрессивен. Теперь в нем будут говорить и долг, и самолюбие.

— Тогда поспеши, — жестко отрезал губернатор. — Мы теряем время.

— Я работаю, — ответил калека в самоходном кресле.

— Медленно работаешь, — Бент наконец‑то дал волю эмоциям. — Слишком медленно! А проблем все больше…

— Мне нужно время. Ты знаешь.

— Сколько? — спросил губернатор, хотя и так знал ответ. И все же — спросил, в отчаянной надежде, что может быть на этот раз услышит добрые вести.

— Месяц. Может быть больше. Скорее всего больше.

Теркильсен сжал губы и задавил готовое вырваться ругательство. Это не укрылось от всевидящего ока оптики.

— Я не унижаю тебя ложью, — сказал Комиссар. — И я работаю. Я стараюсь. Но ты знаешь, насколько сложно то, что предстоит сделать.

— Поспеши, — тихо сказал, почти попросил губернатор. — Все становится слишком опасно… Времени уже нет.

— Его никогда нет. Но я буду спешить.

— Хорошо… Хорошо, — проговорил Теркильсен. — Только бы успеть…

— Моя специальная группа полностью изолирована, проверена и ждёт. Утечки быть не может. Наши шансы максимальны.

Комиссар сделал длинную паузу и все‑таки счел нужным добавить необходимое уточнение:

— Максимальны в сложившихся обстоятельствах.

Губернатор коротко кивнул, и, не дожидаясь ответного жеста со стороны Комиссара, направился к выходу. Уже у самой двери он, не удержавшись, криво усмехнулся, копируя интонации Арбитра:

— Нам угрожают Разрушительные Силы! Идиот… Он бы и сквига принял за отродье Варпа.

Глава 4

День третий

В делопроизводстве Ахерона применялись папки семи разных видов, в зависимости от важности бумаг, размера листов и объема документации. Но сегодня Холанн узрел воочию легендарный восьмой тип, из давних времен, когда Танбранд был еще маленьким городишкой промысловиков. Грубые, покоробленные, из пожелтевшего дрянного пластика, на веревочках — завязках. С утра сервитор притащил целую тележку этого добра, затем скрипучим голосом сообщил, что командировка Уве переносится на более ранний срок, поэтому счетоводу надлежит уже через два дня составить наряд на все необходимое снаряжение.

К счастью, Холанна освободили от остальной работы, поэтому он смог с головой погрузиться в изучение старой документации по "Волту 13". Сотни листов старинной бумаги пожелтели, покрылись подозрительными пятнами, кое — где даже подернулись сине — зелеными пятнами плесени, но оказались на удивление читаемыми.

Собственно, общее состояние объекта вполне соответствовало ожиданиям Уве, удивление вызвал лишь размер объекта. Похоже, в свое время, почти двести лет назад, на Базу номер тринадцать возлагали большие надежды. По сути это был небольшой космопорт, способный принимать как тяжелые транспортные самолеты, так и легкие космические корабли. У базы имелась трехкилометровая ВПП для авиации, а также посадочная площадка, которую собирались переоборудовать в более современный стартовый "колодец" с подъемником, но уже не успели. Еще в списке наличествовали комплекс в с приводом и маяком, казармы почти на тысячу пехотинцев с соответствующим обеспечением, небольшой ремонтный завод, организованный по образцу рембата танкового полка имперской гвардии. А также крекинг — установка "Реторта" для производства прометиума и несложных химических эрзацев из подручного сырья. И двадцать складов — ангаров со всевозможным снаряжением и запасами.

Все это богатство много лет тихо разваливалось, ржавело и растаскивалось по частям, о чем свидетельствовали акты о списании и отчеты о расследованиях. Но, похоже, там оставалось еще достаточно, чтобы высокое начальство решило организовать правильную и должным образом оформленную утилизацию объекта с вывозом всех ценностей согласно списку.

В общем Холанн не увидел ничего особо сложного, кроме необходимости тащиться на край света в компании сервитора и уймы пустых бланков, кои ему предстояло по всем правилам заполнить, счесть, измерить и взвесить — отчетность по содержимому ангаров со временем неумолимо стремилась к унылой формулировке 'Запчасти разные, некомплектные, 1 ангар'. Или даже 'Всякая негодная дрянь, под списание, 4 контейнера'. Кроме того, предстояло решить, куда девать гарнизон — полсотни человек постоянного состава, и куда теперь гонять героев — залетчиков из СПО, для которых, похоже, база была дисциплинарным лагерем. Впрочем, поиск достаточно непригодного для жизни места был задачей для командования.

Но имелись два момента, которые выглядели очень странно. Именно странно. Первое — один из ангаров почти столетие назад загрузили неизвестным снаряжением, по которому не оказалось ни единого документа, только записка от руки без даты и подписи, в которой лаконичнейше значилось: "17 шт., оск., налик.'. Или 'на лик.', почерк у неизвестного был ужасающ, но оба варианта давали огромный простор для размышлений. Ниже, другим, столь же трудночитаемым почерком, значилось — 'Нет т. в. Выпишу спец. Н.' — и резолюция, 'Опечатать под личную ответственность И. Найссона' — просто Найссон, без звания. После этой переписки следовали листы контроля состояния имущества — каждые два года на них добавлялось стереотипное 'Не вскрывали. Печати целы', плюс подпись. Кажется, лаконизм первой записи был заразителен, и это навевало дурные предположения. Чтобы уберечь ангар от тихого разграбления печати должны были быть очень страшными, и Холанн боялся даже догадываться, кто и что загрузил туда давным — давно.

Второе оказалось еще удивительнее.

Уве перелистывал ветхие, ломкие листы личных дел офицеров постоянного состава, не ожидая никаких подвохов. Капитан, слишком старательный, чтобы вылететь из СПО, и слишком пьющий, чтобы получить повышения. Лейтенанты, для которых служба на 'тринашке' была очевидной и последней остановкой перед штампом 'Уволить в связи с неспособностью к службе'… Медик, эмигрант с какой‑то неизвестной Уве планеты под названием "Сталинваст", дослуживающий последние годы до льготной надбавки к военной пенсии. Такую платили всем ветеранам, независимо от происхождения и полка, из личных фондов губернатора, не забывавшего, где и с кем он начинал карьеру.

Все было понятно и предсказуемо, традиционно для любого объекта в дальних краях, вдали от Танбранда. Но одно дело, единственное, оформленное во вполне современном стиле, заставило счетовода сильно и надолго задуматься.

Командир базы уже три месяца как покоился с миром на собственном кладбище Волта. Слишком много плохого амасека и, как следствие, цирроз печени. Ну, да упокоит тебя и так далее. тридцать лет службы, и ни одной встречи с реальным врагом… Печально. Все полномочия пока что перешли к "ИО" по имени Хакон Тамас. Вроде все в порядке… За исключением того, что личность этого самого ИО была покрыта тайной и обернута в загадку. Начиная с того, что на исписанных от руки листах ни разу не упоминалось звание Тамаса и заканчивая тем, что боец с таким послужным списком на убогом и забытом Волте смотрелся, как 'Претор', подавляющий беспорядки на заводе, или 'Красс', доставляющий по городу ящик консервов.

Собственно, все дело Тамаса представляло собой очень внушительный список многословного, подробного перечисления кампаний, сражений, ранений и наград. Человеку, который дважды принимал командование полком вместо убитого командира и лично участвовал почти в полусотне рукопашных схваток с орками, приличествовало значиться на золотой табличке у трона Бога — Императора. А поскольку он еще и выжил — то преподавать где‑нибудь в Схоле… И вот дальше начиналось самое странное. Череда бравурных рапортов неожиданно прерывалась аккуратно вырезанным листом, при этом оставшаяся полоска была прошита металлической нитью, похоже золотой, с печатью черного цвета и инсигнией T. K.G. A.T. Далее Тамас значился переведенным 'в распоряжение комиссара СПО', а спустя десять месяцев краткая запись на вклейке гласила 'Дело засекречено'. И неразборчивая, но крайне начальственная — на пол — листа — подпись.

Хаукон Тамас счетоводу Холанну заочно не понравился до крайности. Во — первых — сапог — ветеран (нет, даже думать в таком стиле не стоит! … как бы сформулировать так, чтобы не оскорбить боевое прошлое Губернатора?…), во — вторых, с темным, ОЧЕНЬ темным, темнее Ока Ужаса, пятном в биографии. Что такое, вообще, 'переведен в распоряжение'? И, Бог — Император ведает, с каким характером, привычками и покровителем.

Уве было страшно. То был не замогильный, иррациональный ужас, как памятной ночью криков и холода, а простой, естественный страх сугубо гражданского человека перед выходцем из другого мира, где убивали и умирали, сражались и побеждали. Где дрались на ножах и мечах с зелеными чудищами и… и вообще вели жизнь предельно чуждую, полную непонятных, но страшных вещей.

А как "ИО Х. Т." отнесется к приезду фактического ревизора?.. Кто знает, какие недостачи могут вскрыться по ходу проверки, и как в них может быть замешан этот самый "Хаукон Тамас", истребитель орков.

Уве думал долго и настолько погрузился в размышления, что провел традиционные молитвы Богу — Императору без должного почтения, по — привычке. А когда пришло время наполнить кружку мытаря для сбора пожертвований во имя Его, кою раз в неделю носил по кабинетам специальный сервитор, Холанн рассеянно положил самую маленькую монетку.

За час до конца рабочего дня Холанн отправил по пневмопочте заявку на все необходимые материалы и вызвал Иркумова. Танкист — механик задержался, так, что Уве решил — сегодня уже ничего не выйдет. Но незадолго до передачи напутствия Губернатора и записанного на пленку поздравления с окончанием нового дня, прожитого во имя и славу Бога — Императора, механик появился.

— Чего? — без лишних вступлений осведомился Михаил.

— Это… — замялся Уве под строгим взглядом служителя технокульта. — Ну, в общем… по стописят? Вечером, например.

Иркумов почесал затылок и с некоторой опаской взглянул на дверь. Уве, словно невзначай, приподнял лист. Под ним лежал оберег, что танкист подарил счетоводу. Иркумов усмехнулся краешком рта и вполголоса сказал:

— Погодь после отбоя, сам найду.

Постучав для порядка по постовой трубе Михаил громко сообщил:

— Работает, есть тяга!

И ушел.

Холанн аккуратно собрал все дела, сложил их в несколько ровных стопок и стал терпеливо ждать окончания службы.

* * *

Уве думал, что они отправятся куда‑нибудь в "губернаторское" увеселительное место, где подавали слабый алкоголь и не бывало облав. Или в один из многочисленных полулегальных кабачков, где наливали чего покрепче, за пару монет давали послушать рассказы на катушках и посмотреть порнографические пикты, но при этом постоянно ожидали полицейского налета. Однако Иркумов не сделал ни того, ни другого, механик предпочел пригласить Уве в гости, к себе домой.

"Домик", как его назвал Михаил, располагался на шесть или семь ярусов ниже каморки Холанна, в одном из многочисленных ангаров "уплотненного размещения". Их в свое время изобильно строили, чтобы хоть как‑то разместить прибывающую с других планет рабочую силу. Строили, затем отдавали откупщикам — домоладельцам, которые в свою очередь дробили ангары на множество клетушек одинаково малых и убогих. Уве поневоле задумался, насколько бедной и тоскливой должна была быть жизнь где‑то "там", чтобы променять ее на Ахерон и жизнь в "доходном доме".

Здесь даже говорили на своем сложнопонятном диалекте, мешая многие наречия, глотая слоги и странно растягивая гласные. Синяя форма Уве вызывала косые и очень недружелюбные взгляды, но, похоже, спутник счетовода был у местных в авторитете, так что дальше взглядов дело не шло. Только один раз торговец мелким скарбом пристал к Холанну, хвататя за рукав и бормоча неожиданно правильно, почти без жаргонизмов:

— Еретики — подвальники, служители запрещенных культов, на пиктах и катушках! Молятся, целуют крест. Очень мерзко, очень непристойно, ужаснитесь от всей души! Невероятно скандальный труд ерехисторианов — осквернителей Андреаса и Димитроса "Вера крепка? Куда пропали чада Бога — Императора". Прочитайте и возненавидьте хулителей Его имени!

Иркумов прорычал что‑то неразборчивое на все том же наречии, и барыгу как из вентиляции сдуло.

— Развелось торгашей, — буркнул себе под нос танкист. — А у каждого второго в кармане медяшка полицейского свистуна… Нашли дураков, паленые пикты с ересью покупать… Еще бы "Меч Хоруса ковался на Терре" предложил, гниложопый сквиг.

Уве хотел было простодушно спросить, откуда механику известны названия Богомерзких книжонок, но вовремя проглотил уже готовые сорваться с языка слова.

Обиталище Иркумова оказалось на удивление приятным и удобным, пожалуй, получше чем у Холанна, хотя счетовод стоял гораздо выше в официальном табеле сословий Танбранда. Здесь было целых две комнаты, настоящих, достаточно больших. Одна отведена под мастерскую и маленький склад всякого металлического хлама, а в другой механик жил.

— По стописят не выйдет, — с искренней горечью сообщил Иркумов, закрывая дверь, больше похожую на люк бронемашины — овальный, с клепками и штурвалом. — Нельзя мне. Но чего — нить хлебнуть найдем.

Он ногой подвинул Холанну стул и достал два почти совсем чистых стакана. Уве присел на краешек шаткого стула, держа в руках фуражку и не зная, куда ее девать.

— Брось шапку в угол, — посоветовал Иркумов, выкатывая сервировочный столик, обшарпанный и изрезанный ножами, но определенно знавший лучшие времена в одном из гостевиков — отелей верхних ярусов. — Не пропадет.

Себе танкист — механик налил из бутылки с аптекарской наклейкой "Liquor ventriculus", Холанну плеснул на три пальца чего‑то непонятного, со стойким сивушным запахом. И спросил, внимательно глядя выцветшими, но умными и проницательными глазами:

— Чего хотел, канцелятор — конспиратор?

Уве помолчал, собираясь с мыслями. С одной стороны, его все также беспокоил непонятный ИО, а иных знакомых с военным прошлым, кроме Иркумова, у счетовода не было. С другой…

— Есть такое дело… — решился он, наконец.

Уве кратко пересказал суть вопроса и загадки. Михаил внимательно слушал, прихлебывая частными, но мелкими глотками воду и машинально поглаживая живот, там, где когда‑то находился желудок.

Много времени рассказ Холанна не занял. Иркумов проявил эмоции лишь один раз, когда счетовод описывал печать, что была прошита на вырезанных листах. Танкист откровенно поразился, но не проронил ни слова, терпеливо ожидая завершения истории.

— Вот и все, в общем‑то… — закончил Холанн. — Я и думаю, что бы это могло значить, кто это такой может быть…

Счетовод окончательно смешался и умолк.

— Черная, значит… — протянул Михаил, наливая еще по одной. Поскольку в процессе рассказа Уве не выпил ни глотка, его порция удвоилась. Танкист критически взглянул на содержимое своего стакана и пробормотал, без всякой связи с предыдущим:

— Что только приходится пить… Пепсин, соляную кислоту и отдушки… Все бы отдал за возможность пожевать нормальной еды не по щепотке раз в неделю. А нельзя, сдохну.

И снова без перехода продолжил.

— Меч был перевернут или как обычно?

— Н — не понял… — замялся Холанн.

— Рукоять была вверх или вниз направлена?

— Вниз, — припомнил Уве, добросовестно подумав.

— Это плохо, — исчерпывающе отозвался Иркумов.

— А чем? — осторожно спросил Уве.

Прежде чем ответить, Михаил надолго задумался, вертя в ладонях полупустой стакан, щурясь на яркую лампочку под стареньким бумажным абажуром.

— Черный цвет, золотая нить, меч острием вверх… — перечислил танкист. — Твой Хаукон Тамас — комиссар. И притом в большой, глубокой, бездонной, можно даже сказать, жо… в опале и разжаловании, в общем.

— Он не мой, — машинально вымолвил Уве и сделал большой глоток, будто старался запить прозвучавшее слово "комиссар". Жидкость прокатилась по пищеводу, как огневой вал и взорвалась в желудке вспышкой атомного огня. Счетовод долго кашлял и утирал слезы, а Иркумов задумчиво ухмылялся.

— Не мой, — повторил, наконец, Холанн. — Комиссар, это который…

Уве замолчал, не зная, как продолжать. Он помнил, что комиссары были неотъемлемой частью имперской гвардии, но вот касательно их сущности и занятий сомневался. В новостях и образовательных программах Танбранда комиссары описывались самоотверженными воинами, которые всегда впереди, всегда на острие атаки, с именем Его на устах, милосердием Его в сердце и гневом Его в руках. Но иногда шепот случайно подслушанного разговора или глухая сплетня доносили тень совсем другой правды.

— Комиссары, они разные бывают, — пояснил танкист, не дождавшись продолжения от собеседника. — Про твоего много не скажу, дело темное. Но кое‑что можно попробовать прикинуть.

Иркумов уселся поудобнее и налил себе еще.

— Значит, начнем с того, что у тебя не собственно дело, а его выжимка, "фама гемина". Такие делают, когда оригинал показывать нельзя, а человек должен как‑то значиться в разных бюрократиях. Тогда берется документ и переписывается полностью, но без лишних упоминаний о фактуре и должности персоналии. Потом обрабатывается нужным образом, в общем, все как положено.

— А оригинал где?

— Да Варп его знает, — исчерпывающе сообщил Михаил. — Дальше будешь слушать?

— Да — да, конечно.

— Дядька, судя по описанию, был очень боевой и с отменной выучкой. За спинами не прятался, при этом пережил двух командиров — значит очень крут и невероятно везучий, такого бы и сам Бог — Император не постыдился принять в примархи. Ну, то есть не принять… в общем сам понимаешь.

— Был? — с неожиданной для самого себя проницательностью заметил Уве.

— Хех, а вот тут начинается самое интересное, — значительно поднял палец Михаил. — Когда так вырезают страницы и прошивают обрез, это означает высшую цензуру, связанную с трибуналом и обвинительным приговором. Собственно, то, что его дело рассматривал трибунал, как раз и говорит нам о чине полкового комиссара. Я сам такого не видел, не по чину, но наслышан. И разбирательство, если ты не переврал даты, прошло очень быстро. Значит этот самый Тамас упорол нечто настолько лютое, что дело рассматривалось на уровне трибунала под председательством Комиссар — Генерала. И я даже не берусь представить, что это могло такое случиться.

— Дезертир? — осторожно предположил Уве.

— Да брось, — пренебрежительно отмахнулся Михаил. — Расстреляли бы перед строем и все дела. 'В распоряжение Комиссара СПО' — это, говоря по — простому, 'Ничего ответственного не давать, из казармы не выпускать, чтоб не отсвечивал'. Вот его и засунули заместителем командира неполной роты на самую дальнюю базу на планете. Золотая нить… черная печать… нет, не могу сообразить. Там случилось что‑то жуткое, достойное высших инстанций. Обычно так бывает при измене высшей пробы или переходе на сторону Разрушительных Сил. Но при изменническом сношении с ксеносами или Ересью не спасли бы никакие знакомства и высокопоставленные однокашники. Самое меньшее — штрафной легион, если такие есть для выпускников Схол. А он отделался разжалованием и отправкой в дальнюю — предальнюю anus mundi.

— Комиссар, разжалованный преступник… — Холанн ожесточенно потер виски, пытаясь как‑то уместить в голове услышаное. — Что‑то страшное, чего хватило на трибунал. Но при этом не настолько, чтобы… как это сказать…

— В расход, — подсказал танкист.

— Да, в расход, — повторил счетовод, снова отпивая адской смеси из стакана. На сей раз он сделал это куда осторожнее, так что только слезы выступили на глазах.

— Ничего не понимаю, — растерянно сказал, наконец, Уве, потирая длинный раскрасневшийся нос.

— Я тебе так скажу, — отозвался Иркумов. — Что бы вас там ни свело… Держись от этого опального разложенца подальше. Я много разного повидал. Когда человек с блестящим списком и наградами, для которых место только на заднице осталось, вдруг слетает с шестеренки и делает что‑то такое, то… С головой у него очень большие нелады, а может и чего похуже.

Иркумов сделал жест, отгоняющий зло, опередив вопрос Холанна, что может быть хуже сумасшедшего комиссара, убивавшего орков в рукопашных схватках.

— Не нужно быть с ним рядом. Одни беды от этого, — решительно закончил отставной танкист. — Ладно, поговорили и будет на сегодня. Допивай и пойдем, провожу тебя до подъемника, пока отбой по дистрикту не прозвонили…

Глава 5

День шестой

Владимир Сименсен не любил песни, кроме одного мотива, который временами, довольно редко, насвистывал перед каким‑нибудь значимым свершением. Еще реже, как правило в одиночестве, он тихо напевал слова, придуманные давным — давно, в очень далеком мире.

Его работа — нужный труд.

Пусть нечестивые умрут.

Большой простор для добрых дел -

Экстерминатус — не предел.

Быстрые шаги Арбитра гулко отдавались в широком и пустом коридоре. Боргар не то, чтобы спешил, но двигался быстро, с целеустремленностью человека, которого ждет много важных дел. Правой рукой он делал легкую отмашку на строфах детской песни — считалки. Позади суетились два помощника с тяжелой поклажей.

… И лик Вселенной будет чист,

Сгорят: чужой, ведьмак, культист.

Он очень скоро будет тут -

Скажите, как его зовут?

Допросные обставляют по — разному, и удобство уборки — не последний мотив, которым руководствуются дизайнеры — декораторы. В свое время Арбитр Сименсен подошел к вопросу радикально и творчески, приспособив под соответствующие нужды небольшой бассейн, обложенный белоснежной плиткой. Оказалось, очень удобно, во всех смыслах.

— Достаточно, стажер Дживс.

Боргар спустился по ступенькам, таким же белым и сияющим, как двухметровые стены пустого бассейна. Как обычно он был весь в черном и с неизменными перчатками. Дживс Леанор отступила на шаг от кресла и вытянулась по стойке смирно. Владимир подошел ближе и очень внимательно, очень изучающе всмотрелся в прикованного к креслу человека. Тот молча вращал мутными белками глаз с огромными, угольно — черными зрачками, скаля длинные зубы, розовые от крови из разбитых губ.

— Добрый день, — неожиданно мягко и вежливо сказал Арбитр.

Человек мотнул головой, насколько позволяла лента фиксатора на лбу, что‑то прошипел окровавленным ртом. Судя по тону, отнюдь не приветственное.

— Пожалуйста, приведите его в более… достойный вид, — также мягко попросил Арбитр стажера и затем повелительно щелкнул пальцами. Повинуясь сигналу, помощники спустили по лестнице два увесистых чемодана.

— Что ж, я надеюсь, моя помощница хорошо поработала и сумела зарядить вас склонностью к сотрудничеству, а также откровенности, — предположил Арбитр, отсылая носильщиков. Теперь в допросной остались только три человека — он сам, Дживс и Гуртадо Бронци. А также несколько пиктоаппаратов, жужжащих наверху, у краев бортов бассейна. Боргар не признавал катушек и предпочитал старые добрые быстропикты.

— Пошел в жопу, — неожиданно четко и раздельно проговорил допрашиваемый. — Соленый хрен тебе, а не сотрудничество.

— И такое бывает, отозвался Арбитр, разминая пальцы и качая головой из стороны в сторону, как гимнаст, готовящийся к сложному упражнению. — Дживс, вам лучше уйти.

— Это приказ? — мрачно осведомилась Леанор.

— Рекомендация, — пояснил Владимир. — Я ценю вашу решимость и усердие в предварительной… обработке нашего нового друга, — он кивнул в сторону качественно избитого подследственного. — Но боюсь, что вам еще рановато делать следующий шаг в познании высокого искусства допроса.

— Тогда, с вашего позволения, я проигнорирую эту рекомендацию, — чуть дрожащим, но очень решительным голосом отозвалась Леанор. — Тем более, что по регламенту вам нужен свидетель и наблюдатель, в дополнение к… — он взглянула в сторону бесстрастных пиктоаппаратов.

— Будь по — вашему, но я предупреждал, — равнодушно вымолвил Боргар. Он открыл один из сундуков и достал оттуда белый фартук с рукавами, скользкий и лоснящийся даже на вид. Скорее всего сделанный из какого‑то особого материала с близким к нулевому трением.

— Утерянное нельзя потерять, — все также четко и непреклонно произнес испытуемый. — Утерянного не нужно бояться. Отказавшийся да обретет блаженство в отказе.

— Занимательно. Звучит как молитва, — сказал Боргар, надевая фартук, но оставив рукава.

— Я тебя не боюсь, — сообщил Бронци, хрипло и решительно. — И ничего ты не узнаешь.

— Друг мой, — высокий Владимир Сименсен навис над испытуемым, как черно — белая скала, и Бронци невольно сжался в оковах. Крупные капли пота катились по лицу, искаженному гримасой боли.

— Друг мой, ты уже сказал главное, то, что мне было интереснее всего, — промолвил Сименсен, все также спокойно и почти доброжелательно. — Но мне нужно больше.

Бронци, шевеля разбитыми губами, очень подробно и со знанием дела сообщил, чем и как Арбитр может удовлетворить свой интерес. Боргар приподнял бровь, Дживс слегка покраснела.

— Серьезный подход, — с уважением отметил Владимир. — Сразу видна военная закалка, гражданские так изъясняться не умеют. Но меня радует, что мы без задержек миновали первые две стадии общения.

— Стадии? — не понял допрашиваемый.

— Да, традиционное и неизбывное "это ошибка", а также неизменно следующее за ним "я ничего не знаю". Мы сразу перешли к третьему — "ничего не скажу", сэкономив время и душевные силы. И за это я дам вам, друг мой, небольшое вознаграждение.

Бронци сплюнул розовой мутной слюной, стараясь попасть на фартук Арбитра, но промахнулся.

— Ссал я на твою награду, — выразительностью фразы испытуемый постарался компенсировать неудачу в плевке.

— А напрасно, — с этими словами Владимир засучил рукава и аккуратно стащил с кистей перчатки. Дживс со свистом втянула воздух сквозь сжатые зубы, Бронци громко икнул.

Руки Арбитра были обычными, ничем не примечательными до локтей и примерно на ладонь ниже, до широких колец блокаторов боли, что часто применяют в госпиталях Гвардии при ампутации конечностей. А вот ниже…

Казалось, что над кистями и предплечьями Боргара поработал талантливый анатом, который удалил почти всю мышечную ткань, оставив лишь несколько пучков на каждое сухожилие. Похоже, пальцы и кисти сохранили всю функциональность, но выглядели, как птичьи лапы.

Владимир положил перчатки на угол сундука. Теперь Дживс поняла, почему Арбитр никогда их не снимал — помимо маскировки увечья, они наверняка были снабжены миомерными усилителями.

— Я расскажу тебе историю, — сказал Боргар, поднеся к лицу допрашиваемого длинные пальцы, похожие на бледные узловатые щупальца. — Она весьма поучительна, назидательна, и при правильном осмыслении избавит тебя от многих неприятностей.

— А я размякну от такой откровенности, пущу умилительную слезу и все — все расскажу, а чего не знаю — придумаю, — злобно пробурчал Бронци.

— Как пожелаешь, — мирно отозвался Сименсен. — Я уважаю свободу выбора и могу только приветствовать такой ход событий. Впрочем, не будем терять времени…

Арбитр сел на края второго, пока закрытого сундука, опустил ладони на колени. Губы его при этом движении чуть дрогнули, похоже, без блокаторов каждое движение изувеченных рук причиняло Боргару ощутимую боль.

— Я родился на очень далекой планете, — начал он рассказ. — И очень бедной. Океан от полюса до полюса и огромный архипелаг из сотен островов. Продавать могли разве что рыбу, но в секторе и так хватало экспортеров продовольствия, так что никому не было до нас дела. Фиалка — так называли планету, кажется из‑за цвета неба. Правда никто не мог сказать, что такое "Фиалка", но звучало красиво.

Дживс ощутила, как слегка покалывает колени — она находилась на ногах уже вторые сутки и ощутимо устала. Но стажер лишь затаила дыхание, ловя каждое слово Сименсена. Арбитр никогда и никому не рассказывал о своем происхождении. Непонятны было — с чего вдруг он решился на откровенность, да еще с подозреваемым еретиком. Но в любом случае, повесть Боргара была интересной, таинственной… и откровенно страшной.

— Десятину мы платили людьми. Те, кому казалась скучной жизнь рыболовов, уходили на службу Империуму, так что все были довольны, и разные смутьяны не нарушали старой доброй размеренности. Я бы сказал, это была достойная бедность, скромная, но честная.

Владимир чуть улыбнулся, с неожиданной теплотой на тонких губах, но Бронци, увидев сверкнувшие глаза без ресниц, лишь сжался еще больше.

— А потом пришел Хаос, — очень просто и буднично сказал Сименсен. — Последователи Слаанеш, но это мы узнали гораздо позже… Культ оказался небольшим, но хорошо организованным. Они поступили умно — разделились на несколько групп и начали захватывать острова, один за другим, внезапными атаками. Опустошив очередной поселок — уничтожали все следы, забирали неофитов и выступали к следующему. Так и двигались — скачками, от селения к селению, сразу в нескольких направлениях.

— Глупо, — неожиданно отозвался испытуемый. — В таких замкнутых сообществах нельзя долго хранить тайну, все друг другу родственники и постоянно общаются, заглядывают в гости…

— То, что происходит нечто непонятное, разумеется, стало ясно довольно быстро, — согласился Арбитр. — Но вот природу бедствия никто не осознал, потому что никто прежде не имел дела ни с Силами, ни с войной вообще. Ветераны очень редко возвращались домой, они предпочитали оседать на промышленных планетах, с пенсией и льготами. Да их и никогда не было много, отставников гвардии… Поэтому не нашлось того, кто мог бы подсказать и наставить нас. Так продолжалось несколько недель, а затем они пришли и в мой дом…

Сименсен поднял руки и посмотрел на останки пальцев, словно видел их впервые. Пошевелил, будто играл на невидимом инструменте, снова скривил губы от боли.

— Обычно считается, что все слаанешиты помешаны на сексе и похоти. На самом деле их увлекает гедонизм во всех проявлениях. Садизм — в том числе. Очень увлекает. Мне тогда было семь лет… И вот когда я понял, что наступил конец, появились они.

Дживс тихонько вздохнула и забыла о ноющих ногах, усталости и всем остальном.

— Имперская Гвардия, — сказал Владимир. — Кто‑то все же смог послать зов о помощи, а рядом с Фиалкой оказался госпитальный корабль Мунисторума. Они пришли на помощь. Первый гвардеец, которого я увидел в жизни… Сейчас я понимаю, что это был уставший, измученный, раненный человек. Одежда на нем дымилась, лицо было в крови и грязи. Но тогда он показался мне прекрасным, как сам Бог — Император. Он убил культистов, спас меня, а сам погиб всего через минуту — пуля стаббера попала ему прямо в лицо. И он умер…

— Гвардейцев было очень мало, все‑таки госпиталь, — продолжил Сименсен после долгой паузы. — Они сделали все, что было в человеческих силах и более того. Но культисты успели рассеяться, и бои шли еще несколько месяцев на множестве островов. Затем подошли основные силы Гвардии, чтобы не ввязываться в затяжную партизанскую войну, архипелаг обработал Флот. И моего дома не стало, на том закончилась история Фиалки. Большинство из тех, кто выжил, поступили на службу в армию. Мы ценили мирную жизнь, но умели помнить и ненавидеть. Кто‑то предпочел удел беженцев без родины и дома. Но я пошел по иной стезе. Пока мои сородичи жаждали мести, я рассудил, что если бы кто‑то вовремя истолковал тревожные признаки, если бы кто‑то вовремя поднял тревогу… все могло сложиться совсем по — другому. Те, кто прибыли после, для расследования произошедшего, меня… поняли. И позволили поступить в Схолу. Так я стал Арбитром, тем, кто всегда бдит, всегда на страже.

— Милая история, душещипательная, — вымолвил Бронци. — Я щас прямо заплачу от сострадания к истории несчастного маленького арбитра.

— Увы, ты понял суть этой истории превратно, — вздохнул Сименсен. Он поднялся на ноги и открыл второй сундук. Солидная, тяжелая крышка поднялась без скрипа, открыв…

Дживс сглотнула, испытуемый нервно повел головой, насколько позволили оковы.

— Смысл и мораль моего рассказа заключались не в пробуждении жалости, — пояснил Арбитр, надевая рукава и пристегивая их к фартуку. — Я хотел донести до тебя совершенно иное.

Владимир подошел вплотную к массивному креслу из кованого, освященного металла, щедро оснащенного печатями чистоты и выгравированными литаниями, что уберегают от происков Зла.

— Мораль здесь очень проста. Я ненавижу вас, культистов всех мастей и сортов, — сказал Арбитр, и теперь в его голосе наконец прорвалась ярость — одновременно жгущая и в то же время тщательно контролируемая, как пламя в хорошо освященном атомном реакторе. — И я добьюсь от тебя правды, любыми путями. Поэтому будет лучше, если ты сэкономишь мое время и свои силы. Исповедайся мне, не скрыв ничего. Поверь, так будет лучше.

Бронци помолчал, а затем заговорил, с неожиданной твердостью и почти покровительственным превосходством. Переход от испуганной бравады к новому состоянию показался столь быстрым и неожиданным, что даже Сименсен недоуменно приподнял бровь. А у Дживс просто отвисла челюсть.

— Бедный маленький человечек, — проговорил испытуемый, не отрывая пронзительного взгляда от бледного лица Арбитра. — Бедный слуга давно мертвого господина, который лелеет обиды и несчастья прошлого, черпает в них силы и смысл жизни. Ты слеп и жалок, слуга. Слеп и жалок. Ты даже не стал восстанавливать изувеченные руки, чтобы не забывать, чтобы всегда помнить и подогревать свою злобу болью. Потому что в твоей жизни нет ничего, кроме ярма, что ты добровольно взвалил на себя. И боли, что ты лелеешь, чтобы не потерять совсем смысл своего убогого бытия. Мучай меня, слуга бога — трупа, терзай, рви на куски, но ты не узнаешь ничего. У меня есть то, чего ты лишен — ясность и свобода. И все, что изобретет твой больной разум, лишь пойдет мне на пользу. Меня ждет очищение, ведь утерянное нельзя потерять. Мое тело будет страдать, но дух возвысится! Я откажусь от телесного, и потому мне будут не страшны муки тела.

— Собственно говоря, самое важное я уже услышал, — ответил Арбитр на которого, похоже, пламенная тирада испытуемого не произвела ни малейшего впечатления. — Кхорнит сейчас выл бы от ярости и воспевал красоту крови, что прольется из его тела и достигнет трона черепов. Слаанешит умолял бы мучить его как можно дольше, поскольку боль есть обратная сторона и темный двойник плотских наслаждений. Последователь Тзинча постарался бы уйти в транс или поинтересовался, какую новую форму я намерен придать его телу. Но только один из Поганой Четверки кичится тем, что дарует своим адептам совершенное, чистое сознание, не привязанное к превратностям телесным. Что его слуги обретают страдание тела, но незамутненность духа. И мы ведь с тобой знаем, кто это, не так ли? Поэтому главное ты мне сказал и только что развернуто подтвердил. И все это лишь ценой короткой истории из давно минувшего прошлого. Но, как уже говорилось ранее, мне нужно больше.

Испытуемый сжал челюсти с такой силой, что Дживс показалось, будто она слышит скрип зубов. На мокром от пота лице Бронци стремительным калейдоскопом промелькнули ненависть, ярость, злоба… и страх.

— Однако ты ошибся в одном, — Владимир задумчиво посмотрел на открытый сундук и сияющие инструменты, разложенные в ложементах, выложенных красным бархатом. — Стажер, будьте любезны, вон ту бутылку с солевым раствором. Необходимо будет восполнять потерю жидкости у нашего гостя.

Леонор сделала пару шагов на негнущихся ватных ногах. Идея присутствовать при допросе уже не казалась ей такой уж хорошей, но отказываться было поздно.

— Благодарю, — сказал Сименсен, устанавливая стеклянную бутылку в специальный держатель. Игла в его пальцах нашла вену на руке испытуемого с такой легкостью, будто Арбитр был опытной сестрой из Госпитальеров. — О чем я говорил?.. А, да. Так вот, ты ошибся. Я не стал восстанавливать или аугментировать руки не потому, что мне нравится боль. И не потому, что мне нужно освежать старые заветренные воспоминания. Дело в том…

Арбитр достал из сундука складной столик, похожий на те, что ставятся у постели больного для складывания разных шприцев и прочих необходимых вещей. Аккуратно разложил его слева от допросного кресла. Бронци прошипел сквозь сомкнутые зубы длинную, зловещую фразу на языке, незнакомом стажеру Дживс. Непонятные слова звучали угрожающе, как черное ругательство и одновременно проклятие. Но Владимир лишь усмехнулся, с пониманием и без злобы.

— Дело в том, что я видел многих палачей, которые слишком увлеклись своим ремеслом, — сообщил он. — Власть соблазнительна, а власть над чужим страданием — соблазнительна вдвойне. Это большое искушение, особенно когда вкладываешь в ненависть к Ереси всю душу, как я.

Сименсен достал и положил на столик первый инструмент, похожий на хитро изогнутый, очень узкий скальпель, хищный и опасный даже на вид. Голос Арбитра чуть подрагивал при каждом движении. Но при этом все жесты Боргара были точны и верны, как у сервитора с самыми лучшими протезами.

— Поэтому я оставил руки в их прежнем состоянии. Я ношу усилители мышц и блокаторы боли, но всегда снимаю их перед допросом. Я причиняю немыслимую боль, но и сам испытываю ее при каждой манипуляции. Это не дает мне увлечься процессом, впав в грех гордыни, и всегда напоминает, что пытка — не развлечение, не средство самоутверждения или мести. Это инструмент, который должен применяться только в самых необходимых случаях и использоваться ровно столько, сколько необходимо для установления истины.

Сименсен повернул голову к Дживс и попросил:

— Пожалуйста, перезарядите аппараты, чистые пикты в шкафчике наверху, в углу справа от входа.

Высказав просьбу, Арбитр вновь сосредоточил внимание целиком на испытуемом.

— Не изрекут уста еретика правды, если могут солгать, — тихо проговорил Владимир. — Спасать твою душу уже поздно. Но я извлеку из нее семя лжи, без остатка. И ты поведаешь мне все, не утаив ни крупицы правды.

Глава 6

День десятый

Урчал мощный мотор, сквозь шторки обогревателя струилось приятное тепло. Холанн пригрелся, свернувшись в слишком просторной, не по размеру, шубе. Ему выдали не комбинезон с подогревом, а самую настоящую меховую доху с огромным высоким воротником, достающим до глаз и спускающуюся почти до щиколоток. Ходить в ней было очень неудобно, зато по крайней мере тепло — не отнять. На шее висела дыхательная маска, неудобная, с широким, натирающим шею ремнем. Через полчаса дороги Уве снял ее и повесил на подлокотник — надеть всегда успею, подумал он.

Холанн посмотрел налево, где громоздились ящики с пустыми бланками и прочей канцелярской снастью. Затем посмотрел направо, где сидел прямой, как палка, сервитор — носильщик, уставившись в никуда пустым взглядом. Вперед смотреть не было смысла, там не было ничего кроме высокой спинки водительского сиденья.

Почти сто пятьдесят километров дороги между "Волтом" и Танбрандом были не то, чтобы заброшены… скорее просто очень редко использовались. Не чаще одного — двух раз в месяц по ней проходил небольшой конвой из снегоуборщика с большим отвалом на покатой морде капота, тяжеловоза из сланцевых карьеров, груженого провиантом, кое — какими медикаментами… пожалуй, что и все. Ах, да, еще 'переменный состав' — нарушители дисциплины из СПО. Интересно, а они опасны?.. В топливе Волт не нуждался, поскольку еще на заре освоения нефтяной Линзы огромные подземные танки были накачаны под завязку. Тогда База 13 представляла собой относительно ценный объект с достаточно высоким приоритетом снабжения, поэтому топливом ее обеспечили из расчета авральной работы в режиме аэропорта с непрерывным циклом взлет — посадка. Прометия оказалось столько, что его продолжали потреблять до сих пор, поскольку сбывать "налево" в сколь‑нибудь существенных масштабах не представлялось возможным за отсутствием потребителей.

Шесть колес равномерно и часто стучали по стыкам бетонных плит, которыми была выложена двухрядная трасса. От времени и естественного смещения почвы дорога давно утратила прежний облик ровной серой ленты. Кое — где на нее наползли ледяные языки и пласты плотно слежавшегося снега, так что грузовик регулярно и резко потряхивало. В такие моменты водитель — настоящий здоровенный мужик, не сервитор — молодецки ухал и весло сквернословил.

А ведь мне впервые в жизни выделили персональный транспорт, подумал Холанн. Пусть и не геликоптер, пусть всего лишь обычный грузовик — "снегоход", но это только потому, что в малую летающую машину не поместилось бы все необходимое, а среднетоннажная уж точно не по чину и не по задачам… Это повышение… через две, если не через три, ступеньки. Ну, да, 'соответственно званию майора', хоть и временно. Это же начальник отдела. Ох, осторожно нужно с такими повышениями.

Уве, не снимая дохи, вынул изнутри руку из рукава, что оказалось очень легко из‑за его ширины. И погладил под шубой нагрудный карман форменного синего комбинезона, где надежно хранился пухлый конверт с предписаниями, настолько большой, что клапан кармана не закрывался.

Полномочия и статус Холанна неожиданно стали предметом недолгой, но весьма серьезной перепалки между тремя ведомствами сразу. С одной стороны никто не собирался выделять для занудной, долгой, чисто технической работы сколь‑нибудь высокопоставленных работников. С другой, учитывая характер объекта, ревизор — инспектор с правом описи всего подотчетного имущества должен был обладать соответствующим положением. Все‑таки полноценная база с настоящим гарнизоном и Комиссаром во главе. Пусть гарнизон крошечный, а комиссар разжалованный и вообще ИО, но все же…

Машину подбросило особенно сильно, водитель выдал совсем уж забористый текст, а Холанн больно прикусил язык. В кабине не было окон, только "вечный" плафон на низком клепаном потолке, наполненный для экономии светящимся радиоактивным газом. Но если вытянуть шею, то можно было глянуть в краешек лобового стекла. Там Уве видел скупые, бедные оттенки белого и серого. Белая снежная пустошь, серая лента припорошенной снегом дороги. Бело — серое низкое небо, по которому мчались облака. Восточный ветер снова гнал с океана непогоду. Холанн поежился, кутаясь плотнее в теплую уютную безразмерность дохи.

Самым простым решением, как поначалу показалось Уве (да и не только ему), стало бы присвоение ревизору какого‑нибудь временного воинского звания. Но оказалось, что армия, даже СПО, была 'государством в государстве' со своими правилами, весьма странными притом. На гражданских чиновников армия традиционно смотрела как на низшую форму жизни, способную быть лишь грузом в охраняемом конвое, не более. Формально "ввести в должность", в счет будущих заслуг, было возможно — хотя очень сложно и вызвало бы открытое неудовольствие офицерского корпуса. Но затем пришлось бы как‑то выводить Холана обратно, а это в данных обстоятельствах можно было сделать только через разжалование за серьезный проступок.

Ответ штаба СПО, если убрать обтекаемые выражения и свести его к одной фразе, был 'Вы рехнулись'. И перспектива поездки стала весьма туманной, чему Уве с одной стороны огорчился, рассчитывая все‑таки на последующее поощрение и повышение, а с другой — огорчился не очень сильно, поскольку откровенно побаивался новых мест и людей.

Компромисс, тем не менее, оказался найден довольно быстро, судя по всему, подобные коллизии случались и ранее, поэтому после короткой заминки шестеренки административной машины Танбранда провернулись вновь. Холанн получил на руки грозный мандат, согласно которому отныне назначался комендантом космопорта. Соответственно, по сложным и запутанным правилам функционирования гарнизонов при пунктах воздушного и космического сообщения, весь военный и военизированный персонал переходил в его оперативное подчинение. То есть формально Уве, пусть даже и без воинского звания, оказался командиром Базы 13. Красивое бюрократическое решение породило странного "бумажного" мутанта, с "цивильным" генезисом, но достаточно милитаризованного, чтобы выполнить поставленную задачу.

Разумеется, никто не ожидал от счетовода реального командования, и у Холанна, оценившего масштаб событий, прибавилось головной боли в виде раздумий — в каком стиле следует выдерживать доклад. То ли описать апокалиптическую картину упадка нравов и разграбления активов, то ли сделать акцент на "идеально с учетом сложившихся обстоятельств, объективных в контексте окружения". О том, чтобы описать все как есть, даже речи не было — теперь у счетовода появилось сильное подозрение, что в этом назначении политическая составляющая торчала, как красная клякса посреди отчета.

Уве снова выглянул из‑за водительского кресла. Грузовик въехал в протяженную зону так называемого "арктического буша". На Ахероне было очень мало собственной флоры, если, конечно, не учитывать всевозможную зелень Оранжереи. В тундре встречались главным образом карликовые — от силы метр — полтора высотой — деревца, похожие на помесь чертополоха и елки, очень темного, почти черного цвета и плотной плоской короной. Они росли группами по нескольку сотен стволов, срастаясь корневой системой и образуя труднопроходимые заросли. Вокруг Волта их, согласно отчетам, периодически вырубали, на всякий случай, поскольку на гарнизон отродясь никто не нападал.

Езды оставалось минут на двадцать. Как раз прибыть к вечеру, быстро со всеми перезнакомиться и после вечерней молитвы на боковую. А завтра с раннего утра — на работу. А как "знакомиться"?.. Уве хотел взять пару уроков у Иркумова, но не успел — техника откомандировали в соседний дистрикт, где вскрылись серьезные проблемы с электросистемой. Оказалось, что кто‑то давно и безбожно отсасывал электричество прямо из магистральных сетей, питающих Линзу, кинув хитрую сеть отводок, маскирующихся в общем хитросплетении коммуникаций Танбранда. Среди следователей появились даже энфорсеры Арбитрес, а для выявления всей запутанной картины мобилизовали лучших специалистов, к которым неожиданно причислили и отставного танкиста.

Холанн взодохнул и немного помолился про себя. О чем просить в данном случае Бога — Императора Уве не очень представлял, поскольку не знал, с чем придется столкнуться, поэтому молитва получилась как в детстве, с просьбой уберечь от злых людей и дурных намерений и внезапно сложившейся в самом конце формулой — 'Хотя бы в первые день — два не дай опозориться!'. А затем в кусочке лобового стекла мелькнула высокая сторожевая вышка из решетчатых ферм, за ней вторая, и Уве понял — приехали.

Солнце, и без того скрывавшееся за низкой пеленой облаков, катилось за горизонт. Сумерки подкрадывались неспешно, но неотвратимо. Все кругом обрело пепельный оттенок, играя всевозможными тонами серого. Уве с трудом, путаясь в длинных полах шубы, выбрался из грузовика. За ним, бодро перебирая аугментироваными ногами, спустился сервитор — носильщик, нагруженный первой порцией ящиков с канцелярским снаряжением. Уве вдохнул свежий воздух и почувствовал, как у него слегка закружилась голова. Дышать было… странно. Каждый глоток воздуха казался бесконечным и приходилось напоминать себе, что необходимо выдохнуть, а далее все повторить.

База номер тринадцать и так не была образцом промышленного дизайна, а в вечерних тенях обрела вид всобщего и безграничного уныния. "Плоское и тоскливое" — вот всеохватная характеристика, которой полностью исчерпывалось первое впечатление Уве.

Прямо перед ним расположилось строение, похожее на три усеченные пирамиды, в три этажа каждая, соединенные несколькими крытыми переходами на уровне второго яруса. Судя по большой параболической антенне и нескольким радиомачтам это и был собственно рабочий комплекс законсервированного космопорта. Если верить плану, который Холанн выучил перед путешествием, по правую руку должны были находиться склады и ангары с техникой, а по левую — казармы, ремонтный завод и комбинированная электростанция. Но, откровенно говоря, Уве не видел никакой разницы между приземистыми коробками метров по тридцать — пятьдесят длиной. Разве что справа они были главным образом с полукруглыми крышами в виде сундуков, а слева — с плоскими или двускатными. Дальше, за пирамидами космопорта, угадывались контуры нескольких ветрогенераторов с широкими лопастями — "гребками", установленными в горизонтальной плоскости. А непосредственно между пирамидами и Холанном раскинулась площадка, которая очевидно считалась здесь за плац. На нем построился гарнизон, приветствующий коменданта.

Весь народ, который оказался перед взором Уве, был разделен на две группы — большую и маленькую. Большая выстроилась прямоугольником, человек в двести или даже больше. Все в масках. Меньшая, крохотная, всего‑то шесть или семь человек, также стояла вроде как по уставу, но в их позах, даже несмотря на мешковатые термокомбинезоны, чувствовалась некоторая вольготность. Масками они пижонски пренебрегали, хотя и носили, только не на груди, а на поясе, в специальном держателе. Не требовалось точного знания регламента, чтобы понять — здесь собрались рядовые и офицерский состав.

Маска, дернулся было Уве, маску‑то я забыл… Бежать в машину и искать? Нет, слишком явная потеря лица. Но вроде бы все в порядке? Не душит?.. От волнения Уве глубоко задышал, делая именно то, чего не рекомендовалось наставлениями, особенно при минимальной физической активности.

Солнце на мгновение выглянуло из‑за облаков, окрасив Волт в розовато — серый цвет, небо заиграло приглушенными тонами синего и голубого, словно торопясь отыграться за весь день пасмурной погоды. Уве застыл на месте, не представляя, что ему надлежит делать дальше. Пар густыми белыми клубами срывался с губ и оседал на воротнике дохи.

От малой группы отделилось двое и довольно быстро зашагали к Холанну. Один — широкий и крупный, похожий на орка с иллюстрации в "Глоссарии ксеносов и иных врагов Империума". Его нижняя челюсть выдвигалась далеко вперед, впечатление усиливалось могучей бородой, седой и взлохмаченной, как волосы у ведьмы, а лицо казалось хмурым, почти злобным. Второй ходок семенил, быстро перебирая короткими ногами, невысокий и вообще какой‑то мелкий. Он определенно поддел под комбинезон теплую фуфайку, шерстяной воротник чуть выбился наружу. Но даже несмотря на это казался щуплым и тщедушным.

Один из этих двух наверняка был ИО командира гарнизона. Хотя в личном деле разжалованного комиссара не оказалось пиктов с его изображением — их также аккуратно вырезала рука цензора — тут не требовалось долго гадать. Тем более, что Тамас происходил с планеты, где сила тяготения составляла почти полторы единицы от терранского.

— Добрый день… вечер… — смешался Холанн, первым обратившись к паре. Военные синхронно вскинули ладони к фуражкам — кепи полевого образца, с опущенными "ушами", но промолчали. Похоже говорить что‑то гражданскому в такой ситуации не полагалось.

— Здравствуйте, — окончательно смутился Уве.

— Здаров, — ответил широкий и злобный, критически оглядывая счетовода. Он говорил со странным акцентом, будто в бочку гудел, растягивая гласные, но очень четко выговаривая согласные, словно молотком забивал.

— Добрый вечер, — сказал низкий, негромким довольно приятным баритоном.

— Господин комиссар… — обратился Холанн к соответствующей персоне и только после сообразил, что комиссар теперь вроде как и не комиссар вовсе, ибо разжалован.

— Не, — также мрачно вымолвил тот. — Я Виктор Александров, местный медик. Вольнонаемный.

— Я Хаукон Тамас, временный командир гарнизона Базы тринадцать, — сказал щуплый, чуть улыбнувшись, сгладив чужую оплошность. — К вашим услугам, господин… комендант космопорта.

Уве даже рот приоткрыл от удивления. В памяти вереницей пролетели строки личного дела Томаса. Десятилетия военной службы, дважды принимал командование вместо убитого командира… Невысокий, худощавый даже в свитере под комбезом, Хаукон Тамас был больше всего похож на коллегу по бухгалтерским и учетным делам. И менее всего походил на того, в чьем досье было отмечено сорок семь подтвержденных рукопашных схваток с орками.

Тамас улыбнулся. Лицо у него оказалось обыкновенное, довольно бледное, бритое, но с пробивающейся щетиной. Почти без морщин и лишенное ожидаемых шрамов, только две глубокие складки спускались от крыльев прямого носа к уголкам рта. Большие темные глаза смотрели на Холанна внимательно, с ощутимой многодневной усталостью и легкой, почти неощутимой тенью беззлобной иронии. Ни следа пламенного, пронзающего взора, коим, как думалось Уве, должен обладать героический воин и ветеран сотен кровавых битв.

— Устав не предусматривает каких‑то форм приветствия и встречи для особ… вашего уровня, — быстро и четко разъяснил комиссар. — Поэтому мы решили остановиться на облегченной версии, с построением, но без отдачи чести. Сообщаем, что гарнизон построен для торжественной встречи в полном составе. Постоянного состава гарнизона — пятьдесят четыре человека, переменного — триста четырнадцать. В карауле постоянного состава — девять человек, переменного — пятьдесят три. В лазарете постоянного состава — нет, переменного — сорок один человек. Налицо постоянного состава — офицеров шесть, вольнонаемный один, рядового и сержантского состава тридцать восемь, переменного состава рядовых и временно разжалованных двести двадцать. Происшествий по личному составу нет.

Сервитор, который между тем, продолжал стаскивать на припорошенный снегом бетон ящики, поставил очередной слишком близко, Уве шагнул в сторону, и тут у него закружилась голова — наконец сказался нарушенный режим дыхания, помноженный на волнение. Счетовод судорожно вздрогнул и начал падать. Тамас… Уве так и не понял, как комиссар это сделал. Тамас вроде бы шагнул вперед, но настолько быстро, что счетовод — комендант почти не заметил движения. Словно телепортировался на полметра по одному движению ресниц. Тамас поддержал Уве за плечо, и счетоводу на мгновение показалось, что в перчатке не рука, а металлический слиток — узкая ладонь Хаукона оказалась твердой и нечеловечески крепкой.

Другой рукой Тамас резко толкнул Уве в грудь, почти ударил, буквально вышибая воздух из легких счетовода, как пробку из бутылки. Уве рефлекторно выдохнул, вдохнул и только тогда сообразил, что забыл дышать. Просто забыл…

— Добро пожаловать на Базу, комендант, — сказал комиссар. — И лучше наденьте маску, мы уже оценили вашу самоотверженность. Возьмите пока мою, если свою забыли.

Глава 7

— Надеюсь, это по — настоящему важно, — планетарный Комиссар скривил тонкие губы, точнее то, что от них осталось. Зрелище было жутковатое, но Владимир Сименсен не изменился в лице ни на йоту. — Иначе вы пожалеете. О моем потраченном времени.

В его словах, монотонных, выговариваемых в режиме циклов дыхательной аппаратуры, не было ни тени эмоций. От этого они звучали еще более угрожающе.

— Я больше не рискую ездить в Адальнорд, — коротко и честно сообщил Арбитр. — Поэтому попросил приехать вас.

— Любопытно, — констатировал Комиссар. — Продолжайте.

— Неделю назад я посетил губернатора и сообщил ему сведения экстраординарной важности. Он игнорировал их. Теперь я дополнил свое расследование новыми данными и обращаюсь уже к вам. Мне кажется…

Боргар позволил себе короткую паузу, долженствую настроить собеседника на соответствующий лад.

— Мне кажется, губернатор проявил легкомыслие и невнимательность. Это понятно, с учетом его занятости. Надеюсь, в вашем лице я найду более внимательного слушателя.

В отличие от встречи с Теркильсеном Владимир не достал ни единого листочка. Он хорошо знал привычки Комиссара, который по понятным причинам не любил читать буквы с листа и предпочитал устное изложение или записи с катушек.

Калека в самоходном кресле пошевелил пальцами левой руки, отбивая странный ритм, словно аккомпанировал какому‑то маршу. Боргару показалось, что оптика, встроенная в глазницы Комиссара, блеснула холодным льдистым отсветом, но это наверняка была игра света.

— Говори, — Комиссар произнес лишь одно слово. И в такт ему длинные многосуставчатые "пальцы" протеза, заменяющего правую руку, исполнили сложный танец над пультом с обилием очень мелких кнопок. Не то что‑то нажали, не то просто проиллюстрировали указание.

Боргар не спешил, он еще раз быстро перебрал в уме отдельные пункты своей истории, посмотрел на низкий металлический потолок комнаты. Арбитр и Комиссар встретились в конспиративной квартире, если так можно было назвать каморку о двух комнатах на одном из второстепенных по значимости ярусов Танбранда. По всему уровню незаметно распределились энфорсеры и личная охрана Комиссара. Внутри же два высокопоставленных человека решали судьбоносные вопросы.

— Все началось с того… — начал Владимир.

Все началось с того, что в Танбранде значительно уменьшилось поголовье крыс. Тысячелетиями мелкие всеядные грызуны бок — о-бок с человеком маршировали от планеты к планете, выживая почти в любых условиях. Кое — где они полностью подавляли и уничтожали местную биосферу, не столь изощренную в естественном отборе. В единичных местах наоборот — вымирали, не выдерживая конкуренции. Но в основном занимали одну и ту же нишу, питаясь многочисленными отходами жизнедеятельности двуногого прямоходящего патрона. Не избежал этого удела и Ахерон. Крыс в Танбранде было немного, поскольку санитарные нормы соблюдались жестко и жестоко — планетарное руководство хорошо понимало, чем грозят вспышки эпидемий в замкнутой и концентрированной группе. Но они были. А затем, около полугода назад, начали исчезать. Убыль грызунов оказалась столь существенна, что удостоилась отдельного доклада службы санитарного надзора, которая, как водится, приписала все заслуги себе. Сименсен получил этот доклад в общем порядке, но тогда не придал ему значения. Даже удивительно было сейчас смотреть, как на глазах складывался из кусочков мозаики образ надвигающейся катастрофы, но каждому отдельному кусочку не придавали значения.

Четыре месяца назад неявно, но последовательно стала изменяться психоатмосфера Танбранда. Получив и дополнив собственными данными очередную квартальную сводку, Сименсен призадумался.

'За истекший отчётный период количество немотивированных преступлений увеличилось на 15 % от среднего двадцатилетнего уровня, в том числе — убийств на 27 %. Потребление амасека и приравненных к нему напитков вкупе с разрешенными наркотиками возросло на 32 %. Потери рабочего времени от прогулов и сомнительно обоснованных невыходов на работу возросли на 17.7 %. По данным Ordes Hospitaller отмечается заметное увеличение психических заболеваний как правило в форме навязчивых маний…'. В общем рост всех негативных показателей был стабильным и с отчетливой тенденцией к ускорению.

При этом служба статистики при Арбитрес Ахерона отметила, что планетарная администрация проявляет чудеса бюрократической эквилибристики, стараясь запутать ситуацию и затруднить доступ к информации. Так суммарный индекс лояльности граждан за отчётный период имел отчетливые признаки фальсификации и был значительно завышен. Первичные данные для пересчёта оказывались запутаны, как сам имматериум. Сводки за последние четыре декады не составлялись вообще, под всевозможными формальными предлогами.

Попытки показать ситуацию лучше, чем она есть, были обычны, традиционны и объяснимы. Но не в таких масштабах. Если бы не личная сеть осведомителей и просто обязанных людей, Боргар и не узнал бы о том, что психоконтроль дает сбой.

Особую тревогу вызывала полученная неофициальным путём информация об увеличении числа актов агрессии в отношении служащих полиции и чиновников гражданской администрации. За последние шесть декад применение служащими полиции табельного оружия выросло более чем вдвое. И это опять же скрывалось всеми возможными способами.

Вот тут Боргар напрягся. В его карьере не было каких‑то значимых прорывов, удивительных свершений и блестящих побед. Арбитр не сиял сверхновой, но светил ровно и стабильно. Он почувствовал неладное и теперь отслеживал каждое нерядовое событие в Танбранде, чутко и внимательно, используя собственную агентуру.

Три декады назад полицейским довелось подавлять небольшой локальный бунт. Делать это приходилось весьма регулярно и все бы ничего, но данное волнение оказалось вызвано слухами о страшной болезни, которая за сутки — "вчерась сосед нормальный был, а сегодня к нему племянник зашёл — а он уже такой!" — превращает людей в ужасных когтистых монстров с пастью во весь торс. "Живого человека заглотят, а через минуту только костяк переваренный выплюнут".

Разумеется никаких чудищ не оказалось, полицейские оперативно прогнали бунтовщиков через карантин, после чего, в соответствии с законом, передали для перевоспитания органам соответствующего дистрикта. Агент Боргара скопировал отчет из полицейского архива и прислал командиру. На всякий случай Арбитр сделал запрос обретающемуся на Ахероне Магос Биологис. Тот прочитал ему небольшую, всего часа на три, лекцию, из которой Владимир уяснил следующее — возможнось подобного изменения организма есть (отставив в сторону причины трансмутации). Но имеются два ключевых момента:

а) Для подобной трансформации требуется огромное количество энергии и органических соединений, в случае живого организма человека — получаемых через пищу.

б) Скорость усвоения органики и выработки энергии из пищи определяется скоростью протекания химических реакций. Даже в самых оптимальных условиях, по прикидкам того же Магоса, на превращение человека в желудочно — неудовлетворённого мутанта уйдут недели, а скорее всего — месяцы.

Так что всё это глупые слухи, такого быть не может. Но Владимир сделал очередную отметку в памяти.

Четвертый звонок прозвенел девять дней назад, когда нечто буквально в считанные минуты истребило и буквально "переварило" отряд чистильщиков. Тех самых чистильщиков, что собирались зачистить банду, крадущую пищевой концентрат в невероятных количествах.

Мозаика сложилась, и Боргар понял — чудовищные мутанты существуют. Имелось две возможности, обосновывающие их существование. Либо это какая‑то новая хворь, расплодившаяся на нижних уровнях, несмотря на все санитарные ухищрения. Она развивалась очень долго, а бунтовщики просто сильно переврали сроки трансформации. "Врут, как очевидцы". То есть, условно говоря, сосед, сожравший полблока, болел не день, а пару лет. Просто этого предпочитали не замечать — кому на нижних уровнях есть дело до соседей?

Но была и вторая вероятность, небольшая, но всё же. Бунтовщики не ошиблись со сроками. А если так…

Собрав картину воедино, Боргар отправился в Адальнорд, на прием к губернатору и… не нашел понимания. Теркильсен отмахнулся от Арбитра, как от назойливой мухи. Это было удивительно, но, сопоставив все факты, Боргар понял причину — губернатор готовился к решающему раунду борьбы за место в администрации суб — сектора. В таких обстоятельствах любое пятно на репутации могло оказаться решающим. Наверняка именно этим и руководствовалась планетарная администрация, когда начала укрывать статистику нарушений и лояльности.

Боргар продолжил искать дальше, теперь его аналитики просматривали все криминальные сводки Танбранда и прослушивали закрытые сети правоохранителей. В мешанине событий чуткий взор Владимира выхватил историю об эмигранте с десятилетним стажем, который вполне удачно вписался в жизнь Танбранда. Но буквально на днях сошел с ума в течение нескольких часов и убил голыми руками трех соседей. При этом он пытался обглодать трупы, вопя про ясность ума, унижение плоти и прочие вещи. До допроса он не дотянул, ухитрившись откусить язык и истечь кровью.

Дальше Боргар действовал очень быстро, опережая полицию на шаг, на пол — шага, на толщину волоса, но все же опережая. Его люди перебрали по крупицам, как золотоносный песок, все окружение незадачливого преступника, с первого дня его пребывания на Ахероне. И нашли искомое.

— Заговор… — повторил Комиссар.

— Да, заговор, — повторил Арбитр. — Гуртадо Бронци был одним из руководителей небольшой, но очень хорошо организованной группы адептов Владыки Распада на Фрумента — Прим. Десять лет назад его приняла тамошняя служба безопасности, не Арбитрес. Часть культистов сразу пустили в расход, но нескольких самых умных и сохранивших человеческий облик просто выдворили за пределы планеты. На Ахерон.

— Фрумента — Прим. Главный конкурент Ахерона, — Комиссар сразу ухватил нужную нить.

— Да. Три поколения губернаторов Фрументы превратили планету в сплошное пшеничное поле, прибыльное и полезное для всего субсектора. Но Теркильсен очень резко и быстро перешел им дорогу. Ахерон поставляет прометий, который дешевле воды, ценнейший карбонит и пищевые концентраты, которые опять же дешевле зерна с Фрументы. Других достойных кандидатур нет, еще несколько лет и выбор между двумя губернаторами будет однозначным. С учетом того, что Теркильсен умеет договариваться с начальством и очень правильно дает взятки, насколько я могу судить.

— Губернатор непогрешим. И является эталоном честности, — голос Комиссара был как всегда бесстрастен и неясно, что он хотел выразить, иронию или сомнение в словах Арбитра. Но Боргар все понял верно.

— Безусловно, — с постным и набожным выражением на лице согласился Арбитр.

— Итак, Фрумента решила свалить Теркильсена. Спровоцировав вспышку культизма. Отослав к нам отобранных адептов, — Комиссар высказал мысль в три приема, то ли от волнения, то ли для большей обстоятельности.

— Да. Им сделали очень хорошие документы, Фрумента значилась как транзитный пункт с короткой остановкой. Культисты осели на средних и нижних уровнях Танбранда и затаились. Год назад рост культ пережил качественный скачок, они начали распространяться в низах общества, очень осторожно и расчетливо. Бронци единственный из первой волны, кто сохранил человеческий облик. Десять дней назад что‑то случилось, и культ полностью перешел на нелегальное положение. Они рассеялись в самом низу, а частично ушли в фавелы, всего около двух сотен адептов. На фоне общей неразберихи со статистикой это прошло незамеченным.

— Что именно? Случилось?

— Этого я выяснить не смог. Бронци оказался очень… упорен. Чудо, что я вытянул из него так много.

— Звучит сомнительно. Фрумента рискует. Если вскроется, вся планетарная администрация будет истреблена. До самого мелкого клерка.

— Видимо, тамошний губернатор исчерпал все иные возможности. У Теркильсена больше веса и денег. Правители "хлебного мира" слишком долго не имели конкурентов, они разучились бороться.

— Десять лет.

— Да, десять лет культа Освернителя в самом сердце Ахерона, — Боргар наконец‑то смог высказать откровенно и прямо то, что грызло его уже много дней. И это оказалось куда легче, чем ему думалось.

— Перспективы?

— Развитие культа может происходить двумя способами. Первый — призыв Гвардии Смерти. Второй — опустошительная чума. Или и то, и другое. Нашествия гнилых предателей нам ждать не приходится, все‑таки Ахерон слишком малозначителен и слабозаселен для этого. Значит — чума.

— Как скоро?

— Не могу сказать. Бронци также не знал. Насколько я понял, это непростой процесс. Но я думаю, нам лучше исходить из того, что эпидемия может начаться в любой день.

— Я понял.

— Думаю, если вы донесете это до губернатора, на этот раз он окажется внимательнее. Прекрасный повод сразу закончить гонку за возвышение. Этого Фрументе не простят. И я готов отдать все лавры планетарной службе безопасности.

Боргар поставил у колеса коляски Комиссара металлический чемодачик — кейс, в таких провозили особо ценные бумаги. Несомненно, там находились все собранные Арбитром доказательства.

— Вы утратили честолюбие? — поинтересовался Комиссар. Небольшой складной манипулятор выдвинулся откуда‑то из‑за спинки его самоходной повозки и крепко ухватил кейс.

— Я знаю, что такое культ Хаоса, — очень четко и холодно ответил Боргар. — И ради скорейшего, с минимальными жертвами со стороны жителей планеты разрешения вопроса я готов пойти… на некоторые жертвы, со своей стороны.

— Я думаю, карантин и оповещение вышестоящих инстанций — дело нескольких дней. Я немедленно возвращусь в Адальнорд. И предприму все необходимые шаги. Ждите.

— Я подожду, — сказал Владимир с видимым облегчением.

Он остался на месте, с непроницаемым выражением лица, пока Комиссар выезжал из комнаты. Клипса переговорника в ухе сообщала о перемещениях Комиссара, который кратчайшим путем направлялся к стоянке своего личного самолета. И только когда увечный собеседник оказался в воздухе, Боргар стиснул кулаки и зажмурился, изо всех сил подавляя желание взвыть от ощущения собственного бессилия.

Стукнула дверь. Вошел человек.

— Подтвердилось? — коротко спросил Боргар.

— Да, — ответила Дживс. — За семь месяцев Комиссар нанял более сотни инопланетных бойцов. Наемники, ветераны, все с опытом войны с ксеносами. Следы тщательно путались, но все записи о въезде им зачистить не удалось. "Мертвая Голова" сформировал собственную маленькую армию.

— Вчера я отправил астропатам официальную заявку на экстренную внеочередную связь. Ответ — "не имеем возможности". Сегодня утром Башня Астропатов взята под усиленную охрану гвардией губернатора.

— Арбитр… — Дживс немного помолчала, собираясь с мыслями, ее лицо ощутимо побледнело. — Зачем был этот разговор?.. Ведь все… ясно.

— Я хотел убедиться. Посмотреть, что сделает этот самоходный полутруп после моих слов. Он должен был немедленно отправиться к астропатам. А сообщил, что будет уговаривать губернатора.

— Это… заговор?

Владимир встал и прошел по комнате без окон, чуть прищурившись на свет белого плафона, которого едва не касался макушкой. Пригладил без того идеальную прическу и только после этого сказал:

— Да. Это заговор. Либо культисты обратили губернатора и его окружение, либо… либо Теркильсен сам предался ереси и подстраховался, организовав ложный след в сторону Фрументы. Так или иначе, мы в тупике, и времени нет.

— Готовить штурм Башни? — сознание Дживс отказывалось вместить страшную правду целиком, поэтому укрывалось от нее набором привычных мыслей и реакций. — Будем взывать через Астропатов напрямую?

— Нет… Они это наверняка предусмотрели. В крайнем случае просто взорвут Башню. И брать Теркильсена под стражу тоже поздно, теперь они готовы к обороне. Придется действовать по иному, с опорой исключительно на собственные силы. И быстро. Поэтому поступим следующим образом…

* * *

— Он слишком далеко зашел, — проскрежетал зубами Комиссар.

— Сименсен ничего не сможет сделать, — отозвался далекий Губернатор через защищенный от прослушивания канал.

— Он — сможет. Это хитрый и умный профессионал.

— Арбитр не доберется до Башни. И до меня тоже. Что он сможет со своими энфорсерами? Пусть шумит дальше и отвлекает внимание. А если каким‑то чудом и сможет послать весть через Астропатов, ты прекрасно знаешь, что это бесполезно.

— Он непредсказуем. Пора его посвятить.

— Рано, ты еще не закончил.

— Я настаиваю. Пора. Надо везти артефакт в Танбранд. И посвятить Боргара. Пока он не испортил все.

— Хорошо… — выдавил после долгой паузы губернатор. — Я займусь.

— Что с базой?

— Я жду подтверждения от этого… как его… Холанна. Приходится быть очень осторожным. Группа наготове. И надеюсь, старые записи не врут…

Глава 8

Холанн быстро, как только мог, миновал все официальные мероприятия вроде предъявления своих предписаний и размещения "на постой". Попутно он узнал, что капеллан гарнизона Фаций Лино временно отсутствует на базе и не может встретить высокого гостя — начальника, однако скоро вернется. Ни о каком капеллане в расписании гарнизона сказано не было, но времени и сил на удивление у Холанна уже не оставалось. Кое‑как разместившись в квартире бывшего командира гарнизона, он в сопровождении Хаукона Тамаса отправился на ужин.

Питался гарнизон Волта централизованно, в большой общей столовой, под которую переоборудовали целый ангар. Ранее здесь, скорее всего, держали нечто горюче — смазочное, так как пятна масла намертво въелись в чисто выметенный бетонный пол, а под низким потолком до сих пор витал едва уловимый запах прометия. Питались демократично, разве что руководящий состав ел за отдельным столом, наособицу от рядовых.

В окружении такого множества людей Холанн чувствовал себя совсем маленьким и потерянным. Поэтому он был особо благодарен разжалованному комиссару Тамасу, который неотступно сопровождал нового коменданта, ограждая от стороннего внимания. Впрочем Уве все равно то и дело ловил на себе взгляды гарнизонных.

Столовая заполнялась людьми, похоже здесь питались посменно. Узкие оконца под потолком окончательно потемнели, знаменуя приближение ночи. Зажглись довольно яркие лампы, освещая ангар ровным желтым светом. Было достаточно тепло, горячий воздух струился от радиаторов — похоже на Базе для отопления использовали циркуляцию подогретой воды, а не электрообогреватели. Офицеры говорили о своем, старательно делая вид, что среди них нет никого стороннего, "внешнего". Уве в общем не обижался, общественное внимание его нервировало.

— Рота, на молитву встать! — зычно пороорал кто‑то с незнакомыми Холанну нашивками. Наверное какой‑то сержант. Уве отметил, что прежде чем подать команду "сержант" быстро глянул в сторону комиссара Тамаса, будто испрашивая разрешения. А тот в свою очередь едва заметно кивнул. Похоже, несмотря на разжалованность и положение ИО, Хаукон Тамас был действительно самым настоящим командиром Базы и ничего здесь не происходило без его ведома.

Офицеры также поднялись со своих мест и несколько десятков голосов вознесли слово Императору, в унисон, как хорошо слаженный оркестр.

— О, Бог — Император! Благослови воинов своих. Укрепи души наши, очисти помыслы наши, направь мечи наши!

— О, Бог — Император! Прими веру нашу, прими преданность нашу, прими силу нашу!

— О, Бог — Император! Слава Тебе! Жизнь наша для Тебя!

С такой версией Слова Уве еще не сталкивался, но, повторяя вслед за гудящим, как бульдозер, Александровым, счел, что получилось, в общем не хуже каноничных городских молитв.

— Рота, садись! Приступить к приёму пищи! — проорал сержант, опять же после короткого взгляда на Тамаса.

Когда стали подавать ужин, Холанн испытал, пожалуй, самое сильное потрясение за уходящий день. Произошло это когда медик Александров, как само собой разумеющееся, налил из большого бака (бака!) трехлитровый кувшин прекрасно заваренного рекафа. После чего поставил емкость на стол и продолжил прерванный разговор с местным механиком, который исполнял обязанности техножреца. Тут Холанн обратил внимание на глубокую миску посреди "офицерского" стола, заполненную маленькими белыми кубиками белого цвета и с некоторым опозданием сообразил, что это сахар. Не фруктоза, не синтетический подсластитель из нефти. Настоящий сахар.

Медик, скупо, но умеренно доброжелательно улыбнулся в кудлатую бороду и щедро плеснул коменданту в здоровенную металлическую кружку того самого рекафа, почти доверху. Холанн поблагодарил, но машинально, он смотрел на миску и в голове оставалась только одна мысль — сколько кусочков можно положить в кружку. Один или все‑таки два…

— Берите, не стесняйтесь, — негромко, только для Холанна, произнес Тамас, сидящий по правую руку от коменданта. — У нас много чего недостает в сравнении с Танбрандом, но вот питание хорошее.

И, будто иллюстрируя сказанное, сыпанул в кружку Уве пригоршню сахара. Получилось чуть фамильярно, но похоже никто этого не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

— Спасибо, — почти шепотом ответил Уве, чувствуя себя идиотом. Умом он понимал, что малый гарнизон с большими запасами и регулярным снабжением действительно может не испытывать дефицита в провизии. Но инстинкты человека с крошечным чиновничьим жалованием, воспитанного в обожествлении "индекса гражданской лояльности", экономящего на всем — решительно восставали против.

— Привыкнете, — резюмировал Тамас и переключился на собственную порцию.

После рекафно — сахарной эпопеи продолжение ужина уже не оказывало столь шокирующего действия. Хотя по меркам Танбранда кормили не просто роскошно — сказочно. Конечно, все или почти все — синтетическое, из перегонных баков или старых армейских концентратов, но порции были удивительно большие. Нет, даже так — БОЛЬШИЕ. Похоже, здесь слыхом не слыхивали о существовании научно просчитанных и выверенных стандартов физиологических потребностей, по которым строилась вся система снабжения Черного Города. А хлеба вообще давали без счета.

— Не усердствуйте, — все также тихо посоветовал Тамас, когда Уве намазал густым сиропом третий бутерброд подряд. — Мне не жалко, но вам будет плохо.

Холанн, уже успевший надкусить бутерброд, чуть не подавился, а комиссар пояснил с понимающей улыбкой, делая многозначительные паузы в нужных местах:

— Вы далеко не первый, кто несколько… теряется, столкнувшись с нашими… нормами.

Уве благодарно кивнул, поняв, что ему предельно вежливо посоветовали не обжираться, во избежание последующих проблем. Но бутерброд все‑таки дожевал.

— Откуда такое… — тихонько спросил он, споткнувшись на слове "изобилие".

— Губернатор бывший военный, — напомнил Тамас, хлебнув рекафа. — И к тому же сам в свое время помотался по дальним углам. Поэтому его политика в отношении малых гарнизонов и станций достойна всяческого уважения и подражания. Солдаты терпят лишения и ограничения, пусть хотя бы едят от души. Или от пуза. И, поверьте, мы следим, чтобы все лишние калории вовремя выходили — с потом.

— Мудро, — Уве не нашел ничего лучшего для согласия с умом и прозорливостью губернатора Теркильсена.

— Да, здесь довольно… — Тамас задумался на мгновение, подбирая нужные слова. — Скучно и даже тоскливо. Народ в общем простой, поэтому возможность поесть до отвала сильно скрашивает жизнь.

Понятно, — сказал для порядка Холанн. В солдатской жизни он ничего не понимал и счел разумным просто радоваться удаче. Похоже, хотя бы в одном командировка на базу будет не очень тягостна и даже приятна. Будет о чем вспомнить, вернувшись к стандартному рациону чиновника.

— С чего начнете? — поинтересовался Тамас, докладывая новую порцию. Холанн заметил, что бывший комиссар и убийца орков ест очень быстро и много, но притом аккуратно, как промышленный автомат. Хаукон перехватил его взгляд.

— Я с планеты полуторакратной силы тяжести, если по терранскому эталону, — любезно разъяснил он.

— Да, но ваше… — Уве хотел было сказать "сложение", но осекся.

— Причуды природы, — сказал Тамас, похоже интерес коменданта его отчасти развлекал. — С одной стороны гравитация требовала от моего народа мощных костей и мышц. С другой — в атмосфере содержалось мало кислорода, это жестко ограничивало пределы роста…

Холанн отметил сказанные" требовала" и "содержалось". Комиссар говорил о своем доме в отчетливо прошедшем времени, как о чем‑то ныне не существующем. Не в этом ли заключен секрет таинственной опалы?..

— … Поэтому в нас воплотился своего рода компромисс — мы худые, но жилистые. Не слишком сильные, не очень выносливые, но способные к резким всплескам деятельности.

Уве невольно дотронулся до груди, которая все еще слегка ныла после толчка комиссара. Вспомнил крепкую, жесткую ладонь Тамаса, а также скупые строчки поощрительных записей "за рукопашные схватки". Видимо Хаукон был очень самокритичен, говоря о "не слишком сильных".

— В общем спринтеры, а не марафонцы, — закончил комиссар.

— Простите, не понял, — озадачился Холанн.

— А, не обращайте внимания, — улыбнулся Тамас. — Старые термины, когда‑то они были в ходу…

— Наверное, ваш полк был славен большими деяниями? — осторожно забросил удочку Холанн. Комиссар взглянул на него, и, хотя Тамас ничего не сказал и не изменился в лице, Уве показалось, будто перед ним с размаху захлопнули бронированную дверь.

— Это было давно, — коротко сообщил Тамас, явно давая понять, что свое прошлое он обсуждать не намерен.

Ужин закончился в ни к чему не обязывающих разговорах. Офицеры ненавязчиво выспрашивали городские новости и любопытствовали, когда будет следующий завоз катушек. Комиссар молчал, глядя в тарелку. Молчал он и после того, как повел Холанна обратно в обиталище коменданта по протоптанной дорожке.

Стемнело, на угольно — черном небе зажглись очень крупные белые звезды. Уве видел настоящее звездное небо считанные разы — в задымленном Танбранде небо было неизменно серым и непроницаемым для небесных светил. Холанн дал себе зарок обязательно посмотреть на звезды подольше и повнимательнее, но в другой раз, останавливаться сейчас и смотреть вверх казалось несколько… неуместным.

Впрочем, в Волте хватало и искусственного света. Его исправно давали прожекторы на сторожевых вышках, а также лампы подсветки на каждом здании. В целом на базе было светло почти как в промышленном карьере, и это показалось Холанну немного странным. В его представлении отдаленный Волт не стоил такой иллюминации, разве что гарнизон специально зажег все освещение к приезду коменданта.

Поскрипывал под ногами утоптанный снег, непривычно и необычно белый. Ну, почти белый. Конечно ему было далеко до ослепительной, синеватой белизны тундры по пути к Волту, но по сравнению с черным льдом Танбранда… Уве обратил внимание на столбики высотой примерно по пояс человеку, которые торчали на всех перекрестках и тропинках между ангарами и складами. Все они были одинаковы — толстый пластиковый прут с большим кольцом наверху.

— Что это? — спросил он, оттянув дыхательную маску, одолженную у Тамаса.

— Вехи, — отозвался спутник. — Когда наступает календарная зима, ветер с моря иногда пригоняет настоящие бураны. Тогда мы натягиваем веревки по всей территории. Без них можно заблудиться и сгинуть в нескольких метрах от дверей. В непогоду не видно ничего дальше вытянутой руки, а человек без комбинезона замерзает в несколько минут. В комбинезоне — через пару часов после истощения подогрева.

Мимо прошел часовой. Между ним и комиссаром состоялся короткий и непонятный диалог.

— Сникрот здесь, — отчеканил солдат.

— Опять? — искренне удивился Тамас.

— Снова, — вздохнул солдат. Похоже, у него в маске был встроен какой‑то переговорник, потому что слова слышались отчетливо и ясно. — Но он уже уходит. Его ведут на вышках, все смотрят в оба.

— Ясно.

Часовой отдал честь и зашагал дальше, бесформенный в мешковатом термокомбинезоне, с лазерной винтовкой на плече.

Примерно через полминуты Уве решил продолжить разговор.

— Я слышал, снега бывает столько, что приходится прокапывать в нем тоннели? — спросил он.

— Нет, не у нас, здесь местность ровная, снег сносит, хотя, конечно, бывает его немало. А вот у Оранжереи — да, там между комплексами наметает на три — четыре метра высотой, полгода они живут, как в подземелье. А вот и ваше жилище… Завтра я подберу вам комбинезон, а то в этом… покрывале будет неудобно. К слову, побудка в семь часов, если захотите присоединиться, утренняя пробежка в половине восьмого. Очень бодрит и укрепляет.

— Я… подумаю, — осторожно сообщил Холанн.

— Как коменданту вам не обязательно соблюдать режим, но люди это оценили бы, — серьезно сказал Тамас. — Хотя, конечно, вы не задержитесь у нас надолго…

И тут Холанн увидел чудовище.

Прямо на него мерно топало нечто огромное. Ростом создание было метра два с четвертью, но при этом сильно сутулилось, а голова словно росла прямо из плеч, прямо и вперед, без признаков шеи. Поэтому существо казалось вровень с медиком Александровым. Размахом плеч создание было шире того же Александрова раза в два и казалось еще больше из‑за длинной мешковатой хламиды, сшитой из множества мелких шкурок, тряпочек, обрывков шерсти и прочего рванья. На хламиду без видимой системы были нашиты обрывки кольчуги с кольцами в палец толщиной, все это железо внушительно лязгало при каждом шаге. Из‑за плеч торчали две длинные рукояти то ли мечей, то ли длиннющих ножей, сделанные из трубчатых костей. Уве механически вспомнил, что на Ахероне не водится наземных существ такого размера, подумал, от кого могли быть взяты кости, и едва удержался от того, чтобы не сесть в снег. Ноги онемели и затряслись противной мелкой дрожью.

На широкую, громадную как котел голову существа было намотано что‑то вроде тюрбана, сшитого из нескольких шерстяных шарфов самых разных фасонов и расцветок. Вся эта связка была завязана сложным узлом над левым остроконечным ухом. Правого, похоже, не было совсем. Из‑под тюрбана сверкали маленькие красные глазки. Точнее глаза были большими, каждое примерно с кулак Уве, но они казались крошечными под массивными надбровными дугами и покатым лбом, сразу наводящим на мысли относительно танковой брони и перехода лобной кости в затылочную без слишком хрупких промежуточных элементов вроде мозга.

В правой лапе создание без видимых усилий держало что‑то вроде инструментального ящика, склеенного и сваренного грубыми швами из отдельных кусков металла и грязного пластика. Пожалуй, свернувшись клубком, Уве как раз мог бы там поместиться целиком. В ящике тоже что‑то гремело, в такт кольчужному перезвону. Левая лапа самую малость не доставала до земли, раскачиваясь, как ковш экскаватора. Ног не было видно из‑под хламиды, но судя по звукам шагов, у существа были либо копыта с подковами, либо обувь на цельной металлической подошве.

— Че уставился, хомос? — неожиданно буркнуло существо, проходя мимо Уве. Несмотря на желтые клыки, торчащие из широченной пасти, оно говорило вполне внятно, врастяжку, тщательно выговаривая слова готика. Голос был утробный и очень низкий, почти на грани с инфразвуком, как будто в брюхе чудища рокотало с полсотни гвардейских барабанов.

— Больше почтения, Сникрот, — негромко, со странной мягкостью проговорил Тамас, и Уве краем глаза заметил, как ладонь комиссара легла на рукоять пистолета в открытой (и когда только успел расстегнуть?) кобуре. — Это наш новый командир, присланный из Города.

Сникрот прищурился — будто опустил на красные глаза броневые заслонки — уставясь прямо на Уве. Теперь их разделяло не больше метра, чудище казалось еще больше, еще шире и ощутимо пахло. Запах был странный, похожий на аромат сушеных трав, которыми иногда торговали из‑под полы на средних уровнях дистриктов.

— Превед, — ворочая могучими челюстями буркнул Сникрот и, явно сочтя на этом церемонию законченной, зашагал дальше, утратив всякий интерес к людям. Только когда чудище отошло метров на шесть — семь, Тамас снял ладонь с пистолета.

— Это… это… — почти жалобно пробормотал Уве, чей мир рушился на глазах. — Сникрот…

— Его так зовут, — пояснил Тамас. — Да, это орк. Он подручный местного Мехбосса, Готала. У оркоидов все опирается на личную силу индивида, так что для обычного "парня" почти невозможно понять, как можно повиноваться более слабому физически. Поэтому он был… не совсем тактичен. Не обращайте внимания.

Уве проводил взглядом Синкрота, который размашисто и целеустремленно направлялся в сторону открытой тундры. Вспомнились странности дела комиссара Тамаса, необъяснимая опала и все остальное.

— Опять аккумуляторы заряжал, — с некоторым раздражением вымолвил Тамас. — Пора поднимать таксу.

— Измена, — наконец прошептал Холанн. И повторил еще тише, отчетливо понимая, что сейчас комиссар — отступник его убьет на месте, как проникшего в сокровенную тайну сношений с ксеносами. — Измена…

Комиссар внимательно посмотрел на коменданта. Уве обреченно зажмурился.

— Скажите, Хо… Уве, — неожиданно спокойно и добродушно произнес Тамас. — Вы когда‑нибудь покидали Танбранд?

— Н — нет, — автоматически ответил комендант, не открывая глаз.

— Понятно… — протянул комендант и каким‑то очень домашним жестом потер побелевший кончик носа. — "Убей ксеноса" и все такое… Пойдемте к Александрову, он нам наболтает чего‑нибудь успокоительного. Похоже, надо просветить вас относительно особенностей межрасовых отношений на Ахероне…

Глава 9

— Присаживайтесь, господин комендант.

База 13 имела собственный полноценный госпиталь, который был по большей части законсервирован, как и большинство остальных мощностей Волта. Функционировала главным образом операционная, большая палата и периодически — карантин. Доктор Александров отправился на вечерний осмотр "увечных, хромых и прочих симулянтов", а Тамас с Холанном сели на противоположных концах широкого стола из желтоватого от старости пластика. Почти все на базе было синтетическое и серо — желтое от времени.

Комиссар достал из‑под стола большую бутылку, движением, выдающим сноровку и точное знание, где именно располагается сосуд. Когда он вытащил пробку, по кабинету медика поплыл хорошо знакомый запах.

— Уве, — Хаукон Тамас незаметно перешел на неформальный стиль общения, но при этом не опускаясь до панибратства. — Для начала, вы когда‑нибудь задумывались, откуда берутся орки?

Холанн молча сидел, взирая на комиссара, изо всех сил стараясь сохранить непроницаемое выражение лица.

— Понятно, — вздохнул Хаукон, наливая на два пальца в нечто, смахивающее на стакан, но имеющее отчетливые признаки лабораторной посуды. — Тогда для начала небольшая лекция относительно генезиса оркоидов. В целом их можно разделить на две больших группы — те, что выводятся на планете из спор, и "космические", которые приходят со стороны. Вы ведь в курсе, что орки бесполы и размножаются спорами?

Уве кивнул, надеясь, что жест получился в меру надменным и преисполненным достоинства. Впрочем, судя по всему, глубокий смысл этого жеста остался непонят комиссаром.

— Зеленые были на Ахероне задолго до человека. По крайней мере, записи обеих попыток колонизации содержат упоминания о диких бандах на континенте. И каждая же колонизация начиналась с зачистки планеты вооруженными силами. Настолько, насколько это возможно. Полностью извести зеленых оказалось невозможно, но и значительной угрозы они не представляли. Причина этого лежит в изначальной дикости орков, живущих здесь. Во — первых, местная растительность неимоверно скудна, а почти все местные животные обитают в океане и на южных островах; что же касается сквигов, то их поголовья в условиях приполярья и долин недостаточно для поддержания жизни больших банд. А во — вторых — значительная часть нашего континента покрыта льдом и мерзлотой, которые делают недоступной добычу металлов и прометия без развитой техники. Вы следите за мыслью?

Удостоверившись, что комендант следит, комиссар продолжил:

— По моему опыту я могу судить, что если бы у орков изначально был их корабль — астероид, на которых зеленые высаживаются на планеты — то "парни" достаточно быстро смогли бы организовать некоторое подобие промышленности… Точнее того, что они под этим понимают.

— "Парни" — первое слово Холанна в этом диалоге выражало откровенно недоумение.

— Да, это очень приблизительный перевод их самоназвания, но точнее в одно слово не уложить. Так, о чем я… да. Если бы на Ахерон попал полноценный корабль, то планета давно превратилась бы в орочий мир и стала постоянным источником набегов на соседние сектора. Или вошла бы в какую‑нибудь орочью 'империю', объединяющую несколько планет или систем. Но либо их транспорт потерпел катастрофу, либо зеленые давным — давно схватились с кем‑то достаточно сильным, кто лишил их производственной базы. В общем итог один, у "наших", ахеронских орков за душой нет ничего, поэтому они физически не могли подняться выше уровня дикарей с копьями и каменными топорами. Очень немногочисленных дикарей, потому что, хотя "парни" могут жрать все, включая чистую целлюлозу, но здесь и ее почти нет. Океан мог бы дать достаточное количество пропитания, но удочками и сетями с берега и льда много не поймать. Нужны корабли, которые надо из чего‑то строить.

— И как долго они… здесь?

— Кто знает… У меня слишком мало информации и нет доступа к старым записям первопроходцев. Орки могли появиться и за десять лет до первого человека на Ахероне, и за десять тысяч лет. Но так или иначе — они здесь и извести их полностью невозможно. К сожалению…

По лицу комиссара прошла мгновенная тень, словно из‑за маски утомленного невзрачного человека выглянула оскаленная морда кровожадного чудовища. Выглянула и спряталась, заставив Холанна вздрогнуть. Пожалуй, только теперь Уве начал в полной мере понимать, что перед ним не побитый жизнью офицер, сильно споткнувшийся на жизненном пути. а профессиональный убийца с огромным опытом. И от того, что он волей судьбы заброшен в Волт, убийцей разжалованный комиссар быть не перестал.

— Что мы имеем теперь… — Тамас плеснул себе еще амасека, на самое донышко и буквально смочил губы крепким напитком. — Вторая волна колонизации, которую возглавил Теркильсен, принесла с собой достаточно высокоразвитую технику, машины, моторы, металл и миллионы переселенцев. И вслед за нами начали подтягиваться зеленые, потому что высокоразвитая техническая среда — это много мусора и хлама. А то, что люди считают хламом, для орков есть основа техники. Не слишком сложно объясняю?

— Я не идиот, — коротко отозвался Холанн. — Только по — прежнему не вижу, какая связь между развитием банд и… "парнями", которые захаживают подзарядить аккумуляторы, как… к себе в берлогу.

— Орки не живут в берлогах, — заметил Тамас, допивая амасек. — Они их не любят, если только нет выбора. Тем более, что на Ахероне сложно копать наст и лед. Здесь они строят что‑то вроде домов из снежных блоков. Быстро и удобно. Но это так, бытовая зарисовка. Что же до связи, то она самая прямая. Как я уже сказал, с Теркильсеном на планету пришли не только люди — пришли машины, моторы, металл. Даже у кочевников тундры — я имею в виду людей, что остались от первой колонизации, стали появляться аэросани, воксы… Пятьдесят лет назад большая часть орков была вооружена обожжёнными дубинами из местных кривых деревцев, да ножами из собственных клыков. Сейчас же вы не найдёте орка, в арсенале которого нет стального тесака, а у вождей банд имеется и огнестрельное оружие.

— Откуда?.. — только и сумел выговорить Холанн. Тамас чуть покровительственно усмехнулся.

— Уве, даже человек может достаточно легко сделать черный порох, если знает рецептуру и имеет несложные ингредиенты. Ну и не боится взлететь на воздух при экспериментах. А у орков базовые знания по изготовлению оружия, в том числе и взрывчатки, передаются через наследственную память. Но мы опять отвлеклись. Так вот, мы развиваемся и, пользуясь нашим развитием, а также… мусором, развиваются "парни". Если ничего не предпринимать, лет через двадцать местные орки станут не мелкими бандитами, которые периодически разоряют дальние метеостанции и грабят геологические партии, а настоящей большой проблемой. Их численность по — прежнему достаточно жестко ограничена кормовой базой, но орк с топором, и орк с ракетницей — это очень разные орки. Тем более, что местные, ахеронские "парни" на удивление метко стреляют, что зеленым вообще то не свойственно. А в предгорьях уже стали появляться зеленокожие, разбирающиеся в механизмах…

— Но… — начал было Уве, но осекся, поняв, что Тамас еще не закончил.

— Именно поэтому здесь, в тундре, с молчаливого одобрения Его Высочества Губернатора, мы платим одним оркам за черепа других. Ну и за головы кочевников, периодически устраивающих рейды на Оранжерею. Платим, естественно, не нашими деньгами — дикари не понимают, что это такое — а старым, списанным оборудованием и прочим хламом. У Готала в банде обычно не более шести — семи десятков взрослых орков, но по боеспособности это — самая большая сила на сто — двести километров вокруг. Число орочьих черепов, которые он нам принёс, исчисляется многими сотнями, потом покажу, если пожелаете.

Холанн представил многие сотни черепов вроде того, что был у Сникрота и нервно сглотнул

— Собственно, от нападения на Волт орков удерживает только чёткое понимание того, что мы сильнее. Ну и плюс к тому, Готал сам по себе не очень ищет драки… в какой‑то степени это уникальный мехбосс, наверное, уникальный для всей их расы… по крайней мере я никогда не встречал ему подобных, а орков я повидал… — Тамас сделал небольшую паузу. — Немало.

— А если он станет настолько сильным, что уже не сочтёт Волт угрозой?

— Не успеет, — экс — комиссар внезапно дружески улыбнулся. — Практика отработана десятилетиями. Как только становится ясно, что прирученная банда становится опасной для прикормившего её опорного пункта — следует сообщение в СПО. Посёлок, где обитают эти орки, выжигают ковровой бомбардировкой, а спецназ, вроде 'Нордэ' или 'Костеноги' добивает выживших.

— Я понимаю… Но всё же — это ведь идёт вразрез с Имперскими Истинами!

— Ну, Имперские Истины не требуют, чтобы ксеносы уничтожались немедленно по обнаружении, исключительно человеческими руками и человеческим оружием, не так ли? Да и хочу обратить Ваше внимание на то, что Губернатор знает о повадках орков, возможно, и получше меня — если судить по его биографии. Которую, кстати, из вашего бывшего ведомства озаботились прислать для изучения каждому бойцу. Это временная мера — Ахерон пока что не может позволить себе провести полноценную зачистку тундры от зеленокожих. И еще долго не сможет, что печально.

Какое‑то время двое мужчин молча сидели друг против друга. Холанну остро хотелось выпить, но бутыль стояла у самой руки комиссара, тянуться за ней казалось несколько… унизительным для коменданта, а просить передать — тем более.

— Я вам не верю, — сказал, наконец, Уве. — Я составлю рапорт.

Он машинально втянул голову в плечи и замер, ожидая бури, сцепив зубы.

— Ваше право, — меланхолично отозвался комиссар вместо того, чтобы согласно ожиданиям коменданта, придти в ярость и начать угрожать.

— Уб… устраните меня? — прямо спросил Холанн.

Тамас поморщился, как показалось Уве, даже с некоторой ноткой брезгливости.

— Не порите чушь, комендант, ей больно.

— Что?..

— Оборот речи. Подумайте сами — На базу прибывает комендант — ревизор, который очень быстро… или не очень быстро погибает. Или бесследно исчезает. Что дальше? Будет неизбежное расследование и первое, что сделают следователи, это поднимут мое дело. Сначала усеченную версию, которую вы наверняка уже видели. А затем и полный, оригинальный вариант, который хранится у планетарного комиссара. Думаю, продолжать не надо?

Уве промолчал, стараясь осмыслить сказанное. В словах Тамаса имелся некоторый резон, но все равно…

— У вас не совсем верное понимание обстоятельств, — вздохнул комиссар. — Давайте я немного упрощу задачу. Представим, что вы уже написали разгромный отчет и доложили о том, что на Волте имеет место вопиющее нарушение основных заповедей Бога — Императора. Что дальше?

— Дальше, — решительно начал Холанн и осекся. Он понял, что и в самом деле не представляет — что же дальше. Как — то по умолчанию предполагалось, что после передачи соответствующих бумаг по инстанции, как в пикт — постановках, Наверху примут Мудрое Решение и все станет так, как надо. Проблема либо разрешится, либо выйдет из ведения Холанна с неизменно благополучным финалом.

— А дальше будет одно из двух. Скорее всего вашу… писульку спустят на тормозах, потому что как я уже сказал, все всё знают. Но есть вероятность, что рапорт попадет под какой‑нибудь очередной раунд борьбы между группами в администрации и все такое. Тогда ей вполне могут дать ход. Меня загонят в совсем уж дальний угол, на метеостанцию, где три с половиной алкоголика интригуют за лишнюю ложку сиропа. Банду Готала выжгут, насколько получится. На ее место неизбежно придет другая, уже не столь договороспособная. Между Волтом и новыми "парнями" начнется вялотекущая война с перестрелками и периодическими набегами. По личному опыту я бы сказал, что Волт будет терять одного — двух человек в неделю. То есть пять — десять в месяц. Потом, когда орки поймут, у кого больше пушек, кто‑то из старых вспомнит, как было раньше, при Готале. Прибьют тех, кто будет против, договорятся и снова установится рав — но — ве — си — е, — последнее слово Хаукон растянул, точно пробуя на вкус, — Или не договорятся, поскольку не факт, что у нового босса будут мозги Готала, а на место каждого убитого зеленого придет новый. Точно не хотите амасека?

Уве после секундного колебания качнул головой.

— А я себе еще плесну, с вашего разрешения…

Новая доза алкоголя плеснула в стакан, все также — крошечной порцией.

— Таким образом выбор у вас не "предать огласке измену командира гарнизона или закрыть глаза". А "приговорить к смерти несколько десятков солдат или нет".

— Насколько я понял… — Уве надолго замолчал. Комиссар терпеливо ждал, попивая амасек своим способом — буквально по капле.

— Насколько я понял, рано или поздно все равно к тому придет, — с расстановкой проговорил Холанн.

— Обязательно придет, — согласился Тамас. — Но пока равновесие держится уже не один год. И еще, милостью Бога — Императора, не один год продержится.

Холанну показалось, что когда Тамас выговаривал Его имя, губы комиссара на миг скривились в сардонической усмешке.

— Пока что Готал соблюдает негласный уговор и держит своих "парней" в крепком кулаке. А солдаты Волта ломают руки и ноги, обмораживаются, травятся самогоном, но не гибнут при набегах зеленых. И я хотел бы, чтобы так продолжалось как можно дольше.

— Но неужели нельзя убить вообще всех? — вырвалось у Холанна.

— Это называется "рейдовая война", боевые действия с немногочисленным, но очень подвижным врагом, у которого нет базы, чтобы снести ее одним ударом, — объяснил Тамас. — Постоянно таким манером могут действовать или специальные войска, или местные жители, которые живут такой же жизнью. Рейдовых частей в достаточном количестве у Теркильсена нет, это слишком дорогое удовольствие. Аборигенов на Ахероне мало, разве что старатели, что копают разные разности у Хребта, но их выгнать в тундру с лазганом невозможно. Впрочем, даже если бы удалось достать из кармана пару полков уровня Фоносарского Разведывательного, напоминаю — извести зеленых полностью невозможно. То есть возможно… теоретически. Для этого понадобится операция стоимостью в десяток годовых бюджетов Ахерона и техническая помощь мира уровня Терры или Марса, чтобы стерилизовать все споры, не распылив при этом биосферу. Вот так вот…

Уве молчал, сложив руки на гладком прохладном столе, ладонь на ладонь.

— Знаете, что… — вымолвил Тамас. — Давайте сделаем так. — Напишите самый разгромный и свирепый доклад, какой только можете придумать. И оставьте его на столе, пусть пока полежит. Если со временем вы передумаете, то просто уничтожите его. Если нет… что ж, как уже было сказано ранее, я бессилен вам помешать. Ваш статус и мое прошлое хранят вас лучше, чем рота телохранителей. Посылайте свой разгромный рапорт по инстанциям, а там видно будет.

* * *

— Интересный человек, — задумчиво вымолвил Хаукон, когда комендант ушел, а медик вернулся с обхода. Холанн отказался от сопровождения, с видом то ли надменности, то ли хорошо скрываемой растерянности, переходящей в ступор.

— А мне не показался, — пробасил Александров, присаживаясь на стул. Сооружение из стальных труб и крепкого пластика жалобно скрипнуло.

— Это потому, что у тебя не было столько практики в оценке человеческих качеств по первому взгляду, в контексте критических и значимых обстоятельств, — несмотря на то, что за вечер Тамас малыми дозами употребил почти полный стакан крепкого пойла, он выговорил сложную фразу без запинки, на одном дыхании. — У него есть кое — какие задатки.

— Да ну, моль бледная… — не согласился медик.

— Самый суровый и жесткий командир, которого я видел, с трудом поднимал болтер, а передвигался только на костылях. Что не мешало ему… Впрочем, это уже прошлое… Из Холанна… могло бы получиться что‑то пристойное, но его успешно обкорнали воспитание и серая жизнь канцелярской крысы. Жаль… Хотя нам без разницы. Главное — пережить тех, кто придет за ним.

— Думаешь, придут?

— Дружище, ты совсем дурной стал? — добродушно осведомился Тамас. — В Танбранде неспокойно, всякая… гадость творится, и тут вдруг прибывает ревизор. И первое, что он пойдет смотреть поутру… что он пойдет смотреть, как думаешь?

Медик прочесал ладонью густую бороду и мрачно покачал головой.

— Вот именно, — сказал комиссар. — Думаю, как только он сообщит об ангаре, и какие там печати, к нам нагрянут настоящие… ревизоры. Ну да ладно. Чего хотел то?

— Да вот какое дело… — широкая ладонь медика вновь прошерстила бороду. — У меня карантин обычно не пустует, регулярно кто‑нибудь травится. Но сегодня очень уж какой‑то особенный хворый попался.

— Какой? — из взора и голоса Хаукона исчезла легкая расслабленность, комиссар подобрался и внимательно взглянул на медика.

— Интересный. Внешне у него легкая синюшность кожи и желтые белки глаз. Ну и жалуется на легкое недомогание, потеря аппетита, в общем, я бы подумал, что отравление какое…

— Так, дальше.

— А когда я ему сделал первый анализ… В общем такое ощущение, что у него выключена к демонам вся выделительная система, начиная с печени. Вообще. Токсины не выводятся из организма, его кровью можно крыс травить.

— А жалуется только на недомогание, — уточнил Хаукон.

— Да, слабость и головокружение. И все. Я начал прогонять все возможные анализы, ну, те, для которых есть оборудование. В общем…

Медик замялся, что при его комплекции выглядело немного странно и отчасти забавно.

— Что за хворь? — поторопил его комиссар.

— Никакой. Вообще никакой. Он ничем не болен!

— Как это возможно?

— Не понимаю. И не поверил бы, если бы сам не увидел результаты. Обычный человек практически всегда чем‑нибудь да болеет. Нездоровые миндалины, грибок дремлющий, герпес какой неактивный… Конечно, может быть какой‑то особо хитрый вирус, набор проб то у меня небольшой и старый… Но чего не понимаю — у него слизистые стерильны. Понимаешь — стерильны. А это невозможно! Такое впечатление, что какая‑то непонятная хрень просто выгнала из него всех конкурентов, чтобы без помех убить самому. Я заслал по воксу всю клиническую картину мортусу в Танбранде, тот обычно отвечает быстро. Заказал экстренную эвакуацию геликоптером. Но боюсь, при таком уровне интоксикации и оборотистости администрации ответ придет как раз к похоронам. Хотя, по анализам, больной уже должен быть без сознания, а он даже эйфоричен слегка… что, кстати, тоже мне очень не нравится. Я его пока что изолировал по полной программе, и расконсервировал противочумные костюмы. Не знаю, чем оно поможет, но хоть успокаивает. Попробую… не знаю… биопсию печени, что ли, сделать…

— Что посоветуешь? — быстро спросил комиссар. — В целом, так сказать.

— Я не знаю, что это. И не представляю. Но… я бы готовился к общему карантину.

— План мне с самого утра, — коротко и властно приказал Хаукон.

— Готов план. И анализы у всего личного состава, — подсказал Александров, — кровь, моча, я бы не поленился, хотя бы у каждого двадцатого, мазок из горла взять. Суток трое уйдет на всю проверку, но надо. Хотя… если это инфекция уровня 'ноль', то уже нужно изолировать всю базу и держать в карантине… вот если бы я знал, что это за дрянь, и сколько нужно держать карантин… Пока я исхожу из того, что других зараженных у нас либо нет, либо все. Больной поступил с последней партией, так что, инкубационный период может быть и не более трех суток. Думаю, пока — не выпускать никого с базы неделю, следить за самочувствием… В общем, все. Больше мы ничего не можем, до ответа из города.

— Да, — согласился комиссар. — Давай план, я его посмотрю, и с побудки — уже начнем. Этого же… хворого… грузовик коменданта еще не ушел. Отправим пациента на нем, с сопровождением. Нечего тут разными бациллами трясти.

— Ни в коем случае. Это против всех правил. Он остается тут, в боксе. Если бы мой подчиненный такое предложил, я бы его забил насмерть его же врачебным дипломом.

— Ну, тебе виднее… План тащи. Эх, опять не спать до утра…

Глава 10

День одиннадцатый

Танбранд был велик и запутан. Хотя нет… скорее так — Очень Велик и Очень Запутан. Конечно ему было далеко до настоящих городов — ульев и тем более до миров — кузниц, которые вмещали миллиарды жителей, создавая для них полностью замкнутую среду обитания. У тех циклопических построек Танбранд мог бы поместиться в одном кармане.

Но для своего возраста и для недавно открытой планеты Черный Город был огромен. И, как уже говорилось выше — крайне запутан.

По вполне понятным причинам в первые десятилетия никакой плановой застройки по некоему генеральному плану не велось, производственные комплексы и жилье строились где и как придется. Между ними сначала наспех прокладывались связь, дороги и коммуникации, затем тоннели, после — подвесные переходы и аппарели. Все это перестраивалось, дополнялось, реконструировалось, а со временем, по мере загрязнения округи, вообще убиралось в крытые силовые конструкции, изолированные от внешнего мира.

В итоге Танбранд представлял собой весьма и весьма запутанную конструкцию, так что на пятидесятом году его существования губернатору Теркильсену пришлось ввести новую должность — Инженер — Археолог. Этот почтенный и сведущий муж ведал целой службой, которая занималась картографированием Танбранда и обновлением его плана в соответствии с продолжающейся застройкой. Но главной обязанностью Археолога стало восстановление и ремонт старых производственных цепочек, которые некогда были построены, затем много лет более — менее исправно действовали, а когда все уже забыли — "как именно это работает" — начинали ломаться.

Таким образом к большинству мест в Черном Городе можно было добраться как минимум двумя — тремя путями — какими‑нибудь хитрыми закоулками, техническими проходами и так далее. В свое время это довольно‑таки нервировало арбитра Сименсена, поскольку Владимир ответственно подходил к обязанностям, а хитросплетение застройки осложняло действия охранителей в любой ситуации, от преследования преступников до "уличных" беспорядков. Хотя улиц в обычном понимании здесь почти не осталось.

Однако теперь особенности планировки Танбранда играли скорее на пользу арбитру и его собственному замыслу. Рискованному, идущему по самому краю возможного. Но единственному, который Боргар мог воплотить, опираясь только на собственные ресурсы.

Поскольку Ахерон был относительно слабо заселён, а население концентрировалось в одном городе, вооруженные силы Арбитрес здесь оставались довольно немногочисленны. Арбитраторов в подчинении Владимира Боргара не имелось совсем, а выделенных планетарным руководством энфорсеров насчитывалось всего двести человек, сведенных в две роты, поименованных без особого мудрствования — "А" и "Б".

После того, как Сименсен принял окончательное решение, рота А была передана под командование стажера Леанор Дживс. Вторую группу Владимир принял сам и разделенная на три взвода рота Б постепенно смыкала кольцо вокруг объекта, который в плане обозначался как "Х".

Сам Боргар занял позицию в небольшом каре, закамуфлированном под городскую курьерскую машину с приводом на электрошину в полу. Впрочем, помимо этого у кара имелся вполне настоящий двигатель на прометии и еще много интересных вещей, включая мощный вокс — блок. Теперь, когда блок работал в комплекте с личным сервитором связи Боргара, вокс — возможностям Арбитра позавидовала бы иная группа карателей Инквизиции Ordo Militum.

Объект Х располагался во вполне благопристойном дистрикте, на уровне выше средних, он соединялся прямыми транспортными линиями как с "Бочкой", так и со станцией "Ядра". Здесь почти не было жилых блоков, только конторы, офисы и магазины. Конечно, не уровень Адальнорда, но все более чем пристойно.

Однако теперь над дистриктом, да и над всем Танбрандом нависла темная тень. Как будто проклятый Самаин не ушел в прошлое, вслед за хрусткими, ломкими листами из отрывного календаря "День за днем, во благо и славу Его". Что‑то было не так… нечто отравило повседневную жизнь, влило до поры незаметный яд в жилы Черного Города.

Танбранд продолжал жить обыденно и привычно, в традиционном ритме промышленного гиганта, где каждому человеку определено его место, и каждый находится на своем месте. Но искушенный, внимательный взгляд выделял мелкие детали, складывающиеся в настораживающую картину.

В крытых переходах появился мусор, много мелкого мусора — обертки от пищевых концентратов, билеты на монорельс, листки переработанной бумаги и еще много чего. Весь этот хлам безразлично топтало множество ног, перекатывали потоки теплого воздуха из скрытых у пола вентиляционных отдушин. Уборщики не успевали собирать мусор и в их действиях чувствовалась какая‑то замедленность. усталость. Было много пьяных. Не мертвецки, а скорее пребывающих под стабильной мухой.

Под ногами у людей была грязь, а выше струился легкий, едва заметный, но все же ощутимый запах нечистот. Где‑то парой уровней ниже прорвало канализационную трубу, и шахта воздуховода, некстати пришедшаяся рядом, гнала миазмы прямиком на "проспект" — широкую транспортно — пешеходную магистраль у которой располагался объект Х.

С потолков и перекрытий срывался конденсат, часто и звучно барабанящий по крыше кара. Как будто настоящий дождь. Кое — где воды набралось столько, что образовались целые лужи. В одной из них лежал человек, неплохо одетый, не в комбинезоне с соответствующей расцветкой и шевронами, а в настоящем пальто из хорошей имитации шерсти, с щегольски завязанным за спиной поясом. Человек был или пьян, или мертв, но на него никто не обращал внимания. Прохожих было поменьше, чем на рабочих уровнях, но они спешили также, как работяги на заводскую смену и бесстрастно переступали через лежащего. Полиции не наблюдалось, хотя она давно должна была появиться для выяснения, спасения и пресечения — если таковое потребуется. Вообще стражи порядка буквально исчезли с улиц за последние два — три дня. Полицейские, в полной экипировке с боевым оружием, включая лазганы, кучковались на основных перекрестках и штатных блокпостах, почти прекратив обычное патрулирование территории.

Ближайший магазин в котором прежде отпускались продукты "третьей", самой чистой пищевой перегонки, был закрыт. Витрина зияла острыми клыками разбитого стекла — кто‑то от души запустил в нее чем‑то тяжелым, похоже решеткой со сточного коллектора. Прямо на металлической ребристой панели под ногами кто‑то размашисто намалевал ярко — зеленой краской "Смерти нет!". Немного дальше, у проходов в ответвления от основной магистрали виднелось еще несколько надписей. сделанных поменьше, но более аккуратно — "Отринь надежду", "Жди прихода" и еще что‑то. Их тоже не спешили стирать и вообще избегали, как будто краски просто не существовало. На лицах прохожих (даже пьяных) застыло мрачное безадресное ожесточение.

Еще дальше кого‑то били, втроем или вчетвером на одного. Не то, чтобы лениво, но и без особого огонька, неумело и скучно. Как говаривал наставник Сименсена по ближнему бою — "под такими тумаками я бы выспаться успел". Боргар глянул в стекло кара на потасовку, потом на лежащего в луже и поморщился. Самое время вызвать полицию или ликвидировать бардак самому, одним коротким приказом. Но…

Нельзя. Не время.

Боргар вдохнул отфильтрованный воздух. Арбитру казалось, что атмосфера Танбранда пропита едва уловимым смрадом. Запах был почти неощутим, находился на самой грани восприятия, более того — его вообще не могло быть. Кар имел собственный аппарат очистки воздуха, который адсорбировал любые примеси и нейтрализовывал все запахи. И все же Владимир мог бы поклясться, что чувствует запах тлена и смерти. Как от хорошо выдержанного трупа.

Впрочем, времени на разбирательство с собственными мнительностью и галлюцинациями уже не оставалось. Рота Б практически замкнула кольцо вокруг объекта. Рота А закончила боевое развертывание. Пришло время работы.

Выше и позади правого плеча Дживс парил сервочереп, передававший изображение на пульт в каре. В движении получалось плохо — не хватало мощности сигнала и полосы передачи, а пользоваться более мощными средствами энфорсеры опасались из соображений конспирации. Но когда череп зависал неподвижно, то пляшущие черно — белые прямоугольники дробились на мелкие квадратики и складывались во вполне пристойное изображение. Дживс и вся рота А продвигались неспешно, так что помехи были минимальны и терпимы.

Владимир получил очередное кодированное подтверждение, что губернатор покинул Адальнорд, но не появился в Танбранде, по крайней мере не появился официально. Это было скверно, по всему выходило, что заговорщики — культисты вышли на финишную прямую. А Сименсен ничего не мог сделать официально — следовало признать, что Арбитр проглядел разветвленный, долго и тщательно подготавливаемый заговор, и теперь еретики обложили ахеронскую службу Арбитрес со всех сторон. Боргар не мог прорваться к астропатам, чтобы экстренно воззвать к помощи. Не мог арестовать губернатора, который постоянно перемещался под солидной охраной. Точнее мог, но все эти действия неминуемо вылились бы в ожесточенный бой с неопределенным исходом.

Сименсен не собирался признавать победу слуг Владыки Тлена. И готов был скорее сжечь Танбранд до основания, чем отдать его культистам. Боргар не считал себя поверженным и готовил ответный удар. Но чтобы действовать наверняка, ему требовалось больше доказательств. Еще больше. И для того, чтобы рота Б под его собственным руководством могла начать действовать, сначала следовало поработать (и добиться успеха!) роте А и стажеру Дживс.

— Идем тоннелем.

Негромкий голос Дживс, и без того приглушенный маской, звучал глухо, почти интимно. Обзор сервочерепа показывал только макушку стажера, скрытую массивным шлемом, но Боргар представил, как Леанор пробирается старым техническим тоннелем, с дробовиком наперевес, осторожно переступая ботинками с высокими голенищами и тройной подошвой. Ее короткая черная стрижка скрыта под полимерным капюшоном, что послужит дополнительной защитой, если уж шлем не выдержит. Черные же глаза скрыты круглыми линзами баллистических очков с инфракрасной подсветкой. И внешне, под тяжелой угловатой броней она ничем не выделяется из остальных бойцов роты, разве что чуть пониже ростом и за спиной горб вокса — стажер всегда предпочитала таскать связь самостоятельно, не полагаясь на помощников и сервиторов.

Больше всего на свете Боргар хотел бы возглавить роту А сам. И не с верным "БлэкХаммером", заряженным роторной пулей, а со старым добрым огнеметом. А лучше даже фторовым хемоганом — так надежнее и интереснее.

Но нельзя. Вторая часть замысла требовала его непосредственного присутствия. Поэтому грубая таранная сила сегодня осталась уделом молодого и талантливого стажера.

Вообще понятие "стажер" у Арбитров имело несколько иное значение, нежели у обычных людей. Перед назначением выпускники Схол Прогентум в обязательном порядке проходили пару лет практики под руководством полноценного Арбитра, обязательно на сторонней планете, не связанной ни с местом их рождения и выучки, ни с возможным будущим назначением. Два года назад, изучив личное дело новоприбывшей Леанор, Боргар только поморщился — он не верил в женщин, тем более молодых, как в бойцов и руководителей. Однако следовало признать, что стажер сумела заслуженно добиться положения первого заместителя Арбитра. И все это — лишь рабочими заслугами и усердием.

Видимо, служба вентиляционных систем переключила воздуховоды — направление циркуляции воздуха сменилось. Порыв ветерка пронесся под сводами крытых переходов и на мгновение прижал к лобовому стеклу кара обрывок плаката. Симпатично обрисованная, намеренно утрированная — плакат предназначался для школ — Дария Сорор держала в одной руке пиломеч, в другой болтер. Надпись под изображением предлагала помочь Дарие найти еретиков. Боргар оскалился в усмешке, не обещавшей ничего хорошего тем еретикам, которых найдут его энфорсеры.

— Тоннель заканчивается, закладываем "пасту".

Боргар поправил пояс с кобурой на плаще, сшитом из тяжелой многослойной бронеткани, армированной нитями карбонита. Проверил сложенный за воротник капюшон — легко ли накидывается на голову. "БлэкХаммер" стоял в углу кара, с откинутым прикладом, стволом верх, заряженный пулями с тефлоновым покрытием и особой гравировкой. Глубоко вырезанные символы несли Его слово и одновременно способствовали разделению снаряда на несколько частей, усиливая и без того устрашающий эффект поражения.

— Готовы. Команда?

Владимир пробежался взглядом по сигналам на связной панели, пробежался рукой по кнопкам, отдавая последние распоряжения, отрегулировал насколько это было возможно передачу изображения с черепа. Слабые пальцы, изувеченные много лет назад, скрывались под специальными перчатками, которые Боргар надевал не больше четырех — пяти раз за всю жизнь, только в исключительных случаях. На тыльной стороне ладоней сверкали печати, наложенные самими служителями Экклезиархии, по внутренней проходили контакты, способные убить на месте ударом тока любое создание в весовой категории человека или не очень крупного орка.

— Действуйте, — негромко произнес он.

Энфорсеры хотели до последнего избежать лишнего шума. поэтому использовали не обычные вышибные снаряды, а специальную пасту, превращавшую почти любой металл в вязкое тесто, которое затем распадалось в ржавую пыль. Так что проникновение роты А в запасной служебный зал службы очистки воздуха прошло быстро и малошумно.

Изображение на экране прыгало и дергалось — черепу приходилось лавировать между колоннами фильтров и сплетением проводов, что свисали с потолка, как связки причудливых лиан. Боргар почти ничего не видел и полагался главным образом на отрывистые комментарии Дживс, которая кратко сообщала об увиденном. Похоже, никто не ждал вторжения "гостей", что отчасти радовало, но больше настораживало — предполагаемое логово культа, точнее одно из логовищ, должно было охраняться как‑то… иначе. По плану рота уже должна была пробиваться вперед с боем, а энфорсеры уже миновали первый зал, затем склад за ним, но до сих пор не встретили не то, что охраны — вообще никого.

Или Боргар ошибся, или что‑то было не так. Что‑то пошло не по плану…

Гильза. Он не сразу понял, что это — кроткий блик мелькнувший в самом углу экрана. Владимир взял на себя управление черепом, опустил летающего помощника до уровня колена Дживс и рискнул включить подсветку.

На полу валялась гильза. Длинная, тусклая гильза от огнестрельного оружия, скорее всего пистолета. Точнее рассмотреть не получалось.

— Состояние? — отрывисто бросил Боргар. Дживс поняла правильно. Она опустилась на колено и внимательно осмотрела находку, не прикасаясь к ней. Пока стажер изучала улики, остальные бойцы рассыпались полукругом, укрывшись за оборудованием, с оружием наготове.

— Запаха уже нет, — коротко сообщила Дживс, у которой в маску был встроен одорологический датчик — усилитель. — Но ни патины, ни пыли. Стреляли недавно, не боле суток назад. Гильза…

Она мгновение подумала, формулируя мысль.

— Латунь. Не уличная работа, слишком аккуратно сделана. Это не мастерская, а оружейный завод.

Дальше можно было не продолжать. Гильза была металлическая, под малокалиберное оружие. Такие боеприпасы на Ахероне не производили — на вооружении полиции и энфорсеров состояли только дробовики нескольких стандартных образцов, а на гильзы вместо дорогого металла шла пластмасса. Конечно, огнестрелом пользовался разный криминал, но рядовые преступники не связывались со сложными образцами, предпочитая простые дешевые самопалы, которые можно делать в обычных мастерских и не жалко сбрасывать с рук после использования. А не рядовые избегали нестандартного, привлекающего внимание инструментария.

— Это гильза от бесшумного пистолета, тут поршенек для отсечки газов, — добавила Дживс, и Владимиру показалось, что он слышит удар погребального колокола.

Итак, специальное импортное вооружение, причем стрелявший не озаботился тем, что его могут отследить через пулегильзотеку. А наемники планетарного Комиссара как раз были наняты со стороны…

Проведя череп по спирали, начинающейся от гильзы, арбитр очень быстро обнаружил в пыли следы армейских ботинок с их узнаваемым рисунком протектора. Затем пятно в пыли. Кто‑то в специальной обуви с бесшумным пистолетом вышел из‑за угла, встал на колено, чтобы лучше прицелиться, и выстрелил. Потом пошел… да, именно туда, где стена была забрызгана кровью, а на приваренной к стене полке стоял самодельный проводной вокс. На полу валялась дубинка из арматурины, а трупа не было. Тот… или те, кто стрелял на поражение, унесли его с собой…

Боргар неосознанно опустил ладонь на кобуру с болт — пистолетом. Дело становилось все интереснее и интереснее. Конфликт между культистами? Третья сила?

Группа энфорсеров продолжила движение. Перед ними протянулся очередной тоннель, открытый и достаточно широкий. Судя по грубым сварным швам, коротким секциям и пятнам ржавчины — очень старый, помнящий первые годы "Бочки". В конце тоннеля находился круглый люк со штурвалом. Замок был открыт, аккуратно вырезан какой‑то химической сваркой, похожей на ту, которой чуть ранее воспользовалась сама рота.

Судя по карте, дальше располагался очередной склад непонятно чего. То ли все еще имущества вентиляторщиков, то ли уже водопроводчиков. Последнее достаточно крупное помещение в этом районе. Если пусто и там, операцию можно сворачивать. Или начинать самую важную часть без нужных сведений.

Дживс крепче сжала оружие, оглянулась назад, на своих бойцов. По уставу она не имела права входить в помещение первой. Но Леанор была честолюбива. Она понимала, что в нынешней ситуации арбитр вряд ли станет требовать досконального выполнения писаных правил, а вот дополнить отчет ненавязчивым "возглавила штурм" было бы весьма кстати. Ей нравилась работа на Ахероне — достаточно сложная, чтобы набраться опыта, но не настолько, чтобы "перегореть" и тем более разочароваться. Но Леанор Дживс считала, что достойна многого и намеревалась подняться высоко, весьма высоко. А длинная лестница карьеры мостится такими вот маленькими ступеньками как сейчас.

— Щит, — коротко приказала Дживс и приняла переданный предмет с удобной ручкой. Щит доставал ей до подбородка, имел удобные выемки для ствола по бокам, бойницу в центре и узкую прорезь, забранную бронестеклом и решеткой. Если дальше ждет засада или поставлена мина, под его защитой есть хорошие шансы уцелеть.

Конечно, следовало бы просверлить контрольные отверстия и проверить обстановку миниатюрными камерами, но внутренний голос подсказывал стажеру, что времени мало. Боргар молчал, предоставляя ей самой, на месте решать, что в данном случае будет самым верным.

— Вперед, — скомандовала Дживс, прикрывшись изогнутым щитом. — Идем тихо, насколько получится. Огонь по команде.

И толкнула люк ногой, сильно, но в то же время плавно. Открывая, а не вынося с петель.

Часть вторая. Самый страшный враг

Глава 11

Утро началось с самого важного и первоочередного, то есть проверки ангара номер восемнадцать, непонятного, загадочного и опечатанного много лет назад. Ощущая себя не слишком хорошо после вчерашнего пира, Уве не вышел на утреннюю пробежку, отказался и от завтрака. Комендант ограничился чашкой рекафа, даже без сахара (каковое самоотречение, впрочем, до сих пор отзывалось потаенной тоской в душе, а желудок разрывался между 'так лопнуть недолго" и 'нужно срочно пожрать, как вчера").

Искомый объект находился на противоположной стороне лагеря, и небольшая группа из трех человек, а также одного сервитора бодро топала по дорожке меж столбиков с кольцами. Комбинезон, подогнанный по фигуре Холанна, оказался гораздо удобнее шубы, в нем было тепло и двигаться оказалось куда проще. Кроме того, маска была прочно пристегнута к вороту, поэтому даже очень рассеянный или совсем непривычный человек ее не потерял бы. Только сапоги, надевавшиеся отдельно, оказались непривычны — на высокой и жесткой подошве, твердые, будто сшитые из выдубленной орочьей шкуры. Уве все время казалось, что он стоит на невысоких ходулях.

Возглавлял процессию разжалованный комиссар Тамас, который по ходу просвещал Холанна относительно всего, что встречалось на пути. Дальше двигался сам Уве, навостривший уши и регулярно переспрашивавший проводника — маска и затянутый капюшон, заменявший шапку, сильно мешали беседе. А без них у непривычного к открытому холоду ревизора мгновенно замерзали уши и нос. Номером три был худосочный технопровидец, оказавшийся еще ниже и так низкорослого Холанна, который про себя окрестил поход "шествием карликов". Техник всю дорогу молчал, шумно сопя через маску под грузом рюкзака с инструментами. Технопровидца комиссар отрекомендовал как "Туэрка Льявэ", наверное, тот был из эмигрантов — больно имя непривычное и совсем неблагозвучное. И замыкал цепочку сервитор — носильщик, загруженный канцелярскими принадлежностями. Уве рассчитывал сразу на месте составить надлежащие акты, заверив оные печатями и подписью временного командира гарнизона, а также своей собственной.

Холанн поневоле засмотрелся на Волт. Уве очень редко покидал уютный, обжитый мир Танбранда, и то — почти всегда в транспорте. Счетовод привык видеть небо через толстое стекло и пелену промышленного смога, неизменно окутывавшего Черный Город. Холанн и представить не мог, что небесный свод может быть настолько синим, прозрачным. А настоящее солнце — не красное или тускло — оранжевое, почти незаметное за сумраком туч, а белое, с легким желтым оттенком.

Еще при дневном свете можно было отчетливо разглядеть, что База Тринадцать — маленькая, но вполне полноценная крепость. По всему периметру Волта шел изломанный, как челюсть гигантского зверя, вал из кусков льда и снега, щедро политого водой, высотой почти в рост взрослого мужчины. а кое — где и выше. В это заграждение были щедро натыканы арматурные прутья, поддерживавшие мотки колючей проволоки. Как обычной, с шипами, так и в виде узких лент с иззубренными — как у пилы — краями. Через каждые сто метров возвышались сторожевые вышки с расчехленными турелями спаренных лазпушек, причем вертикальные лесенки, ведущие в собственно башни, были заключены в прозрачные, но похоже, весьма прочные трубы. При необходимости турели могли взять под перекрестный огонь и сам вал. По словам командира Тамаса перед валом во льду и мерзлой земле был выдолблен неглубокий, но вполне полноценный ров. В общем сейчас Волт уже не казался, как минувшим вечером, сказочным царством чистого снега. Скорее то было место, над защитой которого поработали скованные нехваткой ресурсов, но весьма трудолюбивые и упорные руки.

— Это все от… "парней"? — поинтересовался Уве, показывая на очередную башню.

— Да, — отозвался Тамас. — Не только, но главным образом от них. Как я говорил, с Готалом у нас мир, но орки непредсказуемы. Когда они поблизости, спать надо с оружием под подушкой, держа один глаз открытым. Поэтому наш заборчик еще и заминирован. Будьте аккуратнее, не подходите близко.

Два пистолета в кобурах из толстой коричнево — желтой кожи вполне открыто висели у комиссара на поясе, наглядно иллюстрируя мысль о бдительности.

— А зачем им аккумуляторы? — спросил Холанн. — Вряд ли у… зеленых есть электротранспорт. Или им тоже нужен свет?

— Орки одинаково хорошо видят и днем, и ночью, — сказал Тамас. — В сумерках чуть хуже, но не намного. У обычных парней, как правило, монохромное зрение. А аккумуляторы им нужны для радиоприемников.

Уве задумался над тем, что значит "монохромный", поэтому не сразу понял окончание фразы.

— Радио? — переспросил он.

— Да. Парни слушают передачи из Танбранда. Сказки.

— Сказки… — повторил Холанн, в очередной раз выбитый из душевного равновесия.

— Все живые существа так или иначе ищут развлечений, — пожал плечами Хаукон Тамас. — Орки вообще довольно своеобразные создания. Они размножаются спорами, поэтому лишены всех привычных нам комплексов и эмоций, связанных с продолжением рода. Для оркоидов — тех из них, кто способен задумываться над такими вещами — естественна мысль о том, что они будут напрямую продолжены в своих потомках, поэтому зеленые совершенно не боятся умереть. Они не понимают концепцию индивидуальной смерти. За исключением разве что Готала, но тот вообще уникальный босс, я уже говорил. Голод им также не страшен, если орк существует, значит ему есть, чем питаться. В крайнем случае они запросто едят друг друга, без комплексов и рефлексии. Так что суть существования зеленых — в развлечениях. Больше всего их веселит и увлекает война.

— Но сказки… — только и смог выговорить Холанн, вспоминая Сникрота и его мечи. Сама мысль о том, что это чудовище может сидеть у радиоприемника, слушая истории для детей, казалась дикой и безумной. Все равно, что успокаивать колыбельной сам Хаос. — Совсем как дети…

Комендант торопливо осенил себя аквилой, стыдясь упоминания всуе злотворной сущности.

— Уве, орки — не животные, — терпеливо пояснил Тамас. — Да, это весьма гнусные и очень опасные создания. Но они не звери и обладают на удивление богатым внутренним миром. Зеленым свойственно многое, что привычно для нас, людей. Они действительно в чем‑то похожи на детей, это правда… Представьте себе ребенка лет десяти, выше и гораздо сильнее взрослого мужчины, с врожденным умением драться, изготавливать сложные механизмы, взрывчатку и оружие, даже стрелять. Дите получает удовольствие в жизни почти исключительно от драки и всю жизнь прожило среди таких же инфантильных убийц. Людей оно воспринимает, как слабаков, которых легко бить. Понимание, что людей с оружием бить сложно и рискованно — это уже уровень босса, то есть самого умного и сильного в… обществе. Такие вот восьмифутовые дети — психопаты. Привыкайте. Или не привыкайте, в конце концов относительно скоро вы нас покинете… Что ж, мы на месте.

Ангар номер восемнадцать был шире и приземистее остальных, его серые бетонные стены даже на беглый взгляд казались солиднее и прочнее, чем у собратьев. А крыша была не плоская или полукруглая, а двускатная, крытая не традиционным пластиком, а настоящими металлическими листами. Похоже, постройка была старой, может быть самой старой на базе.

— Это один из первых, что здесь возвели, еще при основании, — Тамас предвосхитил вопрос Холанна. — Три остальных потом перестроили и заменили кровлю — пласталь была в дефиците, пока не освоили месторождения у хребта. А этот остался, как был. Можете проверить печати — ворота не трогала ничья рука.

— Точно не трогали? — спросил Холанн, он и сам чувствовал, что вопрос прозвучал глупо, но не удержался. Хотелось говорить, о чем угодно, только чтобы слышать звук человеческого голоса, пусть даже своего. Разогнать гнетущую тишину, повисшую вокруг. Здесь, на отшибе, словно само небо помрачнело и сдвинулось ближе к земле, выстуживая ее ледяным дыханием.

— Тут у нас гауптвахта, — негромко сказал Тамас. — Для самых проштрафившихся. Ставим их в караул, на охрану восемнадцатого. И рядовые боятся этого наказания больше всего на свете. Никто по собственной воле сюда не полезет. Дотроньтесь до печатей, поймете сами.

Холанн повел плечами под комбинезоном, ему стало неожиданно зябко. Захотелось вернуться обратно, к солнцу и обычной суете Волта. Над ухом что‑то тихо загудело — сервитор носильщик шагнул ближе, теперь шум его дыхательного компрессора был единственным звуком, нарушавшим тишину в этой части базы. Все прочие отдалились, увязли. как в вате. Комиссар Тамас с неожиданным любопытством посмотрел на киборга, вглядываясь в безликие линзы оптического аппарата живой машины…

— Это не опасно, — успокоил Хаукон. В доказательство сказанного он снял перчатку. затем тронул одну из печатей. — Видите, со мной ничего не случилось.

Холанн медленно, очень мелкими шагами подошел ко входу в ангар. Ворота были обычными, тоже металлическими, по размерам пригодные для пропуска даже тяжеловозов со сланцевых карьеров. Когда‑то их покрывала синяя краска, но теперь от нее остались только редкие блеклые хлопья на ржавом, буро — коричневом фоне. Створки соединяла толстая черта сварного шва. Хорошего, сделанного на совесть шва. Кто‑то намертво заварил ворота, чтобы никто не смог попасть внутрь.

Или вырваться наружу?

Печати тоже были необычными, Уве никогда таких не видел. Большие, круглые, с тарелку величиной, из какого‑то светлого, с серым отливом материала, совсем не потемневшего от времени. Печати шли сплошной чередой по всему шву на воротах, а также с равными промежутками опоясывали ангар по периметру в две линии — на уровне глаз Холанна и под самой крышей.

— Серебро, — произнес за спиной высокий мальчишеский голос.

— Что? — не понял Уве, оборачиваясь.

— Это серебро, — повторил механик. Он снял рюкзак и положил прямо на снег. Из‑под капюшона выбилась неуставно длинная прядь светлых, соломенного цвета волос.

— А… — ответил Холанн, не зная, что тут еще можно сказать, и вновь повернулся к воротам. Только сейчас он заметил. что помимо традиционной аквилы по нижнему краю печатей идет какой‑то текст, глубоко выдавленный в металле. Холанн знал Высокий готик с пятое на десятое, ровно настолько, чтобы читать официальные преамбулы на особо важных документах. Но надпись оказалась несложной. На печатях раз за разом повторялось одно и то же.

Именем Его, словом Его, волей Его

Закрываю тебя навеки или до срока

Ради блага живущих и во их спасение

Уве медленно расстегнул ремешок на запястье, стянул перчатку. Холодный воздух куснул пальцы множеством коротких острых иголок, выстудил кровь и скользнул выше, почти к самому локтю. Холанн коснулся печати, провел по ней ладонью.

Комендант ждал чего‑то невероятного, необычного. Ждал, несмотря на то, что Тамас уже показал пример без всяких видимых последствий. Но сначала не было ничего, серебро оказалось холодным, впрочем, никак не холоднее всего остального. Обычный металл, гладкий, с четкими твердыми краями там, где впечатались символы и буквы.

А затем он почувствовал…

Это было похоже на шепот. Очень далекий, очень тихий шепот, неслышимый, но в то же время отчетливый. Прерывистый и отчаянный, но одновременно монотонный, словно зов автоматического маяка на космическом скитальце, потерпевшем бедствие тысячелетия назад.

Не трогай его…

Не смотри на него…

Не думай о нем….

— Думаю, здесь все в порядке… — тяжело дыша сказал Холанн, отступая на шаг, затем еще на один. И еще. Рука онемела. Уве торопливо взялся натягивать перчатку, но скользкая ткань не слушалась. Механик с высоким мальчишеским голосом и длинными светлыми волосами молча помог. Увидев ее совсем близко Холанн понял, что это не юноша, а молодая женщина, почти девочка. Поверх дыхательной маски без защитных очков на коменданта взглянули яркие зелено — голубые глаза. Когда она повернула голову, капюшон чуть сдвинулся и стало заметно, что помимо соломенных волос у девушки большие оттопыренные уши. Впрочем, это ее совершенно не портило.

— Будете проверять целостность всех печатей? — отрывисто спросил Тамас. — У Туэрки с собой необходимые инструменты.

— Н — не стоит, — хрипло сказал Холанн. И уже более твердо взяв себя в руки выговорил. — Да, я думаю, все в порядке. Необходимые бумаги оформим позже. Здесь… неудобно.

— Да, склонен согласиться, здесь холодно и вообще… — отозвался Хаукон Тамас, в его голосе не было ни капли сарказма. Комиссар снова внимательно взглянул на молчаливого и неподвижного сервитора — носильщика, замершего памятником самому себе.

— Спасибо, — тихо сказал Уве девушке с большими глазами и ушами. Она кивнула и закинула за плечи рюкзак. Холанн ощутил странный укол в сердце, непонятное чувство, которого ему еще никогда не приходилось испытывать. Вдруг ему стало очевидно, что ей совершенно не следует таскать такую тяжелую ношу… Но сказать Уве ничего не успел, его опередил комиссар.

— Давайте возвращаться, — подытожил Тамас. — Глянем на лазарет и пойдем дальше по вашему списку.

Глава 12

Боргар был очень молодым Арбитром, молодым относительно среднего возраста, конечно. Но много повидал и думал, что уже ничто не сможет его удивить, а тем более устрашить. Весь страх и ужас, что были отпущены ему, Владимир отбоялся в детстве, побывав в руках культистов. Он ожидал всего, от пустого зала до подпольной лаборатории или запретного алтаря с человеческими жертвами.

И все же, всматриваясь в передаваемое черепом изображение, делая пикт за пиктом, Владимир закусил губу, радуясь, что в каре он один. За исключением сервитора связи, который все равно никогда и никому не расскажет, как болезненно исказилось лицо командира при виде логова культистов. Исказилось от секундного приступа неконтролируемого, инстинктивного страха.

Было отчего ужаснуться.

Роте А наконец‑то повезло, культистов удалось застать врасплох. То ли враги рода человеческого настолько освоились здесь, что чувствовали себя в полной безопасности, то ли по какой‑то иной причине, но основная боевая сила противника оказалась в ином месте. Еще сыграло свою роль то, что энфорсеры появились в дальней части склада, которая очевидно не использовалась и даже не была освещена. Рота продвинулась тихо и незаметно, скрываясь в тенях, за опорными колоннами и частично демонтированными подъемниками.

То, что она увидела, на несколько секунд парализовало волю Дживс.

В свое время это действительно был склад, причем большой — ниши для каров — тяжеловозов, направляющие стойки для подъемных платформ с особо массивными грузами. Прямоугольные, ныне намертво заваренные люки в высоком — метров под двадцать — потолке. Здесь даже было настоящее электрическое освещение (впрочем, на три четверти вырубленное), а не колбы со светящимся газом. По углам еще лежали небрежно сметенные куски пластмассовых коробок и крепежной ленты.

Сейчас склад был превращен в нечто среднее между полевым госпиталем, хранилищем протеиновых полуфабрикатов "третьей перегонки", камерой показательных казней и медицинской лабораторией. У дальней стены, противоположной той, откуда появились энфорсеры, возвышалось нечто вроде алтаря с большими электрическими разъемами и непонятными деталями. Алтарь курился едва заметным дымком, ударившим в одорореспиратор Дживс тяжелым запахом сожженной органики. Рядом с сооружением стояло две самых обычных тачки с лопатами и большой металлический короб на колесиках. Одна из сторон была откинута на петлях, открывая большую кучу даже на вид рыхлого и жирного пепла. Из серых хлопьев торчали черные, обугленные обломки костей.

Вокруг алтаря лежали брошенные в беспорядке трупы, много трупов. Вполне обычных на вид, человеческих, насколько можно судить по беглому взгляду, хоть целых среди них почти не было. Может быть десятка три или четыре покойников, точнее того, что от них осталось. Тела будто пропустили через пищевой комбайн фабричной столовой.

Дживс торопливо отключила одороколбу, боясь потерять сознание от многократно усиленного запаха горелого мяса. Но это помогло лишь частично — смрад все равно пробивался сквозь фильтры, как молотом бил. Но самым ужасным был даже не вид изувеченных трупов и импровизированного открытого крематория. Не запах смерти, скверной, нехорошей смерти.

У дальней стены стояли четыре масляно поблёскивающих металлом стола, чьи ощетинившиеся иглами и лезвиями десятки поднятых механодендритов, напоминали знающему человеку пыточные приспособления Госпитальерок. И безумные приспособления не простаивали без дела. Проникновение энфорсеров оказалось столь быстрым и бесшумным, что культисты и немногочисленная охрана просто не заметили скрывающиеся, темные фигуры в громоздкой угловатой броне и специальных плащах, огнеупорных и пуленепробиваемых. Враги продолжали заниматься привычным, обыденным делом.

На глазах у Дживс, двое культистов в бесформенных тёмных балахонах подошли к 'загону' из металлических углов и проволоки, где, если верить показаниям ауспекса, находилось около двадцати человек. Живых людей. Приоткрыв калитку, один из врагов рывком вытащил наружу связанного пленника. Разнесшийся было по залу женский крик был незамедлительно прерван коротким ударом в живот. Четыре руки быстро закинули жертву на стол, фиксируя её цепями. Высокой нотой взвизгнули лезвия. Мгновенье спустя звук сменился утробным гудением, когда механодендриты коснулись живого тела.

Руки Дживс свело судорогой, палец замер на спусковом крючке, но приказ арбитра Сименсена оказался сильнее естественной ненависти к Ереси и ее проклятым слугам. А приказ был предельно четким — если представится хоть малейшая возможность, преступления еретиков должны быть зафиксированы. Лучше всего — пиктами и съемкой.

Жизнь отдельно взятого человека имеет вполне определенную цену. Она высока, изменчива сообразно обстоятельствам, но конечна. И если на одной чаше весов несчастные жертвы культа, а на другой — еретики, судьба всего Танбранда и может быть Ахерона, арбитр не может и не должен колебаться в выборе.

Череп и несколько камер на шлемах энфорсеров продолжали работать, фиксируя для Боргара и его замысла действия культистов. Дживс ждала команды, а следом за ней ждала вся рота.

Спустя ещё несколько мучительно долгих секунд лезвия и захваты поднялись вверх. Управлявший столом культист отошёл от пульта и направился к жертве. Быстрым, но, как показалось Дживс, привычным движением культист запустил правую руку прямо во вскрытый живот и буквально вырвал наружу кусок ещё сочащейся кровью и желчью плоти. Преступник долго и внимательно смотрел на "добычу", сначала невооруженным глазом, а затем через какой‑то прибор с линзой и красной лампочкой подсветки. Затем разочарованно скривился и отбросил кусок подальше, в сторону алтаря и короба с пеплом.

Только сейчас, выдохнув, Арбитр поняла, что прекратила дышать. Тем временем, обездвиженную, но всё ещё живую женщину отправили вслед за отделенной от нее плотью. Один из стоявших чуть поодаль культистов сделал несколько шагов вперёд, откидывая полу балахона, доставая что‑то похожее на сварочный пистолет с тонким шлангом. Спустя мгновенье крошечный выглянувший язычок огня превратился в гудящую струю ослепительно белого пламени, окутавшего очередную жертву, принесённую на алтарь Тёмным Богам.

Но в отблесках горящего прометия Дживс удалось разглядеть, что помимо баллона с пирогелем под балахоном у культиста есть что‑то еще… Что‑то подвешено на поясе в непривычного вида перевязи..

Дживс отчётливо произнесла в микрофон ауспекса:

— У них пулевое оружие. Это 'Костенога'. Они служат культу.

"Костеногой" среди энфорсеров и вообще среди правоохранителей Ахерона прозвали Планетарного Комиссара, а заодно и всех его подчиненных.

Мгновение Леанор ждала ответа, боясь, что арбитр прикажет ждать дальше.

— Убейте их, — коротко приказал Боргар.

— Пленные? — Дживс потратила толику драгоценного времени на уточняющий вопрос. — Помощь выжившим?

Боргар отозвался без паузы, он определенно заранее обдумал ответ:

— Нет. Убейте культистов и дальше по плану. Теперь мне нужен каждый боец.

Энфорсеры уже развернулись в боевой порядок — полукругом, с группой резерва в тылу и усиленными флангами. Развернулись, залегли за немногочисленными укрытиями, щитами. Или просто на сером полу из смеси бетона и мелкого гравия, бросив перед собой рюкзаки с оснащением — слабое, но все же препятствие для возможного ответного огня.

— Огонь, — приказала Леанор, взяв на прицел голову одного из культистов. И с непередаваемым наслаждением наконец выбрала свободный ход спускового крючка.

* * *

— Я — Арбитр Владимир Боргар Сименсен, — произнес человек в длинном плаще с жесткими складками и броневыми накладками. Необычно яркие глаза без ресниц сверкали концентрированной яростью, сдержанной, как испепеляющий огонь в магнитной ловушке реактора. В одной руке арбитр держал дробовик поистине эпических размеров, с барабанным магазином на тридцать патронов. Другую простер вперед во властном жесте.

— Я рука Его, и воля Его. Повинуйтесь.

Кандидат сразу же нашелся. Кто‑то попробовал проскочить мимо арбитра, явно не думая о сопровождении, бряцавшем оружием и амуницией за лидером. Неуловимо быстрым жестом Сименсен коснулся головы беглеца свободной рукой. Полыхнула синяя искра, запахло паленым. Мертвец свалился на пол единого вещательного центра Танбранда, который транслировал новости и программы на Черный Город и округу.

— Тот, кто воспротивится моим приказам — умрет.

На то, чтобы взять под контроль весь центр и прилегающий район ушло совсем немного времени. Рота А, зачистив логово культистов, уже продвигалась на помощь, но даже в самом лучшем случае их не следовало ждать раньше, чем через час. Полиция уже слала запросы, которые Сименсен игнорировал. Администрация губернатора молчала, но иного Боргар и не ждал.

Через двадцать минут после начала захвата центр трансляции был полностью подконтролен роте Б, без потерь и ущерба. Техники перекинули электропитание от городских коммуникаций на автономные батареи, энфорсеры заняли круговую оборону, заминировав все, что не могли перекрыть огнем. Боргар пошел ва — банк и не собирался давать врагу ни малейшей возможности переиграть себя.

— Пятнадцать минут, — отрапортовал старший техник по воксу. — И мы сможем начать передачу на все полушарие.

Сервитор связи гулко проговорил:

— Планетарный Комиссар на связи. Срочный вызов. Личность подтверждена, линия защищена.

— Оперативно, — пробормотал Боргар и приказал механическому слуге. — Отклонить.

Говорить с бывшим Комиссаром было уже не о чем и незачем. Однако сервитор прогудел:

— Он… — человек — машина сделал паузу, словно электроника, заменившая ему четыре пятых мозга могла удивляться. — Он умоляет выслушать его.

— А губернатор? — спросил Владимир, не столько из интереса к действиям Теркильсена, сколько перебарывая приступ нешуточного удивления. Конечно, хитрости и происки Ереси безграничны, но все же…

— Связи с губернатором нет, — добросовестно доложил слуга.

— Прямую связь отклонить, — приказал Боргар после короткого раздумья. — Двойная шифровка, телеграфная передача и голос через тебя.

— Исполняю, — вымолвил сервитор.

Боргару приходилось слышать о "трюке Сирены", когда культисты брали под контроль сознание собеседника с помощью особых голосовых приемов. Но у сервитора оставалось ровно столько мозговой ткани, чтобы обеспечивать координацию движений и функционирование биологической его части. Никакие ухищрения не могли повлиять на искусственного связиста, особенно если сервитор сам будет пересказывать арбитру речь Комиссара, упрощенную до предела и переведенную в текст бездушной автоматикой. А Боргару было интересно, чем Ересь постарается его купить или запугать.

— Исполнено, — произнес обычным механическим, невыразительным голосом сервитор. — Начинаю.

Он молчал секунд пять — шесть и затем сказал:

— Сименсен, вы атаковали моих людей и пустили по ветру результат полугодовой работы. А теперь захватили центр вещания. Я требую объяснений.

— Непохоже на мольбу, — отметил Владимир. — И, думаю, ответ очевиден. Я намерен воззвать к Танбранду напрямую. К полиции, планетарной обороне и администрации. У меня есть доказательства, что вы предались Ереси. Сейчас я их обнародую… через двадцать минут, — арбитр решил, что на всякий случай следует добавить времени. Чтобы ввести противника в заблуждение. — Я не могу вас победить своими силами, но не позволю вершить свое дело дальше. Посильными средствами.

— Вы ввергнете Танбранд в хаос. А затем и всю планету. Ущерб и жертвы будут неисчислимы.

— Пусть так. Пока на Ахероне жив хоть один слуга Арбитрес, культу здесь не бывать.

— Вы убьете сотни тысяч людей, — снова воззвал комиссар.

— Возможно. Но лучше им умереть, чем пойти под руку Тлена.

— Не надо.

Это прозвучало так необычно и неожиданно, даже в устах бесстрастного посредника, что арбитр нахмурился в недоумении.

— Я… действительно… умоляю. Остановитесь, — продолжил комиссар посредством сервитора. — Подождите. Вы неправильно поняли. Я объясню. Мы объясним. Губернатор Теркильсен будет в Танбранде через двадцать минут. У центра — через десять. Ровно полчаса — и вы узнаете все.

— И пока я буду ждать, вы начнете готовить штурм, — подхватил Владимир. — Я думал, что еретики изобретательнее. Вам не погубить Ахерон.

— Глупец. Невежественный глупец, — произнес сервитор, и арбитр невольно усмехнулся. Наконец‑то враги Империума и человечества не выдержали, показали истинное лицо.

— Дурень… — неожиданно сказал Комиссар. — Ты сделал верные наблюдения, но неверные выводы. Мы не губили Ахерон. Мы пытаемся его спасти.

Глава 13

В госпитале царила суета, и Уве не сразу понял, насколько четко организован медицинский кавардак. Личный состав отправлялся на осмотр повзводно, заранее робея от могучего баса и сурового взгляда гарнизонного медика. Один санитар затягивал на руке очередного обследуемого жгут и заученно говорил 'Кулаком работай', второй вонзал в набухшую вену иглу и наклеивал на мгновенно наполнявшуюся пробирку этикетку. Третий снимал жгут, сноровисто пшикал из баллона пластырем и напутствовал 'Свободен'. Когда пробирок набиралась дюжина, Александров тряс бородой и уносил очередную партию за дверь с надписью 'Только для персонала'. Помимо этого, медик выбирал наугад одного солдата из каждой дюжины солдат, брал пробу зондом в горле и помещал образец в пробирку. В целом обследование подозрительно напоминало конвейер.

Узрев гостей, медик засопел, передал бразды правления четвертому, наименее загруженному санитару, который работал на автоклаве, освящая и обеззараживая скудный набор игл, а также прочих инструментов. Александров проводил комиссара с комендантом за дверь "Только для персонала". Сервитора оставили снаружи, но Уве прихватил с собой блокнот для заметок.

За дверью — солидной, металлической, со штурвалом и четверным запором на все стороны косяка — оказалась лаборатория. Поскольку Холанн совершенно не разбирался в медицине, он понял только, что лаборатория белая, довольно большая, с прозрачными окнами в потолке и массой непонятных приспособлений. В дальнем конце зала расположилась еще одна дверь, столь же солидная, с нарисованным через трафарет черепом и надписью "карантинный блок, не входить без …". Последнее слово немного облезло от старости и без чего нельзя входить — осталось для Уве неизвестным.

— Экономишь снасть? — неприветливо поинтересовался Тамас, который заметил и оценил работу четвертого санитара. — У тебя целый склад этих иголок и прочих ножиков.

— Экономлю, — Александров и не подумал оправдываться. — Запас есть, но он в заводской упаковке, стерилен и герметично запаян. Пусть так пока и лежит, вскрыть никогда не поздно.

— А если вдруг чего‑нибудь?.. — неопределенно предположил комиссар.

— Вот сразу видно командирскую косточку, — вздохнул медик. — Раненые куда‑то исчезают, а потом возвращаются, сами собой, исцеленные и вновь готовые нести смерть врагам Его и всего людского рода. А как это происходит — никому неинтересно. Тебе прочитать лекцион о кругообороте инструментария в "cura militum"?

— Нет, обойдусь, — сказал Тамас, обдумав предложение. — Мы за другим. Как обстановка? Как наш… хворый?

— Сидит в герметичном боксе, — пожал плечами медик и махнул в сторону двери с черепом. — Точнее лежит, ему все‑таки малость поплохело, температура поднялась. Однако состав крови такой, что он должен уже быть при смерти, но ничего подобного не наблюдаю. Скорее бы геликоптер из Города… Еще я отловил второго больного, со схожими симптомами, но, похоже, на более ранней стадии. Точнее, он сам пришел, четверть часа назад.

— Да, ты у личного состава в авторитете, — констатировал Тамас, как само собой разумеющееся. — И как с этим… новичком?

— Посадил во второй бокс, обвешал самописными датчиками. Теми, что работают. Сейчас с последней партией анализов для гарнизона закончим — буду делать ему биопсию печени. Есть и третий карантинный, но его я запер уже на всякий случай, там чистейший случай ОРЖ. Прооперировал, полежит пару дней.

— А, понятно, — хмыкнул Тамас. — А с первым? Может ему тоже… биопсию?

— Знаешь… — медик помолчал. — Не хочу я его трогать. На него обезболивающее не действует, а наркоз я что‑то не очень хочу давать. Сдадим городским, и пусть там решают, берут пробы и прочее.

— Боишься? — уточнил комиссар, без подначки, просто уточняя факт.

— Да. Во — первых, за него. Во — вторых, за всех нас. У меня все‑таки очень бедный набор инвентаря. Бедный и старый. А пациент, … он какой‑то неправильный. Совсем неправильный. Не болеют так люди. Пусть его изучает городской мортус со всеми его финтифлюшками. А то у меня даже перспицилум, сиречь электроскоп почти не работает.

Тут Холанн решил, что пора и ему вступить в разговор. Комендант ощутил некоторую несообразность и неудобство от того, что его, ревизора из самого Танбранда, таскают по Волту, как дохлую крысу на веревочке.

— Позвольте полюбопытствовать… — начал он и осекся. Оба военных разом повернулись к коменданту и уставились на него с таким видом, словно заговорил тот самый "электроскоп", что бы это не было. Уве внезапно ощутил себя очень маленьким. Медик и так смотрел на него сверху вниз, а Тамас, хоть и был почти одного роста с комендантом, но казался гораздо выше. Наверное, из‑за невидимого, но вполне ощутимого чувства собственного достоинства и превосходства.

— А что такое ОРЖ? — выговорил через силу, почти пискнул Холанн.

Александров почесал бороду и пояснил:

— Это значит "острое расширение желудка".

— Жаргон такой? — растерялся Уве, который только приготовился записывать.

— Ну зачем же, — усмехнулся Александров. — Вполне себе диагноз. Желудок расширился, болит, грозит порваться. Но вообще это обычно расшифровывают как "Очень резво жрал". По основной причине возникновения.

Что‑то странно заквакало над самым ухом, Холанн вздрогнул и нервически оглянулся. Оказалось, это подал голос вокс, скрытый под комбинезоном комиссара. Только сейчас Уве заметил черную горошину, скрытую в ухе Тамаса, от которой к воротнику тянулся тонкий черный провод. Получается, комиссар все время был на связи… а с кем на связи? Додумать мысль комендант не успел. Хаукон скривился, словно глотнул витаминного коктейля из обязательного "зимнего" набора. И очень мрачно сообщил:

— Вокс — оператор звякнул. К нам летят гости. Не запрашенцы, а уведомленцы.

— Слава Ему, — с облегчением выдохнул Александров так, что поток воздуха шевельнул волосы на голове Холанна. — Наконец‑то. Сейчас подготовлю хворого к транспортировке.

— Уведомленцы, — с тем же выражением повторил Тамас, и медик неожиданно погрустнел, затем пояснил для Холанна:

— Прибывает тот, кто не запрашивает разрешение на посадку, а уведомляет, что намерен приземлиться, в силу имеющихся полномочий. Это никак не мортусы.

— Ваш сервитор слишком заметный, — во вздохом сказал Тамас коменданту. — Довольно распространенный когда‑то образец штабного вспомогателя. Я их давно не встречал, таких уже не делают. Замаскирован под носильщика, но разъемы и оптика слишком характерные.

— А зачем он такой, и при чем мой носильщик? — спросил Холанн. За последние пару дней он уже столько раз окунался в необычные, удивительные события и переживания, что очередная шокирующая новость уже не удивляла и не шокировала. Скорее просто принималась к сведению.

— За вами следили, используя сервитора как приемник и передатчик. Их в том числе для этого и делали — чтобы контролировать ситуацию непосредственно на месте из штаба. Думаю, тот, кто снабдил вас этим киборгом очень хотел получать новости как можно скорее.

— Ангар, чтоб его… — сказал Александров.

— Да, скорее всего, — меланхолично отозвался Тамас. — И к нам летит комиссия с мандатом от самого губернатора.

Волт и раньше не был особенно многолюден, теперь же словно вымер. Очевидно личный состав, демонстрируя владение особой солдатской магией, учуял грядущие неприятности и коллективно испарился, кто куда. Холанн видел только наблюдательные вышки и далекие, едва различимые фигуры часовых у лазпушек. Комендант удивился, почему комиссар Тамас не организовал хоть какую‑то встречу прибывшим, но счел за лучшее не делиться сомнениями и соображениями. Собственно говоря, Хаукон совсем потерял интерес к Уве, полностью поглощенный новой заботой.

Холанн подумал, не следует ли ему также куда‑нибудь скрыться, подальше от проблем, но внутренний голос нашептал, что теперь счетовод какой‑никакой, а все‑таки комендант, формально первый человек на базе. Поэтому Холанн тащился за быстро, размашисто шагающим Тамасом, придерживая то и дело соскальзывающую маску. При этом комендант неумело и шепотом ругался, проклиная судьбу, занесшую его себя, ненормальные порядки Волта, а более всего — странный ангар, вокруг которого закрутилось столько интриг и хитросплетений. Впрочем, дыхания надолго не хватило и большую часть пути Холанн глухо, нечленораздельно бурчал в маску.

Три здоровенных черных геликоптера не снизошли до посадочной площадки у центра связи и приземлились прямо у "восемнадцатого". К тому времени, как комиссар с комендантом добрались до уже осмотренного этим утром объекта, лопасти винтов неподвижно обвисли, а двигатели затихли. Из угловатых машин без опознавательных знаков высыпали вооруженные люди в стандартных комбинезонах арктических рабочих, с дополнительными бронепластинами и еще какими‑то приспособлениями, назначения которых Уве не знал. Несколько бойцов были обряжены в сплошные доспехи с глухими шлемами. Оружие у них соответствовало — что‑то большое и тяжелое, с толстыми кабелями или шлангами, ведущими к коробам за спиной. Может быть огнеметы, может какое‑то лучевое оружие. Уве отметил дыхательные маски рядовых бойцов — не обычные респираторы с углекислотной батареей, и не стандартные рабочие "хоботы", а что‑то непривычное, похоже замкнутого цикла, с очень большими прямоугольными стеклами.

Прибывших было человек пятнадцать или двадцать. Предводительствовал, по всей вероятности, верзила ростом метра под два, в роскошно декорированном штурмовом панцире, но без оружия. Или по крайней мере без видимого оружия. Повинуясь его коротким, скупым движениям, команда рассыпалась полукругом, охватив ту сторону ангара, где располагался вход. Причем часть бойцов развернула оружие на внешнюю сторону, а часть взяла под прицел сами ворота. Среди последних оказались все, кто носил доспехи и большие, даже на вид очень убойные пушки.

От вида всех этих приготовлений Холанну стало очень зябко и очень страшно, прямо как при встрече с орком Сникротом. Несколько секунд комендант размышлял, как ему следует поступить, но и тут Тамас опередил.

— Ваше предписание? — вежливо, но твердо настоял разжалованный комиссар, обращаясь к вождю "уведомленцев". — Я хотел бы взглянуть на него.

Двухметровый здоровяк протянул запаянный в пластик лист бумаги. Как определил Уве наметанным взглядом — бумага была настоящей, не пластиковая и даже не переработанный эрзац. Солнце отражалось в поляризованном стекле шлема верзилы и больно кололо глаза Холанну.

— Проверьте реквизиты, — негромко сказал Тамас коменданту, возвращая Уве к реальности. Разжалованный комиссар не сделал ни единого лишнего или просто угрожающего движения, но атмосфера ощутимо сгустилась, помрачнела.

Холанн медленно подошел поближе, каждый шаг давался ему с трудом. Уве протянул руку к мандату, радуясь, что маска закрывает половину его лица и потому со стороны не видно, как дрожат губы "коменданта". Однако дрожь в руке он сдержать не смог.

Удивительное дело, но больше всего страха нагоняло не обилие вооруженных людей, явно привычных к разным непотребствам, а вот этот документ, написанный от руки профессиональным каллиграфом на отличной бумаге, с несколькими круглыми печатями администрации Губернаторства. Предписание вселило в душу профессионального бюрократа робость, граничащую с паническим ужасом. Верзила отпустил документ на мгновение раньше, чем Холанн успел его подхватить, и лист непременно упал бы в снег. Но стоящий рядом боец плавным, слитным движением подхватил планирующий прямоугольник, словно достал его из воздуха. Подхватил и также молча протянул коменданту.

— Все верно, — выдавил наконец Холанн, внимательно изучив мандат. — Чрезвычайное предписание от господина Бента Теркильсена… Все должным образом завизировано, печати в наличии, подпись соответствует…

— Я требую подтверждения, — неожиданно вымолвил Тамас. — Представленный документ не кажется убедительным.

— Неповиновение? — глухо спросил мужик в штурмовом панцире. Голос, исходящий из‑под шлема, похоже, был дополнительно искажен скремблером, поэтому звучал совсем замогильно.

— Предосторожность, — с ледяным спокойствием ответил Хаукон Тамас. — Мне не нравится все, что происходит последние двое суток. Губернатору нет нужды устраивать сложные комбинации, чтобы проинспектировать старый опечатанный склад. Поэтому я прозреваю здесь измену и заговор. Подтвердите свои полномочия.

— Я пущу в расход весь ваш убогий Волт, — без компромиссов и промедления пообещал "панцирь".

— Слуге Империума не пристало бояться смерти. При этом вокс — оператор сидит на ключе и открытой связи, он готов позвать на помощь в любой момент, — сообщил Тамас. — Даже если вы и сумеете заглушить передачу, придется перебить весь гарнизон. Из замечательных автоганов "Impera‑Gladio", которые, насколько я помню, не состоят на вооружении самообороны и полиции. И оставят в телах много характерных пуль. Этого вам уже не скрыть. Так что — я жду подтверждения.

Тяжелая пауза повисла над переговаривающимися сторонами. Внешне не произошло ничего, но Хаукону показалось, что стволы прибывших как‑то разом чуть приподнялись. Почти незаметно. А комиссар Тамас положил руки на пояс, коснувшись кобур с пистолетными рукоятками, на которых были точно такие же клейма — печати, как и на оружии прибывших. И хотя со стороны ситуация казалась немного забавной — один невысокий человек против целого отряда головорезов — лицо Хаукона было совершенно безмятежным, а в позах противостоящих бойцов появилась тень нервной настороженности. И каким‑то шестым чувством Холанн понял, что "гости", несмотря на численное превосходство, тяжелое оружие и явную привычку к убийству — не боятся комиссара, но воспринимают его как смертельно опасного противника.

Человек в панцире медленно поднял вверх левую руку, ладонью вперед, словно призывая к миру, и стволы винтовок синхронно опустились. Неспешно, словно к рукам у него были привязаны грузила, человек снял шлем. Холанн не узнал его, хотя определенно где‑то видел эти жесткие, рубленые черты лица, обширные залысины и большие темные глаза, холодные, как кусок льда в океане Ахерона. А Тамас неожиданно отступил на шаг, склонился в сдержанном поклоне и сложил руки на груди.

— Я не препятствую, — четко и довольно быстро сказал комиссар.

— Принимается, — сказал главарь прибывшей команды, и теперь Уве узнал его. Точнее узнал голос — губернатор Теркильсен оказался не очень похож на свои официальные пикты, но его голос много раз слышал каждый обитатель Танбранда.

Ворота вскрыли быстро, промышленным электрорезаком, который запитали напрямую от ближайшего геликоптера. В процессе сего действа Тамас не сдвинулся с места, лишь проговорил что‑то в воротник комбинезона. Сквозь стон и визг разрезаемого металла Холанн расслышал только что‑то про боевую готовность, "не приближаться…" и "по казармам". Надо полагать, комиссар приказал личному составу Волта сидеть по углам, не приближаться к ангару и быть наготове. Серебряные печати не снимали. резали прямо через них. Светлый металл разбрызгивался мелкими каплями, Уве чуть вздрагивал при виде такого святотатства.

Наконец старые заржавленные петли заскрипели, и впервые за десятилетия солнечный свет проник внутрь "восемнадцатого".

Сначала ничего не произошло. Уве стоял чуть в стороне — сам незаметно для себя, шаг за шагом сместился, подальше от губернатора и комиссара. Поэтому Холанн поначалу не увидел, что укрылось внутри старого склада. Зато увидел, как единым движением, словно волна под напором урагана, качнулся назад строй бойцов с черных геликоптеров. Тамас остался на месте, но страшно побледнел, разом, будто у него откачали всю кровь. Комиссар пригнулся и присел на полусогнутых ногах, вытянув вперед руки со скрюченными пальцами. Жест получился таким, словно Хаукон не мог понять — то ли надо вступать в бой, то ли закрыться от неодолимой силы.

Кто‑то из бойцов сделал несколько заплетающихся шагов в сторону, сорвал маску и, упав на колени, начал шумно блевать прямо на вытоптанный, посеревший снег. Остальные мелкими шажками отступали, похоже неосознанно. Губернатор был единственным, кто двинулся не от ворот, а наоборот, к ним. Шлем он то ли уронил, то ли бросил на землю. Наклонившись вперед, словно преодолевая сильнейший ветер, Теркильсен сделал несколько шагов, почти вошел внутрь… А затем развернулся и пошел обратно. Губернатор чуть пошатывался, но в целом держался более — менее уверенно, он прошел рядом с комиссаром Тамасом, как мимо пустого места, даже бровью не шевельнув. Только бросил уже через плечо пару быстрых непонятных слов и проследовал к ближайшему геликоптеру. Следом за Теркильсеном потянулись его солдаты, гораздо быстрее, чем можно было бы ожидать от телохранителей, прикрывающих отход командира. Похоже все восприняли отступление с невыразимым облегчением. Того, кто продолжал поливать снег рвотой, споро подхватили под руки и утащили за собой.

И все закончилось. Лопасти геликоптеров рубанули воздух, взмели снег, расшвыряли серо — белые крошки, как крошечную шрапнель. Геликоптеры один за другим поднялись в небо, не тяжело и солидно, как обычные грузовозы, а быстро, словно подпрыгивая. Через минуту или две лишь далекое гудение свидетельствовало о том, что совсем недавно здесь происходили загадочные и удивительные вещи

Холанн медленно, как во сне, стащил набившую оскомину маску и обтер лицо снегом Крупинки льда больно укололи кожу. Уве глубоко вдохнул морозный воздух, ощутив легкую эйфорию и подъем сил.

"Только не забывать вдыхать" — напомнил он себе и заглянул в ангар номер восемнадцать.

Холанн ожидал чего угодно, хотя по поведению Теркильсена уже стало ясно — ничего опасного в ангаре нет. И все же… Чтобы подойти к створке и посмотреть внутрь надо было сделать три шага. Каждый дался с таким трудом, будто комендант натянул цельнолитые свинцовые сапоги. На грудь словно положили тяжелую плиту, которая давила и давила, всячески препятствуя движению. Ноги онемели, Уве приходилось смотреть на них, чтобы контролировать шаги. Во рту стало разом кисло и горько, вяжущая слюна обволокла язык, как будто счетовод хлебнул полную ложку прометия. В голове бился неслышимый, но в то же время отчетливый крик.

Не трогай его…

Не смотри на него…

Не думай о нем…

И наконец Холанн увидел.

Это было слишком ужасно, чтобы объять и понять все сразу, одним взглядом. Глаза Уве выхватывали отдельные обрывки, кусочки мозаики, а вопящий от ужаса разум отказывался признавать увиденное. А самое страшное заключалось в том, что Уве никогда не видел ничего подобного, не представлял, что такое вообще может существовать. Но при этом прекрасно понимал суть и назначение любой, самой причудливой и загадочной вещи, на которую падал его взгляд.

Алое, красное, буро — черное. Пятнами, потеками, смешанное с ржавчиной. Здесь была кровь, очень много крови, для веселья, для устрашения, для жертвы Повелителю Битв. Окалина и застывшие капли расплава — это видело огонь, много огня, буйного и жадного до плоти. Металл всюду, но одновременно и не металл. Точнее металл… не мертвый, как положено быть переработанному куску железа, прошедшему плавку и завод промышленного мира. Угрожающий, страшный металл, видящий слепой поверхностью, покрытой раковинами и глубокими выбоинами. Шрамы, настоящие шрамы там, где некогда крепились гнусные тотемы. Грубые арматурные шесты, зазубренные и заточенные, под оторванные головы, дабы славить Собирателя Черепов.

И знаки, нечестивые знаки. В большинстве своем два — выжженные, выгравированные, нарисованные, выцарапанные. Намертво впечатанные в недобрую, злую сталь. Звезда о многих лучах, вписанная в круг. И подобие паука, растопырившего четыре короткие толстые лапы.

Голова закружилась, все вокруг поплыло. За плечом словно кто‑то злобно рассмеялся, повторяя с ехидной радостью:

"Ты слабый… негодный… бесполезный…"

Уве пришел в себя уже далеко за воротами, и то лишь отчасти. Он стоял на четвереньках, желудок подступил к самому горлу, извергая содержимое подобно испорченному канализационному насосу.

Как добропорядочный гражданин Танбранда Уве избегал постыдного опьянения амасеком, но дважды ему все‑таки довелось напиться по — настоящему. Тогда Холанн думал, что хуже быть никак не может. оказалось — может. Причем многократно.

Кто‑то хрипло закашлялся совсем рядом. Скосив воспаленный глаз, отзывающийся болью при каждом движении, счетовод заметил ноги, а затем и самого комиссара целиком.

— Что это?.. — выдохнул Уве, так и не сумев отплеваться от мерзкого кислого привкуса во рту. Кости ломило, особенно в суставах, как при высокой температуре, кишки словно завязывались в узел сами собой, скользя в животе, как холодные скользкие змеи. Комендант попытался встать, но получилось только наполовину, он не сумел удержаться на ногах и присел на одно колено, опираясь на руки. Снег холодил руки, пальцы сводило мелкими судорогами, начинавшимися от запястий.

— Это техника, — сказал Тамас, отступая еще на шаг. Судя по виду, комиссару тоже было плохо, но то ли выдержки у Хаукона оказалось побольше, то ли привычка к разным неприятностям сказалась. а скорее всего и то, и другое. — Я бы сказал, три "Леман Расса", остальные — "Химеры" и "Саламандры". Со снятым вооружением.

— Не бывает таких машин, — выдохнул Уве, опускаясь на второе колено и чувствуя, что сейчас его вывернет наизнанку. Крепкие жесткие руки крепко ухватили его за плечи, и комиссар потащил коменданта от ворот, делая частые остановки. Наконец, метрах в двадцати от ангара Холанн почувствовал, что мертвящая хватка неизвестной пакости ослабевает. Он даже задергал ногами, пытаясь двигаться самостоятельно, но Тамас протащил его еще метров пять и после отпустил, как мешок с зелёным сойлентом.

— Не бывает… — проговорил через силу Холанн, держась за живот обеими руками.

— Бывает, — сказал Тамас. — Если это техника Хаоса. Оскверненные Ересью, искаженные машины.

Уве привалился спиной к серой, шершавой стене склада, суча ногами перебрался за угол, так, словно укрывался от незримого, злобного взгляда ангара номер восемнадцать.

— Откуда… — только и смог вымолвить он.

— Понятия не имею. Техника наша, затрофееная еретиками. Печати инквизиторские, наверное это была улика в каком‑то большом деле об измене. Ошибка в документах или улика не понадобилась, или запросы все еще путешествуют по бюрократическим дорогам Империума… Но тут интересно другое.

Комиссар почти оправился от потрясения и злого воздействия вскрытого могильника. Он снова казался прежним — сдержанным, уверенным, очень спокойным. Только расширенные зрачки и глубокие складки на лбу свидетельствовали о том, что Тамас отнюдь не спокоен и отнюдь не в порядке.

— Вы обратили внимание на лицо губернатора?

— Нет, — со злостью отозвался Холанн.

— А я обратил. Не знаю, что он хотел найти здесь, но в ангаре этого точно не оказалось…

Комиссар отряхнул с комбинезона ледяные крошки и снежную пудру, с силой выдохнул и пригладил растрепанные волосы.

— "Закройте сами", — со злостью буркнул он, наверное, цитируя прощальное напутствие Теркильсена. — А народ будет падать в обморок от одного прикосновения к воротам. Надо вашего сервитора послать, авось не сломается… А вот и наш добрый лекарь.

Холанн оглянулся в направлении, которое указал комиссар. Там обнаружился не только Александров, но и еще какой‑то странный тип. Тип был одет в какую‑то белую хламиду. Хламида развивалась на слабом ветру, как флажок ветроуказателя, в прорехах мелькало бледно — желтое тело. Странный человек, похоже, вообще не чувствовал холода и очень целеустремленно шагал подпрыгивающей, вихляющей походкой. Как будто каждый сустав обрел способность к перемещению во всех плоскостях одновременно. руки делали окружные хватающие движения, ноги выписывали дикие кренделя, но при этом человек в белом рванье двигался очень быстро, медик не мог его догнать… Или не хотел.

Видимо, злотворное влияние эманаций Хаоса наконец отпустило Холанна. Теперь Уве отчетливо осознал, что Александров не гонится за пациентом — а это был именно пациент в остатках больничной накидки — но следует за ним на безопасном расстоянии и истошно кричит:

— Убей его, Хаук, убей! Убей!!!

Холанн никогда не видел, как в действительности стреляет огнестрельное оружие. Он ожидал, что все будет как на быстропиктах или в развлекательных передачах — эффектная поза стрелка, шум, огонь из стволов… Но оказалось совсем иначе.

Как Хаукон выхватил пистолеты Холанн вообще не заметил — взгляд коменданта ухватил только размытое движение обеих рук. Мгновение, и кобуры опустели, а Тамас замер, сгорбившись, вытянув стволы в напряженных руках, будто прячась за ними. Беглец из больницы тем временем приблизился настолько, что можно было рассмотреть белки его глаз — обретшие странный пепельный оттенок, с мутными, неправильной формы зрачками, похожими на чернильные кляксы.

Звуки выстрелов ударили по ушам, как кнутами защелкали. Они казались негромкими, но буквально били по барабанным перепонкам, так что Холанн взвыл от неожиданной резкой боли. Не было снопов огня, срывающихся с дульных срезов, только дымок и черные мошки, отлетающие от пистолетов в стороны. Мошки падали на снег и злобно шипели, как мелкие сквиги в клетке.

"Гильзы" — понял Уве.

Комиссар стрелял очень быстро и очень точно, не промахнувшись ни разу, но Холанн, конечно, не мог этого оценить. Три пули легли точно в лоб и переносицу жертвы, остальные раскрошили ей правое колено и бедренную кость. Уже по сути убитый пациент рухнул на одно колено, поднял к небу окровавленное лицо и судорожно закашлял. С каждым приступом изо рта вырывалось алое облачко из множества крошечных капель. В кашле умирающего — или мертвого? — было что‑то противоестественное, он через равные промежутки времени с булькающим звуком вдыхал, затем также равномерно кашлял.

Наконец хламидоносец отбулькал и упал, судорожно дернул всеми конечностями сразу и окончательно затих. Тем не менее Тамас выстрелил еще трижды, целясь в затылок и шею. Уве машинально сделал шаг к трупу, но наткнулся на выставленную руку комиссара.

— Не подходите. Не стоит.

Медик, обогнув труп по широкой дуге с наветренной стороны, тяжело дыша, добежал до комиссара и коменданта.

Оба смотрели на него с безмолвным вопросом.

— Заболевание категории 'ноль', — произнес Виктор, переведя дух, голосом тусклым, как небо над Черным Городом. — Этот внезапно встал, сумел как‑то вскрыть дверь бокса — впрочем, никто и не ожидал от него такого, могли не заблокировать — и пошел. Напрямую к ангару, как по ниточке. Говорил — 'Мне нужно на построение'. Санитар на выходе, к счастью, слишком удивился и испугался, чтобы его останавливать.

— Но… зачем? — перебил медика Уве.

— Вы знаете, я не спросил! — заорал медик в голос, неожиданно резко. Но почти сразу взял себя в руки и продолжил почти спокойно. — Я бы предположил, что он хотел попасть туда, где больше людей. И это подсказывает мне…

В нагрудном кармане у Виктора внезапно запищал вокс. Тот выхватил его, прижал к уху. Заговорил:

— Слушаю! … Ферменты запредельно высокие? Что с мочевиной? В пять раз… Какой номер? Понял. Одеть противочумные костюмы на весь персонал. Из изолятора не выпускать. При попытке сопротивления — стрелять в голову, труп сжечь.

— Поздравляю, — произнес он все тем же ничего не выражающим тоном, — У нас второй случай. Те же симптомы.

— Действуем согласно плану? — удивительно спокойно спросил комиссар.

— Да, с текущей минуты.

— А губернатор?

— Они с командой контактировали с Волтом минимально, но всякое возможно. В любом случае, возвращать уже поздно. Сообщение он прочтет. Дальше — его дело.

У них и план готов, с ужасом подумал Уве, они ждали… они этого ждали…

— Изоляция вторичных контактов у нас уже произведена, не считая губернатора, первичных, в сущности, тоже, это просто весь персонал базы, — быстро заговорил медик, похоже не столько для собеседников, сколько проговаривая заученную давным — давно последовательность действий. — Теперь ежедневный анализ крови и изоляция заболевших. Это, — он мотнул подбородком в сторону алого пятна на снегу, — сжечь. Полный карантин, режим вооруженной готовности и сообщение в планетарное командование, что у нас…

Александров замолчал и мотнул головой, словно ему на горло уже легла чья‑то невидимая рука.

— Многовато для одного дня… — сказал Тамас, перезаряжая пистолеты. В голосе комиссара Холанну послышалось опустошение. Опустошение и безмерная усталость. — Многовато. Сообщаем, что у нас вспышка эпидемии, класс 'ноль'?

— Это не просто эпидемия класса 'ноль', — коротко ответил Александров, уже поворачиваясь в сторону медицинского ангара. Сказал, как гвоздь в доску вбил.

— Это не просто эпидемия. Это Чума.

Глава 14

За год до описываемых событий…

Здесь правил белый цвет. Белая заснеженная пустыня из снега и льда, белая поземка, бросающая пригоршни белой пыли. Белое небо, затянутое тучами, очень низкое, будто подсвеченное невидимой матовой лампой. По бесконечной пустоши бежали черная линия и черная букашка. Трубопровод и идущий вдоль него грузовик на гусеничном ходу.

— Зацените, парни! — проорал ветеран — сержант Спенсер Махад, пижонски — основанием ладони — придерживая рулевое колесо. — Такого неба в Городе не увидите!

Оба рядовых слаженно кивнули, хотя возможно их просто качнуло на очередном пологом сугробе, которые грузовик раскидывал, как ледокол — рыхлый океанский лед условной "весной".

— Век бы его не видать, это небо… — прошептал Сэм Акерман, тот, что постарше, поправив сбившийся воротник термокомбинезона. Второй рядовой, Тимофей Кауфман, только потер покрасневший нос — Тим мерз даже в подогреваемой кабине.

— А я все слышу! — незамедлительно отозвался Махад. — Сплошное нытье вместо гордости от того, что именно вас отправили служить на нашу станцию!

Ветеран — сержант обратил широкое, почти идеально круглое лицо назад, к рядовым, и, руля вслепую, продолжил внушение:

— Наша метеостанция дает сводки, которые читает сам губернатор. От нас зависит расписание геликоптеров и выход под лед сейнеров. Даже сам Адальнорд сверяет самолетную карту с нашими прогнозами. А еще у нас самое чистое во всем полушарии небо, на которое можно смотреть совершенно бесплатно и сколько душе угодно! Вот стоишь в дальнем карауле у вышки с флюгаркой и смотришь, смотришь… Разве это не прекрасно?

Кауфман и Акерман дружно кивнули, на этот раз очень деятельно, четко уловив нужный посыл в словах начальства.

— Ну и славно, — подытожил Махад, вновь оборачиваясь к лобовому стеклу грузовика.

Поземка усиливалась, ветерану — сержанту пришлось вырубить дальний свет и включить низко расположенные противотуманные фары. Но все равно видимость составляла от силы метров сорок. Широкие гусеницы взметали снежные вихри, как заводская камнедробилка, мелющая глыбы и гравий в мелкую пыль. Водитель взял левее, чтобы не терять из виду трубопровод — главный ориентир в подступавшей серо — белой мгле. Ледяные кристаллики летели в стекло и казалось, что оно тихонько скрежещет под их напором. Контейнеры на грузовой платформе были хорошо закреплены, но давали приличную парусность, поэтому машину ощутимо раскачивало.

— Теперь вот и неба не будет, — протянул тихонько Кауфман, чей замёрзший нос розовел под светом газовой колбы. Совсем как штамп на ежегодном обязательном поздравлении губернатора с днем рождения. Акерман сердито дернул товарища за мешковатый рукав, одними глазами указывая на широкий затылок командира.

— Ага, чего‑то быстро вечереет, — добродушно согласился ветеран — сержант, делая вид, что не заметил одергивания в обзорном зеркальце. — Ну да ладно, до темноты успеем обернуться. На крайний случай заночуем в машине, бак почти полный — не замерзнем.

— Господин ветеран — сержант, — Кауфман осмелел и решил скоротать путешествие в беседе, раз уж начальство пребывает в благостном состоянии духа. — Дозвольте обратиться с вопросом?

— Не "дозвольте обратиться", а "разрешите спросить", — назидательно поправил Махад. — Еще раз устав нарушишь, отправлю небо смотреть. Ночное. Оно тоже красивое.

Тимофей испуганно умолк, Акерман посмотрел на него с триумфом.

— Спрашивай, салага неученая, — милостиво разрешил ветеран — сержант, сверяясь с компасом и счетчиком намотанного километража. — Ходу еще минут на десять, так что давай, излагай.

— А зачем мы им платим дань?.. — робко спросил Тимофей. — Ну этим, зеленорожим… Много ведь добра всякого… — он невольно оглянулся назад, где в крошечном окошке заднего обзора угадывались контейнеры. — Там и концентраты, и батареи, разве что оружия нет.

— Это, мой юный, плохо знающий устав друг, называется "установившиеся и освященные временем традиции делового общения" — на одном дыхании сообщил сержант. — Ты в курсе, куда труба ведет?

Тим мотнул головой, вместо него ответил Акерман:

— Он, ну то есть магистраль, раньше вела к дальним разработкам прометия, которые потом закрыли. Так, кажется?

— Не угадал, — солидно отозвался Махад. — Там действительно нашли прометий, чуть ли не больше, чем под "Бочкой", но геологи ошиблись с оценкой, линза оказалась, как у них называется, "плоской" и мелкой, горючку оттуда выбрали всего за тридцать лет. Все свернули, а что не смогли вывезти, то зеленорожие попилили на металл, у них с этим быстро. Теперь там только пустые катакомбы, а от магистрали кинули ответвление на пятый комбинат, его тогда только заложили. Так что теперь качают ту же горючку, только в обратном направлении, хе — хе.

Махад вытянул шею, всматриваясь в идущую по левую руку черную трубу. Точнее целый 'пучок' труб, собранных в единый пакет на частных решетчатых опорах. Сержант немного сбавил ход.

— И орки то… — тихонько напомнил Кауфман.

— А, да, зеленорожие… У нас тут традиции установились. Когда им совсем жрать нечего становится, раза так два — три в год, то прибегают из тундры, садятся на трубу и по радио требуют выкуп. А то, дескать, все взорвут и вообще возьмут Танбранд штурмом. Тогда приезжает грузовик с откупом, а чуть погодя прилетает пара коптеров с разными разностями на подвеске. Кто успеет сбежать в пустошь с добычей, тот молодец и удалец. А кто не успеет, того свои же потом и съедят. С корочкой, хрустящего. Такая вот полная гармония. Дешевле обходится, чем патрули вдоль труб гонять.

Сержант хохотнул и закончил:

— Только вот похоже на сей раз зеленые все‑таки убегут без потерь, погода больно быстро ломается. Чтоб этим погодознатцам ноги в рот по колено… обещали же на три дня подряд солнце и прочие хорошести…

— А если они как‑то сговорятся? — усомнился Акерман в правильности сложившейся традиции. — Ну, в смысле, зеленые. И будут набегать большими толпами, да почаще.

— Не сговорятся, — уверенно отрубил Махад. — Добро то мы подгоняем только одной банде. Все равно какой, но одной. Вот они месяцами на пустоши и рубятся меж собой, кто самый сильный и достойный. А потом набегают… Ну, все, разговоры отставить, прибыли.

Сержант остановил машину, но двигатель глушить не стал. Мигнул пару раз прожектором на крыше.

— А там что? — Кауфман указал на что‑то большое и темное, возвышавшееся метрах в пятидесяти дальше.

— Насосная подстанция, автоматическая. Бывшая. Пустая бетонная коробка в общем. Зеленым бетон без надобности, они только землю жрать могут, и то не всю.

— Почему бы не возить… дань… по техническому тоннелю, я знаю, он идет под всем трубопроводом? — не унимался Тим.

— Да он обвалился давно в уйме мест, — покровительственно усмехнулся сержант. — Строители тогда еще в местных делах плохо разбирались, не учли что‑то с перепадом сезонных температур и влажности. Опоры стоят надежно, а все, что ниже уровня земли — с тем беда. Разве что сквиг пролезет. Или крыса, эти везде просочатся.

Словно опомнившись, Махад вновь обернулся, скорчил сердитую физиономию и грозно рыкнул:

— Ну, теперь всем молчать! Ждем. Щас минут двадцать будет игра в "хитрый невидимый орк окружает законную добычу". Потом они с воплями набросятся на поклажу и всю растащат, вроде как честно награбили. Так что когда начнут выскакивать из сугробов и корчить рожи — главное не показывать страх. То есть совсем не показывать — не получится, но убегать с криками и воплями не стоит.

— Что… иначе?..

Кто из рядовых задал вопрос Махад не понял, очень уж тихо было сказано. Но ответил, уже без смеха.

— Тогда уж точно поубивают.

Минуты шли одна за другой. Махад мрачнел и жевал плитку табака, двигая мощной челюстью, как ковшом экскаватора. Акерман нервно тискал разряженный лазган — оружие рядовые обязаны были взять в дорогу согласно уставу, но батареи из винтовок вытащил ветеран — сержант, буркнув "все равно промажете, так хоть в меня не попадете". Кауфман отогревал нос. Двигатель тихо урчал, за бортами грузовика быстро темнело.

— Ублюдки, — прорычал Махад к исходу часа ожидания. — Чтоб их всех в преиспо…

Он умолк на полуслове. Неразборчиво выругался и в третий раз обернулся к рядовым. Внимательно всмотрелся в одинаковые молодые лица — бритые, бледноватые от напряжения и затаенного страха.

— Сидеть тихо, за оружие не хвататься, если что — оно вам не поможет, — сказал он наконец, тяжело и очень серьезно. — Начнут ломать двери, с гордым видом кричите, что Империум за вас страшно отомстит.

— Вы куда? — совсем жалобно пискнул Тим.

— Я — смотреть и ругаться за нарушение традиций, — исчерпывающе ответил Махад. — Взяли моду, скотины зубастые, обычаи нарушать…

Щелкнул дверной запор, и ветеран — сержант полез наружу. Буйные стайки снежинок ворвались в тесную кабину грузовика, затанцевали в воздухе, тая, истекая каплями воды. Ветер гулко взвыл за тонким металлом, будто радуясь, что в машине стало одним человеком меньше.

Сержант подтянул маску, не столько для облегчения дыхания, сколько для защиты от ветра и снега. Видимость падала, Махад прикинул, что светлого времени остается от силы на час — полтора и наконец‑то отвел душу не опасаясь, что его могут подслушать.

— Твари зеленые, облезлые, чтоб вас черти в ад утащили и на вилах поджарили!

Сержант поудобнее перехватил оружие, висящее на широком ремне и двинулся вдоль трубопровода, пробираясь по снегу, которого намело уже почти по колено. По пути он через слово поминал метеорологов, орков, природные условия и прочие сущности. Пройдя таким образом метров двадцать, оказавшись на полдороге между грузовиком и брошенной станцией, Махад стащил маску, буркнул "не заблудиться бы" и проорал во весь голос:

— Эй, там, паразиты зеленорожие!!! Жратва приехала!

Подумав немного сержант на всякий случай добавил:

— Только пожалуйста, смилостив… милость… тесь

Запутавшись в сложном слове он решительно закончил:

— Короче, нас как обычно отпустите, а то больше ничего не привезем!

После чего привычно зажмурился, ожидая, что сейчас из‑за спины выскочит огромная болотно — зеленая фигура в рванье или вообще без оного, изображая внезапное и устрашающее нападение. Однако ничего не произошло, только ветер выл голодным сквигом, закручивая белые смерчи колючего снега.

— Господь наш милосердный, да когда ж это кончится, — пробормотал сержант, приоткрывая один глаз. — Когда же меня наконец переведут в Город… Как они мне надоели. Никакое небо такого не стоит…

Оглашая окрестности нечленораздельными воплями, для привлечения внимания, Махад сделал еще пару шагов и больно ушиб ногу о что‑то твердое, скрывшееся под снегом.

— Зараза! — гаркнул сержант и от души пнул это что‑то непострадавшей ногой. Пнул и замер, когда очередной порыв ветра смахнул снежный покров с преграды.

Орк лежал здесь уже несколько часов, достаточно, чтобы промерзнуть по крайней мере снаружи, до каменной твердости. Большие красноватые глаза мертво уставились в небо, нижняя челюсть была выбита из суставов и свернута вбок, едва ли не до плеча. Сержант представил, какой силы должен был оказаться удар и поежился. Потом еще раз поежился, уже от мысли, как это нехорошо — оказаться при схватке двух банд. Обычно орки более — менее соблюдали упомянутые "традиции", но если случалась хорошая драка, из зеленых голов вылетали абсолютно все мысли и соображения выгоды.

Хотя покойник промерз, а это значило, что передел скорее всего закончился.

Но где тогда победители?

Махад машинально осенил себя знаком истинной веры, единой и непреходящей — троеперстно, как положено. Автоматически оглянулся — не видит ли кто. И пошел дальше, осторожно, сначала пробуя снег ногой, затем уже ступая. С красноглазых уродов станется заминировать округу просто так, для смеха…

Второй мертвец лежал в трех метрах дальше. Чудовищной силы удар раскроил кованый железный шлем и череп под ним до самых зубов. Орочья кровь растеклась огромной лужей и замерзла, став похожей на зеленоватое стекло. Затем Махад нашел третьего и вот тут‑то сержанту стало по — настоящему страшно.

Этот дохлый орк оказался не просто большой, а почти огромный, наверняка босс банды. И он был не просто убит, а разорван пополам. Не разрублен, а именно разорван. Искаженное предсмертной судорогой полулицо — полуморда скривило широкую пасть с обломанными клыками. Словно покойник горестно улыбался живому человеку с того света или куда там попадают нечестивые зеленорожие, славящие своих нечестивых гогу с магогой…

— Господи, спаси и сохрани, — прошептал Махад, снова крестясь. — Никола — Угодник, убереги…

Сержант оглянулся туда, где уже не столько виднелся, сколько угадывался грузовик. Затем посмотрел вперед, на станцию. Прижал к плечу приклад лазгана и пошел дальше, пробираясь между трупами, которые теперь лежали почти на каждом шагу. Похоже, схватка началась у опоры трубопровода, где открывался лаз в технический тоннель. И перемещалась вдоль труб, к насосной станции. Кто‑то схватился с орочьей бандой, насмерть. То ли он напал на "парней", когда те пришли за данью, то ли наоборот, орки напали на случайного встречного. Но так или иначе этот "кто‑то" косил врагов как траву — ни на одном убитом Махад не видел следов привычного оружия.

— Нет его… долго… — тихо сказал Тим. — И вроде уже буран начинается.

— Вижу, что нет, — огрызнулся Акерман. — И что теперь?

— Надо идти, искать, — с неожиданной решительностью выпалил Кауфман. — Вдруг что случилось.

— Будешь прикладом врагов бить? Или штыком заколешь? — яростно вопросил Акерман.

Кауфман неожиданно и молча откинул штык на лазгане, щелкнул фиксатором.

— Буду, — не совсем впопад отозвался он.

— Эй. полегче, — злобно сказал Акерман, отводя штык в сторону — из‑за тесноты кабины и неловкости Тима острие едва не укололо Сэма в щеку.

— Легче, — повторил Акерман и сам отомкнул собственный штык. Тяжело вздохнул, словно набираясь смелости и сказал почти робко. — Ну, давай, что ли.

— Давай, — эхом повторил Тим.

Солдаты молча посмотрели друг на друга и после долгой томительной паузы разом взялись за ручки на дверях.

— На счет "три" — предложил Акерман.

— Давай. — согласился Кауфман.

— Раз…

— Два…

— Тр…

И тут вернулся ветеран — сержант.

Махад ввалился в кабину тяжело, ворочаясь и пыхтя, как кит из океана, если бы морской зверь смог ходить. Черный комбинезон с блестками светоотражателей был облеплен снегом, который сразу же принялся таять и заливать ребристый пол водой. Сержант бы очень бледен и рядовые не сразу поняли, что отнюдь не ледяной ветер стал тому причиной. Махад не глядя забросил назад винтовку, которая упала на колени солдатам. Рывком переключил что‑то на приборной панели, мотор зарычал, набирая обороты. Сержант взялся за руль, не как раньше, небрежно, одной рукой, а крепко, двумя, будто от этого зависела его жизнь. Посидел немного, наклонившись вперед, молча. И только сейчас Сэм и Тим заметили, что руки у ветерана — сержанта трясутся так, что даже рулевое колесо чуть подрагивает.

— Наружу, оба, — коротко и четко выговорил, наконец, Махад. — Груз в снег, рубите ремни к чертям. И ходу отсюда. Очень быстро.

* * *

— Вот так мы его нашли, — синтетический голос планетарного комиссара звучал глухо и зловеще. — Вероятно, это разведчик. Был.

— Скорее всего, тварь пробиралась заброшенными техническими тоннелями, — вступил в разговор губернатор Теркильсен. — Наткнувшись на очередной завал вышла на поверхность и встретилась с орочьей бандой, которая ждала подношений. Орки, наверное, как обычно попрятались, чтобы "подстеречь" грузовик, поэтому тварь их не заметила сразу. И началось. Орки полегли все, тринадцать рыл, но все‑таки изранили врага так, что он дополз до станции и там сдох окончательно.

— Это мы и назвали "артефактом", — вновь вступил в разговор комиссар. — Повезло. Не случись этого, мы бы и не узнали. О них.

Владимир Сименсен молчал. Он не мог оторвать взгляда от того, что лежало в глубоком металлическом ящике, похожем на массивный стальной гроб с ребристыми стенками. Того, что было мертво окончательно и необратимо уже много месяцев, но даже после смерти внушало ужас при одном лишь взгляде.

— Да что это такое… — тихо вымолвил он, наконец. — Что это?

— Вот она, политика Арбитрес, — мрачно сказал Теркильсен. — Все замалчивать во благо общественного порядка, в лишних знаниях лишняя паника и все такое… Гребаное Очко Ужаса и сотня трахнутых демонов — Арбитр целой планеты не знает всех разновидностей самого страшного врага Империума!

— Я говорил. Вы ошиблись, Владимир, — произнес комиссар почти мягко, насколько это позволял синтезатор голоса. — Мы не губим Ахерон. Мы стараемся его спасти. Вот это — наш истинный и самый страшный враг.

— Дружище, тебя снова пробивает на пафос, надо проще, — устало махнул рукой Теркильсен, обращаясь к комиссару. Затем. Повернувшись уже к Боргару, пояснил:

— Quod ist progenes latronum hereditatum domine.

- 'Повелитель выводка воров наследия'? — автоматически и дословно перевел арбитр.

— Да. Проще говоря — старый, отожравшийся генокрад.

Глава 15

Дживс чувствовала себя в состоянии, которое легендарный инквизитор Бертранус Оустерский описал в знаменитой энциклике "In quaestione de haeresi" — смотрела, но не видела, наблюдала, но не понимала, ибо была слепа и несведуща в происках Врага…

Поначалу все развивалось понятно и ожидаемо. Спланированная экспромтом и буквально на колене операция удалась. Были добыты весомейшие доказательства ереси, арбитр Сименсен захватил вещательный центр Танбранда. Теперь оставалось нанести еретикам решающий удар — обратиться напрямую ко всему Городу и планете, раскрыв планы предателей. Конечно, далее Ахерон ожидали хаос и жестокая борьба, но это было лучше, нежели падение по спланированному врагом сценарию.

Леанор вполне понимала, почему Боргар позволил еретикам связаться с ним по воксу, через сервитора. Самого разговора она почти не слышала, однако даже по отдельным фразам было ясно, что враги, как и положено, умоляли, пресмыкались и вообще юлили.

Но внезапно все изменилось…

Арбитр помрачнел и надолго задумался, затем вместе с сервитором связи перешел в отдельный застекленный "стакан" дикторской рубки, где разговор уже никто не мог подслушать. Судя по жестам, беседа продолжилась, весьма напряженно. Затем Сименсен приказал своим бойцам находиться в полной готовности, но пропустить парламентера, которым оказался никто иной, как Планетарный Комиссар. Прежде чем выслушать его, Боргар самолично проверил состояние мин и детонаторов, посадил самого доверенного бойца — то есть Дживс — за пульт ultimum judicium, то есть "последнего решения". И только после этого позволил впустить гостя.

Еще через четверть часа прибыл губернатор, во главе вооруженного отряда, который, однако остановился в двух кварталах от центра. Под стволы дробовиков энфорсеров Теркильсен ступил лишь с двумя сервиторами, которые тащили увесистый металлический ящик, похожий на странный гроб. По приказу Боргара энфорсеры просканировали ящик, не открывая, отследив там лишь наличие холодильной установки, мертвой органики и полное отсутствие каких‑либо вредоносных эманаций. Арбитр, губернатор и комиссар уединились в застекленной будке дикторов.

Дживс сидела на жестком, слишком низком для ее сложения стуле, сжимая в кулаке цилиндр с единственной кнопкой на торце. Кнопка уже была нажата, детонатор взведен. Если ее отпустить, то сработают мины, перекрывающие подходы к вещательному центру, а внутри рванут капсулы с токсином огромной мощности. Аппаратура начнет автоматическое воспроизведение записи, которую Сименсен сделал заранее. Сколь бы хитер не оказался враг, он не сможет остановить трансляцию быстрее, чем через три — четыре минуты. Этого достаточно.

Но Дживс не понимала, что происходит. Не понимала и готовилась к худшему, потихоньку — по одному — разминая уставшие пальцы на детонаторе и ловя через мутноватое стекло будки каждый жест трех спорящих.

— Насколько я понимаю, про тиранидов вам известно, а вот про генокрадов — нет, — подытожил губернатор.

Боргар молча кивнул. Он был очень внимателен и сосредоточен, при этом держался так, чтобы гроб с замороженным чудовищем находился между ним и собеседниками. От ящика струился холод, но губернатор раскраснелся и поминутно вытирал широкий вспотевший лоб. Сейчас, вблизи, всемогущий и единоличный правитель Ахерона казался глубоким стариком, выглядевшим на все свои полторы сотни лет. Заметив короткий жест арбитра, Теркильсен опять выругался, поминая экзотические сексуальные практики всех богов и демонов варпа.

— Как сказал чуть раньше мой почтенный друг, политика Империума в этом вопросе понятна, но неоднозначна, — вопреки привычке общаться очень кратко, в такт работе дыхательного аппарата, увечный комиссар заговорил длинными, хорошо выстроенными фразами. Дыхания ему не хватало, и теперь каждое предложение отделялось от других длинными паузами. Речь давалась Комиссару нелегко, то, что осталось от некогда сильного тела, подергивалось в судорогах напряжения и кислородного голодания, но он продолжал. — Понятно, что не стоит распространять широко знание, которое может поколебать устои и вселить страх в сердца Его верных слуг. И все же временами такое ограничение приводит к неприятным казусам. Как в нашем случае.

— Вы назвали… его… самым страшным врагом, — наполнил Владимир Сименсен.

— Считается, что хуже всего — Хаос и его неустанные происки. Но это не так. Силы Хаоса ограничены, а его попытки проникнуть в наш мир Империум давно научился парировать. Это тяжело, смертельно опасно, но все же посильно.

— Если смотреть с высоты Золотого Трона, — желчно вставил Теркильсен. — Планетам, по которым прокатились Черные Крестовики или культисты Поганой Четверки, от этого не легче.

Боргар дернул щекой, но оставил без видимого внимания замечание губернатора, граничащее с ересью. Он посмотрел на комиссара и вымолвил:

— Хотелось бы услышать больше о… — арбитр кинул непроизвольный взгляд на холодный труп в гробу.

— Генокрадов долго считали самостоятельным, отдельным видом ксеносов…

Комиссар закашлялся, голосовой аппарат невнятно захрипел. Приступ никак не проходил, и эстафету принял губернатор.

— Самостоятельным, — повторил он. — Но как оказалось, это подвид Пожирателя. Передовой отряд, разведчики и диверсанты в одном лице. Я потом покажу вам жизненный цикл культа…

— Лучше сейчас, — мрачно посоветовал арбитр.

— Будь по — вашему, но мы теряем время.

— Я готов смириться с этой потерей.

— Вы то готовы, но вот Ахерон ждать не может, — вздохнул губернатор, но перехватил взгляд (если так можно сказать о бесстрастных оптических линзах калеки) комиссара. Вновь вздохнул и продолжил. — Генокрады действуют одновременно и как инфильтраторы, и как паразиты. Сначала они стремятся внедриться в общество других существ, обычно тау и людей, но не обязательно только их. Стремятся тайно, разумеется, потому что… — Теркильсен указал на кошмарную дохлую тварь, которую при всем желании нельзя было замаскировать под человека и даже мутанта. — Спускаются в катакомбы, брошенные комплексы и все такое. Там они начинают размножаться, причем культ производит разные специализированные формы, от почти человекоподобных особей до таких вот бойцов. Как наш Артефакт.

— Он опасен в бою? — быстро спросил Боргар. — Насколько?

— Напомню, тварь уложила больше десятка орков в ближнем бою, без всякого оружия. Ее хитиновая броня с кристаллическими включениями способна выдержать попадание крупнокалиберных пуль и почти неуязвима для обычных лазганов. Когтями он рвет обычную пехотную броню, как резину, а двигается…

— Быстро двигается, — вставил комиссар, справившийся с приступом. — Очень быстро, поверьте.

— Ясно. Дальше, — сказал Боргар. — Что потом?

— Попутно генокрады начинают очень осторожно отлавливать и заражать избранных людей… чем‑то вроде паразитов — симбионтов, невидимых для обычного сканирования. Там очень сложный механизм кооперации, который уже много лет никто толком не может разгадать. Симбионт как бы подключается к нервной системе жертвы и к тому же выделяет химические вещества, которые воздействуют на центры боли и удовольствия. Жертва сохраняет рассудок, более — менее адекватно мыслит, но отныне цель ее существования — беззаветное служение культу. Исполнение чужой воли дарует блаженство и всеобъемлющее счастье. Попытка не то, что бунта, но хотя бы малейшего сомнения погружает в глубокую депрессию, вплоть до кататонии и разрушения личности. Впрочем, это случается очень редко, при наличии особо устойчивой психики и горячей веры в Бога — Императора. Но жертву уничтожают раньше, чем ее неадекватное поведение становится заметным. Твари умеют выбирать мишени… Впрочем, есть теория, что зараженные объекты не помнят этого и не служат новым патронам осознанно, но тут нельзя утверждать что‑либо однозначно. Нам пришлось исходить из худшего.

— То есть культ имеет своих представителей, похожих на людей, помимо этого — зараженных агентов, а также особей, которых вообще никому показывать нельзя? — уточнил Боргар.

— Все правильно ухватил, — сквозь зубы одобрил губернатор. — Так и есть. Поэтому тихому нашествию культа подвергаются в большинстве своем развитые, индустриальные миры. Где обширный социум близко соседствует с пустошами, заброшенными коммуникационными системами и прочим. Генокрады должны одновременно и скрываться, и взаимодействовать с обществом, которое они атакуют.

— И поэтому мы действовали в такой тайне, — сказал Теркильсен, снова переведя дух. — Артефакт слишком развит, это значит, что культ укоренился самое меньшее лет двадцать назад. И давно втихую распространял свою заразу среди жителей Танбранда. Его агенты должны исчисляться уже десятками, и они наверняка проникли во все сферы жизни планеты. Нам приходилось учитывать вероятность и того, что они могут быть даже среди… твоей службы. Что и ты можешь быть верным слугой Патриарха.

— Поэтому мы действовали очень осторожно и в тайне, — сказал комиссар. — Мне даже пришлось нанять бойцов со стороны, никак не связанных с Ахероном, используя специальные фонды для взяток и прочих конспиративных дел.

— Это я уже понял, — согласился Боргар, тем не менее всем видом выражая, что все еще весьма далек от полного доверия к словам собеседников.

— Может все‑таки… — Теркильсен красноречиво кивнул в сторону стеклянной стены за которой маялась Леанор, сжимавшая в руке толстый черный цилиндр детонатора. — Как‑то не хотелось бы сдохнуть всем вместе из‑за того, что у вашей sororem proelio дрогнет палец.

— Я верю в выдержку и душевные силы стажера Дживс, — обаятельно улыбнулся Боргар, что при его тонких бледных губах смотрелось очень специфически. — Давайте продолжим. Вы упомянули… патриарха.

Губернатор злобно оскалился, но не стал спорить. С четверть минуты он молчал, шевеля челюстью, будто пережевывая самые отвратные ругательства, что приходили на ум. затем продолжил просвещение, почти спокойным тоном.

— Смысл и суть культа заключаются не в том, чтобы вредить пораженному сообществу изнутри. Это только побочный эффект, а также инструмент достижения целей. Генокрады умножают свои ряды, и при достижении определённой критической численности у самого старшего из стаи запускается триггер конверсии.

— Что?

— Грубо говоря, он перерождается в то, что называется "патриархом". Понимаешь… культ генокрадов по сути — это гигантская псайкерская антенна, способная работать как приводной маяк. Уродливое, искаженное подобие Золотого Трона, что освещает путь навигаторам во мраке варпа. Расширяясь и умножаясь, стая набирает силу отдельных особей, как аккумулятор накапливает энергию. Чем больше тварей, тем мощнее передатчик. А патриарх — переключатель, который приводит всю систему в действие и модулирует ее призыв.

— Призыв, — очень тихо повторил Боргар, его глаза расширились настолько, что в слабом освещении будки напоминали две ярких звезды. — Маяк?..

— Да, маяк, — Теркильсен устало облокотился на один из пультов передачи, в очередной раз вытер лоб и без того насквозь мокрым платком. — Культ развивается до того момента, когда численность стаи позволит сгенерировать астропатический призыв, а патриарх сможет запустить его, призывая своих истинных господ.

— Кого именно? — спросил Боргар, хотя уже предполагал ответ.

— Рой, — пожал плечами губернатор.

— Флот тиранидов, — сказал комиссар.

— Ближайший из имеющихся, — уточнил Теркильсен. — "Вопль" культа служит приводящим маяком для всех, кто может его принять. Он практически не информативен. Как сказали бы связисты — слишком мала плотность сигнала. Зато очень дальнобоен. Для любой толпы Пожирателя это приглашение на пиршество. За призывом всегда приходит жучиный Флот, а когда это происходит, генокрады начинают действовать как диверсанты, атакуя планету и ее жителей изнутри. Именно это и ждет Ахерон. У нас есть культ, который сумел укрепиться и развиться. Он либо уже сформировал патриарха, либо вот — вот это сделает. А флот — улей неподалеку, ну, относительно, конечно, неподалеку. Поэтому у нас проблемы с астропатической связью, жуки сами не могут путешествовать в варпе, но их коллективное сознание блокирует способности псайкеров, отбрасывая что‑то вроде тени. Осталось только зажечь сигнальный огонек, чтобы вся жучиная толпа прибежала на пиршество.

— Тираниды — страшный противник, хуже Хаоса, — проговорил калека в самоходном кресле. — Жуки перерабатывают все возможные ресурсы, включая почву до скальных пород, и используют как строительный материал для производства себе подобных. Сколько бы они не потеряли, если поле боя останется за ними, весь ущерб окажется восполнен в кратчайший срок. Поэтому если мы не истребим культ до его вопля, никто не спасется…

— Нет необоримого противника, — автоматически заметил Боргар, хмурясь и осмысливая услышанное.

— Статистически отбить атаку жуков удавалось примерно в трети случаев, — сообщил губернатор. — Это если им вообще оказывали хоть сколь‑нибудь организованное сопротивление. При этом защитить получалось только те миры, где население составляло хотя бы миллиард человек, сосредоточенных в компактных поселениях, которые можно превратить в крепости. При этом обязательна поддержка Флота, боевые орбитальные станции, Гвардия — не отдельные полки, а миллионные армии. И крайне желательно — Космодесант. У Ахерона ничего этого нет, зато в изобилии имеется самое ценное для жуков — кислород и вода. Нас стопчут в считанные часы, затем за пару месяцев обглодают планету вчистую. И все.

Комиссар и губернатор смотрел на арбитра, который сцепил пальцы массивных перчаток и молча думал. Так прошло минут пять, чья тишина нарушалась лишь шорохом вентиляторов и жужжанием агрегатов в коляске комиссара.

— Я вам не верю… — наконец сказал Боргар. — Если бы все было так, то в администрацию субсектора давно отправился бы призыв о помощи. Вы лжете.

— Мальчишка… — горестно вздохнул Теркильсен. — Думаешь, мы не пробовали?

Губернатор сунул руку за пазуху, пальцы арбитра чуть дрогнули, будто ожив сами по себе и готовясь перехватить возможное оружие. Но Теркильсен, сопя и бурча, достал лишь пачку белых листов нежнейшего кремового оттенка. Листы хрустели почти как обычный пластик или искусственная бумага, но с тем неповторимым оттенком, что отличает естественный материал от синтетики.

— Десять воззваний за год, — вопиял Теркильсен, потрясая ношей. — Десять проклятых писулек, во все возможные инстанции! Настоящий пергамент, с самой Терры, причем каждую как следует "смазали", чтобы попали в нужные руки без промедления! За такие деньги я мог бы запустить новый цех карбонового завода! И что мне отвечают!? "Держитесь, вас услышали, помощь близко."! Один и тот же ответ на все призывы!!!

Его рев пробился сквозь стекло и даже дежурящие снаружи энфорсеры оглянулись. Дживс вскинула голову и машинально стиснула в кулаке цилиндр.

— Ты еще ничего не понял?! — проорал Теркильсен, нависая над Боргаром, как замшелая серая скала. — Не будет помощи! Не бу — дет! — повторил он по складам. — Нас бросили, списали как сопутствующий ущерб!

— Поясни, — Боргар также отбросил остатки вежливости и выставил вперед нижнюю челюсть, будто готовился перегрызть горло ярящемуся верзиле.

— Мир вам, коллеги, — механический голос комиссара пронзил напоенный яростью воздух, словно облив противников холодным душем. — Наш враг не здесь. Но очень близко. И наши разногласия радуют его.

Теркильсен сел, почти упал на вращающийся стул, как надувная игрушка, из которой разом выпустили воздух. На его лице отразились усталость, разочарование и… Да, Боргар готов был поклясться, что губернатором овладело безмерное отчаяние. Совершенно искреннее, долго сдерживаемое и оттого вдвойне страшное. До этой минуты арбитр воспринимал откровения оппонентов двойственно, стараясь оценить их критически, как попытку разоблаченных заговорщиков выиграть время. В руках у Дживс был муляж, настоящий детонатор скрывался в перчатке Сименсена. Достаточно лишь разомкнуть плотно сжатые мизинец и средний палец на левой руке, чтобы…

И только сейчас, глядя на обезумевшего от животного ужаса Бента Теркильсена арбитр подумал, что все рассказанное действительно может оказаться чистой правдой.

— Что за сопутствующий ущерб? — спросил Владимир, вернув себе привычную хладнокровную сдержанность.

— Тау, — глухо вымолвил Теркильсен, пустив глаза и сцепив пальцы в замок с такой силой, что костяшки побелели. — Наш субсектор граничит с синемордыми ящерицами. Тень, что накрывает астропатическую связь, очень велика. Это не передовой отряд и не рейдовая группа. Идет Флот — Улей. Если нам не спешат на помощь, это означает только одно — фронт наступления широк, он заденет и Тау. И для того, чтобы не всполошить разведку ящеров в администрации сектора и субсектора, не будет никакой подготовки, никакой обороны или эвакуации.

— Не мне вас учить, арбитр, — вставил комиссар. — Наш регион не слишком богат и не имеет стратегического значения. Мы не поставляем незаменимых ресурсов. Не занимаем ключевого положения, как Врата Ока Ужаса. Помощь не пришла, значит весь регион списан, принесен в жертву. Ради того, чтобы Тау ничего не заподозрили раньше времени, и Пожиратель ударил по ним всей силой.

— Что дальше? — спросил Боргар.

— Дальше… — все также глухо ответил Теркильсен. — Вся надежда была на то, что нам удастся найти и истребить культ генокрадов до того, как стая запалит свой маяк. В этом случае оставался крошечный шанс, что тираниды нас просто не заметят, тут слабая обжитость субсектора может сыграть на руку. Мы действовали очень осторожно, отлавливали подозреваемых по одному, искали симбионтов… Все, чтобы не спугнуть тварей. Счет шел на недели, а может и на дни. Теперь же… То, что случилось в Танбранде сегодня — скрыть уже нельзя. Культ либо знает, либо узнает в самом скором будущем обо всем. И мы не успели… Осталось еще двадцать семь точек, в которых может укрыться основное логово культа с патриархом. Не успели…

Губернатор качнулся на скрипящем стуле, закрыв лицо руками и хрипло выговорил:

— Бог — Император, если бы ты, Владимир, расследовал своих чумных уродов еще хотя бы неделю… Есть там нурглиты или нет, с заразой мы справиться можем. Или хотя бы попытаемся, с какими‑то шансами. Но когда генокрады завопят, уже ничего не поможет, даже если мы потом перебьем их всех. Мы не успели…

Боргар молча посмотрел на чудовище в гробу. На тварь ростом больше двух метров, отчасти похожую на орка, только выше и уже, с плотной кожей серого цвета и темными, почти черными пластинами костяной брони. С длинными конечностями, числом как у паука, совершенно непонятно, где ноги, а где руки — все многосуставчатые лапы вооружены когтями, что отливают синевой, как хорошая сталь.

Конечно, все можно подделать. И мертвечину тоже. Но можно ли "подделать" губернатора, молча раскачивающегося на стуле с выражением безумного, не рассуждающего отчаяния и ужаса на бледном, мокром лице?.. Можно ли сыграть такое искреннее горе и разочарование? Не есть ли все происходящее хитрый план, с помощью которого враги рода человеческого стремятся обмануть доверчивого арбитра?..

— Еще не все потеряно, — сказал комиссар. — Не все.

Впервые за время разговора он сдвинулся с места. Кресло обогнуло гроб и подъехало ближе к арбитру, на расстояние руки, так что Боргар машинально прикинул, как убьет калеку одним прикосновением, если что‑то вдруг…

— Мы потеряли время, — проскрипел комиссар, видимо он очень устал и тоже волновался, эмоции прорывались даже через бесстрастный синтезатор голоса. — Но шанс есть. Призрачный. Но есть. Культ начнет пробуждение, теперь это неизбежно. Но ему тоже потребуется время. Двадцать семь точек, где может укрываться патриарх. Мы будем атаковать и выжигать их все, подряд, одну за другой. Молясь, что вычислили все. И что найдем нужную раньше, чем твари завопят. Ты и твои энфорсеры. Решай. Помоги. Или уйди в сторону.

Звякнул передаточный механизм кресла, комиссар подъехал еще ближе, почти вплотную. Его линзы, давно заменившие глаза, яростно и страшно сверкнули в тусклом свете будки.

— Маски сброшены. Теперь играем в открытую. Мы и они. Кто первый успеет.

Глава 16

день тринадцатый

Уве отметил, что комиссар Тамас не пригласил на совещание "командного состава" ни одного из офицеров гарнизона. За круглым столом в радиорубке хватило бы места для десятка человек. Но помимо коменданта присутствовали только сам Хаукон, медик, уже знакомая Холанну девушка — механик по имени Туэрка, и священник Фаций Лино. Уве посчитал за лучшее не спрашивать, почему комиссар счел хирурга, механика и священника достойными столь серьезных вопросов, но про себя отметил, что, надо полагать, это и есть настоящие командиры Волта.

Радиорубка представляла собой поднятую на сваях "таблетку" со скошенными стенками и довольно широкими окнами. Так что в иных обстоятельствах из нее открывался бы неплохой обзор всей базы. Но сейчас окна были закрыты бронированными жалюзи, так что свет проникал через небольшой круглый иллюминатор в клепаном потолке. Лампы не включали — сразу после инцидента с чумным пациентом комиссар ввел строжайший норматив на потребление электричества. Зачем — непонятно, учитывая, что подземные танки были щедро наполнены прометием. Но тем не менее все потребление было переведено на экономичный режим по самому необходимому минимуму.

Туэрку Холанн уже видел. Без капюшона и маски ее уши казались еще больше, а разноцветные глаза еще ярче. Черты лица были очень выразительными и тонкими, будто балансирующими на грани между аристократичным изяществом и истощенностью от хронического недоедания. Да и в целом девушка достаточно отличалась от коренных ахеронцев — не каким‑то конкретным признаком, а скорее совокупностью оных, всем обликом. В личном деле наверняка стоял штамп "иммигрантка в первом поколении". Холанн старательно смотрел в сторону, как бы не замечая механика, но взгляд сам собой раз за разом возвращался обратно. Чем‑то она его привлекала… А чем, Холанн и сам не смог бы сказать.

Священник по имени Фаций Лино, вернувшийся ранним утром из поездки в какой‑то забытый всеми уголок тундры, ничем особенным не выделялся. Он словно сошел со страниц назидательной брошюры "Слуги Его, во всех ипостасях и образах представленные" — на вид довольно пожилой, не очень высокий, с бритой головой и крючковатым носом. Выражение лица у священника было угрюмым и брюзгливо — сердитым, однако пару раз в глубине темных глаз Холанну почудился отблеск затаенной иронии. Будто Фаций одновременно и кропотливо выстраивал зловещий образ аскетичного фанатика, и посмеивался над ним же.

Пока Холанн старался не смотреть на девушку с зелено — голубыми глазами и думал, кто же на самом деле управляет Волтом, Александров развернул странную штуку, похожую на хитрый ящик с зеркалами и сильной лампочкой. Штука оказалась собранным из подручных средств проектором для увеличения и демонстрации пиктов.

— Третий час от помещения второго пациента в карантин…

Пикты, отпечатанные на полупрозрачной пленке, повинуясь быстрым, точным движениям сильных пальцев медика, сменяли друг друга на подставке — планшете. По ходу демонстрации хирург коротко и совершенно отвлеченным тоном комментировал.

— Пятый час. К сожалению, в документировании получился большой перерыв… по причине известных событий. Обратите внимание на изменение цвета кожных покровов.

— Сказал бы сразу — "пациент обретает ровный серо — зеленый цвет", — посоветовал священник. Голос у него вполне соответствовал образу — суховатый, с щедрой толикой язвительности.

— Или так, — согласился Александров и положил новый лист. — Шестой час. Насколько я могу судить, как только "нулевой"… упокоился, процесс пошел очень быстро. Как будто оба… пациента были связаны. Начались "мерцающие" потери сознания и очень сильные нелокализованные боли. Лауданум не помог, подействовала только тройная доза стимма. И то отчасти, но больше я давать не решился, сердце и так зачастило со скоростью сто шестьдесят в минуту.

— "Мерцающие"? — спросил Тамас.

— Да, то есть быстрые провалы не дольше десяти секунд, но частые, до десяти эпизодов за час.

— Ясно. Дальше, — нахмурился комиссар. Он выглядел еще более бледным и уставшим, что, впрочем, было понятно и естественно. Холанн провел остаток дня и последующую ночь, запершись в своем жилом отсеке, непрерывно молясь Богу — Императору. Но ни стены, ни собственный истовый шепот не могли заглушить лихорадочную деятельность, что развил гарнизон базы. Насколько понял комендант Уве, Волт переходил на уставное военное положение, кроме того, много забот доставил вскрытый ангар. Судя по всему, запечатать его все‑таки удалось, но кое‑как и, разумеется, уже без всякой защиты Его Слова и Знака.

— Шестой час. Апатия сменяется лихорадочной деятельностью. Пациент по сути потерял способность к адекватному общению. Испытывает только одно, зато всепоглощающее желание — обязательно попасть в людное место. Речь бессвязна и представляет собой путаные разъяснения, почему он должен немедленно уйти. Долг службы, страх наказания, общение с друзьями — в ход идет любой предлог. Но, повторюсь, все путано и в целом походит на бред умалишенного.

— Психопатология или начались органические изменения мозга? — уточнил человек, от которого Холанн меньше всего ожидал наукообразного вопроса — священник Фаций.

— Без энцефалоскопа это можно было узнать только вскрыв череп, — нисколько не удивился Александров. — Но такая техника для базы не предусмотрена. Предполагается, что расстройства психики у солдата есть следствие лени и трусости, поэтому они, то есть расстройства, лечатся сугубо дисциплинарно. А теперь самое главное…

Новый лист.

— Седьмой час. Повышение температуры тела до сорока трех градусов. Приступы агрессии, речь полностью потеряла связность, но при этом явно и определенно структурирована. Как будто он изобретал свой собственный язык прямо по ходу, так сказать, "общения". С этой минуты бокс загерметизирован, все действия персонал проводил с помощью манипуляторов.

— Раньше никак? — спросил Тамас.

— А раньше они не работали, — честно сообщил Александров. — Там такая хитрая штука нужна, для передачи импульса копирам, она давно сломана, а сделать из подручных средств невозможно. Пришлось снимать с сервитора, когда он закончил с "восемнадцатым". Все равно машину на слом.

— Да, киборг — все, закончился, — вставила Туэрка. Ее голос, не приглушенный маской и капюшоном, оказался чуть резковат, но тоже довольно приятный. Уве тихонько вздохнул.

— Не восстановить? — скривился комиссар.

— Никак, — развела руками девушка. — Механика еще кое‑как работает, а вот то, что осталось от мозга — никак не функционирует. Как будто все нейроны посгорали. То есть конечно они не сгорели, но сигналы не проходят…

Она замялась и, в поисках нужного слова, покрутила в воздухе маленькими худыми руками, на которых свободно болтались рукава старого, много раз чиненого и латаного комбинезона. Холанн мимолетно подумал, что Волт стал обителью малоразмерных людей.

— Понял, — Тамас прервал мучения Туэрки.

— Восьмой час. Пациент по сути мертв — температура тела перешла порог денатурации белка. Выделительная система полностью отключилась, уровень токсинов в крови десятикратно превысил условный порог смертельного содержания. Но как видите — он вполне…

Александров вздохнул и развел руками. Пикты говорили сами за себя.

— Жив и вполне бодр, — прокомментировал Тамас.

— Вряд ли "жив", но определенно деятелен, — отозвался священник, истово осеняя себя аквилой. — Воистину, неисчислимы происки и проявления врагов…

— Точно, — согласился хирург, повторяя за Фацием священный жест, но в голосе Александрова Холанн не услышал должного почтения. — Тогда я все‑таки решился сделать биопсию.

— Почему так поздно? — вопросил Лино, на этот раз без всякого фанатизма в голосе, очень деловито.

— Я никогда не видел такой клинической картины, — честно признался медик. — И не слышал ни о чем подобном. Признаюсь откровенно, я хотел как можно меньше воздействовать на пациента. Во избежание…

— Все ждал, когда примчится карета из Танбранда? — тяжко вздохнул Тамас.

— Да. В случае эпидемиологической опасности мортусы действуют незамедлительно. Они должны были появиться еще вчера… Но никто не прилетел, мои запросы остаются без ответа.

— Ясно, — с неопределенным выражением отозвался Хаукон. — И что дальше?

— Биопсия была сделана. Я отлучился с пробой, чтобы глянуть на нее в перспицилум… А минут через пять дежурный санитар заорал, как резаный.

Александров положил на подставку новый пикт. Священник вновь осенил себя аквилой, жест повторили комендант, медик и механик. Уве отметил, что комиссар лишь нахмурился еще больше, но руки Тамаса остались неподвижны…

— Ой — ей — ей, — тихо проговорила Туэрка и шмыгнула носом, совсем по — детски.

— Да уж, — крякнул священник.

— Растекся жижей, — сообщил хирург так, словно очень наглядную картину, запечатленную на пикте, нужно было разъяснять. — В несколько минут.

— Механизм распада? — спросил Фаций. — Кислотное?

— Протеолиз. Ферментативное разрушение белков. Штука, в принципе, известная, катачанская трехчасовая гангрена дает похожую картину — но не в таких масштабах, и не с такой скоростью. В организме внезапно высвободилось огромное количество токсина. Как он накапливался, не разрушая клеток — вопрос не ко мне. Магосы, может быть, разобрались бы…

— А биопсия?

— Превратилась в тот же студень. Я успел сделать несколько основных вирусных проб, но они ничего не показали. В электроскоп я его увидел. Но по имеющимся у меня определителям не опознал. Агент не относится к известным.

Хирург на мгновение задумался и добросовестно поправил себя:

— Не относится к документированным в стандартных справочниках. Для вируса он большой, но не гигантский, больше ничего внятного я про него не скажу. В получившемся студне его много, очень, очень много. Определить, чем это обезвредить, я не могу — соответствующей лаборатории нет, подопытных животных нет, лабораторных гомункулусов нет. Не положено госпиталю. Ультрафиолет, как и должно быть, его разрушает. Я законсервировал образец в жидком азоте — и дальше буду бороться с эпидемией согласно наставлениям.

— Что нужно? — уточнил комиссар.

— Да в общем ничего, все уже делается. Карантинные меры в сущности очень просты. Никого не выпускать, никого не впускать. Анализы крови по кругу так, чтобы каждый проверялся не менее двух раз в неделю. Карантинная зона для симптоматичных, на отшибе и под охраной. Госпиталь развертывается как инфекционный на двести коек с максимальной изоляцией. Развертывать больше нет смысла, если у нас будет больше двух сотен больных одновременно, значит, все уже кончено, так что… Ну и конечно благословение и духовное наставничество…

Хирург склонил голову в сторону священника. Тот улыбнулся тонкими губами с видом благостным и отеческим. И пообещал:

— Будет тебе отеческое, сколько унесешь.

Холанн втянул голову в плечи, но, похоже, достаточно вольное отношение к догмам поклонения Богу — Императору было здесь в порядке вещей.

— Хорошие новости, — произнес Виктор Александров тем же спокойно — безразличным тоном, — Заключаются в том, что, во — первых, ни у кого из обследованных не выявилось значимых отклонений в картине крови. Во — вторых, пациент с ОРЖ — просто идиот, которому нечем было заняться, а не культист, не толкач слота или Десолеума и так далее. Вырастил себе дозу какой‑то дряни — дружки передали культуру, какие‑то мутировавшие дрожжи, употребил в одно лицо, а ночью пробило на жрать — с такой силой, что стрескал восемь аварийных плиток, сломав в процессе два зуба. Потом запил водичкой, потом сублимат предсказуемо раздуло — в общем, его бы гнать из СПО… И в — третьих, у нас есть видимым образом работоспособный универсальный комплекс фармацевтического синтеза.

— То есть, — с нескрываемой надеждой спросил комиссар, — У нас будут любые лекарства?

— Почти. У нас будут любые лекарства из армейского каталога. Триста семьдесят восемь препаратов каталожного снабжения, учитывая возможности синтезатора — можно считать, в неограниченном количестве. Но сделать что‑то более специализированное я не смогу, это уже уровень магоса, — хирург понуро развел руками — дескать, извините за промашку. — В схоле у нас было задание — составить техкарту ацетилсалициловой кислоты, так пришлось на перерыве бегать в библиотеку и переписывать оттуда. И больше я этим никогда не занимался.

Еще примерно полчаса комиссар обсуждал разные аспекты карантинной организации, выслушивал по — военному короткий доклад священника относительно положения на каких‑то точках "А" и "Б". Туэрка быстро перечислила состояние основных транспортных средств Волта и укомплектованность запчастями. Смысла сказанного Холанн не понял, но поневоле заслушался ее быстрым тонким голосом. Настолько, что увлекся мечтами и даже не понял, как к нему обратился Хаукон.

— Господин комендант, — сухо и официально повторил Тамас. — А вам надлежит произнести речь. Думаю, обойдемся без собрания на плацу.

— Да, не карантинно, — вставил медик. — Лучше по внутренней связи.

— Именно. Сейчас я ее для вас напишу. Обычный набор — что командование нас не забудет, мы на передовом краю, Император Человечества смотрит на нас с безмерной добротой и защищает от опасностей. Произнесете и запретесь у себя до новых указаний, чтобы меньше мелькать перед солдатами.

Курносая Туэрка забавно сморщилась. Может быть у нее зачесался нос, может быть подумала о чем‑то своем, но так или иначе, гримаса совпала со словами комиссара в которых, скажем откровенно, содержалось очень мало почтения к коменданту Холанну.

— Нет.

Тамас склонил голову набок, с новым любопытством рассматривая Уве, как сервитора, который неожиданно начал изъясняться стихами. Священник пошевелил бровями, но промолчал. Медик фыркнул и снова пробороздил бороду сильными пальцами. Туэрка отвернулась. А Холанн спросил себя — "неужели это я сказал?.." и обмер.

— Оставьте нас, будьте любезны, — негромко сказал Тамас, не уточняя, кого именно он настоятельно просит, на грани жесткого приказа. Но все поняли правильно. Уве остался сидеть, чувствуя, как отнимаются ноги, почти как днем ранее, у ангара. Остальные без спешки, но и без лишнего промедления покинули рубку.

— Холанн, ты совсем дурак? — резко осведомился комиссар, оставшись наедине с комендантом. — Я был о тебе несколько лучшего мнения, не разочаровывай меня.

— Я н — не меб — бель… — ответил счетовод. Его голос ощутимо дрожал, мокрые от пота ладони Уве спрятал под стол. — И нельзя т — так со мной.

Он подумал пару секунд и решительно заявил, почти совсем решительно и безапелляционно:

— Я комендант!

Вышло не очень внушительно. Хаукон не впечатлился и задумчиво протянул:

— Мдя… Вот, что значит полное отсутствие практического жизненного опыта… Тогда так. Отверзни уши и внемли каждому слову очень внимательно, потому что повторять я не буду. Время дорого. Итак, вопрос. Как ты думаешь, где мортусы из Танбранда? У нас очень серьезное подозрение на всплеск настоящей Чумы, возможно еретического генезиса. Учитывая, что почти все население Ахерона сосредоточено в нескольких компактных анклавах, от серьезной заразы планета может вымереть напрочь. Случалось, и вымирали, за считанные недели. В таких случаях эпидемиологи и магосы прорываются даже в зону военных действий, если нужно, с боем. А у нас войны нет, можно обернуться за день даже на простом грузовике. Где убийцы микробов в желтых комбинезонах биологической защиты?

— Проблемы? — осторожно спросил Уве. С каждой минутой дрожь распространялась по рукам все выше. Счетоводу было очень страшно — и от самого факта спора с ужасным комиссаром. И от того, что впервые в жизни Холанн осмелился спорить с тем, кто был явно и ощутимо сильнее его.

— Причина тут может быть только одна, — продолжил краткий ликбез комиссар. — В городе что‑то случилось. Нечто настолько серьезное, что парализована вся административная цепочка. И быстро это не решится. Так что мы не просто на карантине, мы отрезаны от всего мира и непонятно, придет ли помощь вообще, в сколь‑нибудь обозримые сроки. Гарнизон укомплектован сопливыми мальчишками, дослуживающими срок стариками и… — комиссар скривился с видимым отвращением. — Так называемыми "офицерами", которые пока что не спились и не опустились настолько, чтобы быть сосланными в совсем уж дальнюю глушь. Несколько дней эта братия будет сидеть тихо, а затем начнутся брожение и шатания, когда личный состав наконец почувствует себя действительно брошенным. Конечно, зерна бардака я стану давить силой, без всякой пощады, но одного насилия недостаточно. Поэтому ты оказался кстати, будешь изображать Очень Важного Человека из Танбранда, а может и самого Адальнорда. Символизировать связь с большой землей и заботу высшего командования о своих солдатах.

— Я… комендант… — почти шепотом выговорил Уве, в два приема. — Я не чучело… которое выставляют по указке…

Внутренний голос настойчиво повторял, что счетовод замахнулся не силам. Но что‑то не позволяло Холанну просто взять и отступить. Может быть он — опять же впервые — почувствовал себя кем‑то и чем‑то большим, нежели мелкий клерк. А может быть его неожиданно больно уязвила гримаска Туэрки, полная снисходительного пренебрежения — по крайней мере так Холанну показалось. Так или иначе Уве чувствовал себя человеком, который пытается выкарабкаться из моря на льдину. И хотя пальцы уже скользят, а ледяная вода готова поглотить неудачника, он все равно продолжает цепляться.

— Ты был комендантом, — спокойно, с мрачной внушительностью ответил комиссар Тамас. — До вчерашнего дня. Пока Волт оставался важным объектом ревизии, а ты — ревизором с соответствующим статусом и мандатом от планетарной администрации. Но теперь все иначе. В Танбранде беда. Губернатор не нашел в "восемнадцатом" того, что искал. База на карантине, с жертвами, скорее всего не последними. Теперь ты снова маленький человек в большом механизме.

Тамас привстал и, опершись на стол обеими руками, наклонился к Холанну.

— Я — командир Базы. Я ответственен за все, что здесь происходит. И если не будешь помогать мне в меру своих сил и способностей, ты — не нужен. Ни мне, ни Волту.

— Угрожаете… — уже не сказал, а почти проблеял Холанн, на грани капитуляции. Сказал уже для того, чтобы не сдаваться просто так.

— Это не угроза. Это констатация факта, притом очевидного. Ты будешь делать то, что я… попрошу. — комиссар снова сел и закончил. — Или у нас прибавится еще одной жертвой инфекции.

— Они не позволят… Александров, он знает… как выглядит инфекция…

— Александров со Сталинваста. Тебе это ничего не скажет, но поверь, он видел в жизни как бы не больше ужасов, чем я, а я повидал немало. И он понимает, что такое сила обстоятельств.

Хаукон сложил и потер друг о друга узкие ладони, словно согревая их. В его последующих словах не было ни угрозы, ни давления, просто усталая констатация.

— Уве, мне не хочется пускать в ход радикальные методы. Не то, чтобы ты мне нравился… просто я не люблю насилия без внятной и практичной пользы. Ты можешь быть полезен, если оставишь в сторонке не к месту проявившийся гонор. Но балласту, который к тому же оспаривает мои… просьбы, на Базе места нет.

Пару мгновений Холанн пытался выдержать прямой взгляд комиссара, но конечно же не смог. Опустив глаза, он почувствовал себя мелкой букашкой, из тех, что временами заводились в вентиляции, подъедая пыль. От них не было ни вреда, ни пользы, только легкая досада — опять какая‑то мелкая мелочь появилась…

Маленький человечек, никому неинтересный и бесполезный. Способный только быть только чучелом по приказу кого‑то неизмеримо более сильного, и телом, и духом. В ушах зазвенел ехидный голосок, который Уве уже слышал давеча. у ангара. Только на сей раз горькую истину нашептывала не чья‑то зловещая, враждебная сила, а собственный разум.

"Ты слабый… негодный… бесполезный…"

Уве поднял голову и посмотрел на комиссара со странным, почти безумным блеском в глазах. Кто знает, что он сделал бы в следующее мгновение… Этого не ведал даже сам немолодой счетовод и тем более не знал комиссар, который с выражением легкой иронии на лице ждал окончания внутренней борьбы Холанна. И узнать было уже несуждено, потому что в следующее мгновение металлический потолок с крупными круглыми клепками обрушился на головы коменданта и комиссара.

Точнее им так показалось. Холанн упал со стула и с воплем покатился по рифленому полу, буквально выдирая без того негустые волосы, словно хотел сорвать скальп и добраться до черепа. Тамас хрипел, запрокинув голову, раскачиваясь на стуле, как безумный дервиш из орианской секты имперофагов. Его повседневный рабочий комбинезон будто надули изнутри — каждый мускул комиссара напрягся в судороге запредельного напряжения.

Снаружи весь Волт отозвался какофонией диких криков. Разрозненные вопли обезумевших людей перекрывал дикий рев Александрова, бессвязно призывающего "удерживать семафор", заряжать какую‑то "мельту" и бить этой мельтой "карнифакса".

Всем гарнизоном Базы номер тринадцать разом овладел приступ безумия.

Глава 17

Губернатор Теркильсен, как человек повоевавший, хорошо понимал пользу и необходимость хорошей, годной связи. Поэтому, хотя город — улей представлял собой хитрозапутанную и экранирующую конструкцию из миллионов тонн металла, коротковолновые воксы в нем работали прекрасно, благодаря сотням рассредоточенных ретрансляторов.

Три человека, находящиеся на разных концах Танбранда, общались так, словно находились в одной комнате.

— Что это было? Это… они?

Боргар даже почти не заикался, только ставил невпопад ударения и делал большие паузы между словами. Арбитр явно был не в себе, как и все, кто попал под псайкерский удар (то есть мегаполис целиком), но держался на внутренней дисциплине и железной воле.

— Да, — голос планетарного комиссара был как обычно ровен и монотонен. Владимир подумал, что в голосовых синтезаторах есть своя польза. — Это была проба сил.

— Что за проба? — отрывисто вопросил арбитр, хотя уже примерно представлял ответ.

— Нечто наподобие первичного запуска, — вступил в разговор губернатор. — Как на вокс — трансляторе — сначала по контуру пускают усиленный заряд, для проверки всех блоков и точной подстройки. А затем уже начинают полноценную работу. Так и здесь.

— Культ собран и готов к призыву, — продолжил комиссар. — Первый "вопль" тестовый. Патриарх проверяет мощность сигнала, домодулирует его и дает первичную, самую грубую привязку к координатам для Флота. Затем…

Голос комиссара скрипнул на высокой ноте. Какой звук синтезатор истолковал и передал подобным образом — оставалось лишь гадать.

— Затем все, конец, — губернатор рыкнул, как танковый двигатель на низких оборотах. — Второй призыв даст точную наводку. Тогда появление Флота — Улья будет лишь вопросом времени.

Напряжение последних дней и часов пробило таки броню самоуверенности Теркильсена, губернатора понесло по волнам болтливости.

— Я бы сказал, что нам останется бросить все, сбежать с Ахерона и записаться в трюмную команду. Но бежать некуда, только в пределах системы, а ее выжрут дочиста.

— Понял, — четко сказал Боргар, как гвоздь забил. — К делу. Сколько у нас времени?

— Несколько часов, — отозвался комиссар. — Точно никто не знает. Три, четыре, пять…

— Если все так подействовало на нас, то Адептус Астра Телепатика в башне должно вообще прибить, как крыс молотком?

— Да, — комиссар пока не понимал, куда клонит арбитр, но явно заинтересовался. И тут его осенило. — Триангуляция?

— Именно. Возможно они смогут указать, откуда исходит сигнал. Как пеленгаторы.

— Не выйдет, — почти с истерическими нотками возопил губернатор. — Они в лучшем случае покажут на какой‑то район, если астропатов удастся вывезти из состояния невменяемости… да и вообще, если псайкеры ещё живы. Мы не успеем прочесать его!

— Мы не будем его прочесывать, — коротко и жестко ответил Боргар. Ему очень хотелось заорать на Теркильсена, призывая губернатора к порядку и сдержанности. Останавливало лишь понимание того, под каким прессингом ответственности правитель планеты находился последние месяцы. Это понимание не столько вызывало жалость, сколько указывало — если уж Теркильсен наконец не выдержал и начал срываться, разговаривать с ним на повышенных тонах сейчас бесполезно.

— Не будем ничего прочесывать. Мы его уничтожим со всем содержимым… и населением, — Боргар подумал, что сейчас нужно все называть своими словами.

— Отрежем конечность, чтобы сохранить тело? — с убийственным спокойствием механического голоса уточнил комиссар.

— Да. Вы можете вызвать и включить в сеть Инженера — Археолога? — спросил арбитр.

— Прямо сейчас? — уточнил губернатор, и арбитр с трудом удержался от не совсем конвенционного ответа "Да, скудоумный идиот".

— Прямо сейчас. Я знаю, что он в Городе.

— Да, он на пути из Адальнорда. Включаю, — комиссар явно думал и действовал быстрее, чем растерявшийся губернатор. Хорошая, регулярно освящаемая механикусами аппаратура отрезала все сторонние шумы, оставляя лишь речь. Поэтому арбитр мог только догадываться, что творится вокруг калеки, который пробивался через катакомбы во главе отряда инопланетных наемников. Пока истреблять приходилось лишь маргиналов, обитающих в самом низу общества — и в прямом, и в переносном смысле. Тех, что посходили с ума после псайкерского удара генокрадов

— Старший… инженер — археолог… на связи.

Голос звучал глухо и с паузами, словно человек у вокса поднимал тяжелый груз.

— Я буду задавать вопросы, они покажутся странными и страшными, — Боргар не тратил время на околичности. — Но если не будете отвечать в точности, я убью вас своими руками.

— Не надо мне угрожать, — инженер — археолог говорил все также тяжело, но без малейшего страха. — Спрашивайте.

— Представим, что вам нужно уничтожить отдельно взятый дистрикт Танбранда. Полностью истребить. Как это можно сделать?

Э — э-э… мы принимаем во внимание жертвы среди городского населения? — очень вежливо поинтересовался инженер.

— Нет, — сообщил комиссар.

Губернатор зашипел, словно раскаленный радиатор 'Химеры', на который кинули пригоршню снега. Но инженер — археолог отозвался на удивление быстро и все с той же несуетливой рассудительностью:

— В Адальнорде есть три атомных заряда. Они остались с прежних времен, когда техники было мало. Тогда с помощью промышленных ядерных бомб проводили геологическую разведку. Определяли состав и местоположение пород по движению ударных волн в планетарной коре.

— В — в-вашу мать, — почти простонал губернатор. — Это же мой Город, чтоб вас, херовы поджигатели!..

— Сколько времени нужно, чтобы использовать заряды? — комиссар уже ухватил мысль и творчески развивал ее.

— Чтобы взять со склада, проверить готовность, доставить в Танбранд и активировать — пять часов. Если регламенты делались все и в срок…

— Долго, — подытожил арбитр. — Что еще можно сделать?

Археолог задумался. В динамиках участников импровизированной конференции потрескивали помехи и бурчал губернатор, который негромко и бессвязно матерился сразу на нескольких языках. Арбитр и комиссар терпеливо ждали.

— Есть другой способ, — наконец задумчиво протянул знаток городских коммуникаций. — Но тут все зависит от района. Подействует только на центр и прилегающие дистрикты.

— Что нужно сделать?

— На самых нижних ярусах рассредоточены топливные танки, они заглублены прямо в скалу. Это резерв, рассчитанный на месячное потребление всего Танбранда в условиях полной остановки добычи прометия. Тогда еще думали, что местные орки, это только авангард, за которым рано или поздно последует набег из космоса. Да и вообще — в то время Танбранд трясли аварии, подозревали культистов, диверсантов, манифестации хаоса… оказалось — банальные огрехи в проектировании и утрата документации со временем. Службу инженерной археологии тогда и создали…

— Дальше, — Боргар одним словом вернул историю в прежнее русло.

— Хранилища связаны независимой системой трубопроводов, которая имеет несколько точек выхода на общую энергетическую сеть Города. Если включить в определенном порядке насосы, а затем рвануть в нужном месте несколько зарядов… лучше всего мельта — бомб… то получится гигантский огнемет, который сгорит сам и выжжет все по вертикали.

— Время?

— Три часа. Я посмотрю схемы, может быть уложимся в два с половиной. Еще примерно полчаса на то, чтобы разгорелось. Через полтора часа с момента запуска в центре не останется ничего, более точно посчитать…

— Сойдет, — Боргар естественным образом принял общее командование. — Теркильсен, свяжитесь с башней астропатов, коли вы их там блокировали и заперли. Выбейте из них район, любой ценой, любыми способами. Я выдвигаюсь с севера к центру со своими.

— Нет, — сказал комиссар. — Не так. Держи север Танбранда, как и планировали. На полицию и так надежды мало, а будет еще меньше. На штурм пойдем мы.

— Если придется пробиваться с боем, то понадобятся все силы, — арбитр уже успел проникнуться кратким описанием боевых возможностей генокрадов всех разновидностей.

— Не здесь. Тут все решат быстрота и опыт. Твои энфорсеры хороши. Но они не имели дела с Пожирателем. А если у нас получится… Город пойдет вразнос. Окончательно. И не забудь про Чуму. Надо сохранить под контролем хотя бы основные позиции. Держи север и главный транспортный узел. Бент, на тебе и твоей гвардии юг плюс промышленная дорога. А мы пойдем поджигать.

Комиссар немного помолчал и закончил, прежде чем арбитр успел сформулировать возражение и критику:

— Надо понимать. Тот, кто пойдет к танкам и насосам, назад не вернется.

— Все так, — подтвердил Инженер — Археолог. — Если… когда загорится, брандеры попадут под выхлоп первыми.

— Танбранду понадобится каждый боец, — заметил комиссар. — Моя команда сильнее в схватке с нидами. Вы — лучше справитесь с городскими беспорядками. Так лучше. Не спорьте, времени нет.

Губернатор снова витиевато выматерился и отключился.

— Сможешь повести своих на смерть? Не дрогнут? — спросил Боргар, глухо и безнадежно. В воздухе повисло несказанное, но отчетливое "и пойдешь сам?.."

— Я достаточно пожил, — сказал комиссар. — А мои наемники — Савларские Псы.

— Понял. Действуем.

И после секундной паузы Боргар с неистовой верой в голосе проговорил:

— Мы не боимся зла, мы не боимся смерти, потому что что Сам Император направляет нас.

— Пройдя долиной смертной тени, не убоимся зла, — откликнулся комиссар. — Ибо Он с нами, Его клинок и воля Его укрепляют нас.

Как оказалось, голосовой синтезатор Комиссара позволял распараллеливать сигналы, поэтому одновременно с литанией Владимир услышал отдаленное:

"Васкез, Дрейк — хемоганы, в авангард. Хедсон и пулеметчики — по флангам."

* * *

"Душепресс", как после обозвал его Александров, закончился также внезапно, как и начался. Ушел, оставив Волт в состоянии, схожем с палатой буйно помешанных. Холанн заполз под стол и там тихо приходил в себя. А комиссар, маленький, растрепанный и злой, похожий на разъяренную крысу, ринулся наружу с пистолетами наголо — восстанавливать порядок и дисциплину.

Загрохотала под его шагами металлическая клепаная лестница, проходящая снаружи, по стене радиорубки. Где‑то на краешке сознания Уве зародилась неприятная, назойливая мысль о том, что после всех его недавних возмущений статус коменданта просто обязывает тоже что‑нибудь сделать. Или по крайней мере изобразить деятельность. Но делать ничего не хотелось. Хотелось лежать на боку, поджав ноги, как ребенок под одеялом, и наслаждаться болезненным состоянием не — болезни и не — здоровья. В голове свинцовая тяжесть, желудок словно выкрутили на прессе, руки и ноги ватные, но по сравнению с недавними страданиями это просто блаженство, как у святого, прильнувшего к Золотому Трону.

Медленно, с большим трудом Холанн перевернулся на живот, удержал подкативший к горлу ком. Встал на четвереньки и подполз к двери, которую Тамас только прихлопнул, но не закрыл на штурвальный запор. Упершись мокрым горячим лбом в холодный металл, Холанн переждал очередной приступ тошноты. Сглотнул, насколько мог, горько — кислый привкус во рту и трясущимися пальцами толкнул дверь.

По лестнице он скорее скатился, нежели сошел. Кое‑как выполз на более — менее чистый, не очень утоптанный снег и сел. Волт потихоньку приходил в себя. Комиссар орал так, что его, наверное, было слышно до середины трассы между Базой 13 и Танбрандом. Временами даже стрелял в воздух, очевидно полагая, что громким незлобливым словом и пистолетом можно добиться больше, чем просто словом. Кто‑то о чем‑то рапортовал, кто‑то получал короткие указания и односложно вопил "слушаюсь". Уве прямо шкурой чувствовал, как Волт возвращается к привычному режиму, перекручивая и пережевывая недавнюю панику, как мясорубка жует брикет низкосортного протеинового концентрата. И Холанн здесь был не нужен. Он был лишним.

Ветер усиливался, он резал невидимым лезвиями открытое лицо, леденил мокрый от пота лоб. Суточная щетина и мышиная челка коменданта подернулись инеем с крошечными кристалликами льда. Холанн набрал в ладонь горсть рассыпчатого, хрусткого снега и обтер лицо. Одинокая слеза скатилась по щеке, за ней другая. Сидя в снегу, Уве заплакал.

Ветер жег лицо холодом, а слезы — огнем, словно капли горящего прометия. Здесь и сейчас, видя (точнее главным образом слыша), как Хаукон Тамас приводит в чувство свою маленькую крепость, счетовод — комендант в полной мере осознал, насколько он смешон и нелеп. Особенно со своими претензиями на какую‑то "комендантскую" роль. В одном мизинце Тамаса оказалось больше смелости и воли, чем Холанн мог бы собрать за всю свою жизнь.

Уве припомнил все свои нехитрые достижения за минувшую жизнь, присовокупил к ним комендантство на Базе 13 и зажмурился, тихо, со всхлипом выдохнув. Если еще немного посидеть, если не думать о том, что нужно дышать…

Тихо, спокойно… даже тепло… Серое забытье обволакивало его, неспешно и мягко уносило куда‑то вдаль.

— Господин комендант… Комендант… Холанн!

Уве вздрогнул, осознав две вещи, одну за другой. Первое — он замерз. По — настоящему, до потери чувствительности в пальцах. Слезы на лице обледенели и болезненно стянули кожу. Скосив глаза, Холанн заметил, что кончик носа у него стал снежно белого цвета. Второе — что его довольно резко трясут за плечо.

— Комендант, очнитесь!

Голос казался очень знакомым, но в то же время совершенно неизвестным. Шея поворачивалась с трудом и чуть ли не со скрипом, как хорошо заржавевший подшипник. Однако все же повернулась.

— Ну наконец‑то, — обрадовалась Туэрка, шмыгнув носом. — Вставайте, нечего вам тут сидеть. Идет буран, замерзнете. Пока Хаук наводит беспорядки, мы тут лишние.

— Я… — произнести что‑то более внятное не получилось, горло пересохло, слова, которые Холанн еще не успел придумать, застряли в самом начале.

— Я… сейчас, — вторая попытка оказалась более удачной. — Да…

— Пойдемте, — я угощу вас чаем.

— Чаем, — глуповато повторил Холанн. — А что такое "чаем"?

— Увидите, — улыбнулась она и довольно требовательно потянула за рукав. — Вставайте.

У Туэрки оказался свой собственный домик, точнее двухэтажная пристройка к большому приземистому складу. Собрана она была грубо и криво, на старой арматуре, из разнокалиберных, неровно обрезанных пластиковых листов на клеевой сварке, но вполне прочно и функционально. Похоже, пластик располагался в два слоя, а между листами был проложен какой‑то утеплитель из минеральных волокон, так что в домике Туэрки было очень тепло. Первый этаж представлял собой одну большую мастерскую с длинными столами — верстаками вдоль трех стен. На столах были в беспорядке (по крайней мере видимом беспорядке) разбросаны разнообразные инструменты, среди которых Холанн узнал только плоскогубцы и несколько гаечных ключей — такими пользовался Иркумов. На кривом табурете в углу примостилась стопка брошюр с литаниями и молитвами Адептус Механикус. Книжки щетинились обрывками шнурков, которые девушка — механик использовала вместо закладок. На втором располагалась спальня, она же столовая, вторая мастерская, склад, архив и все остальное. В целом обстановка напомнила дом Иркумова, от этого Холанну стало чуть теплее на душе. Словно он опять вернулся в Танбранд, к привычным размеренным занятиям, расписанным на десятилетия вперед.

Впрочем, нет. Уве не мог сказать, что изменилось в нем, и изменилось ли вообще. Но отчего то ему казалось, что к прежней жизни счетоводу уже не вернуться… Впрочем, оформить беглую мысль в какое‑то более — менее внятное рассуждение Холанн не смог. Или не успел. Или и то, и другое сразу. Слишком тепло и мирно было у Туэрки. Словно и не случилось совсем недавно жутковатого и непонятного происшествия.

Девушка указала Холанну на стул с круглым продавленным сидением и дала несколько салфеток, пропитанных каким‑то душистым составом. Только теперь комендант почувствовал саднящую боль в голове. Несколько прядей он таки ухитрился вырвать в процессе катания по полу в радиорубке. Пока Уве кое‑как приводил себя в порядок, Туэрка скинула верхнюю часть комбинезона, оставшись в сильно вытертой синей рубашке из плотной ткани крупного плетения. Рукава комбинезона она завязала вокруг талии, как пояс. И поставила на маленькую прометиевую плитку кастрюльку с обломанной ручкой и неродной плоской крышкой. В воздухе поплыл непонятный запах, ощутимо травяной, но неизвестный Уве.

— Это… "чаем"? — уточнил Холанн, подумав, что надо как‑то завязать разговор.

— Да, — улыбнулась она, вздернув нос. — Только не "чаем", а просто "чай".

— А — а-а… — изобразил понимание Уве. Тепло проникало под комбинезон, счетовод подумал, что тоже может снять его хотя бы частично. Но устыдился своих тощих телес и штопанной фуфайки, которую надел, рассчитывая, что все равно никто не увидит.

Вместо чашек у механессы использовались латунные или медные выточенные изнутри цилиндры. То есть Холанн подумал, что они медные или латунные, потому что были металлическими, с характерным оттенком и блестели на свету.

Загадочный настой оказался горячим, темным и очень терпким на вкус. Скорее неприятным, нежели наоборот. Но ради короткого общества милой механессы Уве был готов хлебать даже пресловутый орочий 'дык' (который, естественно, не пробовал ни разу, но каковой периодически поминал Иркумов, когда ремонтируемые механизмы отказывались работать).

— Это… местное? — спросил он, грея ладони о сосуд. Руки в общем то и не мерзли, но само ощущение теплого гладкого металла было очень приятным.

— Нет, — Туэрка села напротив и сделала глоток. — Это Виктора. Александрова. Такое пили у него на родной планете. Он его терпеть не мог, но хранил в память о… доме. А потом подарил мне. Мне нравится.

— А где его мир? Что с домом? — спросил Холанн. Ему вспомнилось, что хирург вроде как с некоего Сталинваста, но название ничего не говорило счетоводу.

— Нет у Виктора больше дома. Давно нет, — вздохнула и насупилась Туэрка, всем видом показывая, что обсуждать тут больше нечего. Растрепанные волосы торчали в стороны, как перья большой желтой птицы, и Уве подумал — а как она пережила те страшные минуты общего безумия?

— Извините… — пробормотал он. — Я не хотел…

— Ничего, — беззлобно отозвалась она. — Понятно, что не хотели. Просто… не спрашивайте его об этом. Виктору много пришлось пережить.

— А вам? — неожиданно спросил Холанн и тут же смутился. Он спрятал нос в латунную (или медную) кружку, покраснев как раскаленный движок сланцевой дрезины.

— Знаете… — против ожиданий, Туэрка совершенно не обиделась и похоже вообще очень спокойно восприняла бестактный вопрос. — Здесь — отстойник. Если говорить прямо. Люди без тяжелых проблем сюда не попадают. Как сказал однажды Витя, мы тут живем, занимаясь взаимной психотерапией. У каждого есть в прошлом что‑то…

Она глубоко и печально вздохнула. оборвав фразу на полуслове, предоставив собеседнику самому домысливать несказанное.

— И у комиссара?

Туэрка задумалась, прихлебывая "чай".

— Не обижайтесь на Хаука, — очень мягко, почти просительно вымолвила она наконец. — Поверьте, не нужно.

— Я заметил, — буркнул Холанн, вспоминая холодный, мертвый взгляд разжалованного комиссара.

"… если не будешь помогать мне в меру своих сил и способностей, ты — не нужен."

— Я уже поняла, у вас как‑то сразу не заладилось, — прыснула она в ладонь, так, что Холанн невольно улыбнулся, настолько мило. почти по — детски это выглядело. Но почти сразу посерьезнела, тени легли под глазами, и счетовод впервые задался вопросом — сколько же ей лет?

— Я не о том, — продолжила Туэрка, подливая себе чай. Вопросительно глянула на Уве, тот качнул головой в отрицании. Напиток был не настолько противным, чтобы не пить вообще, но убывал прямо скажем, не быстро. — Хаук… он… понимаете…

Она задумалась.

— Он человек войны. Тамас никогда не жил мирно, ведь комиссаров готовят с раннего детства, в особых схолах. Он прожил долгую жизнь, непрерывно сражаясь. Он…

Туэрка снова сделала паузу, очевидно пытаясь выразить суть вещей понятными сугубо гражданскому собеседнику словами.

— … Привык все мерить только мерой жизни и смерти. Никакой середины. Он обидел вас, оскорбил, я знаю.

Холанн опустил голову и закусил губу. Речь девушки больше напоминала проявление жалости — еще одно унижение за долгий и отвратительный день. Может быть Туэрка заметила его реакцию, может быть нет, но продолжила она еще тише и еще мягче:

— Это не от того, что он плохой и жестокий. Просто… Понимаете, вот такой он. Вы бы поняли, если бы сами повоевали. Ему приходится быть жестоким к каждому, чтобы спасать всех. Таких командиров ненавидят в мирной жизни, но боготворят на войне.

— А… вы… ты… вы, — Холанн запутался и, стремясь восстановить душевное равновесие, сделал большой глоток. Закашлялся и поперхнулся ядреным настоем. Туэрка определенно не собиралась ему помогать, наблюдая за метаниями коменданта. В ее светлых глазах плясали крошечные веселые демонята.

— А вы? Вы воевали? — Уве все‑таки решил остановиться на более почтительном и нейтральном варианте.

— Нет. Но очень хорошо его понимаю. Я с Фрументы Прим.

— Фрумента! — выдохнул Уве с невольным восхищением. Но запнулся.

В Танбранде давно и стихийно считалось, что Фрумента Прим — место, коего, наверное, коснулась длань Бога — Императора. Там было все то, о чем Ахерон мог только мечтать — мягкий теплый климат, фактическое отсутствие времен года — из‑за близкого к нулю угла наклона к орбите. Мелкие океаны, отсутствие вредоносной флоры и фауны — люди заселили Фрументу прежде, чем на ней успела сформироваться собственная богатая и разнообразная биосфера. Пропаганда губернатора Теркильсена описывала, разумеется, совершенно обратную картину, но никто не верил, а правоохранители Ахерона особо и не усердствовали в насаждении. Теркильсен понимал, что людям надо иметь какую‑то отдушину, хотя бы относительно легальный и допустимый слив напряжения и недовольства. Кроме того, если люди очень сильно хотят куда‑то уехать, они гораздо лучше работают, ведь дорога стоит больших денег.

Как и большинство танбрандцев Холанн рос в неявном, но достаточно четком представлении — на Фрументе хорошо, и было бы очень славно когда‑нибудь накопить денег и переехать туда. Или хотя бы помечтать, потому что Теркильсен в полной мере пользовался правом планетарного правителя устанавливать 'excambium', то есть взносы за право купить билет с Ахерона. Но само по себе наличие Туэрки перед ним, ее грустные слова никак не вязались с мыслями о теплом дружелюбном рае, засеянном пшеницей цвета солнца. Кто в своем уме покинет такое замечательное место и переедет в ледяной ад Ахерона?..

— Там… не так хорошо, как говорят? — прозвучало довольно неудачно и скомкано, но Холанн не придумал, как выразиться яснее. Впрочем, девушка прекрасно его поняла.

— Там хорошо, — протянула она с затаенной грустью и посмотрела вверх, туда, где за склеенным пластиком скрывалось невидимое черное небо. — Фрумента прекрасна, это правда. Только вот… Понимаете…

Наверное, ей нравится это слово — "понимаете" — подумал Холанн. А может механесса низкого мнения о его умственных возможностях, поэтому регулярно призывает к внимательности и сосредоточенности… Первый вариант представлялся куда приятнее для самолюбия.

— Понимаете, это сложно описать, если коротко. Теркильсен суров, часто жесток. Но он относится к Ахерону как к собственному дому. И ведет себя как глава большого семейства. Кроме того, здесь мало людей, поэтому приходится поневоле беречь их. Фрумента же… Владетельная Семья считает ее кормушкой, кошельком, но не домом. Мечта Семьи — о ней все знают — выжать из планеты достаточно денег, подняться в администрации субсектора, получать доходы уже с нескольких планет и со временем переехать на Терру. Уже достаточно скоро, лет через пятьсот. Кроме того, на Фрументе всегда хватает людей, их можно не беречь. Поэтому…

Она передернула худыми острыми плечами под свободной синей рубашкой.

— Хаук как‑то обмолвился, что хуже Фрументы только Сеферис Секундус. А он знает, о чем говорит.

Уве почесал затылок. Название "Сеферис Секундус" ничего ему не говорило. Но судя по услышанному, место и в самом деле было преотвратным. Если уже Ахерон показался уроженке сказочной Фрументы куда более приятным местом… Интересно, как комиссар побывал на планете — житнице? Наверное, транзитом, по пути к Ахерону.

Холанн вспомнил последние слова девушки и отметил, как изменился ее голос. Что‑то здесь было не так. Словно Туэрка говорила о чем‑то очень личном… или пересказывала что‑то личное, услышанное от Тамаса. Быть может, это как‑то связано со странным черным пятном в биографии комиссара?

Он взглянул на девушку. Видимо Туэрка думала о том же, и поэтому Холанн прочитал в ее больших светящихся глазах отчетливый ответ.

"Не спрашивай — и не услышишь неправды… или грубости".

Взаимная психотерапия. Так, кажется, она сказала. Медик Александров — человек, лишенный дома. Комиссар Тамас — человек войны. Туэрка Льявэ — иммигрантка с планеты, которая, судя по ее словам, оказалась отнюдь не сказкой. а скорее наоборот. Интересно, какие демоны в прошлом священника Фация? Воистину, Волт и в самом деле прибежище странных людей.

Кружка в руках Холанна наконец показала дно, и тут в голову счетовода пришла новая мысль. Полоснула, как узким, бритвенно острым жалом.

А может быть это не гарнизон такой? Может быть все дело наоборот — в самом Уве Холанне? Холанн снова припомнил свою не сказать, чтобы короткую жизнь, перебрал ее основные события и вехи, как бусины четок на незримой нити. Ранняя смерть родителей, приют, школа. Затем самое важное событие для каждого танбрандца — Большая Распределительная Машина. И вот на заветной карточке прокол напротив "администрирование низ./ср. разряда; учет и бухгалтерия". А затем долгие годы однообразной службы. Иногда знакомства с женщинами, очень редкие. Обида на их невнимание и пренебрежение — тяжелая, медленно проходящая горечь. И снова работа.

Быть может, как раз люди, что собрались на Базе — совершенно нормальны? Именно у них — настоящая жизнь? Но кто тогда он, Уве Холанн… И что можно сказать о нем?

От этих мыслей Холанну показалось, что и без того больная голова сейчас закипит. Он стиснул пустую кружку и закрыл глаза, стараясь выгнать непрошенные сомнения. Впрочем, безуспешно.

И тут что‑то запиликало.

— Туэрка, ты дома? — скрипнул откуда‑то из‑под потолка голос комиссара.

— Да, — живо откликнулась механесса. — Прости, я сняла вокс. Не хотела мешать.

— Бери инструменты, — приказал невидимый динамик внутренней связи. — И беги к вокс — вышке.

— Что случилось?

Туэрка поднялась, поставила кружку прямо на чистый подметенный пол. Рукава на поясе развязались словно сами собой.

— То ли у нас что‑то с приемником или антенной, то ли…

Динамик передал тяжелый вздох комиссара. Вздох человека, который уже дошел до предела выносливости, но точно знает, что отдыха не предвидится.

— … то ли Танбранд только что прекратил вещание во всех диапазонах.

— Это невозможно, — Туэрка растерянно застыла — левая рука наполовину в рукаве, правая повисла в воздухе. — Там тысячи передатчиков… если только центральная ретрансляционная антенна… Но коротковолновые…

— Гайка, — жестко сказал Тамас. — Вещания нет. Вообще нет. Телеметрии — и той нет. Проверь антенну.

— Есть проверить антенну и приемники, — ответила Туэрка, совершенно не глядя собирая инструменты и складывая их в сумку, причем на секунду Холанну показалось, что железяки сами прыгают девушке в руки, — Сейчас.

Уве криво улыбнулся. За один день он увидел, пережил и переосмыслил больше, чем за всю взрослую жизнь.

— Комендант с тобой? — поинтересовался динамик.

— Да.

— Хватай его и тащи к плацу, там ткнешь, как пройти к воротам. Тем, что отвели под карантин. У нас здесь гости. И главный говорит, что знает нашего коменданта.

Глава 18

— Арбитр, что делать?..

Голос молодого энфорсера тверд и преисполнен осознания силы. Но только не для Владимира Сименсена.

— Арбитр, толпа идет по девятому проспекту, они хотят вырваться из города.

Боргар не стар, но умен и опытен. Он знает, чувствует всем естеством, когда за броней внешнего спокойствия бьется огонек потаенного страха. Страх в голосе энфорсера — едва заметный, почти побежденный. Страх в душе его.

— Командир, неизвестные штурмуют вещательный центр. Они просто разрывают полицейских на части. Это не люди… или не совсем люди.

Боргар знает, очень хорошо знает, что такое страх, что такое ужас. Слишком хорошо знает.

— Арбитр, в пятом секторе перестрелка. Несколько человек в форме полиции, на обеих сторонах.

— Пожар! — энфорсер даже не пытается скрыть панику, — Пожар в генераторном блоке шесть — одиннадцать! Толпа не подпускает пожарную команду!

Те полицейские участки, которые не взывают о помощи, молчат.

— Командир, толпа приближается… Что нам делать?

Боргар знает, что такое страх. И знает, что такое суровые решения.

Он помнит…

Гвардеец упал, кровь заливала его и без того окровавленное, грязное лицо. Культист завыл, пустился в пляс, скандируя безумную кричалку, размахивая оружием. Что‑то сверкнуло, затем словно широкая полоса света прошла чуть выше его плеч, к которым была пришита накидка из обрывков человеческой кожи. Слаанешит взмахнул руками, как длиннопалый краб с южной части архипелага. Его голова свалилась на пол лачуги, покатилась по перламутровым створкам декоративных раковин.

— Эх, дружище… — выдохнул человек с силовой косой, пиная обезглавленный труп, чтобы тот не мешал обзору. Обращался он, конечно, не к дохлому культисту, а к своему покойному товарищу. Тому, что положил трех врагов, но сам получил пулю от недобитка.

— Говорил же, не суйся вперед…

Человек с косой прислонился к шаткой стене, плетеной из толстых водорослей, вываренных в соленой воде и высушенных до состояния упругой древесины. На нем было что‑то черное, похожее на плащ церемониальной "Морской Дружины", подпоясанное широким красным поясом. И черная же шляпа с широким плоским верхом, сильно задранным. Подобные носят те, кто уходит в открытый океан за большой рыбой, только у них на шапках отворачивающиеся науши из непромокаемой кожи.

Человек в черном перехватил поудобнее косу, глянул на мальчишку, привязанного к импровизированному пыточному станку. Коса поднялась, ребенок обреченно зажмурился.

Три удара — и станок развалился, как карточный домик под дуновением вечернего бриза. Плетеные веревки сползли на "паркет" из ракушек дохлыми змеями.

— Командир, мы захватили центр острова, но дальше двигаться не можем. Слишком сильный огонь. Набегает по десятку поганцев на одного нашего.

Мальчик не понял, откуда донесся голос, похоже он исходил прямо из воротника черного бойца.

— Держите круговую, — хрипло приказал спаситель, закидывая свое страшное оружие на плечо. Это действие он проделал одной рукой, другой же достал из кобуры на поясе что‑то небольшое и черное. Похоже на лазпистолет Дружины, только с более коротким стволом и удлиненной рукоятью в которую будто вставили пенал с прорезями.

— Мобилизуйте штабной взвод, запрашивайте помощь с орбиты. Здесь нам не пройти, я возвращаюсь.

Черный человек глянул на мальчишку, бессильно свалившемуся на пол. Руки ребенок держал на весу, точнее то, что от них осталось.

— Пойдешь за мной, сам, — сказал, как отрезал боец с косой.

Мальчик молча, кривя искусанные бескровные губы от пронзительной боли. Поднял руки выше, показывая тонкие остовы из розовых костей и остатков плоти.

— Я не смогу…

Зрелище было ужасающим, но ни один мускул не дрогнул на лице человека в плаще.

— Нести я тебя не стану, погибнем оба. Так что придется идти самому. Хочешь жить — сможешь.

Боргар знает, что такое страх. Знает, что такое боль. И знает, что такое суровые решения. Толпа приближается, время решать.

На самом деле "проспект" не совсем проспект в привычном понимании. Это скорее широкий проход между стенами дистриктов, граничная полоса и одновременно одна из главных коммуникационных линий, сразу в трех уровнях. "Стены" здесь на самом деле не стены, а конгломераты из нескольких десятков ярусов, соединенных лифтами, подъемниками, переходами и пандусами. Под землей идут автоматизированные системы доставки грузов, рельсовые и пневматические. Над землей — струны монорельсов, сходящихся со всей северной части Танбранда. А то, что между — оставлено для пешеходов, торговцев, праздношатающихся. В общем, для всего остального и всех остальных.

Проспект широк и не имеет четкой геометрической формы, поэтому сверху перекрыт и загерметизирован множеством разнокалиберных блоков из пластика и бронестекла. Отчасти это похоже на витражи из храма Имени Его, только гораздо мрачнее — несмотря на все усилия специальной чистильной службы, пыль и сажа постоянно оседают на прозрачной "крыше". Даже в самые солнечные дни естественного света едва хватает, чтобы читать большие буквы на заглавии еженедельного "Бюллетеня Славного Города". А если ветер меняется и дует со стороны коксового комбината, то не справляются даже чистильщики на тройном жаловании с герметичными скафандрами замкнутого цикла. Поэтому проспект всегда освещен искусственно. Он никогда не спит, и переливается всеми видами света, что придумало человечество — от колб с радиоактивным газом до лампадок и настоящих факелов в самых дальних закоулках.

Боргар мог отступить в собственно транспортный терминал, но решил вынести первую линию обороны как можно дальше. Отделение роты "А" выставило кордон прямо поперек широкой "аллеи" — из перевернутых автомобилей, табельных щитов и всего, что годилось для защиты. Местные разбежались по углам, рассеялись в многочисленных ответвлениях, тупиках, технических проходах. Но из соседнего дистрикта шла толпа, собиравшая все новые и новые силы.

Одни люди, пережившие псайкерский удар культа, обезумели и теперь их направляло всепоглощающее, разрушительное желание любой ценой вырваться из Танбранда. Другие сводили старые счеты, реальные и воображаемые. Третьи — просто крушили все подряд. А немногие командиры банд, сохранившие ясность ума и хоть какое‑то количество способных к действиям бойцов, пользовались случаем раздобыть форму и оружие полиции.

Под началом Боргара было всего две сотни энфорсеров. И еще примерно столько же полицейских, которых удалось вновь организовать и худо — бедно пристроить к делу. Правоохранители Танбранда тоже были людьми, и точно также плохо перенесли "пристрелку" генокрадов. Все это — как минимум на треть города. На десятки узловых точек и ключевых пунктов, которые нужно было удержать, чтобы потом, используя как опорные пункты, вернуть в Танбранд порядок.

— Арбитр, они идут прямо на нас… что делать?..

Боргар стиснул кулаки, заскрипела эластичная ткань перчаток, напоминая о былом. О руках, которые не станут прежними. О цене, которую приходится платить за жизнь и победу. О первом настоящем уроке жестокого долга, который преподал юному Владимиру безвестный комиссар Имперской Гвардии.

— Остановить толпу. Любой ценой, любыми средствами, любым вооружением. Оказывающих сопротивление — убить на месте. Неподчиняющихся приказам — расстреливать без предупреждения. Сегодня для нас милосердие — преступно.

* * *

Планетарный комиссар не любил аккумуляторы, он доверял только тому, что можно обстучать, развинтить и починить с помощью гаечного ключа и литании механикус. Видимо, сказалось долгое "общение" с орками, практиковавшими предельный утилитаризм и функциональность. Поэтому бронированный самоход комиссара работал на дизельном движке, урча и выбрасывая сизый дым через патрубки, собранные в единый блок позади и снизу агрегата.

Они спустились на последний более — менее обитаемый уровень дистрикта семь — двенадцать, одного из центральных и наиболее развитых. Ниже были только катакомбы, заброшенные выработки, коммуникации, сброд из фавел… и возможно тот, кто готовился погубить весь Ахерон.

Возможно. Потому что астропаты — те, кого удалось изуверскими мерами привести в чувство и получить сколь‑нибудь вменяемые ответы — могли только ткнуть пальцем и сказать "во Имя Его, может быть где‑то здесь".

Савларцы обступили самоход комиссара, похожий на многогранное яйцо о шести суставчатых лапах, с широким коробом дизеля под брюхом. Не было сказано ни слова, но комиссар отлично понимал, чего ждет его бравая команда.

Теркильсен взвился на дыбы, когда увечный товарищ сообщил, кого хочет нанять для тайных и жестоких дел. Слава о Проклятых Псах распространилась далеко за пределы сектора, где располагалась каторга Савлар Пенитенс. Но комиссар стоял на своем, не собираясь отступать. Псы были подлы, жестоки, бесчестны. Содержание обходилось дорого, а проблемы, которые от них случались, временами заставляли задуматься, кто же опаснее для Черного Города — каторжники или генокрады.

Однако у самых гнусных преступников Империума было одно неоспоримое достоинство, являвшееся обратной стороной пороков. Их верность действительно продавалась и покупалась. Псы презирали болтовню о чести, верности, нерушимости данного слова и прочей шелухе. Алчность — безмерная, бездонная, как сердце Хаоса — вела их. И алчность же позволяла купить тела и души савларцев — без остатка.

Главное — предложить правильную цену.

— Значит так, уши на гвоздь. Всем сюда, — комиссар не стремился овладеть чудовищным арго каторжников, для этого требовалось самому оттянуть десяток — другой стандартных лет в краю ядовитых гейзеров и девяностапятипроцентной смертности. Но говорил в их стиле — коротко, по делу, не заботясь о правильности речи. Его услышали.

— Старый договор побоку. Новый теперь, да, — с этими словами главарь Псов встал вплотную к клепаному борту самохода, очень внимательно прислушиваясь к речи комиссара, транслируемой на всю штурмовую команду.

— Один договор, один контракт, — отрывисто вымолвил комиссар. — До утра завтра. Идем в бой. Почти все сдохнут. Кто выживет — семьсот савла — фунтов "солнышка". Доля жмуров от казны не отходит и не делится. С меня в долив еще дорожка с Ахерона на любую сторону. Так что — сделать дело, дожить до рассвета, и чтобы я не откинулся. Три в одном.

Псы переглядывались, обменивались короткими жестами, не выпуская из рук оружие. Под массивными респираторами не было видно лиц, почти не слышались слова, но и без того было ясно, что происходит.

Семьсот савларских фунтов золота… больше стандартного имперского центнера. У Псов не было такого понятия как "накопить денег и уйти на покой", но обещанная награда обещала долгие месяцы, может быть годы яркой, "красивой" жизни. Когда каждый день — как последний, и монеты текут сквозь пальцы легко, беспечно, словно знаменитая зеленая пыль Проклятых Лун.

Савларцам не было нужны устраивать прения и согласования, чтобы взвесить и оценить новое предложение нанимателя. Плата была справедливой и вполне соответствовала риску. Опасность работы — оговорена заранее. То, что комиссар привязал факт вознаграждения к собственному выживанию — тоже разумно. Псы скорее удивились бы, не случись этого.

Главарь стянул вытянутое решетчатое рыло респиратора, открыв серую, изъязвленную рожу с бледными выцветшими глазами и ввалившимся носом, сожранным "пыльной костоедой". Савлар оставлял печать на каждом, чья нога касалась земли, пропитанной выгодой и ядом

— Годно, — выразил он общее мнение. Передал винтовку ближайшему "шакалику", стянул длинные перчатки и расстегнул плащ из прорезиненного брезента со стальными накладками. Желтая дымящаяся струя мочи оросила одну из "ног" самохода. Если бы на лице у комиссара осталось достаточно плоти, он улыбнулся бы.

Выработанный десятилетиями "этикет" требовал от савларцев презирать любую власть, кем бы ни был ее носитель. Говаривали, что отдельные представители осмеливались даже возводить хулу на самого Бога — Императора, как "поганого полудохлого вертухаишку". Однако суровая жизнь регулярно сталкивала с этими самыми представителями власти и даже заставляла выполнять их приказы. Хаос бы с ними, но деньги… Возможность воровства, грабежа и мародерства… Компромиссом между строгими понятиями и насущными потребностями стало демонстративное, показное пренебрежение ко всем атрибутам официального Империума.

И чем больше приходилось "прогибаться" под нанимателя или назначенного Империумом командира, тем ярче, нагляднее требовалось показать, как же савларцы презирают все и всех вокруг. Многие неопытные командиры, а также комиссары, не сведущие в этих тонкостях, поплатились жизнями и карьерой, приняв внешнюю лояльность Псов за истинное послушание.

Поэтому, когда главарь продемонстрировал высшую по его мнению степень неприятия комиссара, можно было сказать с уверенностью — договор заключен. На эту ночь верность савларцев в любом деле была куплена с потрохами.

А ночь обещала стать длинной и ужасающей…

Глава 19

Ветер крепчал. Черное небо глянцево блестело, словно полированный обсидиан, отражая мечущиеся лучи прожекторов — по приказу комиссара был включен весь внешний свет базы, чтобы ни один закоулок внутри и за пределами Волта не остался во тьме.

— Буран идет, — повторила Туэрка, пряча нос под капюшоном. Холанн вдохнул холодный воздух и вдруг осознал, что забыл прихватить маску, но это ему совершенно не мешает и даже не пугает. Он прикрылся ладонью в теплой перчатке, защищая лицо от порывов ледяного ветра, швыряющего пригоршни колючего злого снега.

— Насколько он сильный, этот буран? — спросил Уве и, чуть подумав, добавил. — И как долго будет дуть?

— Бураны не дуют, — назидательно заметила девушка. — А налетают. В это время года они короткие, часов на пять — шесть. Но резкие и сильные. Недаром Хаук приказал врубить весь свет и загнал на вышки двойной наряд к каждому стволу.

— Ну да… — неопределенно отозвался Холанн, просто, чтобы что‑то сказать. Только сейчас, после слов Туэрки он заметил, что на вышках вроде и в самом деле прибавилось народа. По крайней мере на той единственной, что была видна за крышами складов. Сразу три тени топтались за мутным бронестеклом. И, похоже, они что‑то прилаживали изнутри. Наверное, дополнительные панели. Еще несколько смазанных движений безликих фигур, и кабинка на решетчатых опорах затемнилась окончательно.

— Сколько же людей получается на постах, — пробормотал Холанн, размышляя вслух и перебарывая желание начать считать на пальцах. — Если двойные, да еще дополнительно стража на воротах и перекрестках… На полные смены поставить можно, но будут уставать, значит скорее всего по шесть часов или даже еще короче… А сколько вообще можно простоять на посту в холод и непогоду?

— Недолго, — отрезала Туэрка. — Вот, пришли. Все, я к вокс — башне, дальше сами.

Карантинные ворота организовали на отшибе, точнее сняли мины у запасного, давно неиспользуемого объезда, добавили вынесенные заграждения из скелетной арматуры и колючей проволоки, а также дополнительно перетащили две лазпушки. Времени организовывать полноценные капониры не было поэтому орудия установили за подковообразными укрытиями из кусков льда и булыжников, щедро залитых водой. Помимо наряда пехоты картину дополняли большая прометиевая горелка на полозьях, которую, похоже, намеревались использовать как огнемет, и тепловая пушка, поставленная с неизвестными целями. Впрочем, насчет последнего недоумение Холанна развеялось быстро, как только пушку включили, старательно обдувая пришельцев. Надо думать, чтобы ни один зловредный микроб не перелетел от них через проволочное заграждение.

Яркий свет прожекторов выхватывал из тьмы угловатые контуры легкого гусеничного грузовика и три, нет, похоже четыре человеческие фигуры рядом с машиной. Два человека склонились над третьим, лежавшим навзничь, четвертый встал чуть наособицу. Больше Уве ничего не смог разобрать. Зато заметил, что на бортах машины темнеют странные следы, будто грузовик хлестали раскаленными цепями, сминая и обжигая одновременно. Черные полосы окалины на металле чередовались с застывшими пузырями горелого пластика. Лобовое стекло зияло несколькими аккуратными отверстиями без трещин, словно пластину сверлили или прожгли.

Прожгли… Холанн сообразил, откуда появились странные метки и поежился под мешковатым комбинезоном.

— Холанн, сюда, ближе, — приказал комиссар Тамас, махнув рукой коменданту. Хаукон стоял у арматурных козел, чьи опоры были глубоко забиты в плотный утоптанный снег. Обе кобуры на поясе были расстегнуты, комиссар даже не пытался продемонстрировать дружелюбие. Остальные охранники, числом человек шесть или семь открыто держали пришельцев на прицеле лазганов и пушек. Словно те могли разом прорваться через прочное заграждение.

— Что случилось? — неприветливо спросил Уве, подходя ближе. Несмотря на просьбу Туэрки, у него никак не прибавилось дружелюбия к Тамасу. Впрочем, комиссару не было до этого ни малейшего дела.

— Этот говорит, что знает вас, — Тамас махнул рукой в перчатке, указывая на того приезжего, что стоял чуть в стороне.

— Не припомню, — буркнул комендант, добросовестно присматриваясь.

Солдат за тепловой пушкой старательнее заворочал широким раструбом, порыв теплого ветра взъерошил челку Холанна, выбившуюся из‑под капюшона, махнул по лицу невидимым теплым крылом. Комендант не услышал, не увидел, но скорее почувствовал, как напряглись пальцы на спуске у всех, кто слышал этот короткий обмен репликами.

— Уве, ты мне и по стописят не накапаешь за встречу? — вдруг спросил неизвестный за оградой. Голос показался знакомым. Пришелец шагнул ближе, почти навалился на колючие струны проволоки, снял шапку, некогда связанную из пушистой синтетической шерсти, а теперь грязную и замасленную, как поддевка у работяг с дистилляторного завода.

— О, Бог — Император, — выдохнул Холанн, непроизвольно шагая навстречу гостю, махнув руками, словно готовясь заключить того в объятия. — Иркумов! Откуда ты?!

— Ни шагу больше, — Тамас резко махнул рукой в предупреждающем жесте. — Что ж, значит не соврал, тогда в карантин. Но сначала…

Комиссар испытующе глянул на Михаила Иркумова.

— Что в городе? — коротко спросил Хаукон, не скрывая жадного любопытства.

— Конец городу, — также коротко отозвался бывший танкист, комкая и без того мятую шапку, всю в мелких катышках, свалявшихся шерстинок. И дополнил, четко и громко, видимо вспомнив военное прошлое, словно отчитался перед командиром. — "Вата". Все против всех. Центр горит, как будто титан мельта — пушкой обработал. По окраинам стрельба, всюду локальные пожары.

— Вата, значит… — непонятное слово явно было знакомо Хаукону. — Ясно, — комиссар махнул вновь, на этот раз командиру поста, и приказал. — Обдуть еще, всю одежду сжечь, машину пока не трогать. И в карантин. Остальное позже.

* * *

Фаций Лино поначалу предложил приспособить под карантинный блок пустующий ангар, один из многих. Но медик Александров, судя по его виду, с трудом сдержался, чтобы не прочитать священнику подробную, изобилующую красочными эпитетами лекцию о регламенте эпидемиологической защиты. И приказал достать со склада специальную быстросборную "будку", рассчитанную на пехотное отделение. Для начала.

Сборное жилище установили за воротами, вне территории Волта, затем врезали изнутри в стены несколько листов прозрачного пластика, добавили микрофон и переходной тамбур. Получилась импровизированная, но достаточно надежная имитация больничной палаты, где можно держать больных, говорить с ними и передавать необходимое, не рискуя контактировать. Тамас собственноручно дополнил сооружение термитной миной, достаточной, чтобы в пару секунд обратить в пепел будку со всем содержимым. Здесь и разместили прибывших — тех, кто оказался жив. Когда начали жечь одежду, а также все личные вещи гостей, подошел и Александров.

— Гайка шаманит у вышки, — кратко доложил он. — Вроде что‑то ловит, заработали автономные передатчики и станции, но пока мало и плохо.

— Кажется все сделали… — неуверенно сказал Холанн, — Даже тепловой пушкой обдули…

— От пушки, — дернул щекой Виктор, — толку меньше, чем от проволочных заграждений. Просто всем очень понравилась эта идея, ну, я и сказал — 'Делайте'. Все руки заняты, и какая — никакая психотерапия. Чтобы кусачего и зловредного микроба сдуло таким манером, он должен быть размером с таракана. Самое опасное гости могут принести в себе. Моя бы воля, я б их месяц из карантина не выпускал.

— У нас не будет месяца, — произнес Хаукон.

— Пять суток. Через пять суток я, так и быть, поставлю свою визу на приказе командира базы. До этого — через мой труп. Оба заболевших прибыли с последней партией. Таким образом, двое суток инкубационного периода — гарантированы. Если к концу пятых суток кровь у всех будет в норме — я сделаю вид, что верю. В конце концов, за удержание карантина я несу ответственность.

— Виктор, ты забыл, что вольнонаемный медик…

— Медик, — значительно подчеркнул Александров. — Единственный медик базы, значит, старший. И в нашей ситуации я видел официальную цепочку подчинения в орочьей жопе, за complexus sphincter. Если рванет, то это будет на моей совести. А кроме нее, с меня тогда никто уже не спросит.

— Будь по — твоему, — буркнул комиссар, оборачиваясь к прозрачному листу, отделившему условно здоровых от условно сомнительных. — Ну, господа дезертиры, покайтесь. Из какого полка, повелитель дыма и огня?

Иркумов шмыгнул носом, кутаясь в широкое потертое одеяло, выданное ему со склада вместо одежды. И ответил, безошибочно сообразив, кому был адресован заданный как бы в пустоту вопрос комиссара.

— Валгалланский четыреста третий бронетанковый. Тридцать пять лет боевой выслуги, шесть полных кампаний, три ранения первой категории. В основном на "Леманах".

— Знак фронтовика есть? — уточнил комиссар.

— Конечно, — с легчайшей ноткой самодовольства и гордости ответил танкист. — За удержание обороны против орочьей волны в течение суток. Еще "Шестерня Хета" за сложный ремонт под огнем противника, "Тройной череп" и Багряный Медальон.

— Даже Медальон? Как положено, с четырьмя изумрудами? — усмехнулся Тамас.

— На Медальоне для танковых полков четырех "капель" отродясь не было, тем более зеленых. Такие для артиллерии, — теперь улыбнулся уже Иркумов. — А у танкистов на подвеске три рубина, даются за выполнение задачи после тяжелого ранения.

— Да, служил, — с неопределенным выражением отозвался Тамас. То ли признал в Михаиле ветерана, то ли просто отметил, что такое возможно. Уве только тихонько вздохнул. Он был в курсе, что Иркумов повоевал, но друг никогда не рассказывал о прошлом. Так что обилие наград и выслуга в тридцать с лишним лет стали большой новостью.

— После крайнего ранения переведен во вторую категорию, — продолжил Иркумов. — Пять лет охранно — гарнизонной службы, матчасть — списанные и восстановленные для работы по наземке 'Гидры'. Потом…

Михаил вздохнул.

— Кормежка там была — полный финиш. Концентраты и солонина, а у меня осколок в кишках засел с давних времен… Так что пошло обострение старых болячек, затем протез в брюхе и окончательное списание.

— Ясно, — кивнул комиссар. — Откуда и как здесь? Почему подвалил сюда, а не куда‑нибудь еще?

— Когда город… пришибло… В Танбранде будто Очко Ужаса открылось. Народ с ума посходил. Я вспомнил славное боевое прошлое, — сардонически отозвался танкист. — И подумал, что лучше двинуть куда‑нибудь, где есть солдаты при оружии. Да поскорее и подальше от города, потому что мало там никому не будет, ни сейчас, ни потом. Ну и вспомнил… — последовал короткий кивок в сторону коменданта. — Что где‑то не очень далеко от Черного Города тянет лямку мой прежний начальник.

Холанн оценил, как изящно Иркумов произвел его, мелкого счетовода в начальники и счел за лучшее не комментировать, и тем более не опровергать. Комиссар искоса глянул на Уве с видом мрачного сомнения, но переспрашивать не стал.

— Дальше что? — спросил Хаукон.

— Дальше махнул к Южным Воротам, там Махад, — танкист указал в сторону одного из спутников. — Только что пригнал грузовик. Он на метеостанции служил, ее закрыли, как раз последнее оборудование вывезли. Ну и…

Что было дальше, танкисту рассказывать в подробностях явно не хотелось. Впрочем, все и так было понятно даже сугубо гражданскому коменданту гарнизона.

— Дезертиры, — повторил Тамас, недовольно двинув челюстью, взирая на попутчиков Иркумова. Теперь и Уве присмотрелся к ним поближе.

Замотавшиеся, как и танкист, в одеяла, казались родственниками — отцом и сыном. Один довольно крепкий, широколицый дядька, застрявший где‑то между категориями "мужчина преклонного возраста" и "старик". Другой — совсем молодой, лет семнадцати — восемнадцати, растирающий красные щеки и побелевший нос. Роднило эту пару не внешнее сходство, а скорее взгляд. В глазах мужика и юноши засел… не то, чтобы страх… скорее тотальная растерянность, полное непонимание происходящего.

— А Тима убили, — тихо и все также потерянно пробормотал широколицый, кажется именно его Иркумов назвал Махадом. — Не успели мы его довезти…

Уве подумал, что "Тим" — это был четвертый беженец, тот, кого, наверное, уже обратили в пепел прометиевой горелкой вместе с одеждой и вещами гостей.

— Мы не дезертиры, — набычился Иркумов, но, перехватив холодный, как кусок полярного льда взгляд комиссара, быстро сдал назад. — Ну, не совсем…

Он подошел вплотную к прозрачной преграде, переступил босыми ступнями по холодному полу — будка отапливалась переносной печкой на прометиевых брикетах, но еще не прогрелась как следует.

— Господин комиссар, — почти просительно вымолвил отставной танкист. — Мы же не сдернули со службы совсем… Не в фавелы… В Танбранде сейчас такой пи… такое творится, что ни в сказке сказать. Руководства вообще нет, совсем. Полиция сама за себя, а энфорсеры и гвардия Теркильсена рубят всех, кто попадется под руку. Возьмите нас под командование, пошлите куда угодно, хоть зеленых гонять, хоть в передовое охранение. Но только чтобы с оружием, и командир толковый. А не как там…

Комиссар шагнул вперед, почти уперся лбом в стекло. Иркумов невольно выпрямился по стойке смирно, его примеру последовали двое напарников по бегству. У юноши то и дело спадало одеяло, так что его попытка соблюсти устав смотрелась довольно забавно.

Впрочем, никому не было смешно.

— Вас бы сейчас перед строем, да как положено, из десяти стволов, без приговора и разбирательства, за бегство перед лицом врага, — тихо и очень буднично протянул Хаукон в глубокой задумчивости.

Юноша, кажется, всхлипнул, широколицый побледнел, а Иркумов нервно качнул головой.

— Но посмотрим, — закончил Тамас. — Сначала пересидите карантин, а там видно будет. Попробуете бежать, даже хоть царапину на стене оставите — кончу всех без колебаний.

Иркумов не смог сдержать вздоха облегчения. Хотя комиссар не обещал ничего хорошего, но стало ясно, что беглецов не расстреляют. По крайней мере сейчас.

— Виктор? — не глядя на медика позвал Тамас, и Уве только сейчас вспомнил, что гарнизонный хирург тоже здесь, внимательно слушает.

— Буду следить, как за родными. Если что, хоть пятнышко на шкуре появится или одышка, тут же обеззаразим, — обнадежил Александров, и тон его слов не оставлял ни капли сомнений в том, каким именно образом медик намеревался проводить "обеззараживание". — До рассвета еще организую все для забора материалов и буду дважды в день контролировать кровь.

— Господин комендант, — сказал комиссар, теперь уже Холанну. — Вы привезли с собой разных писчих принадлежностей. Дайте этим… горе — беженцам по стопке бумаги… Хотя лучше Виктору передайте, он закинет им через камеру. И пусть пишут во всех деталях, что видели в Танбранде.

Когда они вышли за дверь, Уве перевел дух и, собравшись с силами, спросил:

— Почему вы не стали сразу их опрашивать? Что… случилось… что происходит в Танбранде?

— Незачем, — после короткой паузы ответил Тамас. — То, что там все плохо, мы и так знаем. А подробности… пусть отдохнут малость, да все подробно распишут.

— Мне все‑таки кажется, что это… не очень разумно, — сказал Холанн и осекся, настолько жалким и писклявым показался ему собственный голос.

Комиссар снова вздохнул и поднял повыше воротник комбинезона.

— Холанн, — неожиданно мирно произнес Хаукон. — Я устал… Просто очень устал, а спихнуть обязанности не на кого. Я больше не могу, мне надо отдохнуть, хоть немного. Хотя бы до рассвета. Если вы прямо так вот чувствуете зов долга, идите и опрашивайте их. Утром расскажете.

Комиссар взглянул на коменданта глубоким, внимательным взглядом темных глаз. Машинально провел рукой по впалой щеке, обросшей щетиной.

— Вы ведь этого хотели? — беззлобно осведомился Хаукон. — Серьезных действий. ответственности и самостоятельности? Ну так берите и несите… если сможете.

— Н — нет, — проговорил Холанн. — Наверное…

Комендант умолк, еще немного подумал и через силу выдавил:

— Я не знаю, о чем их спрашивать.

— Ну тогда принесите им бумагу и стило, — подытожил комиссар. — Завтра будем допрашивать уже предметно. А теперь идите спать. Тяжелый был день, для всех нас. И думается мне…

Хаукон посмотрел в небо, в ту сторону, где находился невидимый Черный город. Его примеру последовал и Холанн, после чего едва сдержался, чтобы не вскрикнуть от изумления. Там, вдалеке, обсидиановая тьма разгоралась легким призрачным свечением. Словно кто‑то затеплил свечу, прикрыв ее толстым пологом — свет есть, но настолько дальний и слабый, что его как будто и нет.

Уве вспомнил, какое расстояние отделяет Танбранд от Волта. Представил, какой силы должен быть огонь, чтобы его было видно за многие десятки километров. И коменданту Базы номер тринадцать стало очень холодно. Словно на нем был не толстый плотный комбинезон с подогревом, а тонкая рубаха.

Ветер с воем заплясал на головами людей, загудел под сторожевыми башнями, играя ледяными кристалликами. Словно в такт его призрачному подвыванию запульсировало далекое свечение громадного пожара за горизонтом.

— И думается мне, что бы там ни случилось, наши "приключения" только начинаются.

Глава 20

Отряд спускался все ниже и ниже. Комиссар со своими наемниками миновали жилые уровни, технические уровни, теперь они продвигались там, где разворачивались первые базы и производства того, что со временем стало Танбрандом, Черным Городом. Здесь камень чередовался с заржавленным металлом и старым пластиком, потрескавшимся и пожелтевшим за многие десятилетия. Странно, но даже отребье, находящее на самом низу общества, опасалось селиться здесь, предпочитая ужасающие условия фавел.

У этой части Города не было ни планов, ни чертежей, только самые общие схемы. Что‑то давно демонтировали, целиком или не совсем — оставив фундаменты и отдельные части, которые было слишком сложно или дорого вывозить наверх. Что‑то продолжало работать на благо Танбранда, но многие агрегаты и механизмы давно уже действовали вхолостую. Мигали разноцветные индикаторы и лампочки, посылая слепые сигналы в никуда. Гудели дряхлые насосы, перекачивая неизвестно что неизвестно зачем. Подобно рукам гигантов, что сбросили груз, но так и не избавились от колдовства, принуждавшего к работе, двигались многотонные поршни. Время от времени старый клапан с шипением спускал давление или сбрасывал струю раскаленного пара. Часть ламп на потолочной подвеске все еще работала. Иногда ржавые рубильники позволяли с краткой молитвой врубить красные плафоны аварийного освещения. Ламп со светящимся радиоактивным газом почти не встречалось — их стали использовать намного позже, когда жизнь ушла выше, оставив катакомбы.

Комиссар мимолетно подивился загадкам и причудам индустриальной жизни. Танбранд активно застраивался, и, несмотря на развитую металлургию, все время испытывал острую нужду в металле. Здесь, в подземельях, похожих на преисподнюю, искомых ресурсов было относительно много. Но поиск, организация поисковых партий, картографирование и последующий демонтаж стоили слишком дорого и не обещали даже окупить расходы. Пройдут годы, может быть десятилетия, а подземный мир Танбранда будет жить своей забытой механической жизнью, ветшая и умирая в царстве тьмы, влаги и ржавчины…

Будет… если только у них получится.

Связь с поверхностью прервалась, даже самые сильные сигналы глушились толщей земли, напичканной железом. Теперь наемники шли по единственной карте, найденной в дальнем углу архива, разрисованной и дополненной от руки Инженером — Археологом. Пометки изобиловали словами наподобие "возможно", "вероятно", "предположительно", "по слухам". Но в целом по ней можно было идти, выдерживая нужное направление. Основную проблему представляли двери и завалы. Двери, как правило прочные, из легированной стали, можно было вскрыть или просто взорвать, благо савларцы — почти как орки — любили и умели пользоваться взрывчаткой. А вот нечастые, но внушительные завалы, где камень мешался с железом, намертво перекрывая путь, приходилось обходить, плутая, отыскивая обходные пути, которые иногда уводили далеко в сторону и вынуждали тратить драгоценное время.

Время уходило, исчезало безвозвратно, почти как физически ощутимая субстанция. И комиссар чувствовал каждую минуту, которая заканчивалась однозначно и необратимо. Минута за минутой приближали тот момент, когда неведомый глава культа генокрадов приговорит Ахерон к окончательной гибели.

— Уже скоро, — прошептал в своей самоходной капсуле калека. Точнее шевельнул сухими остатками губ под сложной маской, нагнетающей воздух в бессильные легкие.

— Скоро…

И в это мгновение сверху обрушился первый генокрад.

Размытая, бесформенная тень отделилась от потолка и свалилась прямо в центр 'ядра', то есть основной штурмовой команды. Мгновение — и тень обрела форму, выпрямилась выше человеческого роста, с тихими щелчками — как крючья у автоматического гарпуна — распрямились верхние конечности. Создание, похожее одновременно на ужасную абстрактную скульптуру, огромного паука и грузового сервитора крутанулось на месте. Длинный зазубренный коготь легко, одним касанием скользнул по шее ближайшего савларца и от этого, на первый взгляд мягкого и небрежного движения наемник отлетел в сторону невесомой куклой. Коготь вспорол толстый брезент, армированный баллистическим волокном, плотный подворотничок и шею до самых позвонков.

Не теряя ни единого мгновения генокрад пригнулся, сложившись почти пополам, и вонзил два длинных шипа на нижней паре 'рук' в живот другого каторжника. С ужасающим хрипом тот запрокинул голову и махнул руками, выронив оружие. Генокрад, не выпуская жертву, подпрыгнул, вскинув верхнюю пару конечностей и уцепился за толстую вентиляционную трубу. На мгновение он повис, раскачиваясь, словно огромная обезьяна, схватившая нижними лапами большой бесформенный сверток. Полы плаща умирающего каторжника подметали решетчатый пол, алые капли частым градом лились на грязный металл. Затем тварь подтянулась выше и исчезла в сплетении труб и кабельных коробов. Вдогонку ей ударило несколько очередей, высекающих снопы искр из металла. Ударила струя пара, но на этом видимый эффект завершился. Партия началась со счета два — ноль в пользу культа, жестко и эффектно.

Второй генокрад скользнул откуда‑то сбоку, просочился через узкий технический лаз, где, казалось, не пролезет даже ребенок. Он встал прямо перед здоровенным наемником и занес серповидные когти над головой, готовясь к сокрушительному удару. Красные глазки вращались в глубоких глазницах независимо друг от друга, как у морского зверя хамелеона с экваториальных рифов. Щелкали широкие челюсти, усаженные в несколько рядов непропорционально мелкими коническими зубами.

Патриарх выводка не мог выделить большие силы на то, чтобы отбить вторжение. Культ развивался очень медленно и осторожно, он должен был войти в полную силу лет через десять — пятнадцать по человеческому исчислению. Так что, столкнувшись с необходимостью действовать быстро и необратимо, вождю сейчас приходилось выбирать между мощностью Зова и боевой силой, готовой отразить нападение. На то и другое сразу членов культа просто не хватало. Посему патриарх рассчитывал, что демонстративно жестокая и устрашающая атака ошеломит противников, заставит дрогнуть. А чтобы гнать и добивать дезорганизованного, испуганного врага — не нужно много бойцов.

Если бы речь шла о полиции, рядовой или спецсилах, так бы и случилось. Окажись здесь, глубоко под землей личная гвардия и охрана губернатора — пожалуй, тоже. Все‑таки воины Теркильсена были искушенными бойцами с орками, но никогда не сталкивались с мрачными порождениями иной галактики. Наверное, даже энфорсеры Арбитра дрогнули бы, пусть ненадолго.

Но планетарный комиссар знал, кого следует ставить в первые ряды если враг неведом и ужасен. И как правильно мотивировать воинов — смертников.

— Пугают, суки! Золото отжимают!!! — гаркнул выставленный на полную мощь динамик в самоходе комиссара. И, вторя ему, проревел главарь савларцев, выкрикивая ритуальный клич всех каторжников Империума. Слова, чье происхождение давно забылось, но смысл остался прежним, как многие тысячелетия назад.

— Motchikozloff! Заради золота!!!

Каторжник, что оказался лицом к лицу с генокрадом, отчаянно завопил и ринулся прямо на врага, с размаху ударив его прикладом в панцирную грудь. Не ожидавший такой реакции враг резко согнул верхние "хваталки " и пришпилил каторжника к себе же. Теперь он еще больше походил на огромного паука, что схватил жертву четырьмя длинными лапами и прижал в извращенном, противоестественном объятии, чтобы высосать все соки. Умирающий савларец, не прекращая дико вопить, изрыгая кровавую пену, махнул рукой, и из мешковатого рукава выскользнуло длинное шило, выпиленное из старого рашпиля. Одним движением каторжник вонзил самодельный стилет в глазницу чудища, по самую рукоять из грубо обработанной деревяшки. Это движение отняло остатки сил. Тело, пронзенное в четырех местах, повисло на когтях генокрада.

Тот пошатнулся, все члены монстра дернулись в конвульсии, лапы распрямились, буквально разорвав на части и так уже мертвого савларца. Генокрад издал короткий странный звук, словно старый механизм скрежетнул шестернями. И в то же мгновение на него со всех сторон бросились люди. Савларцы, в своих брезентовых балахонах похожие на гигантских крыс, свалили раненого генокрада с ног, обрушили на него град ударов прикладами — в тесноте схватки стрелять было слишком опасно ля своих же. Панцирь из прочнейшего армированного хитина выдержал удары, но встать чудовище уже не успело. Один из каторжников, сам того не зная, скопировал действия пехоты древней Терры, сражавшейся против спешенных рыцарей. Он упер трехствольный самопал туда, где у человека находится пах, а у генокрада было сложное сочленение хитиновых пластин, более тонких, чем на груди и голове. Залп из всех стволов сразу — и каторжника отшвырнуло отдачей, а во все стороны полетела костяная крошка вперемешку с неопознаваемыми ошметками и бледно — синими брызгами того, что заменяло твари кровь.

Генокрада было трудно убить, тварь еще жила, размахивая когтистыми и шипастыми конечностями, задевая и раня людей. Багровая кровь щедро проливалась на пол, но савларцы уже навалились толпой, круша костяную броню ударами дубин и прикладов, закалывая врага штыками с монозаточкой и яростно визжащими приводами цепными кинжалами — на оружии "самые бесчестные воины Империума" не экономили.

— Ша, братва! — заорал главарь. — Это же почти как вертухаи — киборги, только не стреляют!

— На погибель сукинсынам, за золото, что солнца ярче!!! — вопль вождя подхватила вся ватага.

* * *

— Боргар, мы не удержимся! Люди обезумели! Они идут по трупам!

Арбитр Сименсен слишком хорошо знал своего заместителя. Чтобы Дживс сорвалась на крик и назвала командира по второй, личной фамилии должно было произойти что‑то совсем экстраординарное.

Сименсен скрипнул зубами. Ему уже доводилось подавлять городские бунты, на своей первой планете, будучи таким же стажером, как Леанор. Поэтому арбитр знал, что это лишь вопрос времени и технологии. Толпа кажется безликой и всесокрушающей, слепой стихией. Но это не так. Правильно выбрав точки удержания, чередуя жесткую оборону и сокрушительные удары, можно удержать даже малыми силами миллионные сборища. Главное — знать, как это делать. И очень хорошо представлять баланс сил в мегаполисе, чтобы пообещать одним и пригрозить другим, а третьих просто истребить на всякий случай, превентивно.

Но в этом случае отработанная методика дала сбой. Ахерон подвели его отдаленность и патриархальность — местная полиция отлично справлялась с рутинной работой и довольно неплохо парировала внеплановые угрозы. Но только до тех пор, пока они оставались в рамках привычных, отработанных угроз — бунт, забастовка, вспышка инфекции на уровне дистрикта, промышленная авария и так далее. Теперь же все обстояло совершенно по — иному.

Псайкерские удары культа генокрадов накрыли весь Танбранд. Зов культа, являясь отражением абсолютно чуждых, предельно антагонистичных человеку эмоций, означал смерть для всего живого на планете, и массовая психика Танбранда, будучи не в силах определить смысл и содержание псайкерского сигнала, тем не менее отлично считала этот посыл. Значительная часть жителей Черного Города отделалась приступом меланхолии и мрачной депрессии. Кто‑то вообще ничего не почувствовал. Но у малой доли населения реакция выразилась в неконтролируемых приступах слепой паники, переходящих в тотальную агрессию. Так разбуженный орк, чувствуя угрозу, начинает вслепую размахивать рубилом, круша все подряд. Их было немного относительно семидесяти миллионов жителей Города. Но это 'немного' все равно исчислялось сотнями тысяч.

А дальше началась цепная реакция. Безумная толпа крушила и уничтожала все, одержимая лишь одним желанием — вырваться из железных клетей дистриктов, куда угодно, любой ценой бежать от неосознанной и смертельной угрозы. И тем самым выступала как катализатор в растворе, заражая коллективным помешательством, притягивая к себе все новые и новые человеческие молекулы.

Полиция дрогнула. Гвардия губернатора, привычная к битвам с ксеносами, растерялась. В строю, полностью собранные и готовые к схватке, остались только энфорсеры Сименсена, но их было слишком мало. Даже разбей арбитр свой отряд по одному человеку, и в этом случае их не хватило бы для удержания всех ключевых точек Танбранда.

И, контролируя действия рот по воксу, перехватывая заполошные призывы о помощи и проклятия запертых и осажденных полицейских, ругань и попытку скоординировать гвардейцев Теркильсена, Владимир отчетливо понял — битва за Танбранд почти проиграна

* * *

Это не было битвой, даже не было схваткой. Скорее — устрашающей в своей хаотичности и беспредельной жестокости поножовщиной. От первого 'контакта' до насосной станции людей отделяло полторы сотни метров. И они шли вперед, метр за метром, бешено стреляя, отмахиваясь дубинами и тесаками, забрасывая термическими гранатами любое ответвление от общей магистрали, любой отнорок. Савларцы не подбадривали себя обычными для воинов Империума кличами, не призывали помощь Его, не читали литании, несущие страх врагам. Они лишь выли от ярости, сами подобные ксеносам, которых истребляли. И страшными сорванными голосами скандировали в такт собственному дьявольскому ритму:

— Золото! Золото!! Зо — ло‑то!!

— Хемоганы! — рявкнул динамик на комиссарском самоходе. — Пора.

Вперед выступил рослый белобрысый боец с откинутым капюшоном и сорванной маской респиратора. Против обыкновения, его лицо не было изуродовано, как у большинства савларцев — болезнями, пылью и шрамами. Только нос с неестественной горбинкой, следом давнего перелома. В руках светловолосый каторжник держал нечто смахивающее одновременно и на стандартный гвардейский огнемет, и на промышленный краскопульт. Агрегат был настолько объемен и тяжел, что крепился на специальном шарнире, который в свою очередь опирался на скелетированную экзокирасу, охватывавшую плечи и торс каторжника.

— Поливай все, — приказал главарь, как напильником по наждаку шоркнул — командные вопли посадили голос.

— Дождик, кап! — жизнерадостно заорал Дрейк и нажал рычаг спуска. Из широкого раструба "краскопульта" вырвался фонтанчик бледно — зеленой жидкости, кажущейся почти черной в мутно — красном свете аварийных ламп под потолком и налобных фонарей савларцев. Фонтанчик превратился в струю, бьющую под солидным напором. И там, куда падали мелкие капли зеленой жидкости — металл, камень, пластик, живая и мертвая плоть, кость — все начинало дымиться желтоватыми клубами, плавилось и текло, словно воск, сочилось неяркими, потусторонними огоньками химического огня.

Определенно тот, кто придумал "хемоган" — распылитель едкого соединения на основе фтора, был безумен. Но при этом — гениален. Фторовая пушка сжигала и плавила хитиновую броню генокрадов, словно обычную ломкую пластмассу, а у савларцев таких орудий было три. Щедро распыляя дьявольскую смесь на все стороны, наемники прорвались в следующий зал, оставляя за собой ад термохимического распада.

Сейчас планетарный Комиссар острее обычного чувствовал свою увечность. Старые, кажется, десятилетия назад угасшие рефлексы просыпались, звали в бой. Требовали вести людей словом Императора и личным примером. Но сегодня обеспечивавшая существование калеки стальная клетка была обозом и обузой боевой группы. Оставалась знакомая, хоть и непривычная работа штабного офицера, помогающего сориентироваться в хаосе боя. А этот бой, надо признать, был хуже, чем схватка пехотной колонны, пойманной на марше передовым отрядом зеленошкурых с костоломками и поджигалами.

Но савларцы не нуждались в слове Императора, вдохновлять их следовало на понятном им языке.

Размытая костистая тень промелькнула под потолком, генокрад мчался со скоростью бегущего человека, цепляясь за трубы и кабельные коробы. Он проскочил над головами каторжников, нацеливаясь на большую самоходную машину, где очевидно сидел человеческий вождь. Один миг — и многолапый враг прыгнул на самоход, длинные когти с лязгом врубились в края смотровой амбразуры. Суставчатые лапы — более сильные, нежели манипуляторы сервитора — напряглись, и генокрад вырвал с корнем врезанное прямо в металл бронестекло.

Комиссар увидел прямо перед собой страшную морду генокрада — назвать эту харю "лицом" не осмелился бы самый извращенный еретик — ксенофил. В следующее мгновение ближайший савларец, памятуя, что не будет нанимателя — не будет и "солнышка", махнул гирькой на тонкой, но прочной цепи. Снаряд был мал, но раскрученный по широкой дуге набрал внушительный импульс. Невероятным образом не задев никого из людей, шарик из свинца в стальной оплетке врезался в череп генокрада, смахнув того с комиссарского самохода. Чудовище крутанулось на скальном полу, покрытом горячими гильзами и земляной крошкой, и развалилось грудой смрадной плоти, расстрелянное в упор из двух пулеметов.

Еще один зал… Сколько сдохло врагов комиссар даже не пытался гадать. А вот его наемники уже полегли наполовину, и среди оставшихся не было ни одного, кто не оказался ранен. Самоход мерно топал, перешагивая трупы, расплющивая гильзы.

'Где‑то здесь должен быть доступ к пультам насосной станции" — вспоминал калека инструкции Инженера — Археолога. — "Часть телеметрии с нее до сих пор идет. Поисковая партия Управления до люка не добралась из‑за завалов. Станция — второго ряда резерва, так что усиленную группу поиска не посылали. Один из патрубков, по документам, не заглушен. Его клапан телеметрию не отдает, но, судя по потреблению электричества, должен быть исправен."

Несколько врагов бросились на головного хемоганщика, того самого Дрейка. То были обычные культисты, не боевые формы. Они почти походили на людей. Только несоразмерно большие, совершенно лысые головы выдавали не вполне человеческое происхождение. Нападавших положили из дробовиков, но, воспользовавшись заминкой, сбоку выскочил полноценный генокрад — боец. Прикрытие Дрейка он скосил сразу, будто дисками пилорамы. Белобрысый успел развернуться и щедро окатил шестилапую тварь из хемогана. Генокрад заверещал на жуткой надрывной ноте, переходящей в ультразвук, хитиновая броня начала плавиться и потекла по грудной пластине, открывая серо — черные мышцы с багровыми прожилками. Один глаз остался цел, дико вращаясь в изуродованной глазнице. Нижняя челюсть генокрада с тихим щелчком выдвинулась вперед и вниз, как пандус "Валькирии". Шипя, как паровая машина, облитая ледяной водой, тварь плюнула в ответ щедрой порцией едкой органической кислоты.

Савларец дико закричал, когда прорезиненный брезентовый плащ стал распадаться в клочья, открывая кислоте путь к бронежилету и плоти. Но не отступил, поливая противника фтором. Несколько мгновений продолжалась эта безумная дуэль. Камень под ногами загорелся от раствора хемогана и одновременно крошился в песок от разрушительной кислоты генокрада. А затем боезапас кончился у обоих. Теряя клочья кожи и плоти, страшно шатаясь на подламывающихся ногах, Дрейк выхватил короткий широкий тесак и шагнул вперед, хрипя от ярости. Генокрад повторил его движение, поднимая непослушные, разваливающиеся на глазах лапы. Они встретились, и тесак каторжника, пробив разложившуюся броню, достал до сердца врага, а когти чудовища вонзились в шею савларца. Затем два тела, сцепленные в посмертном объятии, рухнули в лужу, парившую кислотным дымом и огнем, пузырящуюся розовой пеной.

И еще двадцать метров пройдено. Оставалось совсем немного.

Комиссар вспоминал указания Инженера — Археолога.

"После команды на открытие прометий пойдет в техническое помещение. Для начала следует проверить, открылся ли клапан. Указатель открытия — чисто механический, если в окошке красный сектор — закрыт полностью, если зеленый — открыт. Нам достаточно открытия на две трети. Схемы возможного ремонта прилагаются. Внимание! При открытии заблокированного клапана пойдет прометий под большим давлением! Далее убедиться, что прометий заполняет помещение хотя бы наполовину. Незначительные утечки не страшны, в случае серьезных утечек сбросьте в помещение пакеты с герметиком, больше все равно ничего не получится. Дальше закладывайте мельта — бомбы согласно приложенному плану. Заряд номер 1 разрушит перекрытие, попутно открыв пробоину в систему вентиляции. После этого заряд 2 подожжет прометий. Если все будет сделано по инструкции, пожар станет неостановим. Скорее всего его изолирует на границах дистрикта автоматическая пожарная система. Но центр Танбранда неизбежно выгорит дотла.'

— Великий Пахан сидит на золотой шконке! Он изувечен, тело Его измождено и покрыто ранами от рук Беспредельщика Хоруса! Но взгляд Его полон силы и несгибаемой воли, ибо дух Пахана питает мощь воровского намерения!

Комиссар импровизировал, изобретая на ходу новый культ поклонения Богу — Императору, понятный, близкий его израненной, поредевшей на три четверти пастве. И его слова находили отклик в душах каторжников.

— Он смотрит на нас, видит каждого! — повторяли они вслед за комиссаром. — И каждому отмерит грева или кандея по справедливости!

Вот и технический зал с клапанами. Точнее ворота, ведущие туда — солидные, прочные, без петель, уходящие в скрытые пазы. И закрытые намертво.

— Все, взрывать нечем, — сипло выдохнул кто‑то из савларцев.

— В стороны, — с ледяным спокойствием приказал комиссар. — Головы ниже, братва!

Шагающая машина переступила суставчатыми лапами и опустилась на металлическое брюхо. Раскрылись заслонки на кормовой броне и над кабиной поднялась турель со спаркой пятиствольных пулеметов. Комиссар терпеть не мог многоствольных "мясокруток" с электроприводом, считая их уделом фигляров и показушников. Но специально для такого случая сделал исключение — шестое чувство и солидный опыт подсказали старому бойцу, что для последнего боя ему будет полезнее не надежность оружия, а запредельная плотность огня. Так и вышло.

На то, чтобы раскрутить сдвоенный агрегат понадобилось три четверти секунды. А дальше все, кто находился рядом с самоходом, оглохли. Десять стволов разогнанных до скорости паровых турбин, выли, словно миллион демонов Хаоса, выбрасывая ежесекундно сотни пуль. Это была старая марсианская турель Omnia Exterminatus, покрытая патиной многослойной гравировки, с системой дистанционного подрыва снарядов. Сталь встретилась со сталью, и массивные ворота не выдержали.

Искры летели во все стороны желтыми молниями, иззубренные клочья металла секли все вокруг. Не прекращая огонь, самоход комиссара привстал и двинулся вперед, раскачиваясь из стороны в сторону под напором отдачи пулеметов. Раскаленные до ярко — алого свечения стволы ревели, оставляя за машиной два сплошных латунных шлейфа дымящихся гильз.

Разогнавшись, самоход вломился в ворота, походящие на ажурное полотно от лучших белошвеек Империума, перфорированное тысячами пробоин. И прошиб их насквозь, продираясь через рваную сталь, оставляя на краях разлома куски обшивки, обильно заляпанные маслом из пробитой гидравлики.

— Работаем, сукины дети, нет подрыва — нет золотишка! — воззвал комиссар, с ужасом чувствуя, как теряет управление поврежденной машиной.

* * *

— Используйте огнеметы, — проговорил, почти пролаял Боргар охрипшей глоткой. — Держитесь, еще хотя бы полчаса держитесь!

Почему именно 'полчаса', Боргар и сам не знал. Наверное, потому, что в критические моменты людей ободряют и успокаивают какие‑то точные градации и условия. Он просил и сам верил в сказанное. Еще немного, еще несколько минут…

— Принято, — отозвалась Леанор и в ее голосе арбитр отчетливо услышал обреченную готовность умереть в бою.

— Убивайте всех, не щадите никого, — холодные, страшные слова приказа срывались с губ арбитра легко, почти привычно. — Нам нужно еще тридцать минут!

Еще немного — и разъяренная толпа наберет такую критическую массу, что пожар слепого бунта станет самоподдерживающимся, и его никто не удержит. Арбитр видел, что происходит в таких случаях. Если повезет — полки Гвардии с тяжелым вооружением на улицах и приказ 'пленных не брать'. Если не повезет — действовать будет уже Флот…

'Ради Бога — Императора и всех нас, пусть у тебя получится!' — взмолился Владимир, представив планетарного комиссара, который глубоко под землей вел свою битву, прорываясь с боем к насосам резервной топливной системы.

— О, не может быть, — выдохнул кто‑то позади со священным ужасом в голосе. — Посмотрите сюда! Телеметрия… Центр Танбранда, он горит!

* * *

Огонь лизнул капсулу, задымился, зашипел каучук на "подошвах" металлических ног. Несмотря на блокировку болевых рецепторов Комиссар ощутил жар, опаляющий, словно пламенный гнев Бога — Императора. Разбитое стекло бронированной кабины помутнело, края сколов оплыли, как сахарный кристалл под огнем зажигалки.

Комиссар закрыл бы глаза, если бы мог. Но оптика, встроенная прямо в череп, служила исправно и до конца. Единственное, что оставалось калеке — отрешиться от бесстрастной картинки, передаваемой на оптический нерв, и вспомнить минувшую жизнь.

Он прожил долго и видел многое. Комиссару было не страшно умирать. Он чувствовал скорее печаль от осознания того, что уже не узнает — получилось ли. Удалось ли истребить злокозненный культ? Что ж, он, планетарный комиссар, сделал все, что было в человеческих силах, и сверх того. Если эти усилия окажутся бесполезными — в этом не будет его вины.

Языки дымного пламени проникли внутрь развороченного корпуса, лизнули открытые кабели, выжимая из оплетки слезы плавящегося пластика. Трещина пробежала по линзе, разделив изображение в мозгу комиссара черным ветвящимся зигзагом. Спустя пару мгновений перегорел очередной предохранитель, и комиссара окутала благословенная тьма. А затем отключился компрессор, нагнетающий воздух в легкие калеки.

Последнее, о чем подумал Комиссар, стало пожелание старому другу.

"Держись, Бент. Больше я не смогу тебя прикрывать.

Держись…"

Пламя охватило бак с прометием, впилось в горючую смесь цепкими оранжевыми щупальцами, охватив самоход целиком.

Комиссар так и не узнал, что от главного врага его отделяло лишь несколько шагов. Прямо за стеной, по другую сторону насосного блока расположилось логово Патриарха, в котором бесновалось чудовище. Пятисоткилограммовая туша поднялась на коротких тумбообразных ногах, которые уже много лет не принимали тяжести тела. Скрипели хитиновые пластины истекающего слизью туловища. Патриарх топал и булькал, размахивая непропорционально тонкими ручонками.

Вождь культа погибал, но стократ страшнее было то, что вместе с ним гибло дело всей его долгой жизни, высшая ценность служения Рою. Пожирателю чужды человеческие эмоции, но Патриарх объединял в себе черты и служителя Роя, и человека. Осознание бесполезности своего завершающегося бытия дополнилось чисто человеческой ненавистью к победителю. Как швея, старающаяся собрать, сшить расползающуюся ткань, Патриарх выжимал последнее из остатков культа, стараясь дотянуться Зовом до безгранично далекого и одновременно столь близкого Роя. Но один за другим сгорали его живые батарейки, и призыв слабел…

Патриарх обратил к низкому раскаленному потолку безглазую морду и страшно, отчаянно завыл. Утробный, низкий звук разнесся вокруг, и, вторя ему, отозвались чудовищными воплями горящие слуги культа.

Не в силах победить, монстр обратил всю человеческую ненависть, всю волю слуги Роя на сущность, которая совсем недавно была врагом и конкурентом. Так погибающий на арене гладиатор передает оружие более удачливому сопернику, с которым только что сражался насмерть. Последняя воля Патриарха и остатки силы, что он не смог обратить в Зов, уподобились искусному резцу, делающему прекрасную в своей эффективности болезнь — подлинно совершенной.

Вой яростной злобы обрел нотки триумфа, но Патриарх не успел насладиться обреченной победой. Его крик мстительного торжества оборвался, как только всепожирающий огонь окутал жирное тело монстра дымной мантией. Слизь, изобильно стекавшая из многочисленных пор, с шипением испарялась. Пламя и опустошающая боль пожирали тушу генокрада, превращая его движения в причудливую пляску червеобразной туши среди желто — красных сполохов. В танец смерти.

Но худшее уже произошло.

И где‑то в Варпе, где нет ни времени, ни пространства, заворочался в беспокойном тревожном сне Великий Нечистый, слуга Владыки Распада Нургла. Ибо демон был искусен в создании ужасающих болезней и ревнив в этом ремесле, сейчас же Нечистый почувствовал сквозь забытье, что кто‑то смог превзойти его.

* * *

— Хаук…

Голос Гайки Туэрки из наушника вокса пробивался сквозь сон медленно, как кулак через толщу воды. Но все же пробивался.

— Что…

Тамас с трудом поднял тяжелую, больную голову с тощей подушки, поморщившись от противного шороха подушкового наполнителя из мелкой пластиковой стружки. Машинально глянул на светящиеся стрелки часов — выходило, что он проспал почти шесть часов, а стало быть дело близится к утру.

— Хаукон, — повторила Туэрка, и Тамас вяло отметил, что в ее голосе слышится что‑то непонятное. Нечто сходное с выражением глаз вчерашних беглецов из Города, этих, как их там… Иркумова, Махада и еще одного, мелкого… Страх, неприкрытый страх. Но щедро, очень щедро приправленный недоумением.

— Что?.. — также повторил комиссар. Сон не освежил его, скорее немного ослабил незримый пресс, сдавивший череп. Тамасу определенно было лучше, чем накануне, но снова становилось очень скверно при одной мысли о том, что предстоит сделать сегодня.

И завтра, и послезавтра, а равно и во все последующие дни…

— Эфир потихоньку восстанавливается, — доложила механесса. — Главный городской ретранслятор по — прежнему не работает, но зато действует много мелких станций. Полиция, транспортники, заводские вокс — узлы, мелкий криминал и прочие. Те, кто раньше маскировался под общий фон или просто глушился. Ну или не нуждался в автономной связи.

— И что?.. — Тамас потянулся за брюками и машинально покосился на оружие. Оба пистолета лежали там, где им и надлежало находиться — у изголовья, полностью заряженные и готовые к немедленной стрельбе, благо самовзвод для первого выстрела позволял, а предохранителей Хаукон не признавал, считая глупым баловством и ненужным усложнением конструкции.

— Многие передачи закодированы, другие плохо ловятся… но…

Она осеклась.

— В общем передают, что…

— Гайка, не тяни… — теперь замолчал комиссар, подумав, что привычное солдатское сравнение здесь было бы не к месту.

Хаукон нажал рычажок, открывая шторы на узком прямоугольном окне, больше похожем на бойницу. Он заранее прищурился, ожидая удара солнечного света по больным уставшим глазам, но такового не последовало. Похоже, непогода пришла всерьез и надолго.

Тамас вгляделся в пейзаж за окном и негромко выругался. Даже сквозь хмурое серое марево был отчетливо виден громадный черный столб дыма, похожий на кривую и лохматую колонну, подпирающую низкое небо. Дым поднимался в той стороне, где располагался Танбранд.

— Что же вы там наворотили? — прошептал комиссар.

— Хаук, по воксу говорят, — Гайка наконец собралась с силами, чтобы закончить.

— Они говорят, что мертвые поднимаются.

__________________________________

В безмолвной межзвёздной пустоте, на грани реальности раскинулось Оно. Бесчисленными тысячами не повторяющихся зрачков, фасеток, чувствительных к малейшим колебаниям гравитации, Варпа или псионических волн, Создание постоянно изучало мир вокруг себя.

У Него была Цель, и Цель воистину великая. Настолько значимая, что её не могли осознать жалкие, разделённые недоразумы обитателей этой Галактики. Цель, ради которой пришлось пересечь смертоносные просторы межгалактического пространства, когда приходилось пожирать самоё себя просто, чтобы выжить. Но самое главное в этой Цели было то, что она — в отличие от жалких 'целей' недоразумов — будучи запредельно трудна, оставалась достижимой.

Оно двигалось, скользило по тончайшей грани реальности и искажённых пространств Варпа, невидимое и смертоносное. Где‑то там, впереди, уже совсем скоро, Его ждало. Не Цель, нет — до неё ещё далеко — но Место. Место, откуда можно будет двинуться дальше, к постижению и достижению Цели.

Внезапно, где‑то на пределе чувствительности, одна из Его составляющих почувствовала нечто. Нечто еле уловимое, спутанное, но знакомое. Напоминающее часть Его самого, крохотную, слабую искорку — но столь же искренне стремящуюся к Цели.

Оно не задумывалось, не колебалось — сомнения есть признак и свойство недоразумов. Его ждало Место, поглощение которого уже началось, несмотря на жалкие укусы пахнущих недоразумов, именующих себя бессмысленным звукосмыслом "Тау". И всё же услышанное подобие настоящего Зова обещало новое Место. Не очень большое, не слишком богатое на ресурсы, необходимые Созданию. И всё же способное усилить Его.

В межзвёздной пустоте не было наблюдателей, которые бы заметили, что небольшая часть Флота — Улья, названного людьми Горгоной, изменила курс. И туда, где вдали ждали драгоценная вода, кислород, металлы и биомасса — умирающему в огне маяку был отправлен ответ.

'Часть Моя, готовься. Я иду.'

Часть третья. Мертвые идут

Глава 21

'Не знаю, какое сегодня число, какой день… ничего не знаю. Свет выключился сразу во всем блоке и, наверное, во всем дистрикте. А может быть и городе. Было, кажется, около шести часов… В общем уже вечер. Будильник, как и везде — замкнут на общую сеть, поэтому он тоже выключился. А наручных часов у меня нет. Поэтому не знаю, сколько времени прошло. Не знаю…

Было страшно, люди сходили с ума, кто‑то с кем‑то дрался, была стрельба… кажется, была. Я никогда не участвовал в перестрелках и не слышал, как стреляют. Но кажется это были именно звуки пальбы.

Темнота. Может сутки прошли, может и больше. В темноте время идет совсем по — другому… Потом свет включился, но аварийный, в четверть накала, а будильник так и не заработал.

Я боюсь выходить наружу, из своей квартиры. Хотя сколько той квартиры… Десять квадратных метров или около того. А дверь можно пальцем проткнуть. Но все‑таки здесь можно укрыться. Надо только сидеть тихо. И воды набрать. Нас обязательно кто‑нибудь спасет. Это все временно. Временно. Временно…

Это должно быть временно!

Пробую отмечать время по включениям вентиляции, она запускается в форсированном режиме на четверть часа, дважды в сутки, это я точно помню. И только сейчас сообразил, что надо набрать воды. Пока она есть.

Набрал.

Вот, я уже мыслю, как самый настоящий… даже не знаю, как себя теперь назвать. В общем как будто все вокруг — надолго. А ведь оно не может быть надолго, так ведь?

Очень жарко… Вентиляция гонит жар, как от плавильни в моем цеху. И очень сильно пахнет гарью. Как будто рядом пожар, ужасный пожар. Хорошо, что я успел набрать немного воды, набрал бы больше, но уже не во что. Кажется, напор в водопроводной сети падает…, Наверное, это пожарные, они забирают воду для тушения. Очень хорошо! Пожарные — это какой‑то порядок.

Меня спасут, скоро меня спасут, нас всех спасут…

По — прежнему жарко, но уже не так сильно. От гари кажется невозможным дышать… повсюду слой пепла, он как аптекарский порошок, просачивается через вентиляцию. Занавесил тряпкой решетку. Надо бы ее смочить, но я берегу воду.

Который день пошел?.. Не знаю. Третий… Или четвертый? Может быть и пятый или даже больше. Я схожу с ума от ожидания.

Это нужно записать. Я должен записать — просто чтобы не сойти с ума. Я всегда думал, что такие вещи бывают только в пикт — постановках… Ага, в постановках. Сначала в тех, что продают из‑под полы, а потом — как в тех, что даже и не продают…

Только что записать?

Какая‑то ерунда получается… Надо экономить карандаш, другого у меня нет.

Вот будет смешно, когда все закончится! Сохраню эти записи и буду показывать детям. Ведь когда‑нибудь они у меня точно будут. А у детей будет героический отец.

Надо писать тщательно, разборчиво.

Похоже, я не один прячусь за дверью от всего мира. Блок потихоньку живет. Иногда я слышу крадущиеся шаги — по — моему так ходят, когда кого‑то боятся. В общем, не для злодейства. Иногда кто‑то перестукивается по трубам. Жаль, что я не знаю стуковой азбуки. Или она как‑то по — другому зовется?.. Забыл. Попробовал постучать в ответ, но кажется только испугал того… или тех.

Напор в трубах все слабее. Вода почти иссякла.

Где же помощь?

Пробую составить представление об окружающем мире по звукам. Но плохо получается. Я слышу что‑то, но не могу истолковать. Что‑то шумит вдали, но непонятно, что. Какие‑то механизмы, но они тоже далеко. Вроде бы иногда включается оповещение. Что‑то насчет сбора и безопасности. Но все неразборчиво, поэтому я опасаюсь выходить. Лучше пересидеть тут, чем отправиться неизвестно куда.

Осторожно выглянул наружу. Это ужасно… как в пиктах о том, как жестоко подавляются городские бунты на Фрументе. Кругом мусор, пятна… кажется кровавые, но в полутьме непонятно. Но я не увидел ни одного тела. Кто мог их прибрать?

Непонятно.

Оповещение все еще повторяется. Но я лучше подожду.

Воды больше нет. В общем не очень страшно — запас у меня есть. Но канализация тоже не работает, а вот это очень плохо… Живу как сквиг в стойле, я видел таких у чернорабочих на нижнем ярусе фабрики. Хорошо, что жара спадает потихоньку. И пепла почти нет. Но эта гадость все равно уже повсюду. Я стал много кашлять, это, наверное, вредно. А главное — опасно, меня могут услышать. Не хочу, чтобы кто‑то меня услышал. Лучше подожду полиции.

Где же полиция? Где пожарные? Где хоть кто‑нибудь?

Перестрелка уровнем выше. Крики, шум. Страшно. Потом кто‑то ходил по соседнему блоку и кого‑то звал.

Освещение совсем никудышное. И становится холоднее…

Холодно. Похоже отопление совсем не работает. С одной стороны, это хорошо — расходуется меньше воды. С другой — у меня совсем нет теплых вещей. Использовал все, что есть дома, даже занавеску с алтаря Бога — Императора. Думаю, он не обидится.

Может быть все‑таки выйти потихоньку? Поискать воды, и что‑нибудь теплое?

Ну, когда же нас спасут?!

Сегодня по блоку ходила женщина и стучалась во все двери. Просила помочь найти ее сына. Я не открыл, хотя показалось, что у моей двери она стояла особенно долго. Оказывается, все это время сосед справа тоже скрывался, как и я. Он открыл.

Я умный. А он — нет.

Но не понимаю, зачем звать и просить открыть, если можно просто вломиться? Кажется, я уже писал про хлипкие двери…

Холодно, хочется есть. Я начинаю глупеть… мысли вялые, даже такие ужасные вещи, как происшествие с соседом, уже не вызывают почти ничего.

По — моему, они его едят…

Молюсь. Тихо, почти про себя. Боюсь, что кто‑то меня услышит. Они совсем рядом.

Никогда не верил в Бога — Императора. Никогда не видел, чтобы вера в него и молитва кому‑то хоть в чем‑то помогли. Но может быть они просто плохо молились? Я молюсь хорошо, вспоминаю все литании и нужные слова.

Даруй мне неподвижность и спокойствие, пока враги мои воют и алчут поблизости.

Ушли. Кажется.

Или нет?..

Точно ушли. Бог — Император помогает! Но стало совсем холодно, из еды только две банки осталось.

Вдруг включилась сеть оповещения дистрикта. Сначала я решил, что сам Бог — Император снизошел, чтобы спасти нас.

А потом нет. Похоже, это просто какая‑то неполадка. Сервитор или автомат крутят одну и ту же запись, точнее обрывок. Вот она:

" — Сорок восьмой, сорок восьмой, ответьте первому. Что у вас там творится?

— Первый, первый, нужно подкрепление. Толпа прет по проспекту. Держим перекресток, баррикада готова. Без открытия огня не удержим.

— Сорок восьмой, с пятидесяти метров предупредительный и если немедленно не отступят, сразу на поражение.

— Первый, вас понял, с двухсот метров предупредительный, со ста на поражение.

— Сорок восьмой, доложите обстановку. Сорок восьмой, доложите обстановку!

— Первый… (неразборчиво)… прут напролом (неразборчиво)… снесли (неразборчиво) раненых (неразборчиво) помогите (неразборчиво)

— Сорок восьмой, повторите.

— Сорок восьмой, повторите.

— Сорок восьмой ответьте первому."

Вот и все.

Передача оборвалась. Без нее оказалось еще хуже, чем с ней. Так была хоть какая‑то иллюзия человеческого присутствия.

Наверное, богимператор смеется надо мной.

Совсем потерял чувство времени. Свет стал регулярно гаснуть. Вентиляция больше не продувается. Появился какой‑то гнилостный запах. Как будто плесень завелась… Если бы у меня был хотя бы самый маленький вокс… Их запрещено иметь, но все равно было легко купить. Сейчас я мог бы попробовать поймать передачу. Чью‑то. Не может же быть так, что я единственный, кто остался во всем районе?..

Нет, я не один. Но лучше бы был один. Не знаю, что может издавать такие звуки… Кажется, это двумя или тремя квартирами правее.

Холодно. Еда закончилась. Импи ненавидит меня. В таком вот порядке.

Я богохульствую, проклинаю труп на золоченом троне. Пусть хоть как‑то откликнется, хоть что‑то сделает!

Ничего…

Кашель усиливается. Мне плохо. Наверное, все‑таки простудился. Надо выйти, найти одежду, еду и хоть какие‑то лекарства.

Боюсь.

Попробовал открыть дверь, но страшно. Почти повернул ручку, чтобы отпереть замок, но не смог. Наверное, надо начинать с малого…

Отмерил метр до двери. Положил по пуговице через каждые десять сантиметров. Если каждый час приближаться по одной пуговице с твердым намерением открыть замок, то, наверное, я смогу привыкнуть к этой мысли.

Две пуговицы прошел.

Но у меня же нет часов…

Головная боль, кашель все сильнее, грудь горит огнем. На тряпке, в которую кашляю, розовые пятна. Меня бросает то в холод, то в жар. Что делать?

Запах плесени все сильнее. А мне все хуже. Кажется, я уже не смогу открыть дверь, даже если бы и решился.

Буду ждать. Кто‑то обязательно должен прийти и спасти меня.

Облегчение… Странное, какое‑то внезапное облегчение. Я определенно тяжело болен, слабость просто ужасная, но при этом просветление в голове и легкость во всем теле.

Завтра попробую выйти. Надо только понять, когда это завтра наступит. Подожду, в общем.

Кажется, температура у меня еще больше повысилась, но я по — прежнему чувствую себя достаточно неплохо. Тянет в сон, но заснуть по — настоящему не получается.

Открою дверь, выгляну чуть — чуть.

Ведь мне уже почти совсем не страшно.

Не страшно. Не страшно. Не страшно. Не страшно. Не страшно. Не страшно. Совсем не страшно!

Открыл.

Я бы помолился, чтобы никогда этого не видеть, но молиться некому. Богимператор не помогает. Помню, говаривали про каких‑то подвальников, служителей запрещенного культа. Они там поклонялись кресту и еще чему‑то… Но я не знаю, что и как там делается.

Пальцы не слушаются… Грифель рвет бумагу и ломается. Что‑то с пальцами. И я будто раздвоился. Одна часть рвется наружу, а другая хочет остаться здесь. Хоть в какой‑то безопасности.

Кто‑то ходит снаружи. Тяжело ходит. Топает.

Бурчит. Непонятно бурчит.

Пришел в себя и увидел, что исписал десятка полтора листов непонятными значками. Они что‑то значат, но у меня будто какая‑то преграда в голове. Иногда я почти понимаю, что они значат… Изорвал те записи на самые мелкие клочки, эти листки пугают меня больше всего, даже больше того, кто бродит по блоку. Не хочу знать, что они значат.

Кажется, я вижу в темноте. Нет, не совсем в темноте… просто все как будто в оранжевом пульсирующем цвете. Предметы то очень яркие, контрастные, то расплываются и совсем плохо видны. И голос что‑то нашептывает на ухо.

Ясность… Вот, что страшнее всего. Нет, странее. Страшнее страннее страшнереаннее…

Я почти не могу ходить, ослаб от голода. Я мерзну. Пальцы едва шевелятся. Но в голове все спокойно и отчетливо. Я будто смотрю со стороны на самого себя. И сам себе подсказываю, что нужно делать. Перечитал свой с позволения сказать, "дневник", в нем почти нет ошибок…

Что со мной? Бред? Так не бывает, не может быть.

Никто не спасет, не поможет. Будьте прокляты проклинаю всех проклинаюпроклинаюпроклинаюбудьтепрокляты смерть вамвсем смертьсмерть какмнеплохоголова моя голова все оранжевоеи красное

Шуршит. И стонет. Наверное, хочет войти. Просит? Не открою.

Все красное. И очень отчетливое. Пятна на руках. С каждым приступом кашля кровавые брызги.

Конец. Наверное, конец.

Кажется, начинаю понимать. Я будто вижу весь Танбранд, как скелет в ретгеновском излучении. И становится смешно… Я так ждал помощи… И так заблуждался. Никто не поможет. Кто ты, кто показывает мне все это?

Ты друг?

Да, да… единственный друг. Говори же!

Мы общаемся! Наконец‑то хоть кто‑то пришел ко мне! Я не понимаю слов, да и слов то нет. Скорее знание, оно приходит откуда‑то извне, но в то же время возникает внутри меня. Пронизывает само естество. Он тоже не слышит меня, но когда я пишу, то вынужденно обдумываю каждую букву, и Он тоже видит ее вместе со мной. Моими глазами. Моим новым чудесным зрением.

Надо заново перечитать все, что я успел написать и тщательно исправить все ошибки.

Не страшно, совсем — совсем не страшно. Скорее — ясно и очевидно. Если я не обладаю чем‑либо, значит не могу беспокоиться об этом, ведь так? Если у меня нет одежды, она не истреплется. Если нет денег — их не украдут. Если нет веры — ее не осквернят.

Если нет тела… Почему мы так страшимся болезней. Хворь не враг хворь совсемневраг почтидруг

Перерезал себе вены. Кровь не идет. Совсем. О, господи… боги, демоны, ну хоть кто‑то…

Я тону. Тону в ясности и больном экстазе. Пробуждение от него ужасно, потому, что оно возврвщает меня к ужасному существованию. И потому, что я понимаю природу этого экстаза. Понимаю, но все равно жажду его, чтобы забыть нынешность.

Настоящесть.

бытийность

существовавность

Сегодня включили свет, по — настоящему, буквально на минуту, может еще меньше. Вряд ли это сделал человек, скорее сработал автомат. И я увидел себя. Впервые за… даже не знаю, за сколько. Мне кажется, что прошли месяцы. Увидел себя в полировке шкафа. А потом и в зеркале. Недолго, буквально одним взглядом. Хватило в общем то…

Просветление все реже. Или наоборот, возвращение в ад настоящего.

Я хотел бы плакать, но слез больше нет. У меня что‑то не только с руками, но и с глазами. Даже говорить не могу, получается только какое‑то рычание, и ему отвечают те, что ждут снаружи… Кажется, они уже принимают меня как своего, и боюсь представить, кем я стал.

И кем еще только стану.

Если бы я мог как‑то закончить со всем этим, то сделал бы не колеблясь. Но я бессилен. Надо было сделать это раньше. Пока еще можно было связать петлю из тряпок. Теперь уже не смогу. Сил нет.

Наверное, это все. Уже все.

Простите.

Простите.

Простите…'

Глава 22

День сорок второй

Радиорубка уже стала традиционным местом совещаний командного состава Волта. Вообще гарнизон Базы номер тринадцать организовался весьма… странно. Насколько понял далекий от армейских реалий Холанн — разжалованный комиссар Тамас установил маленькую личную диктатуру, пустив побоку всю официальную структуру. В гарнизоне имелись какие‑то офицеры, они даже за что‑то отвечали, но оставались совершенно безликими фигурами. Как, собственно, и комендант Уве Холанн.

Фактически Волт управлялся тем, что несколькими тысячелетиями назад назвали бы "хунтой", то есть комиссаром, гарнизонным медиком, механессой и священником. Ну и комендантом, который после памятной беседы с Тамасом и катастрофы в Танбранде счел за лучшее не противиться судьбе, играя уготованную роль Очень Официального Лица. Которое никто толком не видит, но все знают, что он бдит и направляет.

Самое интересное заключалось в том, что установившийся порядок вещей в целом всех устраивал. Рядовой состав воспринимал происходящее в целом позитивно, чувствуя твердую руку и уверенность командования. А пресловутый "офицерский состав", который превратился, фактически, в сержантов, удовлетворился снижением ответственности.

— Понимаете, Уве, — объяснил комиссар в ответ на осторожный вопрос коменданта. — Всегда и везде худший офицерский состав обитает в дальних гарнизонах, забытых в дикой глуши. Конечно случается, что там оказывается самородок, прирожденный командир и воин. Но это случается слишком редко. Иногда бывает и так, что в ту самую глушь ссылают и годных командиров…

Тут Тамас шевельнул челюстью и скорчил на мгновение кислую физиономию, будто откусил просроченную плитку витаминизированного пайка. Видимо разжалованный комиссар понял, что сказанное прекрасно подходит и к нему. Однако быстро вернулся в прежнее состояние, закончив мысль:

— Но это случается не менее редко, таких обычно отправляют в обратном направлении, то есть на передовую. Поэтому офицерский материал на базе негодный, а годного взять негде. Ни одного Махариуса Солнцеликого у меня, предсказуемо, нет. Так что…

Тамас пожал худыми плечами, похожий в этот момент на щуплого подростка с не по годам мудрым и взрослым взглядом. Видимо додумать остальное коменданту Холанну предлагалось самому.

День, когда на Черный Город обрушилось несчастье, перевернул всю жизнь Холанна, в том числе и его мировоззрение. Отчасти, конечно, но все же изменил. Комендант довольно трезво оценил новые обстоятельства и свою роль в них. Обида на суровую оценку, данную комиссаром достоинствам и качествам Холанна, конечно, никуда не делась. Однако счетоводу хватило внутреннего мужества и ума, чтобы признать — отчасти комиссар был прав. А если и не прав, то сейчас правила игры устанавливал Хаукон Тамас, и у мелкого бухгалтера не имелось ни единой возможности что‑либо изменить.

Поэтому Холанн исполнительно играл уготованную ему роль, а попутно вникал в повседневную жизнь Волта, оказавшегося в карантине и на военном положении. Проводил дальнейшую инвентаризацию имущества Базы, составлял списки личного состава, наладил для Александрова учет больных и график сдачи крови — медик был прекрасным специалистом в своем деле, но оказался органически не способен заниматься скучным учетом. Сам хирург объяснял это годами практической военно — медицинской жизни, на полковых медпунктах и в ближних госпиталях, где все делалось максимально просто, а учетом занимались те, кого боялись подпустить к раненым.

Достаточно скоро Тамас оценил "готовность к диалогу" и снова стал приглашать коменданта на ежедневные вечерние совещания "хунты". Посоветовать что‑либо дельное Холанн не мог, но внимательно слушал.

Впрочем, честно говоря, Уве не смог бы ответить даже самому себе со всей откровенностью, чем он руководствовался больше — стремлением поучаствовать в командовании или желанием лишний раз посидеть в обществе Туэрки Льявэ. Механесса, прозванная "Гайкой", день деньской пропадала на разных сложных работах, сущности которых Уве не понимал, а отвлекать — не решался. Так что посидеть бок — о-бок со светловолосой девушкой — механиком комендант мог разве что на совещаниях. А заходить в гости откровенно не решался. Робость, крепко выкованная десятилетиями убогой однообразной жизни мелкого чиновника, властно ломала душевные порывы.

— Итак, прения, а равно все остальное, предлагаю считать открытыми, — за неимением молоточка Фаций Лино стукнул по столу ладонью. — С чего начнем?

Порядок ежедневных совещаний уже более — менее определился. Сначала Александров сообщал о санитарно — эпидемиологическом состоянии в гарнизоне. Затем Гайка, которая помимо остального отвечала за радиовышку, рассказывала, что удалось выловить из эфира. Задача эта при кажущейся простоте оказалась нетривиальной — все вокс — вещание в Танбранде было завязано на центральную ретрансляционную антенну. Это обеспечивало прекрасное качество связи, но после того, как титанический пожар полностью выжег центр Города, антенна исчезла физически, а вместе с ней и сколь‑нибудь организованный эфир.

Последние два дня приглашался Иркумов, который кратко отчитывался о состоянии гарнизонных коммуникаций. Бывший танкист выступал в той же ипостаси, что и прежде, то есть занимался ремонтом всего на свете, гаечным ключом и рабочей молитвой.

И завершал толковище Фаций Лино, окормлявший относительно немногочисленную паству. Его слова напоминали не столько речи духовника, сколько отчет полицейского осведомителя относительно настроений на подведомственном объекте. Но Уве опять же не считал нужным вмешиваться в установленный ход вещей.

Пока медик следовал заведенному обычаю, описывая привычный забор крови и результаты, Уве смотрел в окно, изображая на лице видимость строго внимания. Вечер выдался необычно тихим и ясным. Утих даже ветер, традиционно сильный и постоянный для этой широты и времени года. Бронированные жалюзи на окнах были опущены, стекла сияли чистотой — снаружи их год за годом очищали и полировали мириады снежинок, действующие как природный абразив. Так что с высоты радиорубки открывался очень впечатляющий и красивый вид на вечернюю тундру.

— Таким образом, — занудно вещал Александров, постоянно сверяясь с отчетом, оформленным Холанном в достаточно удобоваримом виде. — Случаев острой респираторной инфекции традиционного характера имеет место три, все постраданцы… пострадавшие госпитализированы и помещены в карантин, на всякий случай… Обморожений в ходе ликвидации последствий минувшего бурана имеет место…

За границами Волта просматривалась бескрайняя снежная пустыня, похожая на море со всеми его волнами и бурунами, мгновенно замороженными неведомой силой. Совсем далеко, на грани видимости, белизну нанесенного снежного покрова нарушали серые пятна низкорослого кустарника. Заходящее солнце еще выглядывало из‑за горизонта непривычно желтой четвертинкой. Обычно оно казалось мутно — красным, но, как предположил Иркумов, сейчас Танбранд почти прекратил выброс дыма и отходов, что незамедлительно сказалось на качестве атмосферы на многие десятки километров вокруг. Впрочем, Холанн не слишком поверил — часть индустрии Танбранда остановилась, зато центр Черного Города продолжал выгорать, источая в небо угольно — черные дымы. Их и сейчас можно было увидеть — только гоолову поверни. Но Уве предпочитал смотреть на хорошее и красивое.

Небо в свете угасающего солнца казалось акварелью, в которой размывались, переходя друг в друга, полосы бледно — синего, алого и фиолетового цветов.

— В общем все как обычно, — закончил Александров и со вздохом нескрываемого облегчения сложил пластиковые листы. — Нормальный средневзвешенный уровень хворостей. Народ травится суррогатами, которые гонит из пайковых продуктов, мерзнет из‑за несоблюдения техники безопасности и ушибается, потому что криворук и кривоног, не говоря уж о форме и содержимом надплечно — подкасочного выступа. Но все в пределах допустимого.

— То есть мы по — прежнему в стороне от городской пакости? — уточнил комиссар.

— Да. Надо сказать, нам сказочно повезло — изначально инфицированных удалось отловить в самом начале. А теперь беженцы из Танбранда до нас просто не доходят. Или не знают, или предпочитают оседать в населенных объектах. Так что общая обстановка крайне благоприятная, — медик снова вздохнул. — Насколько это возможно в сложившихся циркумстанциях.

— Чего?

— Обстоятельствах, — пробасил Фаций Лино, переведя неожиданно проявившееся у медика знание высокого готика. Священник кутался в объемную мантию из искусственной, но весьма качественной шерсти, и выглядел уставшим.

— Понятно, — Тамас сложил ладони лодочкой и потер пальцы друг о друга с выражением умеренной удовлетворенности ходом событий. — По Чуме никаких новостей?

— Я кое‑как расшифровал сообщение городского мортуса недельной давности, но там текст изначально "побитый", это шифровка, закодированная полицейским ключом, впопыхах и через жо… задницу. И в том, что я смог разобрать, сплошные знаки вопроса. Я бы еще поработал.

— Поработай, — разрешил Тамас. — Но сначала все‑таки расскажи, что разобрал. И вообще, с этого надо было начинать!

— Ну, в общем… — медик подергал себя за бороду, словно это могло как‑то разогнать ход мыслей. — Примерно так получается…

Он помолчал, еще раз обдумывая шифровку, пока комиссар не многозначительно кашлянул, а священник не буркнул, подтягивая ворот своей накидки едва ли не до крючковатого носа:

— Да не тяни уже сквига за яй… хвост.

— Сквиги относятся к оркоидам, у них нет половых органов и внешних тестикул, кои ты хотел упомянуть, — желчно отозвался Александров. — Ну так вот…

Хирург излагал суть сообщения мортуса как мог, простым и относительно понятным языком, так что его понимал даже Холанн. И рисовалась примерно следующая картина…

Чума, в хаотическом происхождении которой уже никто не сомневался, передавалась, похоже, всеми мыслимыми путями, от прикосновения до воздушно — капельного. Насколько удалось выяснить из опросов личного состава, "нулевой" пациент на Базе номер тринадцать заразился, убив крысу в грузовике с продовольствием из Танбранда. Убил, подивился, что грызун представлял собой, фактически, мешок с костями и кровью, но значения тому не придал — на свое несчастье.

Инкубационный период составлял пять — шесть суток. На первом этапе пораженный чувствовал себя вполне неплохо. В крови содержание вируса было минимально, он укрывался в почках и печени.

Далее, на втором этапе, вирус начинал действовать, стремительно захватывая весь организм, ломая гематоэнцефалический барьер и прокрадываясь в мозг. Быстро выходили из строя органы выделительной системы, кровь заполнялась токсинами. Мортус отмечал что‑то насчет "перерождения органов" и "заместительных функций", но невнятно и скупо. Так могло продолжаться еще около недели, без выраженных симптомов, но с очень характерной картиной при анализе крови и мочи. Вскрытие же показывало то, что Александров охарактеризовал для несведущей в медицине аудитории "так ни хрена не бывает и вообще кромешный ужас".

Трагедия заключалась в том, что, будучи фактически живым отстойником токсинов и бурно размножающегося вируса пациент практически никак это не проявлял внешне и как правило даже не чувствовал. Наоборот, у пораженных наблюдался некоторый прилив сил, сопровождаемый эйфорией — зараза буквально истребляла всех "конкурентов", намереваясь править в теле носителя безраздельно. Поэтому, с учетом легкости распространения, надо думать, что к началу эпидемии счет скрытых инфицированных в Танбранде шел уже на тысячи.

А дальше начиналось самое страшное — фаза, названная Александровым "ходячая падаль травит всех вокруг". Звучало, конечно, эмоционально и, пожалуй, несправедливо относительно несчастных больных, которые наверняка не желали себе такого удела. Но в целом достаточно точно.

На этой стадии вирус поражал определенные участки мозга и поднимал температуру тела до сорока градусов и выше. Больного влекло в людные места, тянуло к общению, в том числе и сексуальному. Инфицированный обильно потел и вообще стремился всячески разоблачиться, тем самым увеличивая площадь телесного контакта. Через полтора — два часа после перехода в третью фазу включался еще один механизм распространения инфекции — срабатывал протеолитический токсин, раздражающий кашлевый центр. Инфицированный не только хватал всех, до кого мог добраться потными влажными руками, но и обкашливал их.

Затем болезнь вступала в заключительную стадию, на которой все развивалось стремительно. Начиналось разложение тканей, в течение нескольких минут пациент выкашливал в мелкодисперсном виде собственные легкие с кровью. Мышцы и внутренние органы распадались в кашицеобразную массу, кровь и распавшиеся органы кишели вирусами. Докашливал, собственно, уже труп.

После прорыва кожи, оставался, фактически, один скелет. Кишащая вирусами масса легко поднималась в воздух, неся смерть при любом контакте. Кожа незараженного человека до некоторой степени обладала сопротивляемостью вирусу, но уже 2–3 миллилитра массы давали достаточную концентрацию токсинов для преодоления кожного барьера. На месте попадания капли оставалась небольшая язвочка, а иногда всего лишь красноватое пятнышко.

И цикл начинался заново…

— Хотя, надо сказать, вирус, как и положено вирусу, малостоек во внешней среде, — говорил хирург. — Ультрафиолет, нагрев, кислоты, щелочи легко его разрушают. Но если уж зацепило, то зацепило.

— Так что там насчет покойников? — нетерпеливо спросил Иркумов, доселе сидевший тихо и молча.

— С покойниками сложно, — в очередной раз вздохнул медик и перешел к пересказу наиболее обрывочной и туманной части сообщения.

Зараза была страшна и смертельно опасна. Но до этого момента все‑таки понятна. В гигантском Империуме, на мириадах планет люди сталкивались с подобными хворями бессчетное число раз. Болезнь угрожала Танбранду всерьез, но с ней можно было бороться традиционными, проверенными тысячелетиями методами.

Если бы после смерти носителя хворь не становилась настоящей Чумой.

То ли вирус был неустойчив и мутировал, то ли он был создан или модифицирован злобным разумом, но случилось действительно страшное. Инкубационный период остался прежним, но вирус начал еще активнее передаваться воздушно — капельным путем. Клинические симптомы оказались сходны с первым этапом, но место эйфории занимало желание спрятаться. Через 6–12 часов наступала потеря сознания, а затем остановка сердца и формальная биологическая смерть. Однако, труп не остывал, более того, температура тела оставалась стабильно выше чем окружающая среда на 1–2 градуса. Перерождение, точнее, учитывая, что речь идет о мертвеце — трансформация органов занимало еще несколько часов.

А затем мертвое тело поднималось, ведомое лишь инстинктом убийства.

— На выходе получаем злобную и очень устойчивую к повреждениям тварь, — резюмировал Александров. — Двигается обычно медленнее чем живой человек, но при этом способна на стремительные броски — совсем как рептилия. Предположительно могут сохраняться обрывки знаний из предыдущей жизни — пароль от кодового замка, расположение камер наблюдения, расписание часовых и так далее. Предположительно, видят в темноте. Предположительно, настолько сильны, что проламывают стены и вышибают стальные двери. В отчетах, видимо, собрали все слухи…

— Это нормально, — ответил комиссар, — У штабных аналитиков фантазия всегда такая, что мекбои обзавидуются. Но, в общем, скверно.

— Ну, хоть какая‑то определенность, — проворчал священник, выпростав руку из‑под накидки и осеняя себя аквилой. — А Ересь то здесь точно есть?

Медик, в который уже раз, тяжело вздохнул и ответил с видом занудного лектора:

— Нет и не может быть биологического механизма, который воскрешает покойников. Любое движение есть процессы обмена веществ. А их, то есть обменных процессов, в мертвечине не может быть по определению. Поэтому, собственно, мертвое есть мертвое, а не живое. Существуют определенные грибки и плесневые структуры, которые развиваются на жарких, джунглевых планетах. Они могут какое‑то время использовать разлагающийся объект, как внешний каркас и источник питания, но там совсем другой механизм, и это определяется простейшим анализом. А у нас совсем иная картина. Это — Ересь, без всяких иных вариантов. Нас атаковал культ, скорее всего Владыки Распада.

— Особо злобные микробы? — осведомился комиссар.

— Скорее благословленные кем‑нибудь из Нечистых.

— Страх ничтожен, потому как вера моя сильна, — пробормотал священник, вновь сотворив аквилу, и на сей раз все повторили его жест.

Солнце закатилось за горизонт, Туэрка включила освещение и, словно вторя ее действию, начали зажигаться мощные прожекторы по периметру Базы.

— Что со смертностью? — деловито спросил комиссар. — Есть хоть какая‑то определенность?

— Почти все пораженные заболевают, летальный исход в ста процентах. Но тут есть один нюанс…

— Какой? — живо полюбопытствовал комиссар.

— Поскольку хворь носит отчетливо еретический и хаотический отпечаток, вера может помочь. Истинная, идущая от сердца Вера в нашего возлюбленного Бога — Императора, который защищает и направляет.

— Кто бы сомневался, — жестко произнес Фаций.

— Никто не сомневается, — умиротворяюще поднял руку Александров. — Я только пересказываю сообщение мортуса, который подытожил доступные ему данные. По рассказам очевидцев есть люди, которых Чума не берет, несмотря на полноценный контакт. Например, рассказывали, что арбитр Владимир Сименсен дрался в гуще толпы, без скафандра и шлема, был с ног до головы забрызган кровью и прочими выделениями, но до сих пор жив. И он не один такой.

— А если человек все‑таки подхватил заразу? — негромко спросила Туэрка.

— Если Чума поразила пациента, то его уже ничто не спасет, — покачал головой хирург. И повторил:

— Ничто.

— Это нехорошо… — протянул комиссар. — Нас пока обходит, но значит надо еще больше ужесточить карантинные меры. Рано или поздно кто‑то до нас доберется… Виктор, что‑нибудь еще?

— Дальше узкомедицинское, — отозвался медик. — Ну и совсем уж непроверенные и дикие слухи.

— А ты расскажи, — очень веско посоветовал Тамас.

— Ну в общем… — медик откровенно замялся. — Вроде как несколько групп пробились к арбитрам Сименсена с юго — восточной стороны Танбранда, из подземных комплексов, где перегоняли прометий на всякие высокоуровневые фракции. В тех дистриктах больше всего очагов инфекции. Эти беженцы… рассказывали диковатые вещи…

— Давай, жги на полную, — посоветовал Иркумов. — Тут уже поздно чему‑то удивляться.

— Они говорили, что среди поднявшихся в свою очередь начались процессы разделения… можно сказать, специализации.

— Что? — не понял комиссар. — Специализации?

— Так говорили, — отозвался медик. — В основном мертвецы просто нападают и стремятся укусить, в крайнем случае обрызгать слюной и прочей телесной пакостью. Частично обожрать тело, пока то не поднимется в свою очередь. Но некоторые накапливают в себе то ли кислоту, то ли фермент под давлением, и… э — э-э… блюют ею.

— Кислотный распылитель, что ли? — уточнил Иркумов со знанием дела.

— Наподобие. Эта отрава не содержит вирусов, поэтому, наверное, все же основа у нее кислотная, а не ферментная. Но зато она растворяет практически все, включая сталь и пластик. Еще сообщали о неких "прыгунах", которые способны перемещаться по стенам и двигаться еще быстрее обычного. И об "офицерах", которые как‑то координируют действия больших толп поднявшихся. Но тут совсем темно и непонятно.

— Специализация… — задумчиво протянул Лино. — Совсем плохо, как я погляжу.

— Мортус предположил, что э — э-э… как бы это объяснить… в общем если принять всех поднявшихся за некую биомассу, то эта масса могла поглотить какой‑то реагент, элемент, который она переварила, усвоила и включила в собственные процессы… некрожизни, наверное, не знаю, как это можно назвать.

— То есть эти твари сожрали что‑то такое, что изменило их? — уточнил Тамас, ухвативший суть идеи. — Наделило новыми свойствами? Начало превращать в этих… как их… блевунов и прочих?

— Где‑то так. Но это только гипотеза одного человека. Вряд ли ее можно проверить и доказать. Или опровергнуть.

В рубке воцарилось молчание. Лишь тихо похрипывала таблетка вокс — приемника в ухе комиссара — наверное пришло время вечерней смены караулов с обязательными отчетами. Судя по спокойствию Хаукона, все шло по заведенному порядку и должным образом.

— Если все это хоть на четверть правда, — наконец выговорил Тамас, негромко и тяжело. — То у нас будут большие проблемы. Рано или поздно, но будут.

— Даже если брешут, — цыкнул зубом Иркумов. — Про орков не забудем.

— Не забудем, — повторил комиссар. — Гайка, с эфиром все то же самое?

— Все по — прежнему, — сказала Туэрка. — Обрывки фраз и слов, обычно бессвязные. Передатчики слабые, не добивают даже в границах нескольких дистриктов. Только гвардия губернатора и арбитр кое‑как вещают. Но там все по — прежнему — инструкции, как баррикадироваться, где точки сбора и фильтрации беженцев, как сделать оружие из подручных средств и все такое.

— Адальнорд? У них же полный комплекс мощной аппаратуры…

— Молчит наглухо.

— Оранжерея?

— Никаких вестей. И от дальних станций на побережье тоже, — быстро добавила Гайка. предвосхищая новый вопрос. — Хаук, если будет что‑то достойное внимания, ты узнаешь сразу.

— Ладно, распечатку всего как обычно, кинешь мне на стол. Просмотрю после.

— Да, конечно.

Уве сглотнул, подавляя вспышку раздражения, вызванного этим дружеским, очень личным "Хаук". И подумал, что, наверное, хорошо было бы что‑нибудь подарить Туэрке. Но что? Цветов он тут, на Базе, точно не найдет, а что еще дарят женщинам Холанн представлял довольно плохо. Прежний опыт также не давал однозначного ответа, сколько Уве помнил себя, он хронически ошибался с выбором скудных даров, доступных его тощему кошельку. Разве что наличные… но это не подарок, это оплата услуги. Брр, даже думать о Гайке так противно.

Может быть стоит спросить Иркумова?..

— Надо готовится к полноценной обороне, — подытожил меж тем комиссар Тамас. — Я реорганизую всю нашу… — он хмыкнул. — Армию. Четыре роты — на каждую сторону света. Плюс резерв. Надо пересмотреть расписание караулов и еще раз пересчитать запасы прометия. Михаил, нужно быстрее ввести в действие резервную станцию. И аккумуляторы. Свет не должен погаснуть ни на мгновение, что бы ни случилось.

— Сделаю, — отозвался Иркумов.

— Оружие, нам нужно оружие, — вставил священник.

— И это верно, — согласился комиссар. — Легкой стрелковки хватает, но если мортус не ошибается хотя бы в части… боюсь, все самое… интересное… только впереди. И не забудем сделать поправку на личный состав. Это не кадианцы какие‑нибудь. Если противник прорвется через ограждение, будь то… мертвецы или орки… в ближнем бою полягут все. И делать из наших бравых солдат штурмовиков уже поздно, для этого нужны месяцы работы…

Комиссар потер виски, скривился и вопросил:

— У кого есть идеи, где нам взять тяжелое вооружение?

— Ну, положим кое‑что можно сделать малыми силами, — без долгих размышлений сказал Иркумов. — Взрывчатки у нас хватает, а можно нагнать еще больше. Прометий есть, перегонная установка есть, химикаты для загущения и пластификации на складах тоже имеются, смотрел по ведомостям.

Механик склонил голову в сторону Холана и комендант благодарно кивнул.

— Сделаем ледяные мортиры, накидаем туда еще гравия и прочей дряни, — закончил Иркумов.

Холанн не понял, что такое "ледяная мортира", но комиссару это. похоже. что‑то говорило. Тамас кивнул с видом, чуть более удовлетворенным, чем минуту назад

— А вот по стрелковке даже не знаю, — танкист глянул на Туэрку, словно ища подсказки но девушка только развела руками. — Лазканоны нам никак не сделать. А как я понимаю, нужно что‑то наподобие?

— Да, — отозвался комиссар. — Что‑то, чем можно бить по площадям, без точной снайперской стрельбы. Хммм…

Тамас задумался.

— Михаил, а ты смог бы сделать пулемет? — неожиданно спросил он.

Теперь задумался Иркумов.

— Ну как бы здесь сказать… — осторожно начал он наконец. — В общем то, если подумать, то скорее да, чем наоборот… Механизм то несложный… Огнестрельное оружие — это очень просто. Если мы не собираемся выпускать десятки пуль в секунду — и вовсе примитивно. Почти все можно сделать на коленке, без малого — из навоза с опилками. Ну, для ударника потребуется гвоздь, сойдет и ржавый. Фрезы у нас есть, болванки из более — менее годной стали есть… Потери металла в отходах будут девять десятых, но как‑нибудь переживем, нам за него не платить. Пружины сниму… знаю, откуда сниму, с десяток точно найдется, сниму и заменю пластинчатыми. Патронов тоже наштамповать не проблема. Целый ангар шариков для подшипников лежит, там сотни тысяч штук.

— Пули проще будет отливать, — неожиданно вставил Фаций. — Шарики не пойдут, сэкономим на пулелейках, зато намучаемся потом со стрельбой.

— Тоже верно, — не стал настаивать танкист. — Так, о чем я… Сделать то можно… но вот ствол — с ним проблема. Опять же — болванку найти можно, в количестве. И высверлить. А вот нарезать — тут нечем. Просто нечем. Если почтенный комендант не пропустил какой‑нибудь особо хитрый станок в описях.

— Нет, весь станочный парк описан точно и полно, — быстро вставил означенный комендант.

— Тогда дело труба, — опечалился Иркумов. — Конечно гладкоствол тоже будет стрелять, но точности вообще никакой, только в упор.

— В упор нам не надо, — нахмурился Тамас. — Нужно как раз дальнобойное скорострельное оружие, которым можно держать противника на дистанции.

— А если не сверлить ствол, а отковать его на шаблоне? — спросила Туэрка посреди воцарившегося мрачного и безнадежного молчания.

— Дорнирование, — пожевал губами Иркумов. — Взять болванку — штамп, сунуть в трубку заготовки и обковать со всех сторон… Живучесть ствола конечно никакая, но зато можно делать по — быстрому, сколько надо, так что не беда… Хотя нет. Не пойдет. Шаблон все равно надо как‑то сделать.

— Фрезеровать?

— У нас таких твердых зубцов нет. Шаблон должен быть сверхтвердым, это, считай, ствол наоборот.

— А орки? — морща лоб спросил теперь уже комиссар.

Оба механика, и Михаил, и Туэрка, уставились на комиссара с виом всеобъемлющего непонимания и недоумения.

— Орки? — осторожно переспросил танкист.

— Вот смотрите, — живо сообщил Тамас. — Можно сделать все, кроме шаблона для ковки ствола, правильно?

— Ну да, — также осторожно согласился Михаил, гадая, к чему клонит командир Волта.

— Вот именно! — сказал Хаукон. — Тонкую обработку высоколегированной стали нельзя заменить напильником, наметанным глазом и тремя слоями жести. Нельзя ведь?

— Нельзя, — еще более неуверенно и осторожно повторил механик — танкист.

— А мы знаем, кто может сделать на коленке что угодно, главное, чтобы бренчало, стукало и бахало? — почти весело спросил Хаукон. — У нас же есть знакомый орк, причем настоящий мехбосс?

Вместо ответа Иркумов витиевато и с крайне выразительностью выругался, впрочем, беззлобно, скорее два выход эмоциям.

— А ведь и верно, — согласился он наконец, хотя все еще без особой веры в голосе. — Можно попробовать…

— Только надо сначала связаться с Готалом, — поправила Туэрка, которая определено не разделила энтузиазм командира. — И еще надо как‑то объяснить ему, что нужно сделать. Ведь наша техническая терминология для него — пустой звук. И еще чтобы он не решил в процессе, что такая хорошая штука пригодится в качестве рубила. И как‑то расплачиваться придется…

— Гайка, — мягко вымолвил Хаукон. — Я все это понимаю. Но что делать? Оружие нам скоро понадобится, чую всей… чую, одним словом. И где же его взять?

Механесса сникла и чуть приподняла узкие белые ладони, словно показывая, что снимает возражения.

— Пару танков бы еще, — мечтательно протянул Иркумов. — Тогда бы совсем зажили…

— Да, техника понадобится, — согласился Тамас. Как резерв, чтобы гонять к опасным участкам.

— Повесим пластины на грузовики, я поставлю станки для пулеметов, — строил планы Иркумов. — "Гантрак" называется. Конечно не танки и даже не "Химеры", но по первости сойдет.

— Но ведь на базе есть бронетехника?..

Взоры всех собравшихся в рубке скрестились на сказавшем это. А Холанн, чувствуя. как его бросает в дрожь и жар, совсем тихо повторил, стараясь не сорваться на совсем жалкое блеяние:

— У нас же есть тяжелая техника?.. Я ее сам видел… В восемнадцатом ангаре? Может быть ее можно как‑то использовать?..

Туэрка шмыгнула носом, моргая разноцветными глазами, словно в них попала соринка. Иркумов зашевелил бровями, кривя губы в странной гримасе. Фаций Лино сноровисто встал со стула, опустился на колени прямо здесь же и, обратив лицо к потолку с большим круглым иллюминатором, неистово зашептал:

— О, Император, пусть Твой неугасаемый свет озарит нечестивых и извращенных, чтобы я мог видеть их истинный облик и очистить их праведным огнем! О, Император Человечества, взгляни на меня с добротой, следи за своим слугой и солдатом, защити меня от опасностей!

Взглянув на коменданта Холанна с откровенной злобой, что почти граничила с ненавистью, священник закончил:

— И от глупцов тоже защити!

Уве почти с мольбой взглянул на медика, который сидел мирно и не призывал никаких кар.

— Не вопрос. Заводи и подгоняй к главным воротам, — достаточно беззлобно, но с мрачной иронией ответил хирург, — Все только спасибо скажут. Если сам не сможешь, найди того, кто рискнет хотя бы подойти к этим… машинам…

— Это предательство Веры! — яростно огрызнулся священник, категорически не удовлетворенный кратким и миролюбивым пояснением Александрова. — Это Ересь!

Уве сжался в комок, больше всего желая провалиться сквозь пол, просочиться меж клепаных листов металла и свалиться под "таблетку" радиорубки, подальше от гнева презлющего Фация. А комиссар Хаукон Тамас, доселе молча и внимательно наблюдавший за словесной потасовкой, грозящей перейти в рукоприкладство, неожиданно стукнул кулаком по столу, привлекая внимание всех присутствующих. И спросил:

— А почему бы и нет?

Глава 23

— Вот сводка по основным расходным ресурсам.

С этими словами Инженер — Археолог положил на стол Сименсена несколько листов, исписанных мелким убористым почерком. Буковка к буковке, крошечные, как следы жучков, но аккуратные, словно каллиграфия сервитора — писца из администрации губернатора. Бывшей администрации… Бумага тоже была хорошая, из переработанных растительных волокон, судя по разлиновке на оборотах — бланки все той же администрации. Да, вот уж чего, а хороших писчих принадлежностей теперь было вдоволь. А вот всего остального — увы, нет.

— А это отдельно — по воде.

Сименсен подавил тяжелый вздох и размял пальцы. Руки болели, несмотря на кольца боле — блокаторов. Слишком мало сна, слишком много работы. В связках и остатках мышц поселилась тупая, ноющая ломота. А еще в спине и пояснице — из‑за многочасового сидения у вокса и проводного коммутатора. И в ногах — из‑за не менее многочасового хождения, которым перемежалось сидение. Да вообще везде, кроме, пожалуй, головы. Разум арбитра оставался холодным, расчетливым, тщательно оберегаемым инструментов решения проблем.

— И также — сводка по беженцам и карантинным субъектам.

Владимир окинул взглядом свой, с позволения сказать, 'кабинет'. Конечно, это был никакой не кабинет. Так, обычная каморка два на два метра, в которой раньше складировались бланки. Те самые, что ныне шли на повседневные нужды северного анклава Танбранда. Очень низкий потолок, по которому высокий арбитр регулярно стучался затылком, ребристый металлический пол с глубокими выемками — мечта неряхи и мучение для черепов — уборщиков. Видимо взяли панель с космического транспорта с непременными ребрами жесткости и кинули как временный заменитель, на точечную сварку. Да так и оставили. Вентиляция тоже регулярно отключалась, а затем также загадочно включалась — видимо в системе поселились особо своенравные духи — аватары Омниссии, с которыми не могли совладать или договориться даже искушенные механики.

У каморки было только два достоинства, но они перевешивали все недостатки — стальная клетка находилась в геометрическом центре анклава, и к ней легко подводились все коммуникации связи, через отверстия, выплавленные мельтами прямо в стенах. Разноцветные провода змеились в глубоких выемках на полу и уходили в распределительный блок, который в свою очередь был подключен к сервитору связи. Старый надежный киборг серьезно пострадал в ходе бурных событий месячной давности — останки его бывшей человеческой сущности атрофировались, голосовое управление не действовало, как и многие специализированные функции, включая сложное ступенчатое кодирование и обратную дешифровку. Но остатков действующей мозговой ткани еще хватало на поддержание основных задач. И арбитр надеялся, что верный механизм прослужит еще какое‑то время. Без него станет намного сложнее.

— Что с водой? — спросил Владимир.

Инженер, ожидавший традиционного вопроса, сел на цельнопластиковый стул, обшарпанный и поцарапанный, знававший лучшие времена в качестве подставки для коммуникатора. И ответил:

— Все то же. Поисковые партии в два — три человека прочесывают жилые массивы… ну, те, до которых еще можно добраться. Это дает нам до центнера воды в сутки. Но все уходит на технические нужды и госпиталь. Сегодня я послал трех человек в дальний отвод пожарной системы, думали, может там сольем что‑то.

Инженер умолк и выразительно пожал плечами.

— Сколько вернулось? — мрачно уточнил Боргар.

— Один. Теперь в карантине. Весь в крови, не своей, но все же…

Владимир понимающе кивнул и заметил:

— Что ж, будем надеяться, вера его достаточно крепка.

Арбитр и инженер замолчали. Первый думал, не забыл ли он о чем‑либо, какой еще вопрос или вопросы стоит задать. Второй терпеливо ждал.

"Север" изнывал от дефицита воды. После спасительной диверсии планетарного комиссара системы пожаротушения сработали идеально, практически без помощи людей. Автоматика и скудные, но исполнительные мозги сервиторов изолировали страшный пожар, начавшийся после подрыва резервных танков, и не позволили яростному огню сожрать весь Черный Город. Но для этого пришлось использовать почти все водохранилища дистриктов, перекачивая тысячи тонн жидкости в колонны розлива и каскадные трубы распылителей.

Воды оставалось много в танках, расположенных по периметру Танбранда и на заводах, окаймлявших Черный Город сплошным индустриальным барьером. Но для того, чтобы ее добыть, нужно было покидать анклав и выходить из относительно безопасного убежища…

Когда счет погибших экспедиционеров перевалил за сотню, отчаявшийся Инженер — археолог попробовал слать партии в другом направлении — не вниз, а на верхние ярусы, чтобы собирать снег и лед. Поначалу все складывалось удачно, удалось даже пробить колодец через три уровня и найти укромный угол на стыке трех 'крыш' разных дистриктов, про который служба верхней очистки, похоже, забыла. Предприятие обещало несколько тонн льда и временное решение проблемы водного дефицита.

Однако надежды оказались преждевременны — лед был не просто грязным, он был фактически концентрированным замороженным ядом, результатом промышленных осадков. Отфильтровать получавшуюся жижу оказалось невозможно, несмотря на все усилия химиков. А затем колодец нашли. Как оказалось, враг облюбовал не только нижние уровни… И только опыт Боргара, заранее приказавшего заминировать сбросовую шахту, спас весь анклав.

— Нужно установить сообщение с Бентом… — сказал Боргар. Звучало это примерно, как 'надо каждый день молиться и возносить хвалу Богу — Императору человечества', то есть истиной, не требующей дополнительного проговаривания.

— Надо организовать прямую транспортную коммуникацию. У него есть вода и осталось несколько полицейских частей в подчинении. Но нет электричества — едва хватает для освещения, уже есть случаи обморожения. Поодиночке мы пропадем…

— У меня больше нет людей, — отозвался инженер.

— Я приказал Дживс, она пошлет человека, — вымолвил Владимир.

— Человека?.. — повторил инженер.

— Да, человека, — повторил Сименсен. — Больше некого. У меня от силы пятьсот бойцов на три тысячи беженцев. И большая часть из них — городские ополченцы.

— Это много, — заметил инженер.

— Это очень мало, учитывая, сколько дыр и проходов приходится перекрывать. Плюс отдых — никто не может нести дозор беспрерывно. Плюс вылазки для ремонта. Две недели назад я мог посылать партии по десять солдат. Неделю назад — по три. Сейчас в разведку уходят поодиночке. Если не удастся пробить дорогу к Бенту — мы погибнем.

— Я пойду, — произнес после долгой паузы инженер — археолог. — Посмотрю по картам и старым записям, может быть где‑то есть еще вода…

— Идите, — негромко согласился Боргар.

После того, как инженер вышел, арбитр какое‑то время сидел молча, откинувшись на тонкую спинку решетчатого стула и сильно откинув голову назад. Ему казалось, что в таком положении шея немного расслабляется, и кровь отливает головы. Теперь боль, доселе гнездившаяся в теле, постепенно заползала под череп — потихоньку, отдельными щупальцами пробной разведки.

Боргар представил себе анклав — крошечную часть Танбранда, удерживаемую оставшимися в живых энфорсерами и немногочисленными бойцами. Теми, что прибились из полиции, планетарной обороны и просто добровольцы, которые знали, за какой конец надо брать лазган. Шесть уровней. Точнее по маленькому ломтику на шести уровнях, к тому же смещенных относительно друг друга, соединенных пробитыми шахтами, временными лесенками, сметанными на живую нитку электроподъемниками. И седьмой — часть главного транспортного терминала, которую удалось отсечь временными переборками, аварийными герметичными воротами и электрифицированными заграждениями.

Немного в стороне залаяла собака, Боргар встрепенулся, бросил взгляд в сторону дробовика, лежащего на расстоянии руки, но почти сразу успокоился. В собачьем подвывании не было истеричных, злобных ноток, лишь тоска и вековечная собачья скорбь. Псина просто давала выход чувствам. Арбитр перевел дух. В Танбранде всегда было мало живых собак — их содержание слишком дорого обходилось. А сейчас четвероногие спутники человека стали… раньше сказали бы — на вес золота. На самом деле — гораздо ценнее. Собаки и кошки чуяли зараженных лучше любого прибора, точнее самого пристрастного анализа крови.

Кабыздох гавкнул еще пару раз и умолк. И, словно принимая эстафету, вдалеке завыл кто‑то совсем иной… Странный вибрирующий звук, который не могла издать глотка обычного человека и даже мутанта, пробился через множество перекрытий, через баррикады и заваренные наглухо двери. Пронзил щиты из броневого армированного пластика на немногочисленных блокпостах, загудел в заминированной вентиляции и пустых трубах водопровода, испещренных дырками от сверл и буров поисковиков — водоносов.

Кто или что‑то — выло, то поднимая голос (если это можно было назвать 'голосом') к пронзительно — визгливым нотам, которые, казалось сверлят ушные раковины, то опускаясь до глухого утробного рыка, грохочущего, словно камнедробилка. Звук, леденящий кровь в жилах, все тянулся и тянулся, не смолкая. И, будто вслушиваясь в каждую ноту, боясь перебить ее даже случайным стуком сердца, тревожно затих весь анклав. Лишь тихо гудели генераторы, обращавшие прометий в свет и убийственное напряжение в проволочных заграждениях.

Наконец вой рванул вверх, словно стартующая ракета, и затих на немыслимо высокой ноте, от которой у Владимира заныли зубы. Почти сразу же с противоположной стороны чуть ближе, кто‑то ответил булькающим рыканием, немного похожим на гулкий утробный хохот. В нем отчетливо звучала издевка, злобная, торжествующая… Хотя скорее всего так лишь казалось, потому что в обоих голосах, что перекликивались меж собой, не было ничего человеческого.

Вернее — уже не было. Ни в том, ни в другом…

Стукнула дверь, пахнуло фармацевтикой и спиртом. Даже не открывая глаз Боргар мог сказать, что пришел мортус. Как и предшествующий инженер — археолог, со сводкой.

— Умершие, раненые, карантинные, — коротко сообщил мортус.

— Мейер… — неожиданно произнес Владимир. — Скажи, где мы ошиблись? В чем я ошибся?

Только сейчас мортус заметил, что взгляд у неизменно хладнокровного и выдержанного арбитра потерянный, воспаленно — блуждающий. В нем не было страха, но плескался океан усталости и душевной боли.

— Не понимаю, — честно признался медик.

Арбитр немного помолчал, кривя тонкие губы. И сказал:

— Месяц… всего месяц, и города, считай, уже нет. Мы, еще Теркильсен на юге. Три с половиной тысячи человек у нас, семь у губернатора. Две зоны на северо — востоке, еще неизвестное число рассеяно по городу. Завод органического синтеза, две пищевые фабрики. Коксовики и те, кто заперся в комплексе электролитического рафинирования… И все. В общей сложности не более ста тысяч изолянтов. Но ведь в Танбранде жило семьдесят миллионов! Как мы все потеряли? Почему так быстро?! Мы же почти вернули все под контроль, мы наладили снабжение и оборону, в какой момент все рухнуло?

Мортус даже вздрогнул от искренней, яростной боли, что прорвалась в словах арбитра. Вздрогнул, но сразу взял себя в руки и лишь грустно улыбнулся, без тени насмешки.

— Никто не в виноват… — сказал Мейер. — Никто… И одновременно — все.

— Так не бывает, — тихо вымолвил, почти прошептал Боргар. И сказал, по — видимому цитируя какой‑то заученный наизусть текст. — Любой результат есть следствие последовательных действий. Действия совершаются людьми. Следовательно, всегда есть тот или те, чьи действия привели к соответствующему исходу. Действия, приведшие к успеху, надлежит поощрить. Действия, приведшие к неудаче…

Арбитр умолк.

— Да, нельзя сказать, что в итоге мы особенно преуспели, — заметил мортус, продолжая несказанное. И голова Боргара качнулась, то ли от усталости, то ли в скупом жесте согласия.

— Но так всегда бывает, — Мейер опустился на стульчик, все еще хранивший тепло тела инженера — археолога.

— Всегда? — не понял Владимир.

— Да. Если посмотреть на общее развитие ситуации беспристрастным взглядом, то мы увидим классическую картину стремительно развившейся пандемии. А такого рода бедствия всегда в общем то одинаковы в своем успехе. Первые тревожные сигналы тонут в общем информационном шуме. Когда они становятся слишком явными, то маскируются под угрозы иного характера. А затем взрывообразно развиваются, если управленческие структуры парализованы иными проблемами, которые на тот момент кажутся первоочередными и самыми опасными. Реакции запаздывают всего на один шаг, но как правило этого достаточно, чтобы потерять все. Постфактум становится очевидно, где и когда были пропущены первые звонки, что как следовало делать. Но обычно в это время уже поздно.

Мейер встал, шагнул к Боргару и двинул рукой, словно хотел положить ее на плечо арбитру, ободряя смертельно уставшего командира, терзаемого демонами и призраками упущенных возможностей. Но в последнее мгновение удержался.

— Сначала потеряли время на разбирательствах, кто же нас атакует — культисты или генокрады. Потом пропустили псайкерский удар, который подкосил весь Танбранд. Затем, пока старались восстановить хотя бы подобие порядка, не смогли заглушить вспышку настоящей Чумы, — сказал мортус. — Архивы Сегментума, я уверен, хранят тысячи хроник подобных случаев. Нам просто не повезло. Так бывает. Ахерон не первый и не последний мир, которому… не повезло.

* * *

Дышать через 'намордник' было тяжело, стекла поминутно запотевали, но Дживс стоически терпела. Дыхательные маски замкнутого цикла избавляли от таких проблем, но были слишком громоздкими, а обычные респираторы уже выработали фильтры и перезаряжались вручную. С соответствующими последствиями — каждый глоток воздуха приходилось отвоевывать, напрягая мышцы торса. Через четверть часа таких мучений оставалось лишь одно всеобъемлющее желание — сорвать орудие пытки, дышать полной грудью, втягивая спертую, полную запахов сажи и смерти атмосферу Танбранда.

Некоторые так и поступали. В числе прочих опасностей их теперь старательно избегала Леанор, продвигаясь по катакомбам завода горношахтного оборудования. Громадный комплекс, в лучшие времена обеспечивавший работой почти двести тысяч человек, вдавался в жилую зону длинным вытянутым "языком", чтобы сократить все коммуникации

Легкий герметичный комбинезон обтягивал тело, лип к влажной коже. Изнывая от жажды энфорсер Дживс тоскливо представляла, сколько влаги теряет ее тело ежеминутно и ежечасно. А еще представляла, что скажет арбитр Сименсен, когда узнает, что его стажер и заместитель не стала никого посылать в поиск пути к анклаву губернатора. Боргар будет очень недоволен, а выражать свое недовольство светлоглазый арбитр мог весьма разнообразными способами. Впрочем, как говорят в гвардии — 'дальше фронта не пошлют', или как‑то так. А фронт сейчас везде. Весь Черный Город стал сплошным полем боя. Или, если точнее, полем смерти.

Почему Леанор отправилась в путь сама? Месяц назад ответ стал бы очевиден — ради карьеры. Запись о непосредственном участии в особо опасном и ответственном предприятии очень хорошо смотрится в личном деле. Сейчас же… Решение Дживс приняла импульсивно, не анализируя его. Наверное… наверное она просто устала. Устала от страха, от ответственности. Конечно, здесь, среди рваного металла, раскрошенного бетона и ломаного пластика, было страшнее. Но зато сейчас Леанор отвечала только за себя.

Комбинезон, закрытый респиратор, ноктовизор, фляга, нож и легкий лазпистолет — вот и все снаряжение, что взяла с собой стажер. Световые маячки, пометки краской, пусть даже невидимой в обычном спектре, или просто следовая веревка — все это могло навести на нее врагов, поэтому каждый метр пути приходилось запоминать. Она привычно восстановила в голове последний отрезок, проверяя, не забылась ли какая‑то мелочь. Возвращаться придется той же тропой, повторяя все в обратном порядке.

Двадцать метров по трубе, затем через пробоину вправо, обогнуть колонну, опаленную лазерным лучом. Будет низко, ползти придется почти на четвереньках, но пройти можно. Пройти и протащить с собой не слишком габаритный груз. Или протянуть трубопровод для жидкого топлива и воды.

Воды… Пить хочется. Во фляжке еще плещется на донышке, но лучше терпеть. Воды мало, кроме того всегда остается риск — ведь чтобы сделать глоток придется снять маску…

Запах гари усилился, пробиваясь через худые, уже трижды восстановленные фильтры. Видимо, вытягивало через вентиляцию. Центр все еще тлел — огонь догладывал термоустойчивый пластик, размягченный титаническим пожаром, подъедал то, о чего не добрался ранее. Так что запах пожарища пропитал каждый сантиметр Черного Города. Дживс медленно, осторожно, предельно целеустремленно пробиралась по межуровневому пространству. Здесь и в лучшие времена был сплошной хаос из труб, кабелей, перегородок, мелких складиков и разнообразного коммунального имущество, которое либо использовалось, либо просто забылось. А уж теперь…

Впрочем, иных путей не было. Теперь люди могли перемещаться по Танбранду только так — медленно, со всеми предосторожностями, как можно незаметнее и тише. Поэтому Леанор не взяла даже вокс. Если верить паническим сообщениям, что неожиданно прорвались с юго — запада и столь же внезапно оборвались, поднявшиеся каким‑то образом научились выслеживать источники электромагнетизма. Была ли это правда или очередной зловещий слух — Леанор проверять не намеревалась. Если с ней что‑то случится, помощь все равно не придет. Арбитр Сименсен вычеркнет очередной предполагаемый маршрут из списка и коротко помолится Императору об умиротворении души стажера. А главное — об упокоении тела. Сейчас это самое главное.

Судя по весьма условной карте, которую держала в голове Леанор, проход в служебный тоннель был совсем рядом. Оставалось лишь прокрасться метров десять по кабельному коробу, наполовину утопленному в бетон, и вскрыть люк. Или по крайней мере удостовериться, что есть и тоннель, и люк — старые записи были чудовищно неточны.

Легкий скрежет, скорее даже тихий — на самой границе слышимости — скрип достиг ушей Леанор. Так мог бы звучать кошачий коготь, скребущий по металлу.

Дживс ждала, замерев в неудобной позе, застыв, подобно изваянию. Ждала долго, превозмогая боль в мышцах, напрягая слух и зрение. Но звук не повторялся. Минут через пятнадцать Леанор решилась чуть сменить положение тела, перенеся вес равномерно на обе ноги. Колени отозвались уколом боли, но стало чуть легче. Медленно, очень медленно стажер подтянула руку к кобуре лазпистолета, подвешенной на пояс сзади, чтобы не мешать.

Ничего.

Все так же осторожно, расчетливыми и замедленными движениями Дживс опустилась ничком. Проползла по коробу, как ныряльщик проплывает над самым дном бассейна — не поднимая головы, избегая малейшего шума. Леанор помнила, что случись беда — помочь будет некому. Надеяться она могла лишь на себя, а обойти угрозу проще, чем потом с ней бороться.

Добравшись до люка стажер немного передохнула, по — прежнему прислушиваясь. Маска, казалось, прикипела к коже, лицо зудело от засохшего пота. Вдох — выдох… успокоить дыхание, не спешить… пистолет наготове.

И р — раз…

Запор открылся, словно смазанный лучшим техническим маслом, да еще и благословленный лично магосом — легко и почти бесшумно. Дживс отстраненно порадовалась тому, что хоть что‑то получилось просто. Достала из кармана на бедре телескопическую трубку с маленьким зеркальцем на конце и, готовая к стрельбе, осторожно просунула наблюдательный прибор в овальный проход.

Тоннель оказался достаточно широк — шире, чем следовало из плана. И на удивление хорошо освещен — кабель в резиновой оболочке шел по потолку и через каждые пять — шесть метров от него питалась очередная лампа, забранная частой медной решеткой. На сером крупнозернистом полу пробегал один высокий и узкий рельс, а по бокам от бетон был расчерчен и словно протерт двумя параллельными колеями. Видимо, в свое время здесь проходила какая‑то сугубо техническая транспортная ветка, может быть для автоматических тачек с единственной направляющей или чего‑то похожего. Дживс сместила зеркальце, меняя угол обзора и разглядела череду неглубоких, но довольно длинных ниш у самого пола по правой стороне тоннеля. Может укрытие для того, кто случайно оказался на пути вагонеток?.. Выемки для демонтированной аппаратуры? Хранилище ЗИПов? Кто знает. Гадать не было ни времени, ни нужды.

В общем тоннель выглядел умеренно безопасно, если не считать низкого — метра в полтора — потолка. Там, наверху, надежный бетон перемежался "окнами" — прямоугольными проемами, забранными пластиковыми перекрытиями. Пластмассовые листы казались толстыми и неповрежденными. Однако Леанор по недавнему и мрачному опыту очень хорошо знала — новые хозяева Танбранда способны пробить даже то, что кажется абсолютно несокрушимым, например, аварийные герметичные ворота между дистриктами.

Впрочем, выбора особого не оставалось.

Люк был достаточно узок, но с облегченной экипировкой стажеру не составило труда протиснуться внутрь. С полминуты Дживс размышляла — стоит ли запереть за собой люк, но решила, что лучше оставить — на случай, если придется бежать обратно.

Орк появился внезапно — выдвинулся буквально из стены, и только сейчас Леанор подумала, что если один люк хорошо смазан и проверен, то вполне логично, что рядом может оказаться другой, в том же состоянии. Стажера спасла собственная реакция и то, что широкоплечее зеленое создание было слишком неповоротливо в катакомбах, рассчитанных на людей, причем заведомо ужимающихся. Пока чудище лезло в тоннель, громко бурча какую‑то тарабарщину, оставляя на бетонных краях обрывки тряпья, заменявшего ему одежду, Дживс бросилась навзничь и перекатилась в ближайшую нишу, укрывшись в тени. В руке она сжимала лазпистолет. Леанор успела в последнее мгновение. Буквально сразу после броска орк повернул лобастую морду в ее направлении и раздул широкие вывороченные ноздри, сопя и шумно хватая воздух. Дживс замерла, повторяя про себя:

"Я камень, я металл, я часть самой планеты. Я недвижима и невидима. Бог — Император, укрой меня от злого взгляда, убереги от зловредной воли."

Почти минуту застрявший наполовину в люке орк крутил здоровенной башкой, высматривая и вынюхивая. А Дживс повторяла краткую молитву, совмещенную с мантрой самогипноза, и вспоминала краешком сознания, что зеленокожие прекрасно видят при любом освещении, но плохо ориентируются в тенях. Так что шанс остаться незамеченной есть.

Но что делает грибная скотина здесь, в Танбранде?.. Ответ был только один, однако Леанор боялась его произнести даже мысленно. А орк, тем временем, выпростал длинные рваные уши и задергал ими, будто летучая мышь крыльями. Только сейчас Дживс поняла, что ее респиратор шумит при каждом вдохе и выдохе. Сама она уже давно привыкла к этому едва заметному шуршанию воздуха в клапанах и поношенных фильтрах. Но чувствительные уши орка скорее всего уловили посторонний звук в тоннеле, действующем словно акустическая труба.

Красные глаза зеленого провернулись в орбитах и сфокусировались на тени, в которой укрывалась Дживс. Орк проговорил что‑то похожее на гулкое "БУЭЭЭЭЭ" и потянул откуда‑то из‑за плеча поблескивавшую металлом хрень. Именно "хрень", потому что конструкция казалась порождением безумного скульптора. Но Дживс успела раньше — лазпистолет уже вышел на линию прицела, алая точка прицела остановилась на переносице орка.

Лазерный пистолет пользовался печальной славой оружия слабаков — малозарядного, маломощного, малоэффективного. Однако так считали главным образом горожане, имевшие доступ только к дешевым гражданским образцам или самоделкам. А по — настоящему хороший, годный лазпистолет почти не уступал нормальной винтовке гвардии. На близких расстояниях луч наносил устрашающие повреждения, совмещавшие в себе свойства рваной проникающей раны диаметром до десяти сантиметров и ожога высокомпературным паром. У Дживс пистолет был хорошим, из арсенала энфорсеров, поэтому орк казался обречен. Однако был ли он один? Додумать эту мысль Дживс не успела. Ее палец выжимал последние доли миллиметра, оставшиеся до замыкания контактов, когда ближайшее пластиковое перекрытие взорвалось обломками, и что‑то метнулось к орку.

Леанор так и не поняла, что она увидела в это мгновение. Больше всего две странные ветвистые лапы с непропорционально длинными и плоскими пальцами походили на лепестки плотоядного растения, что росло на родной планете стажера. Змеящимся загребающим движением они сомкнулись на плечах и шее орка. Зеленый заорал от ярости, с такой силой, что громоподобное эхо пошло гулять по тоннелю, но больше ничего сделать не успел. Без видимого усилия лапы — лепестки вырвали жертву из люка и вытащили через пробоину. Через пару секунд обратно свалилась "хрень", изломанная и погнутая, как игрушка из самого дешевого пластика.

И все. Больше ничего — ни шума, ни криков. Вообще ничего.

Леанор сделала сразу три вещи. Она забилась еще дальше в нишу, прижала пистолет к груди, сорвала респиратор. И только потом трезво оценила то, что сделала на одних рефлексах, особенно последнее. Укрыться, убрать оружие, которое все равно вряд ли поможет. Снять маску, которая пусть едва — едва, но шумит. К демонам риск вдохнуть заразу! Перед внутренним взором Леанор все еще стояла морда орка, искаженная — наверное впервые в жизни зеленого чудища — гримасой неподдельного ужаса. И вспоминалась неестественная легкость, с которой невидимая тварь вытащила наружу как минимум полтора центнера отчаянно, но недолго сопротивлявшейся орочьей туши.

Дживс закрыла глаза и как могла выровняла дыхание. Попыталась расслабить мышцы, вытянула ноги, насколько позволяла длина убежища. Предстояло долгое ожидание. До тех пор, пока по каким‑то непонятным пока признакам не станет ясно, что угроза миновала. Или пока жажда не станет совсем нестерпимой.

"Я камень, я металл, я часть самой планеты. Бог — Император, укрой меня от злого взгляда, убереги от зловредной воли. Долг наделит меня силой, а служение даст мне мужество…"

Глава 24

День сорок третий

— А вот и наши гости, — без особого энтузиазма в голосе сказал комиссар Тамас. Холанну даже показалось, что Хаукон поежился под комбинезоном.

— Да, — нейтрально — дипломатично согласился Уве, машинально повторяя жест комиссара. Коменданта и в самом деле слегка морозило, а руки чуть тряслись, поэтому Холанн радовался надетым перчаткам. Немного подумав, комендант снял маску и оставил ее висеть на ремне, решив, что достаточно привык к открытой атмосфере Ахерона.

Когда "сообщество", то есть попросту говоря банда Готала откликнулась по воксу и приняла приглашение, Тамас поставил дополнительные караулы, выбрав почти весь резерв людей, и без того невеликий. А также строго запретил всему неофициальному руководству Базы приближаться к ограде и главным воротам. Мехбосса встречали только сам комиссар и комендант базы, остальным следовало оставаться как можно дальше, под защитой лазканонов и винтовок гарнизона.

"Сникрот видел Холанна, представленного комендантом, то есть командиром выше меня" — пояснил Тамас. — "Переговоры всегда ведет самый старший, он может ничего не говорить, но присутствовать обязан. Если теперь комендант не появится, орки решат, что у нас разброд в руководстве, а это опасно".

Холанн, который уже более — менее проникся духом всеобщего параноидального милитаризма, хорошо понял суть приказа и не протестовал.

Гости приближались. Формально дело шло к полудню, и солнце предположительно располагалось в зените. Практически же небо вновь затянуло мерзкой серой хмарью, со слабым ветром. Поземка тащила плотные снежные шлейфы очень низко, не выше колен. Поэтому казалось, будто широкоплечие коренастые фигуры, приближавшиеся с севера, шагали по волнующейся воде, аки посуху, как имперские святые.

Уве на мгновение устыдился мимолетного и определенно еретического сравнения, но сразу забыл о нем. Холанн встречал в жизни только одного настоящего, живого орка, поэтому сразу вид сразу десятка зелено — серых чудищ завораживал.

— У Готала настоящая механизированная банда, — тихо пояснил комиссар, который, как обычно, был без маски. — Не Маньяки Скорости, но что‑то довольно похожее. Обычно они гоняют по пустошам на своем самоходном ломе, но к нам босс приходит пешком и с малым сопровождением. Как бы в знак уважения.

Холанн до боли в глазах всматривался в квадратные силуэты, что двигались размашистыми аршинными шагами, загребая при каждом движении сухой крупчатый снег. Все они казались одинаковыми, только некоторые чуть выше, а другие пониже.

— А на самом деле? — почти шепотом спросил Холанн.

— Что? — не понял Тамас, не отрывавший взгляд от орков.

— Они приходят как бы в знак уважения, — процитировал Уве. — "Как бы". А на самом деле?

— На самом деле он не хочет показывать нам истинное число своих бойцов и техники. А так же, быть может, готовит внезапное нападение на Волт, и "парни" уже крадутся к рву.

Холанн вновь поежился и подумал, что ему определенно нужно оружие.

Тем временем орки подошли на расстояние примерно метров пятьдесят. Теперь их можно было уверенно сосчитать — не десяток, а ровно восемь. На одной из вышек включили прицел лазканона, тончайший и одновременно контрастно — яркий зеленый луч скользнул по снегу, очерчивая условную границу. Шестеро орков без видимого приказа остановились и бесцельно разбрелись широким полумесяцем. Двое вполне целеустремленно зашагали дальше. Видимо протокол встречи договаривающихся сторон был давно оговорен и одобрен участниками.

— Если что‑нибудь начнется, — Тамас отчетливо выделил последнее слово. — Просто падайте ничком. Убежать все равно не успеете, только линию огня для пушек на вышках перекроете. Так что падайте и молитесь.

— А поможет? — уточнил Холанн, без особого смысла, просто, чтобы что‑то сказать. Очень уж целеустремленно шагали орки…

— Кто знает? — философски сообщил Тамас. — Всякое случается в нашей многотрудной жизни. Пройдем немного вперед, покажем ответное уважение и доверие.

Слово "доверие" прозвучало с невыразимым сарказмом и ядовитой иронией, тем не менее Хаукон сделал три четко отмеренных шага вперед и вновь остановился. Холанн с некоторым опозданием последовал его примеру и торопливо пояснил, стыдясь заминки:

— Снег… шагать трудно.

— Да, — согласился комиссар с усмешкой, которую с некоторой натяжкой можно было назвать добродушной. — Намело.

Теперь за спиной осталась не только укрепленная каменно — ледяная стена, но и заминированный ров. Холанн прикинул, в какую сторону следует упасть, если и в самом деле, что случится. И присмотрелся к паре орков, что уже подошли совсем близко.

Сначала комендант принял за лидера, то есть упомянутого "Готала" того, что казался выше. Но затем углядел длинные рукояти мечей (или длинных ножей?), что торчали из‑за спины верзилы, и сообразил, что это, должно быть, "Сникрот". Если только ношение таких тесаков не было модой для всех зеленых. Действуя методом исключения оставалось предположить, что Готалом являлся второй.

Мехбосс казался не слишком большим, но Холанн сообразил, что это своего рода оптическая иллюзия — босс очень сильно сутулился и оттого представлялся ниже "подчиненных", скажем, того же Сникрота. Лобастая башка (головой это назвать было трудно) сильно выдавалась вперед — вниз и казалась совсем не связанной с широченными плечами. Таким образом, хотя Готал навскидку был самое меньшее метров двух ростом, его и Холанна глаза располагались почти на одном уровне. Босс, как и его собратья, был лыс, только на самой макушке вился длинный, тощий клок волос, заплетенный в жиденькую, но длинную косичку, спускавшуюся на плечо. Косу перехватывали три кольца из золота или какого другого желтого блестящего металла.

Если Сникрот щеголял широким набором всевозможных железок на своей рваной хламиде, то босс был облачен в просторную, толстую и непривычно аккуратную накидку. Причем даже с подшитыми краями, подпоясанную обрывком каната с вплетенными золотыми и красными нитями. Широченную грудь босса перехватывали столь же широченные кожаные ремни, блестящие то ли от тотальной засаленности, то ли наоборот, от тщательной смазки для пущей сохранности. Похоже, за спиной, на этих ремнях висело нечто вроде ранца, его краешек время от времени показывался над плечами орка. На веревочном поясе раскачивались многочисленные кожаные мешочки, перемежающиеся с инструментами в проволочных чехлах. Похожие железки Холанн видел в доме у Туэрки, только у мехбосса инструментарий был ощутимо больше размерами, под его здоровенные лапы, и отчетливо грубее, скорее всего изготовленный вручную.

Теперь застопорился Сникрот, нарочито замедленными движениями вытянул из ножен за спиной длинные прямые клинки и начал расхаживать вправо — влево, злобно щурясь и поигрывая гигантскими ножами. Уве почувствовал слабость в ногах и с трудом переборол желание опереться на комиссара. А мехбосс прошагал дальше и остановился в трех шагах от людей, шумно выдохнул широченными ноздрями — горячая волна взъерошила короткие волосы на непокрытой голове Тамаса. И неожиданно сотворил странный жест — разинул широченную пасть, утробно зарычал, высунул длинный салатового цвета язык едва ли не в предплечье взрослого мужчины длиной, и махнул правой рукой — лапой, сжав кулак с двумя отставленными пальцами — указательным и мизинцем.

Холанн непроизвольно отшатнулся и наткнулся спиной на что‑то твердое — это комиссар чуть развернулся и без сантиментов ткнул, останавливая коменданта в спину твердым и острым кулаком. Уве застыл, чувствуя, что держится на ногах исключительно в силу отсутствия сильного ветра, иначе непременно упал бы. Довольный результатом орк заржал, все так же болтая длиннющим языком, похожим на носок ветроуказателя.

— Готал, не пугай моего… коллегу, — ровно и очень спокойно посоветовал Тамас.

— Не удержался, — пробасил босс орочьей банды, хлопая нижней челюстью. Его голос звучал очень низко, как будто частично уходил в инфразвук. Но при этом слова выговаривались четко, гораздо лучше, чем у Сникрота, хотя желтоватые клыки орочьего вождя торчали еще выше и дальше. — Потешный он.

— Не думаю, — все так же сдержанно сказал комиссар.

— Дело вкуса, — пожал плечами орк, при его комплекции это выглядело, словно первый этап замаха для удара. — Все равно забавный…

Подумав немного, Готал пошевелил необычно короткими ушами и дополнил наблюдение:

— И мелкий.

— Дело вкуса, — на сей раз комиссар пожал плечами, а мехбосс опять заржал, чуть тише и короче, чем прежде. Впрочем, низкий взревывающий рокот его смеха все равно колотил по ушам, как полковой барабан в патриотической пикто — постановке "Гвардия шагает в бессмертие".

— Чего хотел? — резко, без перехода вопросил Готал, внезапно оборвав смех.

— Соскучился, — сумрачно отозвался Тамас.

— Это дело хорошее, — Готал поднял руку с выставленным в назидательном жесте указательным пальцем. Холанну показалось, что желтый коготь на нем то ли обработан напильником, то ли обколот рубилом. И вообще мехбосс производил странное впечатление. Устрашающая внешность, от которой было впору падать в обморок, совершенно не вязалась с речью орка. Готал строил фразы очень правильно и почти без акцента, если закрыть глаза, то можно было подумать, будто говорит какой‑нибудь оперный певец с очень низким тембром. Кроме того, если в коротких, но памятных коменданту словах Сникрота чувствовалась ощутимая и откровенная злоба, то Готал казался… очень мирным. Странно мирным, будто к Волту действительно зашел на огонек не слишком близкий, но умеренно хороший знакомый.

— Какие новости? — спросил Тамас. Холанн подумал, что должно быть у комиссара и босса был какой‑то свой установившийся ритуал или порядок общения.

— Да все как обычно, — махнул лапищей орк.

— А как… в городе? — секундная заминка указала, что это уже не часть обычая, а вполне животрепещущий вопрос.

— Чиво, вокс поломатый? — осклабился Готал. Судя по ухмылке, искажение слов было нарочитым.

— Со связью плохо, — мрачно пояснил Тамас, и Уве ужаснулся — зачем комиссар выдает секреты? Но затем подумал, что если слухи о технических возможностях орков не врут, Готал и так знает о проблемах связи в регионе.

Орк вновь шумно вздохнул, пыхнув жаром, как хорошая печка. Хотя если принять во внимание, что он был скорее растением, чем теплокровным, нагревать воздух в утробе чудища было вроде нечему. Очевидно, ритуал закончился. пришло время предметного разговора.

— Надо акумы подзарядить, — без переходов и вступлений сообщил Готал. — И еще с десяток новых подкинь.

— Найдем, — односложно согласился Тамас.

— Отлей горючки пару черпал, — продолжил выкатывать ценник орк. Пошевелив толстыми и лысыми надбровными валиками, он уточнил, широко разведя лапы. — Больших черпал.

Надо думать, Тамас был знаком с мерой объема, поэтому молча кивнул. Готал, шевеля ушами, развел красноватые зрачки в разные стороны и задумался.

— Не наглей, — очень тихо сказал, почти прошептал комиссар, чтобы его слова достигли только ушей босса.

— Ладно, — нехотя согласился Готал, хлопая в ладоши со звуком глухого пушечного выстрела. — Тогда черпал три. С верхом.

Пока Холанн пытался представить себе емкость, в которую можно залить прометия "с верхом", Хаукон кивнул.

— Договорились.

Комиссар выжидательно уставился на босса, тот вздохнул в третий раз, чуть не сдув с головы Уве капюшон комбинезона. Ощутимо потемнело, туч стало больше. До вечера оставалось еще много времени, но казалось, будто день уже клонится к вечерним сумеркам. Сникрот продолжал жонглировать клинками, ловя их из‑за спины, по два сразу одной рукой и тому подобное.

— Парни сходятся на ваш… — Готал задумался, подбирая нужное слово. — Железный город. Много железок, много рабочки, горелки и стука. Мало охраны. Совсем нет лучков… Раньше было опасно. Щас не опасно.

Теперь, при предметном разговоре, мехбосс меньше следил за подбором слов и за речью вообще. Рычащий говор с проглатыванием гласных стал гораздо ощутимее, прибавилось жаргонизмов, которые орк, похоже, переводил на людской язык дословно, как умел, не заботясь о подборе синонимов.

… — Будут пробовать, по — первой. Тихонько. Потом набигут всей братвой, — немного подумав Готал поправился. — Не сразу. Но набигут.

Тамас молча и размеренно качал головой верх — вниз с видом предельного внимания и сосредоточенности, будто впечатывал в память каждую фразу.

— Начнут разбирать и… утилизировать, — босс с видимым усилием и не меньшим удовлетворением выговорил сложное человеческое слово. — Так что все. Приехали, человеки.

Холанн не сразу понял, что имеет в виду орк. А поняв, почувствовал, как его из холода кинуло в жар. Слишком просто, слишком буднично прозвучало в клыкастых устах зеленого босса это "все, приехали". Но хуже всего оказалось то, что Тамас ни словом, ни жестом не возразил удивительному собеседнику.

— Что на побережье? — спросил Хаукон. — Как сейнерные базы?

— Рыбные ловы? Нет больше ваших стоянищ, — без лишних слов сообщил орк. — Там же путилка в Железный город прямая и краткостоянная. Злые мелкокусаки пробежали туда и обратно без задержек и стопаря.

Пока Уве соображал, что Готал говорит о микробах, Тамас задал следующий вопрос:

— А Оранжерея?

— Ражирея? — не понял орк.

— Зелень, растения. Много, — пояснил комиссар, подделываясь под стиль собеседника.

— А — а-а… — прогудел босс. — И ее нет.

— О, вот как, — комиссар помрачнел еще больше.

— Снег, — пояснил Готал. — Она в ложбине, еще там ветра. Намело снега, много.

Орк поднял над головой руку с развернутой параллельно земле ладонью, указывая примерный уровень наметенного снега.

— Под снегом и прошли, те, вставшие, — закончил Готал. — Прокопались. А стены там — тьфу. Стекло сплошное.

Иллюстрируя сказанное, босс смачно плюнул на снег и шумно высморкался, зажав одну ноздрю большим пальцем и раздув другую так, что в нее мог свободно пройти кулак Холанна. Впрочем, сморкался орк по ветру, отворотясь от собеседников, что вероятно говорило о некоем почтении.

— Значит, Оранжерея тоже пала, — негромко подытожил Тамас.

— Точна, — согласился орк.

— Тогда к тебе есть дело.

— Давай, излагай, — по непонятной причине Готал вернулся к вежливому и правильному общению. Вообще Холанн никак не мог отделаться от ощущения, что зеленый босс в глубине своей скверной души поганого ксеноса искренне потешается над человеческими собеседниками, то выставляя себя туповатым и косноязычным громилой, то ломая шаблон.

— Мне нужна от тебя работа. Работа механика, сложная и точная. И служба.

Готал немного подумал, вращая глазами с непроницаемо черными точками зрачков. Достал из‑за пояса какую‑то тряпочку, которая оказалась аккуратно сложенной шапочкой из тонкого войлока. Орк свернул косичку, примостил ее на макушке и нахлобучил шапку, осторожно поправил головной убор.

— Зависит от условиев, — наконец сказал мехбосс. — Даром не выйдет.

— Договоримся, — пообещал комиссар.

— Ну — у-у… — Готал ещё немного поколебался. — Излагай, чего нада.

— Первое. Мне нужен шаблон для оружейного ствола. С нарезами. Для дорнирования.

— Дырку в дуле на палец или два? — без раздумий и пауз спросил орк, как о чем‑то само собой разумеющемся.

— Палец, один, — уточнил Тамас и на всякий случай дополнил. — Наш, человеческий. Могу сделать образец.

— Будто у меня вашенских пальцов нет, — пренебрежительно отмахнулся Готал. Пожевав губами и наморщив низкий покатый лоб, мехбосс осведомился:

— А зачем так сложно? Давай я тебе этих наклепаю, которые делают, — Готал издал гудящий звук, с которым взлетает транспортник. — Вжжжжжж и Бах!

— Болтеры? — удивленно спросил Тамас. — Ты и такое можешь? В смысле — здесь можешь сделать?

— Конечно могу, — снисходительно усмехнулся орочий механикус. — Я все могу, было бы из чего.

— Вот с этого и надо было начинать, — поскучнел комиссар. — И что же тебе нужно?

— Да пустяки, главное — микродвигатели, — закатил глаза Готал. — Для них целлюлозы чутка, еще концентрат пирогеля, чтобы бодяжить в прометии, ртуть…

Уве отметил, с какой легкостью мехбосс оперирует сложными словами, вспомнил, как сокрушалась Гайка насчет того, что специфическая терминология для орков — пустой звук. И подумал, чего же больше в готаловской манере мешать правильную речь с гнусавым жаргоном — природного непостоянства или специфической насмешки над людьми.

Тем временем торг продолжался.

— И благословение Бога — Императора в придачу, — довольно бесцеремонно оборвал орка комиссар.

— Думаешь, с гильзами и капсюлями вам проще будет? — усмехнулся босс.

— Не проще, — вернул усмешку комиссар. — Но их мы сможем сделать сами.

— Ну и ладно, — щелкнул зубами Готал.

Только теперь Холанн понял, что орк пытался довольно безыскусно обмануть заказчика, разжившись дефицитными ресурсами, но не вышло. Впрочем, Готал отнесся к провалу совершенно беззлобно, как к неизбежным издержкам коммерции. И, похоже, в его душе произошел конфликт механика с торговцем, причем первый безоговорочно победил.

— Ты вот, что скажи, — вопросил Готал. — Вы чего такие дурные? Всего то делов — железка потверже, две насеченных шкрябалы и крутильное жужжало. Нет шкрябал, можно протравить кислотой желоба. Криво будет, но все‑таки пулю закрутит. Ничего сами сделать не можете, даже Горка с Моркой от вас отвернутся!

— Так сделаешь? — Тамас пропустил мимо ушей укоризненную тираду босса.

— Сделаю, — коротко ответил орк и со значением добавил. — Возможно… Чего еще хотел?

— Услугу.

— Какую?

Тамас немного помолчал, то ли собираясь с силами, то ли еще раз обдумывая заказ. Тем временем ощутимо стемнело — без теней, просто все вокруг поблекло, обрело мутно — серый оттенок. А ветер, наоборот, приутих. Сникроту надоело жонглировать мечами, он воткнул их прямо в мерзлую землю, повалился в снег и начал барахтаться, с видимым удовольствием разбрасывая фонтаны снежной крупы, обтирая лапы и клыкастую физиономию. Остальные орки маячили поодаль угрожающими силуэтами.

— Я хочу, чтобы ты охранял нашу базу, — решился, наконец, Тамас. — Нес дозор и дальнее охранение. Чтобы я знал о любом, кто решится к нам приблизиться, еще до того, как тот появится на горизонте. А если это враг, то чтобы твои парни его заодно и потрепали.

Готал поскреб за ухом, подпиленные когти заскребли по шкуре так, что скрип донесся даже до ушей Холанна.

— Горючкой не отделаешься… — протянул орк с видимой неохотой, естественной или тщательно разыгранной. — Дороговато встанет. Опять же, парням надо как‑то пояснить за работенку… Даже не знаю.

— Можно подумать, ты на нас никогда не работал, — сардонически усмехнулся комиссар.

— То другое, — нахмурился Готал, продолжая скрипеть лапой по шее. — Одно дело притащить черепушек за разную полезность. Другое — вкалывать на хомосов. Тут полезностей надо много….

Готал взглянул прямо в глаза Тамасу и сказал:

— Очень много.

— Я дам тебе танк, — произнес Хаукон, и коменданту показалось, что земля уходит у него из‑под ног.

— Да ну… — вид здоровенной туши, изумленной до глубины души, был настолько гомеричен, что Холанн с трудом подавил невольную улыбку, перебившую шок от услышанного.

— Без оружия, — быстро уточнил Тамас.

Когти Готала переместились на подбородок, затем орк вытащил из‑под шапочки косичку и пожевал ее в задумчивости. Теперь стало понятно, почему коса имеет такой несчастный и хилый вид.

— Своих сдаешь, хомос? — недобро спросил орк без всякого энтузиазма. — А не проще ли нам на вас набижать с тем же танком? Ну, подождать первых ваших врагов, вторых, третьих, а потом — на то, что от вас останется? Или на других человеков?.. Нет, ты дурной, как все ваши, но не настолько… В чем подвох?

— Нет подвоха, — столь же недобро осклабился комиссар. — Чистая выгода и расчет. На танке родного орудия не будет, значит вы поставите свою шуту. С нашими лазканонами ей не тягаться, сожжем. Поэтому чтобы выкатить машину против нас, тебе надо будет выпилить миномет или пуху с навесной стрельбой и стрелять из‑за пределов прямой видимости. Достать сможешь, сможешь даже выдрессировать своих на корректировку артогня. Но вам не хватит пороха и взрывчатки, чтобы забросать Волт снарядами. Поэтому для тебя выгоднее будет вздрючить конкурентов и объединить всю орочью округу. Так что все честно — ты будешь охранять нас, а потом сможешь стать варбоссом.

— И сколько службы попросишь? — с тем же скепсисом, но одновременно и с неподдельным интересом вопросил Готал.

— Три месяца, начиная с первого врага, о котором ты нам сообщишь.

— Долго. Мне проще сделать пару набегов на Железный город и подербанить там запасы техники, — скривился Готал.

— И когда мы покинем Волт, я оставлю тебе всю базу и полтора десятка "Химер" и "Леманов", — бесстрастно произнес комиссар. — Те, что к тому времени останутся. За три месяца твои собратья только — только начнут втягиваться в бодалово с поднявшимися. А у тебя будет собственная армия с бронетехникой.

Готал где стоял, там и плюхнулся в снег могучим задом, подняв фонтан снежной пыли. Тамас с непроницаемым видом смахнул снег с волос, отряхнул плечи от белой крупы. А мехбосс, сидя, подпер подбородок одной лапой, второй начал вырисовывать в воздухе странные фигуры, будто чертил невидимые письмена. Его нижняя челюсть двигалась по бокам, а по толстой и очень короткой шее ходили волны мускулов, словно мысль оказалась слишком велика, поэтому ее пришлось глотать и пережевывать.

Неожиданно орк заржал, шумно всхрапывая и щелкая зубами.

— Хитро, — рявкнул он. — Хитро придумано. А ты умный, человек Хаукон… Дурной, как хомосы, но умный. Все верно, нечего вам тут делать… Что ж, эта драка будет не хуже любой другой. А в Железном городе, пока что пахнет скверно, чтобы соваться всей лапой, даже пальцем… Договорились. Пока что договорились, точные условия и страховку потом обсудим, я обдумаю, что и как. Кстати…

Готал вновь убрал косичку под шапку и вторично высморкался по ветру.

— Кстати, завтра хочу посмотреть на танк. Выгони его к воротам, мы с парнями заценим. И пусть там постоит.

— После первого врага, — напомнил Тамас. — И я пока не вижу ни одного.

— К закату увидишь, — пообещал Готал и прищурившись глянул на тучи, а затем уточнил. — Как раз к а — стро — но — мическому, вот. Напридумывали умных словечек…

— И откуда они возьмутся? — спросил Тамас, совершенно не удивившись услышанному мудреному слову.

— Идут, бредут, — махнул лапой Готал в сторону Танбранда, где в серое небо упирался порядком поблекший и размазанный, но все еще хорошо заметный столб дыма. — По дорожке к вам вчера покатились три фургона убеганцев, но видать не убереглись от мелкокусаков. Теперь они уже не едут, а идут. К закату дойдут.

— Пешие, значит, — быстро обдумал новость комиссар. — Дружище, а не порубить ли тебе их? То есть вам, всей братве? В порядке первого взноса за новый, хороший "Леман"?

— Ты пообещал танк, я сказал про умертвиев, — осклабился мехбосс. — Слово за слово, честно. Увижу танк, тогда уже другой разговор будет. Тогда и обсудим, что, когда, почем. А пока…

Орк неожиданно легко для такой туши поднялся и насмешливо поклонился под звон железок на веревочном поясе.

— Засим откланяюсь, малорослики, Дела ждут. До завтрева.

Готал зашагал в сторону Сникрота, с другой стороны начали подтягиваться остальные сопровождающие. Сразу три зеленых луча заплясали вокруг собирающейся группы зеленых громил, но те игнорировали угрозу.

— Стоим, ждем, — тихо выговорил комиссар. — Кажется, это не конец…

— А что еще может быть? — спросил в полголоса Холанн.

— Увидим… — неопределенно отозвался Хаукон.

Комендант взял маску и сделал несколько вдохов через нее, прижав к лицу, но не накидывая ремень на голову. Голова шла кругом, в несколько минут на Уве свалилось огромное количество информации, которую еще предстояло как‑то осмыслить. Привыкший считать и раскладывать по графам скупые и дистиллированные данные бумажной отчетности, Холанн не успевал оценивать быстро сменяющие друг друга вводные и факты. Но в целом все происшедшее очень сильно не понравилось коменданту Базы. Холанн твердо решил сразу по возвращению записать разговор комиссара и орка, разобрать по репликам и все тщательно обдумать.

Тем временем в группе орков происходило что‑то непонятное. Вместо того, чтобы уйти, они тесно столпились. Готал утробно вещал, то тыча в небо, то указывая в сторону Волта. Обращался он вроде ко всем, но персонально Сникрот начал ощутимо и зримо нервничать. Орк с ножами мрачнел на глазах и все чаще поглядывал на клинки, торчащие из земли. А Готал продолжал непонятную речь на взрыкивающем орочьем наречии. Затем он неожиданно шагнул прямо к Сникроту и заорал на него, сопровождая громкие вопли хорошо знакомыми любому человеку жестами. Весьма непристойными и очень странными в исполнении зеленого гиганта.

— Никогда этого не понимал, — буркнул Тамас. — Они бесполые, но при этом обвинение в сношении с человеком для орка есть самое тяжкое оскорбление. Сейчас Готал кинул такую предъяву Снику.

— Сношения с кем… — спросил Холанн машинально и осекся.

— С вами, мой друг, персонально, — искренне ухмыльнулся Тамас. — Впрочем, если быть точным, лидирующую, так сказать, роль исполняли вы.

— Ой, — пискнул Уве враз севшим голосом.

Сникрот тем временем в полной мере осознал услышанное и взорвался яростным гневом. Несколькими резкими движениями он порвал на себе хламиду с кольчужными обрывками, расшвырял клочки вокруг и заорал в ответ с такой силой, что даже Тамас невольно прикрыл уши.

— Все ясно, — заметил Хаукон, повысив голос, чтобы быть услышанным на фоне диких воплей. — Похоже Сникрот был чем‑то вроде оппозиционера в банде Готала, и наш мехбосс решил избавиться от проблемы заранее. Прежде чем сообщить парням, что теперь они поработают на Волт напрямую.

— Избавиться? — через силу пробормотал Холанн. — А как? Криком?

Тамас не ответил, потому что механика разрешения конфликта властной пирамиды в банде разворачивалась быстро и очень наглядно. Орки раздались в сторону, выстраиваясь в подобие редкой цепи, кругом. Готал и Сникрот остались в центре. Мехбосс помахивал короткой и толстой палицей, отполированной до блеска широкими лапами. Навершием орудию служила здоровенная шестерня, насаженная на рукоять, как на ось. Оппонент босса дорвал скудное одеяние, схватил ножи и проорал короткую кричалку.

— Ненавижу тебя, Готал, — перевел комиссар.

Мехбосс ответил сходно — короткой, ритмичной фразой. Ее Холанн понял и без перевода Тамаса.

— Ненавижу тебя, Сникрот!

И без дополнительного разогрева противники бросились друг на друга.

Уве уже знал, что орки очень сильны. Понял, что они могут быть весьма умны. Но никак не мог предположить, что зеленокожие могут быть быстры. Он ожидал, что здоровенные туши станут передвигаться под стать габаритам — степенно, неспешно, нанося редкие, но тяжелые удары. А вышло совсем не так.

И Готал, и Сникрот двигались с такой скоростью, что в первые несколько мгновений Холанн даже не понял, что бой уже начался и идет вовсю. Две размытые в движении тени метнулись друг к другу. Звонко и страшно лязгнул металл, словно погребальный колокол, звонящий по усопшим. Снопы искр ударили ввысь и по сторонам, сверкнув подобно крошечным солнцам. Уве пару раз моргнул, а бойцы уже разошлись, тяжело дыша, сжимая оружие. Сникрот ощутимо клонился набок, прижимая локоть туда, где у человека находится печень. Готал дергал одним ухом, второе клинок противника срезал вровень с черепом. Рана сильно кровила зеленым, но мехбосс или не заметил урона, или не придавал ему значения.

Сникрот зафыркал, заурчал, как огромный кот, только лысый и зеленый. Он сделал несколько круговых замахов, а затем принялся угрожающе точить ножи друг о друга, вопя в сторону босса. Скрипел металл, так мерзко и противно, что у людей заломило зубы. Искрило как от дуговой сварки, мириады звездочек срывались с клинков и рассыпались вокруг, шипя в затоптанном снегу. Готал внешне никак не реагировал, только выставил вперед нижнюю челюсть, словно ящик, и пригнулся еще ниже, будто собрался встать на четвереньки.

И вновь враги ринулись в бой без видимого сигнала. То ли так полагалось по какому‑нибудь орочьему ритуалу, то ли оба бойца нарвались на одинаковый встречный прием — выглядело это как взаимный таран. Зеленые громады на всем ходу врезались друг в друга лбами, да так, что треск донесся даже до рва, опоясавшего Волт. Уве невольно присел, ожидая видимого эффекта хотя бы в виде проломленных голов. Но то ли черепа у орков обладали прочностью броневой стали, то ли мозги отличались сказочной удароустойчивостью — внешних повреждений комендант к ужасу своему не заметил. Встряхнув лобастой башкой Готал махнул палицей крест — накрест, наступая быстрыми семенящими шагами. Ноги у мехбосса казались коротковатыми, но перебирал он ими со скоростью многоножки из вентиляционных труб. Сникрот отступал, парируя выпады босса и атакуя в ответ. Но, похоже, пропущенный в самом начале удар сказывался на подвижности, да и лобовое столкновение даром все‑таки не прошло. Движения мастера ножей чуть замедлились, он перешел к обороне. А Готал лишь наращивал темп атаки.

Сникрот кое‑как выдержал натиск и контратаковал. Удар, еще удар… От одного Готал уклонился, вновь поразив Холанна текучей быстротой и плавностью движений. Второй выпад босс принял на шестерню, от которой при этом отлетел один из зубцов — с такой яростью рубанул Сникрот. А затем Готал без всяких затей пнул врага в грудь. Удар был прост, но технически выполнен идеально, впрочем, Уве этого не понял бы, даже если бы заметил. А заметил он то, что туша Сникрота взмыла в воздух и отлетела метра на два, размахивая всеми лапами, вхолостую молотя по воздуху порядком иззубренными клинками. Мастер ножей рухнул и пропахал в снегу широкую борозду, а мехбосс уже завис в догоняющем прыжке, занося палицу.

Сникрот то ли начал сдвоенный удар навстречу смерти, то ли попытался закрыться скрещенными клинками. Но у него не вышло ни то, ни другое. Палица Готала снесла преграду и врезалась в центр груди поверженного. Сникрот захрипел на длинном выдохе, выронил один из мечей, вторым попытался достать убийцу, почти достал. Но только "почти".

Мехбосс пошел кругом, раскачивая своей жуткой дубиной, рыча страшно и низко, на одной ноте. Сникрот хрипел и сипел, слабо колотя конечностями по земле и снегу, пытаясь хотя бы перевернуться на бок, но безуспешно. Готал поднял палицу и шагнул вперед.

Холанн невольно закрыл глаза. Когда же открыл, все закончилось.

Тамас хмыкнул и Уве взглянул на спутника. Комиссар взирал на поле боя с выражением странной смеси не слишком живого любопытства и сдержанного одобрения на бледном от природы лице. Готал вознес к небу палицу, густо обляпанную зеленым, и победно заревел. Холанн сначала вспомнил невероятную быстроту схватки. А затем — запись в личном деле комиссара насчет рукопашных схваток с орками…

О, Бог — Император, полсотни подтвержденных боев… с этими чудовищами…

Уве осенил себя аквилой в суеверном ужасе. И подумал, что разжалованный комиссар — не тот человек, которому стоит задавать вопросы относительно сомнительного договора с мехбоссом.

— Возвращаемся, — отрывисто бросил Хаукон. — Сегодня еще многое надо успеть.

Глава 25

Предупрежденный гарнизон готовился к схватке неистово, с запасом. Комиссар отправил на посты весь личный состав, за исключением совсем хворых, надолго прописавшихся в лазарете Александрова. Десятки стволов находились в полной боевой готовности, заряженные до упора или запитанные от мощных стационарных батарей. Но час за часом ничего не происходило.

Наступил вечер, стемнело. Комиссар отправил дозор на укрепленном гусеничном грузовике, но безрезультатно. Дозорные не встретили никого и ничего. Ближе к полуночи Тамас витиевато выругался, сделал целый ряд смелых и острых предположений о несуществующей половой жизни Готала и снизил всеобщую готовность к бою. Полностью не отменил, но распустил по казармам часть измотанных солдат и оставил на вышках только дежурных вместо двойного расчета при каждой пушке.

Стало понятно, что в обозримом будущем обещанной мехбоссом схватки ждать не приходится. Холанн еще какое‑то время бился с робостью, затем плюнул на рекомендацию (очень настойчивую, граничащую с приказом) Тамаса не покидать вокс — рубку, и отправился на поиски приключений. То есть — в гости к даме.

— Кто там? — голос из‑за двери звучал тревожно и устало, в общем — недовольно. Уве с превеликим трудом подавил неистовое желание тихо сбежать в полутьму, спрятавшись в ночной тени, куда не доставал луч многочисленных прожекторов. Но стоически превозмог порыв и негромко сказал:

— Это я, коменд… Холанн.

В последний момент Уве решил, что не стоит козырять своим формальным статусом и оборвал себя на полуслове, но сбился с заготовленной речи и растерялся.

— Это я, — повторил он еще тише и чуть не выронил свою невеликую, но важную ношу, которую со всеми предосторожностями нес от самой рубки, сберегая от ветра.

Над косяком двери, представлявшим собой сплошную полосу металла с частыми восьмиугольными заклепками по всей длине, мигнул красный огонек. Вспыхнул, погас через пару мгновений, а затем заскрипел замок. Туэрка открыла дверь.

— Проходите, комендант, — сказала механесса.

На ней был все тот же комбинезон, верхняя часть которого висела на поясе, завязанная рукавами. И та же синяя рубашка. Холодный ветер скользнул из‑за плеча Холанна и взъерошил Гайке светлые волосы. На сей раз Уве не удостоился приглашения на второй, более жилой этаж домика механессы, что, наверное, стоило считать нездоровым сигналом. Но комендант укрепился духом и со словами "это… вот… подумал, вам понравится …" достал нехитрый подарок.

— Ой. а что это? — спросила Туэрка, глядя то на Холанна, то на небольшой и довольно странный предмет в его руке.

— Оригама… — окончательно смутился Уве. — Александров… Виктор научил.

— Оригама… — наморщила лоб Туэрка. — Она похожа на цветок?

— Да, это и есть цветок… только он… бумажный. Виктор научил. Оригама — это умение делать из бумаги разные милые вещицы, — важно закончил комендант, радуясь, что выговорил столь сложных слов почти без запинки, несмотря на лютое волнение.

Несколько мгновений Туэрка внимательно рассматривала творение рук счетовода, а Холанн все больше убеждался что небольшой цветок из трех листов разноцветной бумаги — желтой, красной и синей — смят, крив и вообще безобразен. И в тот момент, когда он собрался понуро уйти, девушка сказала, почти пропела искренним восхищением:

— Какая прелесть! Уве, ты… вы просто чудо!

Она закружилась по комнате — мастерской, яркая, словно желто — синяя бабочка из Оранжереи. И столь же стремительная, ловкая. Уве улыбнулся, чувствуя совершенно непривычную, очень светлую радость без ожидания какого‑то возмещения или ответного жеста. Но почти сразу же нахмурился, и радость ушла. Это не укрылось от взгляда девушки.

— Что с вами, Уве, — быстро, удивленно спросила она.

Холанн хотел, было, умолчать, но прикинул, что сделать достаточно убедительную хорошую мину не сможет. И признался:

— Я подумал о цветах… и бабочках. А потом об Оранжерее.

— Понимаю.

Коменданту захотелось с размаху отвесить затрещину — самому себе. Все так хорошо началось, наверное, впервые в жизни он сумел сделать подарок женщине, который оказался очень к месту и так хорошо принят. А теперь он все испортил…

— А знаете… — сказала Туэрка, заговорщически подмигнув. — Я вам сейчас покажу что‑то…

— Ох… — выдохнул Уве, отрываясь от окуляра. — Надо же… Никогда бы не подумал!

— Да, — триумфально сказала Туэрка, — Я так и подумала, что вам понравится.

Склад, куда Гайка привела Холанна, представлял собой хранилище забытых вещей и мусора, который с одной стороны никому не нужен, с другой же — а вдруг когда‑нибудь кому‑нибудь да понадобится? Здесь, под самой крышей, за пирамидой пластмассовых ящиков с пыльными печатями чья‑то уверенная рука приварила незаметную лесенку и подобие балкончика без перил. Часть крыши была вырезана квадратом со сторонами примерно в полметра, в отверстие вставлена рама и очень качественное стекло. Скорее даже не стекло, а какой‑то заменитель, потому что довольно толстая пластина не бликовала и казалась совершенно прозрачной.

И все это было сделано с одной целью…

— Удивительно, — прошептал Холанн, вновь приникая к окуляру. — Сколько же их.

— Неужели вы никогда не смотрели на звезды? — так же тихо спросила Туэрка.

— Нет… Я даже не думал, что там, в небе, столько… всего.

Уве осторожно, не отрываясь от обзора, подкрутил шестеренку, заменяющую колесо настройки на корпусе самодельного телескопа. В точности, как показывала Гайка.

— Хаук рассказывал, что наша галактика включает примерно триста миллиардов звездных систем.

Уве было не слишком приятно услышать имя комиссара в такой обстановке и в такой момент, но он смолчал, пораженный величием звездного неба, открывшегося милостью точной оптики.

— И хоть сколь‑нибудь обозначено, учтено в каталогах от силы полтора миллиарда. Никто в Империуме не знает, сколько во вселенной обжитых планет…

— Я всегда думал… — начал Холанн и смутился. — На самом деле я никогда не думал, насколько… — он замолчал, глядя в ночное небо с щедрой россыпью белых искр — звезд. Но все же продолжил. — Я никогда не думал, насколько огромен мир. Весь мир, вся вселенная.

— Да, — сказала Гайка. — Мир огромен. Он невообразимо велик. И мы так малы в сравнении с ним…

Холанн попробовал представить, постичь это число — триста миллиардов звездных систем. Систем — не планет! Тех наверняка еще больше. Иногда в проповедях Империум назывался "Империей миллионов миров", но насколько эти "миллионы" были смехотворны в сравнении с необозримой и бескрайней Вселенной…

Уве никогда не испытывал потребности путешествовать, ему хватало имеющегося — свой маленький жилой отсек, работа… А сейчас ему остро захотелось отправиться куда‑нибудь, все равно куда. Увидеть хотя бы исчезающе малую часть мира вокруг Ахерона. С Гайкой, Туэркой Льявэ…

— Здесь хороший обзор, лучший во всем Волте, — сказала девушка. Сначала я поставила телескоп у себя на крыше, но там видимость не очень, тянет дым от теплостанции.

— Но его могут украсть, — не на шутку испугался Уве.

— Некому, — на складе горело лишь три тусклых лампы, и Холанн не разглядел выражения лица механессы в глубокой тени. Но понял, что она улыбается. — Сюда никто не ходит, ключ только у меня. Ну и Хаука…

Словно вторя ее словам лязгнул металлом запор на двери — не технических воротах, а небольшом проходе для рабочих и малогабаритных грузов. Том самом. которым прошли комендант и механесса. Гайка заперла дверь, теперь же кто‑то вновь открывал замок.

— Хаукон? — непонимающе повторила Туэрка.

Холанн склонил голову, но сразу сообразил, что наблюдательный пункт Гайки хорошо скрыт и звездочетов не видно с любой точки обзора. Они, в свою очередь, тоже не видели, что происходит на складе, но прекрасно слышали — акустика оказалась отменной. Меж тем два человека прошли внутрь, один из них старательно затворил за собой.

— Фаций, мне нужна техника.

Голос комиссара Холанн определил безошибочно. Хрипловатый, невыразительный, но с глубоко скрытой угрозой. Почти неосязаемой и тем не менее — вполне определенной. Надо полагать, собеседник комиссара ее так же почувствовал, поэтому ответ священника оказался холоден и скуп:

— Я уже дал ответ. Никогда!

Уве поймал напряженный взгляд расширенный глаз Туэрки и молча приложил палец к губам. Только после этого он подумал, что должно быть, действие выглядит не совсем по — мужски. Как будто они делают что‑то постыдное, подслушивают и выведывают чужие тайны. Но Туэрка — тоже молча — закивала в знак согласия. Так они и сидели вдвоем, надежно укрытые от посторонних глаз старыми ящиками со списанными деталями, пятикратно просроченными продпайками, пустыми склянками из мутного пластика, а ниже разгорался негромкий, но яростный спор. Похоже, он начался значительно раньше, и комиссар со священником вошли на склад спонтанно, просто, чтобы уединиться для тяжелого объяснения.

— Подумай еще раз, Фаций, — комиссар напирал жестко и агрессивно, как танк в наступлении. — Твой выбор неверен.

— Подумай сам, — огрызнулся Лино с плохо скрываемым, точнее совсем нескрываемым отвращением. — Я сказал и повторю еще раз, это Ересь! И ты не сможешь впустить к нам эту… скверну! Я не позволю тебе.

— Послушай, друг, — Хаукон сменил тактику, теперь он говорил почти задушевно, старательно показывая доброжелательное терпение. — Ты не понимаешь сути происходящего…

Лино зло буркнул что‑то неразборчивое, но Тамас продолжал гнуть свою линию.

— Наша беда не Чума. И не мертвецы, что нарушают естественных ход вещей. Наша главная беда — орки.

Священник издал возглас, который Холанн снова не понял. Однако не нужно было слышать слова, чтобы понять — Фаций яростно протестует.

— Да, прах тебя побери! Орки! — так же возвысил голос Тамас. — Все на Ахероне привыкли, что зеленые бегают где‑то далеко, за прочными стенами укрепленных городов и станций. Бегают, проламывают друг другу черепа и не мешают людям. Но эти времена прошли!

Комиссар снова понизил тон.

— Танбранд пал, в нем еще остались отдельные анклавы, они могут продержаться довольно долго, как и мы. Но организованной обороны больше не существует. Некому истреблять расплодившихся орков и некому охранять от них сокровища Черного Города. В ближайшие месяцы начнется лютая поножовщина — мертвецы против зеленых.

— Слава Богу — Императору! — даже не глядя на священника можно было с легкостью понять, что он истово осенил себя аквилой. — Порождения Хаоса и ксеносы начнут истреблять друг друга, это славно и хорошо!

— Это… — комиссар сказал короткое, неизвестное Холанну слово, которое, впрочем, прозвучало настолько выразительно, что его смысл был очевиден. — И конец. Поднявшиеся ужасны, вместе с эпидемией они смогли свалить Танбранд всего за один месяц. Но думай чуть дальше, Фаций! Даже если мы примем, что восстали из мертвых десять процентов умерших или даже больше, то это дает семь — десять миллионов бродячих тварей. На Ахероне не более полумиллиона орков, но зеленые постоянно возобновляют численность, и они будут стягиваться к Танбранду со всей планеты! Для нас поднявшиеся — это замогильная нежить, чудовища Хаоса. А для зеленых — всего лишь противник, с которым можно очень весело подраться, при этом еще и награбить нужное!

Тамас сделал паузу, переводя дух. Священник Лино молчал.

— Неважно, сколько это займет времени, рано или поздно орки перебьют всех врагов. И не имеет значения, сколько они потеряют, все равно на место каждого убитого зеленого встанет новый! Но людей на планете не останется гораздо раньше, потому что как только орки доберутся до Танбранда, они будут драться с мертвецами и одновременно растаскивать, разбирать город на железо, еду и материалы. И очень скоро по материку начнут раскатывать уже не мелкие шайки, а банды в сотни и тысячи зеленых рыл, с трофейным оружием из наших арсеналов и технологичными шутами самих парней. База может отбиваться от небольших стай, но штурма мехбанды нам не выдержать.

— И что ты хочешь?

— Нам нужно бежать с планеты.

— Ты не только отступник, Тамас, ты трус и дезертир, — с преувеличенным спокойствием отметил Лино. — Жаль, я думал о тебе гораздо лучше.

— Не бросайся словами, чей смысл тебе непонятен, — сухо бросил в ответ Хаукон. — Ты не видел ни настоящей трусости, ни дезертирства. А я видел. И я отвечаю за две с лишним сотни живых людей, которые укрываются за стенами Волта. И говорю тебе — нам надо бежать с Ахерона. Пока нас не затоптали орки или не задавили чумные.

— Мы останемся и будем ждать помощи.

— Помощь не успеет! Даже если запрос пройдет все инстанции, пройдут годы, может быть десятилетия, прежде чем все шестеренки провернутся. У нас нет этих лет! Нужно бежать, выходить в систему, искать корабль, пока орки не начали строить свои — а они их построят! И очень быстро!

Комиссар успокоился так же быстро, как и вспыхнул, дальше он снова говорил спокойно и выдержанно:

— На базе немало снаряжения, но в космос с ним не выйти. Нужен корабль, хотя бы шлюпка. Ее надо найти или собрать самим. Значит придется путешествовать — на рыболовецкие станции, там субмарины, а это почти те же космические корабли по сложности, можно набрать запчастей. Может быть даже в Адальнорд, посмотреть, не остался ли там транспорт. Поэтому Волту нужна техника. А ты можешь экзорцировать восемнадцатый ангар, я это точно знаю.

Священник молчал долго, так долго, что Холанну уже начало казаться — а не было ли все это лишь сном, видением уставшего мозга? Когда же Лино заговорил, голос его был тускл и необычно спокоен.

— Хаукон, тобой, быть может, движут благие побуждения… или ты сам себя в том убедил… неважно. Главное — все это не оправдание осквернению души, которое ты предлагаешь. Можешь поверить мне, а можешь не верить, тогда просто прими на веру — экзорцизм оскверненной Хаосом техники ужасен. И даже при удаче — пользование ею смертельно опасно, и не только для тела. Я не позволю, чтобы эта богомерзость вышла за пределы опечатанных священным серебром стен.

Голос Фация окреп, теперь священник не говорил, но скорее вещал, впав в экстаз обличения и пророчества.

— И лучше моей пастве умереть, чем испачкать душу прикосновением к мерзости! Потому что смерть есть забытье в любящих руках Бога — Императора, а Хаос — это вечное проклятие и бесконечные страдания, которые неизмеримо хуже смерти!

Настала пора комиссару задуматься.

— Я все сказал, — утомленно вымолвил священник. — Я ухожу.

— Остановись, — сказал Тамас, и Холанн невольно вздрогнул — столько ледяного дыхания смерти было в одном коротком слове разжалованного комиссара. Туэрка прижалась к Уве, вцепившись в его руку тонкими и на удивление сильными пальцами.

— Наш разговор не закончен, — проговорил Хаукон, с неприкрытой угрозой в голосе. Стало понятно, что время переговоров и уговоров закончено, комиссар намерен получить желаемое и станет добиваться своего любыми средствами. Уве невольно представил себя на месте священника и снова вздрогнул.

— Закончен, — сумрачно откликнулся Лино, но не было уверенности в его словах. — Или ты собираешься убить меня, отступник?

Если раньше слово "отступник" в устах Фация звучало с некоторой ноткой вопроса, то теперь — как обвинение. Констатация очевидного и не требующего доказательств.

— Только не надо этого надрыва, прямиком из писаний Экклезиархии, — хмыкнул Тамас. — Фаций, ты же не боевой поп и не святой, готовый принять мученичество за веру. А я не дикий хаосит, так что не разыгрывай "Драму об утерянной чистоте", тебе не идет.

Пауза.

— Я не собирался тебя убивать, насилие — это плохо, — почти елейно сообщил Хаукон. Уве тихо выдохнул, облегченно подумав, что все‑таки конфликт идет к благополучному разрешению. Но следующая фраза вновь повергла его в безмерное удивление.

— Я сделаю нечто гораздо худшее. Для тебя, по крайней мере, пастырь!

Скрипнули подошвы — Хаукон сделал несколько шагов и, похоже, встал совсем рядом со священником.

— Я тебя и пальцем не трону, мой богобоязненный друг. Я просто сообщу всему Волту, каждому человеку внутри наших стен, что ты — именно ты, священник Экклезиархии Фаций Лино — подвергаешь их жизни невероятным опасностям. Что ты можешь им помочь, но не хочешь этого делать.

— Их вера крепка, ты только выставишь себя дураком и еретиком, — с грозной уверенностью откликнулся Фаций.

— Конечно, — с готовностью подхватил Тамас. — Первые несколько дней так и будет. До первого покойника. Второго. Третьего. Каждого, кто умрет на базе — а их будет немало — я запишу на твой персональный счет. Каждый раз, когда очередной солдат подхватит хворобу, сломает ногу, словит орочью пулю, ляжет с отравлением и дизентерией… Каждый раз я буду показывать на тебя и напоминать — вот он, человек, который мог бы нас всех спасти! Но он не хочет этого, потому что его вера запрещает… Потому что его Бог желает их смерти ради своих пыльных догм многовековой давности!

— О, нет… — выдохнул Лино, и теперь в его голосе слышался неподдельный ужас. Пожалуй, не столько от смысла сказанного комиссаром, сколько от непонимания — как вообще подобная угроза может исходить из уст командира Волта. — Ты не посмеешь…

— Посмею и сделаю, — с непоколебимой, холодной уверенностью сказал Хаукон. — И посмотрю, надолго ли хватит их веры. Как быстро она даст первые трещины.

— Не посмеешь… — повторил Фаций. — Не сможешь…

— Что ты знаешь обо мне, поп, — с неожиданной яростью спросил комиссар. — Чтобы судить, что я могу, и что смею?

— Ты предаешь веру, Бога — Императора, Империум… — потерянно вымолвил священник. — Ты готов погубить души этих невинных?..

— Я не предаю ничего из того, что ты назвал. Потому что империум… бог — император… — эти слова Хаукон процедил с невыразимым презрением. — Они недостойны мой преданности. И я не считаю себя обязанным служить им.

— Святой Император, спаси нас от Тьмы и Пустоты! Веди мое оружие на службе тебе. Великий Бог — Император, присмотри за слугой своим, даруй ему умение и терпение… — скороговоркой забормотал священник, будто стараясь заглушить ужасные слова комиссара. — Чтобы выждать момент и поразить врага.

— Я ведь никогда не рассказывал тебе, как оказался здесь? — мертвенно — спокойным голосом спросил Тамас. — Конечно, нет. И узнать об этом ты, поп, не мог. Тебе по чину не положено видеть даже выжимку "фама гемина", не то, что полное досье…

— Я не боюсь зла, я не боюсь смерти, потому что Сам Император явится за мной, — заклинал священник. — Страх ничтожен, потому как вера моя сильна, я клянусь оставаться верным или праведным в моей службе, и пусть тьма поглотит мою душу, если я окажусь недостойным!

— Это очень любопытная история, мой священный друг, — Хаукон, похоже, вообще не обращал внимания на молитву Фация. — Тебе понравится.

— Уши мои закрыты для зла и скверны…

— Не стоит их закрывать, не искушай меня открыть твои уши силой, — посоветовал Тамас, и Холанн почувствовал, как пальцы Туэрки впились ему в руку, словно стальные клещи, настолько спокойно и одновременно жутко прозвучали слова комиссара — еретика. — Считай это испытанием веры. Ведь ты настоящий священник, истинный сын Экклезиархии, и потому должен радоваться любой возможности укрепиться духом.

Комиссар перевел дух, Фаций продолжал молиться, очень тихо, почти шепотом, который возносился к высокому потолку и слабо растворялся в полутьме склада.

— А история сия началась много лет назад… На очень далекой планете, название которой тебе ничего не скажет. На планете, которая наконец развилась должным образом и выставила свой первый полк Имперской гвардии… Как положено, при полном оснащении, со своим комиссаром. И как нетрудно догадаться, тем комиссаром стал я. Гордость схолы, надежда, предвестник и основа.

Голос Хаукона изменился. В нем больше не было мертвящего холода, осталась только странная, почти доверительная печаль. Но, пожалуй, от этого рассказ Тамаса звучал еще пронзительнее.

И страшнее.

— Наш полк не являлся ни самым сильным, ни самым прославленным. Были те, кто воевал лучше нас. Были те, кто воевал намного лучше нас. Но в общем за свою работу стыдиться не приходилось. Годами, потом и десятилетиями мы сражались во славу Бога — Императора и в защиту человечества на многих мирах. И ни разу не дрогнули, не отступили, не изменили присяге. Нам везло… нам очень везло, а мы даже не понимали, насколько. Полк раз за разом попадал под командование более — менее умных командармов. Кроме того, мы обычно действовали самостоятельно, батальонами и ротами, как подвижные группы без всякого фронта. Но однажды… мы увидели, как атакует Мордианский полк. Кстати, а ты когда‑нибудь видел мордианцев?

Фаций не ответил. Тамас усмехнулся, безрадостно и мрачно.

— Я так и думал… Это было прекрасно. Определенно, мордианские воины — лучшая пехота Империума. Разве что криговцы могут стать вровень, и то — главным образом за счет превосходства в техническом оснащении. Как сказал бы мой первый комполка — ныне давно покойный — отменный человеческий материал. Мы восхищались… до первых вражеских залпов. Мордианцы маршировали через нейтральную полосу, шеренга за шеренгой, с идеальным равнением. Ни рвы, ни воронки от снарядов не могли сбить их строй ни на полметра. И так же ровно, идеально ровно они ложились под огнем. Труп к трупу, так, что позади идущие уже не могли упасть — им мешали мертвые шеренги, что маршировали впереди. Целая бригада, три батальона — все были скошены за четверть часа, до последнего человека. Что же сделал командир мордианцев, как ты думаешь?..

Тамас выдержал паузу. Фаций вновь промолчал, а Уве почувствовал, что его бросило в жар. Комендант давно хотел узнать, что же скрыто в прошлом разжалованного комиссара. Какие тайны прячутся за усеченными строчками временного досье "фама гемина"? Холанна, как и всякого обычного человека, увлекал флер загадки, опасных истин и неизбежной трагедии. Однако сейчас, когда его скрытый, болезненный интерес удовлетворялся простым и будничным образом — через исповедь комиссара — Холанн думал, что лучше бы он ничего не узнал.

Думал. И одновременно вслушивался, ловя каждое слово довольно бесхитростной, и в то же время немыслимо трагичной истории Хаукона Тамаса, верного слуги Императора, а теперь, наверное, самого настоящего еретика…

— Он послал новую бригаду. Еще три батальона. Отменный человеческий материал, боец к бойцу… И они так же остались там, до последнего человека. А я был комиссаром, Фаций. Комиссар — это не только тот, кто несется впереди всех, верхом на "Леман Рассе", с цепным мечом наперевес. Поэтому мне нужно было как‑то объяснить своим бойцам — что это было. И почему почти пять тысяч человек бодро промаршировали на смерть во славу Его. Но я справился, ведь я был комиссаром! Нашел нужные слова, донес до каждого моего солдата, что дураки и подонки бывают везде. Даже среди командиров высшего звена… Мы выиграли ту кампанию и войну. Правда то, что осталось от моего полка, целиком уместилось в одном медицинском транспорте, но разве это имеет хоть какое‑то значение пред славой и честью воинов Бога — Императора?

Тамас сделал паузу. Судя по шороху, он ходил кругами вокруг священника, мерными, тяжелыми шагами, так не похожими на обычную походку Хаукона — быструю и легкую.

— И была еще одна планета, название которой я тоже забыл. Почти сплошной океан и много малых островов. Сотни, а может быть и тысячи островов. Хаоситы истребляли там местных, загоняли, как животных, методично и расчетливо. И некому было помочь, кроме нас. И я повел в бой моих солдат, среди которых не было ни одного, кто не был изранен. Это была самая страшная кампания, которую я когда‑либо видел, а я видел многое, будь уверен. Малая война группами по десять человек, не больше. Почти без связи, с парой батарей от лазганов на одного бойца. Боеприпасы мы забирали у мертвых, а воду и пищу искали сами, потому что госпитальный корабль Мунисторума — не войсковой транспорт снабжения. Но мы сражались, и спасли многих. Пока не пришла помощь… пока не пришел Флот. Как ты думаешь, верный слуга Экклезиархии, Голос и Слово Его, что было дальше?..

Лино сказал что‑то неразборчивое и короткое. А может быть и не сказал, просто выдохнул, горько и протяжно — Холанн не разобрал. Похоже, не разобрал и Тамас.

— А дальше Флот поблагодарил нас за самоотверженность… И стерилизовал планету. Вскипятил, как чашку рекафа, со всеми хаоситами, что оставались на островах, и всеми, кого мы не смогли забрать, всеми, кто ждал помощи. "Неоправданные потери, немотивированная операция" — вот как это называлось. Благодарность личному составу полка, медали командному составу, к медалям прилагается легкое взыскание за неуместную и ненужную инициативу. Всем спасибо, еще один мир Его спасен от скверны и Враждебных Сил.

Резкий, короткий звук разорвал тишину, как удар плети. В первое мгновение Уве показалось, что Тамас выстрелил, он машинально и резко обнял Туэрку, прижал к себе, чувствуя под мешковатым комбинезоном худенькое тело девушки. Но комиссар всего лишь щелкнул пальцами, в иллюстрацию своих слов.

— Мы много лет не видели дом, снабжались кое‑как, со сторонних планет. Подкреплений почти не было, поэтому мы набирали пополнение, где придется. Мы стали забывать родной язык… И многие со временем задавали себе один вопрос — ради чего мы мотаемся по миру и погибаем в сражениях? Ради чего стали бездомными бродягами? Но я говорил малодушным, что таков наш суровый долг. Я говорил, что если сегодня мы защищаем людей, которых никогда не знали ранее и забудем после, то случись беда — и завтра кто‑то встанет на защиту нашего дома. И это было правильно. Но в тот день мы увидели, как Империум обходится с теми, кто не окупает армейскую спасательную операцию. И тогда вера моих солдат дрогнула. Но хуже всего…

До ушей Уве донеслось характерное ритмичное шорканье металла о металл — комиссар откручивал крышку фляги.

— Приобщишься? — почти весело спросил Тамас. Священник предсказуемо не ответил, и Хаукон продолжил после паузы, соответствующей одному, а то и двум глоткам, под тихий звук закрываемой крышки.

— Хуже всего было то, что и моя вера… поизносилась. Я мог карать малодушных, разубеждать сомневающихся, укреплять дух слабых… До тех пор, пока моя вера оставалась тверда, словно адамантин. Но как я мог истреблять сомнения в чужих душах, когда они поселились в моей собственной?.. И все же я исполнял свой долг, как мог, со всем старанием и прилежанием. До тех пор, пока мы не попали на Сеферис Секундус. Новая кампания, новые потери… и вот мы на переформировании, в этом благословенном месте. Бьюсь об заклад, ты и не слышал о таком месте, не так ли?

И вновь Лино прошептал что неразборчивое и почти бессвязное.

— Я так и думал. Это планета, превращенная в один сплошной рудник. Кладовая редкоземельных элементов и руд. Сияющая драгоценность в ожерелье ценнейших миров Империума. А еще…

Голос комиссара дрогнул и возвысился, теперь Тамас говорил, с трудом сдерживая застарелую ярость и злобу. Время, наверное, приглушило воспоминания и чувства, но точно не стерло их напрочь.

— А еще это мир, где само понятие "человек" подвергается осквернению, поп! Это мир, где правит вопиющая мерзость! "Империя Человечества" — гордо говорим мы, "Империя Людей". И этих самых людей — именем и властью бога — императора — на Сеферис превратили в рабочий скот, лишенный даже права на жизнь! Во благо империума, именем бога — императора.

Комиссар сник и продолжил с горькой печалью:

— Мы видели многое… Мы освобождали пленных из орочьих лап. Мы спасали тех, кого намеревались обратить в свое служение Тау. Но никогда мы не видели ничего столь же отвратительного и гнусного, как обыденный уклад Сеферис Секундус. Разве что эльдары — налетчики могли бы сравниться, но они враги, что продались Хаосу… А на Сеферис люди властвовали над людьми.

— Мир огромен, Хаукон, — негромко, как‑то очень потерянно проговорил Фаций Лино, и Холанн вспомнил, как совсем недавно слышал эти слова от Туэрки. Насколько же разнился смысл одной и той же фразы…

— Мир огромен, — повторил священник. — А человек несовершенен, и даже Бог — Император не смог изменить нашу изначально ущербную природу. Поэтому он дал нам Империум, как меньшее зло. Как узду, что сдерживает наши инстинкты, нашу тягу с разрушению, наше несовершенство. Но мир слишком велик… и всегда найдется место, где живется хуже других. Жаль, что ты этого не понял! Не понял, и позволил ереси отравить твою душу…

— Самые жестокие и злобные ксеносы не опускались до такой низости, как верные подданные Империума, ведомые наживой и верой в золотой трон. Твоей верой, поп, — сказал Тамас, и слова его отдались в ушах слушателей, словно шипение воды на раскаленном металле. — Мы сражались и умирали ради Империума. Той самой империи людей, которая обращалась с людьми хуже орков и эльдар. И ты никак не сможешь этого изменить, потому что так было!

— Бог — Император поймет и простит тебя, несчастный, — прошептал Лино. — Может быть простит…

— Мне не нужно его прощение, — усмехнулся комиссар. — Я уже хлебнул полной мерой его милость и щедрость. Впрочем, повесть близится к финалу… Дальше все достаточно скучно и буднично. На Сеферис меня привезли при смерти, а пока сшивали заново, остатки полка без присмотра окончательно впали в ересь. Отступничество выразилось в том, что солдаты отказались помогать Королевским Плетям в подавлении голодного бунта рудокопов. Полк… точнее к тому времени от него остался уже неполный батальон, раскассировали — после децимации, конечно. А мне выписали путевку прямиком в штрафной легион.

С издевкой и едкой иронией Тамас процитировал нараспев:

— "Ибо комиссар есть кость Бога — Императора во плоти его полков. И ежели плоть оказалась слаба, сие есть признак слабой, негодной кости, кою следует отторгнуть, немедля."

— Но ты здесь… — вопросил Фаций.

— Да, поп, я здесь. У меня не нашлось заступничества в Комиссариате. Я всегда считал, что достойная служба будет моей защитой, поэтому не заботился о заведении правильных знакомств и связей. Но в последний момент, когда мне уже цепляли ошейник, случилось чудо. Кто‑то в Адептус Арбитрес замолвил за меня слово. Довольно слабое, но все же достаточное, чтобы заменить легион на вечную ссылку в ледяную жопу мира.

Топ, топ, шарк… Комиссар, судя по всему, подошел вплотную к священнику.

— К чему я предавался ностальгическим мемуариям? Чтобы ты, Фаций, затвердил очень простую вещь. Здесь не лучшее место для жизни, как ни поверни, но несколько лет я прожил в мире с самим собой. И не спешу умирать за какой‑то империум, святую веру и прочие возвышенные вещи. Я верен себе. Отчасти — гарнизону, потому что они мои солдаты, и без них я пропаду. И больше — никому и ничему. Нам нужно бежать с Ахерона. Для этого необходима боевая техника. И ты мне ее обеспечишь, иначе… Перспективу я тебе обрисовал, и теперь, думаю, ты в ней не сомневаешься.

— Я разоблачу тебя.

— Давай, — усмехнулся Тамас. — Пробуй. Командования, которому ты мог бы написать кляузу, уже нет. А личный состав молится на меня, как на святого. На спасителя и защитника, который единственный знает, что и как нужно делать. Поп, который не только обрекает всех на смерть, но и клевещет, можно сказать злоумышляет против мудрого и доброго командира — это очень хорошо, очень еретично! Так что — в добрый путь.

— Ты все предусмотрел, — недобро, зло протянул Фаций.

— Друг мой, мне больше ста лет, — опять усмехнулся Хаукон. — Я на четверть составлен из биопротезов и видел больше, чем ты можешь себе представить. Да, я все предусмотрел. Пожалуйста… — Тамас вновь сменил тон и вернулся к просьбе. — Прошу тебя, не усугубляй наши проблемы. Я не хочу идти на радикальные меры, и тебе они тоже не нужны. Выполни мою просьбу и окормляй дальше своих верных прихожан, как считаешь нужным.

— Лжец, лукавый лжец, — мрачно хмыкнул Лино. — Ты ведь знаешь, что…

Он оборвал себя на полуслове, видимо, не считая нужным продолжать.

— И все‑таки одного ты не предусмотрел…

— Чего именно? — с интересом спросил комиссар — еретик.

— Ты — не главный на базе.

— А, ты про Холанна, нашего коменданта… — протянул Тамас.

Уве стиснул зубы, ожидая пренебрежительного отзыва, мимолетного оскорбления. Очередного унижения.

— Понимаю, — с ноткой неподдельного уважения вымолвил Хаукон. — Думаю, понимаю, к чему клонишь…

— Он — комендант. А ты — нет. Ты даже не настоящий комиссар… Уже. И только комендант может мне приказать экзорцировать оскверненную технику. А ты сам приложил много сил, чтобы все видели в нем таинственного героя и очень значимого человека из Танбранда.

Фаций решился, и его голос вновь преисполнился уверенности — твердой, непреклонной.

— Если Холанн прикажет мне, я выполню этот приказ. Но он не прикажет. А ты можешь… — священник запнулся, но все же договорил задуманное. — А ты можешь идти в жопу со своими хотелками.

— Хитро, хитро придумано… — задумчиво согласился Хаукон, и Уве отметил про себя, что так же выразился накануне орк Готал. — Да, мне, пожалуй, будет опасно идти сразу против двоих — священника и коменданта. Но, думаю, это не проблема.

— Надейся. предатель, — скрежетнул Фаций, но Тамас пропустил выпад мимо ушей.

— Да, определенно не проблема, — решил вслух Хаукон.

— Он не сломается! Ты не сможешь запугать его!

— Я и не собирался его пугать. Да, я ему угрожал, но сейчас не тот случай, — неожиданно сказал еретик, и Уве почувствовал удивление, бездонное, как океан Ахерона. А комиссар тем временем размышлял вслух, или, быть может, читал лекцию священнику.

— Холанн мог бы много добиться. К сожалению, его слишком долго заколачивали в чуждую ему форму силами всей воспитательной машины Танбранда. Природная живость ума и прочие полезные качества искривились и застыли в новой матрице. В иных обстоятельствах из него мог бы получиться хороший сержант или унтер. Может быть даже офицер. Но теперь поздно меняться, ведь ему, кажется, уже за сорок… Так вот, к чему я это говорю. Холанн не глуп и по — своему смел. Он не побоялся даже выйти со мной к оркам, хотя чуть не упал в обморок пару раз. Ему можно грозить в малом, но если я поставлю на кон судьбу Волта, это его только укрепит. Поэтому я не стану его пугать. Я расскажу ему то же, что рассказал тебе — о наших перспективах и о том, что выхода нет. Уверен, он сделает правильный выбор.

— И о своем отступничестве тоже расскажешь?

— Если понадобится, — непреклонно подытожил Тамас. — Он не сумасшедший фанатик, а просто человек, который мало что видел в своей жизни. Фанатика я бы просто убил. С человеком — договорюсь.

Разговор — если это можно было назвать разговором — стремительно увял. Собеседникам было больше нечего сказать друг другу. Судя по быстрым шагам, еретик Тамас вышел первым, сочтя тему исчерпанной. Священник вышел следом, тяжело, шаркающей походкой. Дышал он столь тяжело, что не видя Фация Уве мог бы предположить, что за ящиком бредет одышливый старик.

Боль в мышцах от долгого неестественного положения разом свалилась на Холанна. Заставила зашипеть и скривиться при первом же движении. Гайка, похоже, только сейчас отдала себе отчет, что большую часть подслушанного разговора она провела в объятиях коменданта. Пусть почти платонических, но все же… она смутилась и отпрянула к стене, под стеклянный прямоугольник, одергивая ворот, поправляя длинные светлые волосы. Туэрка отвернулась от Холанна, ее вздернутый нос в профиль казался еще более курносым и… милым.

Уве с силой растер лоб, стянутый глубокими морщинами и выдохнул. Посмотрел на Туэрку, которая по — прежнему избегала его взгляда. На кусочек звездного неба, что виднелся сквозь стекло. На телескоп.

И отчетливо понял, что теперь ему предстоит принять первое настоящее решение в своей жизни. Полностью самостоятельное, от которого вполне вероятно зависела чужая жизнь… или смерть. Решение, от которого нельзя увильнуть или сбежать, хотя бы потому, что Гайка слышала все, а сейчас Уве скорее умер бы, чем дал ей повод считать себя слабым трусом.

Но самым страшным было то, что Холанн не мог сказать, на чьей стороне его предпочтение. Десятилетия прожитой жизни, вера в Бога — Императора — все вопияло о том, что Тамас мерзкий еретик, а речи его есть сладкий яд, что отравляет души маловерных. Уве повторял себе это снова и снова стиснув зубы, сжав кулаки до боли в тонких слабых пальцах уже немолодого счетовода.

Но не мог поверить до конца, всей душой, без сомнений и колебаний.

"Неужели так и начинается Отступничество? С малого сомнения?.." — спросил он себя. уже понимая, что некому дать ответ.

И тут завыли тревожные сирены.

Глава 26

День сорок четвертый

Танбранд обращался в склеп, дистрикт за дистриктом, уровень за уровнем. Однако внешне он не походил на темную могилу. Стационарные аккумуляторы все еще хранили энергию, теплоэлектростанции пережигали прометий на электричество, автоматика и сервиторы поддерживали работу отдельных систем и районов в меру своих скудных возможностей. Часть районов погрузилась во тьму, но другие по — прежнему сияли светом. Повинуясь таймерам загорались и гасли сигналы на высотных вышках. Каждый час звонили будильники, а пневматическая почта административных учреждений гоняла впустую тысячи капсул.

Хозяин покинул дом, а тот никак не хотел признавать это, пытаясь сохранить видимость жизни…

Смерть неспешно накрывала Танбранд темным, беспросветным крылом, в котором каждое перо было чьей‑нибудь трагедией, о которой, впрочем, уже никому не суждено узнать. И все же, были те, кто отказывался мириться с роковой предопределенностью.

— Холодно…

Первый дозорный яростно потер ладони, словно хотел добыть из них согревающий огонь. Лазерная винтовка моталась на широком ремне, методично ударяя хозяина по груди. Человек затопал ногами, с одной стороны энергично, разгоняя кровь по замерзшим членам. С другой — как‑то очень осторожно, словно кот, ступающий одновременно сильно и легко. Так, будто дозорный опасался шуметь.

Его напарник поднял голову и скептически обозрел пляску замерзающего. Поправил оружие — солидный, хороший дробовик с барабанным магазином и клеймом энфорсеров Арбитрес. За минувший месяц оружие пережило уже трех владельцев, и четвертый надеялся, что на нем печальная очередность и закончится.

— Холодно! — повторил первый трагическим шепотом.

— Под утро всегда так, — второй тоже решил поучаствовать в разговоре.

Раньше их сторожевой пост был обычной будкой маршрутного контроля. Здесь годами сидел даже не сервитор, а самый примитивный сервочереп с вынесенной системой оптического контроля за грузовыми геликоптерами. Теперь все изменилось. Череп забрал для своих нужд инженер — археолог, а освободившаяся кабинка стала самой высокой наблюдательной точкой северного анклава живых. Отопления здесь изначально не предусматривалось — череп не нуждался во внешнем подогреве, обходясь собственным термоэлементом. А устанавливать новый никто не решился — по некоторым сведениям поднявшиеся реагировали в первую очередь на тепло. Так что дозорным, попарно несущим двенадцатичасовые вахты, приходилось несладко, даже с термокомбинезонами.

— Все равно холодно! — возмутился первый, словно кто‑то с ним спорил.

Второй примиряюще поднял ладонь, показывая, что не собирается спорить. Он так же замерз и устал, но находил успокоение не в словах, а ожидании момента, когда можно будет спуститься вниз, туда где тепло и хотя бы относительно безопасно. Будка с мертвыми приборами, пустыми разъемами под кабели сервочерепа, со стеклами, покрытыми сажей и примерзшим пеплом, слишком напоминала малый переносной крематорий.

Небо чуть просветлело, однако солнце еще скрывалось за горизонтом, ему оставалось не менее часа пути до рассвета. Еще функционировавшая автоматика Танбранда выключала прожекторы и сигнальные вышки. Над темными, закопченными "крышами" с матовыми бляшками отравленного льда прокатывались раскаты заводских сирен, сзывавших мертвых рабочих на остановившиеся заводы.

— Скоро, — невпопад сказал второй дозорный, но первый его понял, понимающе кивнув

Да, скоро конец их сидения.

Впоследствии никто из них не мог в точности сказать, когда это произошло. Слишком тихо, незаметно, можно сказать мягко все случилось. Как будто солнце самую малость ускорило небесный ход, и алая корона раннего рассвета выкатилась из‑за горизонта быстрее обычного. Больше не было ничего — ни грома, ни порывов урагана, ни вспышек. Вообще ничего, только мягкий розоватый отсвет над тонкой линией, где черные изломанные плоскости верхних уровней Танбранда граничили с темным небом.

Первый дозорный был из военных пенсионеров губернатора Теркильсена. Он видел много такого, о чем не любил думать и вспоминать. Но теперь пришлось. Он всмотрелся в далекий рассвет, осенил себя крестом — запрещенным знаком подпольного культа, шепча не то молитву, не то проклятия. Второй отвернулся, чтобы не видеть столь возмутительно еретического действа, но промолчал. Он был достойным сыном Бога — Императора, но бывают времена, когда даже подвальный еретик становится ближе иного истинно верующего.

Первый снова перекрестился и чуть дрожащей рукой снял трубку полевого телефона.

* * *

Судьба находит человека хитрыми путями и приходит в разных обличьях. Холанн, как и любой человек, мечтал о том, что когда‑нибудь в его жизни случится что‑нибудь по — настоящему значимое. Некий подвиг, достойное деяние, которое возвысит его, покажет всем, что под личиной незаметного счетовода скрывается личность незаурядная. Может быть даже великая. И вот его мечта осуществилась, пожалуй, даже с лихвой. Но Уве был готов отдать многое, очень многое, чтобы этого никогда не случилось. Потому что мечта обещала величие, славу, наконец просто чувство собственного достоинства.

Но никак не кошмар настоящего выбора. Отвратительно реального. И безусловно неотвратимого.

Для Холанна все зло мира воплотилось в белом листе настоящей бумаги, что лежал на столе, рядом с заправленным зелеными чернилами пером.

— Пора решаться, — произнес Тамас. Комиссар — еретик стоял за левым плечом коменданта и казалось, что бесплотный голос сам собой возникает в холодном воздухе. — Время не ждет.

Время действительно не ждало… Холанн вновь вспомнил ужас минувшей ночи, когда на Волт напали. Точнее, это сложно было назвать "нападением". Из тьмы, простирающейся за границей электрического света, выступали темные фигуры. На первый взгляд человекоподобные, но странно, противоестественно искаженные. Асимметричные, скрюченные непотребным образом, передвигающиеся на первый взгляд неспешно, однако с ужасающей целеустремленностью.

В них стреляли, сначала из лазканонов, залпами, по команде — чтобы не убить, но испепелить, стереть даже тень существования подобных существ. После — уже из всего подряд, хаотично и торопливо, часто промахиваясь. Красные и зеленые сполохи рвали ночь яркими вспышками, впивались в уже мертвые тела, взрываясь раскаленным паром и обугленными частицами плоти. Пришельцы шатались и падали, поднимались, чтобы идти дальше, полностью игнорируя раны, убийственные даже для орков, не то, что живых людей. Но ожоги, сквозные раны и оторванные конечности ни на мгновение не замедляли их продвижение. Пожалуй, это и было страшнее всего… Не изуродованные подобия прежде живых, не белесые глаза, подернутые инеем и тонкой пленкой льда. А мертвая целеустремленность, полное безразличие ко всему, кроме маленькой крепости живых в безбрежном океане ночи.

Медик Александров вышел, чтобы обследовать поверженных пришельцев. По возвращении он сорвал скафандр биозащиты и немедленно сжег его, собственноручно. А затем поклялся именем Бога — Императора, Омниссии и всех имперских святых, что мертвая плоть окажется внутри стен Волта только после его — хирурга — гибели, и ни секундой раньше. Никаких исследований, никаких образцов.

Если кто и намеревался возразить, он оставил сомнения при себе.

— Уве, надо решаться, — прошелестел из‑за правого плеча голос священника. — Пора закончить это безумие… Пора остановить происки Врага!

— Фаций, это неспортивно, — оборвал его невидимый комиссар. — У тебя было достаточно времени, чтобы изложить свою точку зрения.

Уве зажмурился и с трудом переборол желание закрыть уши сухими, холодными ладонями. Но казалось, что вид бумаги и пера прожигает веки, впечатываясь в сетчатку.

— Останови это, — прошептал священник. — Есть вещи, которые нельзя творить, даже ради спасения людей. Плоть смертна, но дух находит посмертное упокоение, утопая в вечной любви Бога — Императора. Даже если экзорцизм удастся, пусть в малом, он лишь на какое‑то время спасет тела. И навсегда осквернит души причастных.

— У нас нет выбора, — негромко проговорил комиссар. — Если гарнизон не обретет боевую технику, мы все падем. Станем жертвами чудовищ, накрытых тенью Владыки Тлена. Если дерево поражено плесенью, лучше отсечь больную ветвь, но сохранить ствол. Если на кону жизнь многих, кому‑то придется рискнуть ради всех.

Холанн потер глаза, яростно, до боли и огненных кругов, будто пытался стереть со зрачков образ проклятого приказа. руки казались ледяными и чужими. Наверное, так осязает безрукий с протезами…

— Не заставляй меня прикасаться к Враждебным Силам, — горестно взывал Фаций из‑за правого плеча. — Если так суждено, я сделаю это ради спасения душ, которые хочет испачкать этот… еретик своими клеветническими наветами. Но прошу — не умножай скверну в нашем мире! Уве, я молю тебя…

— Грех — это не попытка спасти людей, — сумрачно вымолвил Хаукон. — Грех — это бездеятельность, когда еще можно что‑то решить.

— Бог — Император слышит всех и ведает обо всем. Молитва спасет нас, если на то будет Его воля!

— Я видел много убитых на поле боя и вне его. И ни один из них не спасся только молитвою. Бог — Император слышит лишь тех, кто кричит от ярости, а не страха!

Решайся, Уве… Ты хотел стать кем‑то большим, нежели простой счетовод. Ты был оскорблен, когда комиссар унижал тебя неверием и пренебрегал тобой. ты хотел ответственности и значения. Что ж, теперь ты обрел желаемое…

Кто сказал? Или то были лишь путанные, безумные мысли в голове Холанна?..

Кто знает.

Решайся, Уве Холанн, счетовод первого разряда в Службе Взысканий. Комендант Базы номер тринадцать…

Решайся…

* * *

— Это определенно ядерный взрыв. У меня нет доступа к информации сейсмодатчиков, но корона вспышки слишком характерна. И кроме того, как я говорил… в свое время, в Адальнорде хранились спецзаряды. Так что…

Инженер — археолог умолк, многозначительно разведя руками.

— Я думал, что внешние последствия атомного подрыва выглядят как‑то более… эффектно, — с сомнением заметил мортус.

— Адальнорд слишком далеко, — мрачно ответил арбитр Сименсен, опережая инженера. — Сама по себе вспышка и 'гриб' не видны за линией горизонта. Но никакой иной эффект такой картины не дал бы. Это ядерное оружие.

— Не оружие, — желчно и занудно поправил инженер. — Спецзаряды были сугубо мирными, для геологической разведки…

— Я помню, — оборвал его арбитр, пожалуй, слишком резко.

Инженер — археолог оскорбленно умолк.

— Извини, — после некоторой паузы сказал Владимир, тоном ниже и непривычно мирно. — Я… в общем навалилось все… сразу.

— Понимаю, — кивнул инженер, принимая извинение.

— Что это могло быть? — вступил в диалог мортус. — Попытка отбиться?

— Вряд ли, — скривился Владимир. — Скорее они пытались завалить проход. Насколько я понимаю, поднявшиеся массово двинулись вдоль трассы 'ядра', прямо к Белому Городу. Возможно, и получилось… хотя сомневаюсь.

— Сомневаешься? — вопросил мортус и добавил после короткой заминки. — Твари поганые…

Пояснять, к чему, точнее кому относилась последняя фраза не пришлось. С самого начала бедствия жители и администрация Адальнорда самоизолировались, вполне четко обозначив, что в сложившихся условиях проблемы Черного Города высшую касту не интересуют. В общем снова подтвердилась старая истина — на 'верхах' процент подонков намного выше среднего уровня. Даже в тщательно отобранной и выпестованной администрации губернатора Теркильсена, весьма качественной по меркам планетарных управлений.

— Сомневаюсь, — утвердительно повторил арбитр.

— Применение исследовательского атомного… — инженер замялся, явно не желая злоупотреблять словом 'оружие'. — Приспособления для целенаправленного и контролируемого разрушения суть высокое искусство. Одно дело — пробурить шахту посреди пустоши, грамотно расставить датчики и рвануть в нужный момент. Другое — рассчитать закладку таким образом, чтобы обвалить проход и не накрыть все остальное. Так что я полагаю, счастья им от этого точно не будет.

— Да и Варп с ними, — зло подытожил мортус. — Пусть хоть все сдохнут. Чем это грозит нам?

— Принципиально ничем, — пожал плечами инженер. — Умеренное заражение накроет зону радиусом в триста — четыреста километров. Ветер дует стабильно в сторону Танбранда, так что нам нанесет осадков. Но боеприпас не специализированно — радиологический. В чистом поле или легких постройках это было бы опасно, но в городе лишь незначительно повысится уровень заражения. А вот крепости арбитров может… поплохеть. Она куда ближе к Адальнорду и соответственно к эпицентру.

— Я не рассчитываю на крепость, — сумрачно вымолвил Боргар.

Мортус и инженер как по команде уставились в пол. Оба они категорически не поддерживали решение арбитра оставаться в Танбранде и полагали, что лучше было бы попробовать прорваться в крепость Арбитрес, несмотря на риск. Пусть даже малой группой, оставив всех остальных, чтобы затем вернуться и эвакуировать гражданских, основательно вооружившись, на соответствующей технике.

— Там оставалось только дежурное отделение, — Владимир уже не раз подробно разъяснял свои резоны, однако счел необходимым еще раз кратко повторить. — И оно не вышло на связь, ни тогда, ни сейчас. Крепость молчит, хотя там станция, способная добивать на противоположную сторону Ахерона. Это значит, что оставшийся гарнизон мертв. Возможно крепость захвачена, возможно вымерла из‑за просочившейся эпидемии. Так или иначе, это слишком большой риск — разделять наши скудные силы и отправляться в неизвестность. Прорываться надо всем вместе.

— Надо… пробиваться, — решительно сказал мортус Мейер. — Воды почти нет. Я урезал пайки до абсолютного физиологического минимума, но даже при таком нормировании ее хватит от силы на две недели. Может быть на три, если процент смертности сохранится, и мы урежем норму в три четверти от минимума.

— Раньше начнется бунт… — проворчал инженер, словно стыдясь, что ему приходится разъяснять прописные истины. — Люди готовы терпеть многое, но только если у них есть надежда. А у нас сейчас надежды нет… выживание ради выживания.

— Я понимаю, — согласился Боргар.

Все трое замолчали. Мортус поправил старый медицинский халат, который носил, почти не снимая, поскольку буквально поселился в лаборатории, совмещенной с лазаретом. В углу тихо похрипывал микрофонами сервитор, просеивающий эфир в поисках оставшихся станций.

— Наличие новых формаций… поднявшихся… подтверждено, — немного невпопад сообщил Мейер. — Похоже, теперь правильнее говорить не о совокупности отдельно взятых… мертвецов, а о формировании среды, совмещающей множество специализированных форм и крайне враждебной человеку.

— Среды… — повторил арбитр почти без всякого выражения.

— Да. Среды.

Инженер — археолог кашлянул, вновь привлекая к себе внимание.

— Электролитическая фабрика молчит, — сообщил он. — Уже почти сутки.

— Я в курсе, — по — прежнему бесстрастно отозвался арбитр.

— Владимир… — Мейер обратился к Сименсену по имени, заметно робея от такого панибратства, но все же с должной решимостью. — Я все понимаю… Нас мало. Крепость молчит. Эфир частично восстановлен, но упорядоченной стабильной связи по — прежнему нет. Малые передатчики не добивают далее пяти — шести километров. Ретрансляционная антенна в жопе. По мере решения технических проблем очаги жизни убывают. Коротковолновые воксы полиции и арбитров отлично работают, но их некому принимать — это спецтехника. Пневматика могла бы помочь, но она управляется с единого коммутатора, куда нам не пробиться, а без этого в нашем распоряжении только трубки со сжатым воздухом. Мы до последнего ждали какой‑нибудь помощи и пытались соединиться с Теркильсеном. Но теперь — все. Запасы на исходе…

— Надо пробиваться, — жестко и прямо вымолвил инженер. — При выжженном центре Танбранда и полном разрыве транспортной сети удержаться в городе уже невозможно. Необходимо скоординироваться с губернатором — и уходить из этого могильника…

— Куда? — спросил арбитр, продолжая давний и неоднократный спор, вновь повторяя уже не раз высказанные контраргументы. — Мне напомнить, сколько у нас гражданских на содержании и защите? А у Теркильсена? Все пункты, до которых мы можем добраться хоть с какой‑то вероятностью, либо слишком малы, либо захвачены против… то есть заражены. А те, где можно укрыться, слишком далеко, до них сотни километров по заснеженной пустоши или заметенным трассам. Мы ничего не выиграем, вот в чем беда…

— Это уже неважно, — сказал инженер — археолог.

— Что? — не понял арбитр, а мортус недоуменно воззрился на инженера.

— Это уже неважно, — повторил археолог. — Я уже сказал, людей убивает не только враг, но и безнадежность. Да, мы мало что выиграем, если рискнем пробиваться из Танбранда. Из худо — бедно защищенного анклава в неизвестность… Но… Владимир, ты слишком методичен и хладнокровен. Ты привык командовать такими же как ты — арбитрами, энфорсерами. Теми, кто может мыслить в категориях расчетливой жестокости. Да, мы понимаем, что сейчас выгоднее ждать до последнего и пробиваться уже, когда не останется надежды совсем, на последних каплях воды. Но раньше нас накроет новый бунт, на сей раз от безнадежности и слепого страха.

— Пора действовать, — согласился мортус.

— Отлично, — скривился Сименсен. — И куда? Куда будем уходить? Где же то заветное место, которое достаточно далеко от Танбранда, чтобы его не захлестывали волны умертвиев, но при этом достаточно близко, чтобы до него можно было добраться? Которое недостаточно велико, чтобы мы надорвались на его защите, но в то же время вместит несколько тысяч человек? Где найдутся припасы хотя бы на несколько недель? Аккумуляторный комплекс пал, сметен ордой из двенадцатого дистрикта. До сейнерных станций нам не дойти. Сланцевый кишит дохлятиной. Остается только крепость, а про нее я уже говорил.

— Надо рискнуть, — сказал инженер. — Выбора то нет…

— Тринадцатая… — неожиданно вымолвил мортус, уставившись в низкий потолок. И повторил, так же задумчиво и загадочно. — Тринадцатая…

— Мейер, ты переутомился и бредишь? — осведомился Арбитр.

— Нет, я вполне адекватен, — с некоторой обидой ответил мортус. — Просто мне тут вспомнилось кое‑что…

* * *

Амасек с бульканьем лился в стаканы. Это был отнюдь не благородный нектар, что подают в фешенебельных ресторанах по пятьсот тронов за бутылку. Не напиток, напоенный ароматом настоящего дуба, из которого сделаны бочки для выдерживания. И даже не офицерский пайковый амасек, сделанный путем разбавления спирта специальными присадками из высококачественных концентратов.

Медик разливал дешевую бурду из медицинского дезинфекта и синтезированного ароматизатора, которая походила на настоящий амасек разве что цветом, и то весьма отдаленно. Но Холанн не замечал ни мутно — желтого цвета с облачкам непонятной взвеси у дна, ни специфического запаха, достойного скорее цеха химической фабрики. Комендант с вниманием опытного алкоголика жадно ловил взглядом уровень жидкости в стаканах.

— Никогда мне синтез не давался, — буркнул Александров, стряхивая с горлышка бутыли последние капли и стараясь попасть ими точно в стакан. Однако в голосе медика слышалось не столько искренне сожаление, сколько…

Холанн не смог бы выразить это понимание словами. Он просто чувствовал родство душ, связавшее двух совершенно непохожих людей. Совместно, по — братски разделенные сожаление, страх и… сомнение. Горькое сомнение, когда разум считает, что все сделал правильно. И все же… всегда остается мысль, что зудит и жжет, подобно отравленной занозе в глубине души.

А что, если это ошибка?

— Пей, Холанн, — скомандовал медик и взял стакан.

Лаборатория была затемнена. Горел лишь один слабый плафон, жалюзи опущены, словно два человека составили заговор и опасались разоблачения.

Холанн принял сосуд с пойлом, подержал в руке, чувствуя его тяжесть и гладкость. Хотя он сам видел, как хирург тщательно вымыл тару в кипятке, стакан показался липким и грязным. Словно чаша с ядом, которую по одной из легенд давным — давно пытались поднести Богу — императору предатели.

— Резкий выдох — и одним глотком, — напутствовал медик. — Потом повторить. Блевать в то ведро.

— Виктор… — почти жалобно воззвал комендант, когда губы хирурга уже почти коснулись желтоватой влаги.

— Чего? — сердито спросил Александров.

— Мы… я… я ведь все сделал верно?.. — прошептал Уве. Уровень 'амасека' в его стакане колебался, словно там бушевала крошечная буря. Тонкие пальцы побелели, будто выкрашенные сигнальной краской.

Медик молчал, сжимая сосуд, держа его на весу так, словно опасался сместить хотя бы на несколько миллиметров. Молчал и Холанн, взирая на Виктора с безумной немой надеждой в болезненно расширенных глазах.

— Я тебе так скажу… — вымолвил наконец хирург. — От меня ты в этом злого слова не дождешься. Но… правильно ли… я не знаю.

Он опрокинул 'амасек' в глотку одним движением кисти. Крякнул и шумно выдохнул, зажмурившись, утирая слезы, выступившие сквозь плотно сомкнутые веки.

Уве торопливо последовал его примеру. Закашлялся, заперхал, когда обжигающая жидкость хлынула по пищеводу. Долго пытался отдышаться.

— Прости меня, Бог — Император, — бормотал Уве, горячо, бессвязно, вытирая мокрый рот с искривленными в горестной судороге губами. — Прости меня… простите все… Я хотел, как лучше…

— Пей, Холанн, — повторил Александров, наполняя стакан коменданта, оставив свой пустым. Хирург с тоской глянул пустым взглядом куда‑то вдаль, сквозь стену. Затем на чемоданчик скорой помощи, что примостился в углу.

— Как бы я хотел надраться до полусмерти… — тихо сказал медик, скорее сам себе, чем стремительно напивавшемуся коменданту, который то молился, то молча рыдал. — Пей, Уве, тебе тяжелее, чем всем нам…

Ветер рвал простое белое одеяние Фация Лино. Яростно кусал открытое лицо, ерошил седые волосы священника.

— Я бросаю вызов Разрушительным Силам, — негромко вымолвил Фаций, понимая руки, складывая их аквилой и склоняя голову. Вокруг него затанцевали буранчики серого снега, и комиссар, стоявший чуть в отдалении, готов был поклясться, что снежная крупа стремительно чернеет. Или то мерк свет послеполуденного солнца, и без того слабый?..

— Я преисполняюсь верой, — сказал священник, по — прежнему не поднимая голову. Каждое его слово словно подало на мерзлую землю тяжким камнем.

— Я есть лишь сосуд, наполненный надеждой.

Священник шагнул вперед, к проклятому ангару, чьи ворота были прикрыты и подперты толстым пластиковым брусом, армированным сталью — такие использовали для самовытаскивания застрявших машин.

— Я бесконечно мал и слаб! — возвысил голос Лино. — Но насколько ничтожен я, настолько велик и всемогущ Бог — Император Человечества!

Ветер бесновался, выл голодным зверем… или уже не только зверем…

— Могучий Император, распространи Свой священный свет, чтобы он служил мне опорой в темноте! — закричал священник, воздевая руки к небу, стремительно наливавшемуся чернотой.

— Я чувствую силу Твою в моих костях! Я чувствую силу твою в моих мускулах! Но превыше всего та сила, коей Ты наполняешь мою душу! Я чувствую Императора, кто дарует мне Свое благословение.

Фаций подошел почти вплотную к ангару… а затем легко, словно поделку из искусственной бумаги, отшвырнул в сторону брус, запирающий врата. Серебряные печати, опоясывавшие склеп оскверненной техники, задымились, заплакали каплями плавящегося металла. И комиссар, единственный из тех, кто осмелился не то, что наблюдать — просто находиться вблизи экзорцизма — пал на колени. Не от благоговения, не от зримой силы истинной веры. Не от сожаления по содеянному. Но от леденящего ужаса, что впервые за десятилетия наполнила душу несчастного еретика. От осознания, сколь ужасным силам сейчас суждено пробудиться от многолетнего покоя.

— И по Его велению — Сила со мной, ничтожным слугой! — кричал Фаций Лино, и в этот момент никто не решился бы назвать его 'не готовым принять мученичество за веру', как сделал давеча комиссар. Ворота распахнулись, точнее — разметнулись в стороны, с такой силой и стремительностью, будто внутри прогремел беззвучный взрыв.

— Именем Его, словом Его, волей Его, я изгоняю тебя, скверна, навеки или до положенного Его волей срока! Ради блага живущих и во их спасение!!! — проревел священник и шагнул внутрь.

Глава 27

День сорок шестой

— Теркильсен дает добро. Он будет участвовать в прорыве.

Боргар подтянул повыше перчатки, скрывавшие миомерные усилители. Арбитр слегка дрожал, словно в лихорадке, глаза вновь блестели, отражая неяркий свет лампы, будто чистейшие бриллианты. Но инженер — археолог и стажер Дживс чувствовали столь же яростный, будоражащий кровь подъем сил. Такое бывает на исходе долгого, изнурительного боя, когда одними измученными солдатами овладевает полная апатия и безразличие к смерти. А другие наоборот — преисполняются решимости, черпая в ней новые силы.

Пан или пропал — так говорили много, много тысячелетий назад на старой Терре…

— Будем прорываться к Тринадцатой базе, больше ждать не станем.

— Наконец‑то, — выдохнул инженер. Дживс лишь согласно качнула головой. После неудачной экспедиции, которая завершилась встречей с орком и новой разновидностью поднявшегося, Леанор говорила очень мало и коротко — не более одного — двух слов подряд. За спиной стажера шептались, что долгие часы ожидания наградили ее нервным заиканием. Но шептались очень тихо и оглядываясь, чтобы никто не услышал.

— С ними нет связи, — осадил общий (и в первую очередь свой собственный) энтузиазм арбитр. — Но насколько можно судить по помехам, их антенна все же работает на прием. Попробуем достать направленной передачей.

Инженер сразу ухватил нить мысли.

— Да, если вынести передатчик на трубу теплоэлектростанции… Должно сработать. Но придется разобрать его полностью, — инженер кивнул в сторону сервитора связи, уже и без того порядком разукомплектованного.

— Далеко, — четко и коротко усомнилась Дживс. — Труба далеко.

— Рискнем? — полувопросительно вымолвил инженер — археолог. — В промзоне поднявшихся меньше, чем в жилых районах. Малая группа пройдет. Туда, к трубам — точно пройдет…

Он осекся, оборвав себя на середине фразы.

— Рискнем, — решительно согласился Боргар. — А пока попробуем набросать маршрут выхода.

* * *

Серая коробка со стенами три на четыре метра, высокие ступеньки, уходящие вверх. Широкая стальная труба, соединяющая пол и высокий потолок, облицованный потрескавшимися пластиковыми плитками. Когда‑то они были разрисованы, теперь же многолетняя сырость стерла синюю и зеленую краску, оставив лишь невнятные разводы. Немного старой мебели и переносной электронагреватель, мертвый, как нынешний среднестатистический житель Танбранда.

Губернатор плотнее закутался в роскошную шубу, совсем не вязавшуюся с убогой обстановкой своего нового пристанища. Остатки былой роскоши… Теркильсен привык к привилегированной жизни, в окружении дорогих и качественных вещей, вышколенных слуг, а также верных и исполнительных подчиненных. Но обратный переход прошел на удивление легко и быстро. Бент словно вернулся на полторы сотни лет в прошлое. В то время, когда ему были привычны тяготы неустроенной походной жизни. Он помнил дороги многих планет — одинаково грязные и разбитые. Помнил еду — экзотическую и разнообразную, но одинаково скудную и отвратную. В те далекие времена только тот, кто ночевал ниже уровня земли, за толстым бетоном и листами броневой стали, мог чувствовать себя в относительной безопасности…

Совсем как сейчас.

Огонь в самодельной печке жадно глодал топливный брикет, прессованный из отходов сланцевой разработки. Губернатор надеялся, что теперь станет хоть немного теплее, но напрасно. Всепроникающая сырость выстуживала комнату, да и весь анклав. Теркильсен часто думал, кому приходится хуже — группе Боргара, которая изнывала от жажды, или северному анклаву, медленно вымерзающему на тощем топливном пайке.

В углу тихо скрипнул протезами старый слуга. Верный спутник, боевой товарищ. После тяжелого ранения в голове у него осталось не так много мозгов, так что ветеран теперь был ближе к сервитору — причем не лучшему — чем к человеку. Но все же Бент привык к нему, и не спешил дать отставку в пользу более расторопного и исполнительного прислужника.

Губернатор не был таким уж хорошим командиром, как вещала пропаганда Ахерона. Но в давние времена солдаты все равно любили его — Теркильсен заботился о своем полку, и эта повседневная забота стоила дороже иных изощренных тактических "изюминок". Даже закончив военную службу и став губернатором, Бент не забыл сослуживцев, устраивая их на малые, но постоянные должности, доплачивая к пенсиям и жалованию из собственных фондов.

— Что, старина, плохо дело… — в словах губернатора не было вопроса, Бент все равно не ждал от полумеханического слуги ответа. Просто за много лет это вошло у Теркильсена в привычку — говорить с тем, кто не предаст, не шепнет слово на сторону. Не станет спорить и уговаривать. Так уж получилось, что быть полностью откровенным всемогущий планетарный правитель мог только с недо — сервитором.

Издержки положения…

— Плохо дело, — повторил губернатор, поправляя меховой воротник, совсем недавно пышный, невесомо — теплый, а теперь грязный и свалявшийся. Но все равно теплый.

Тень в углу снова скрипнула, отблески огня прыгнули в оптических линзах на пол — лица.

— Желаете чего‑нибудь? — спросил слуга. Голос прыгал, меняя тональность — определенно разладился голосовой модулятор. — Я мог бы смешать вам напитки…

Голова на целой системе гибких гофрированных приводов повернулась из стороны в сторону, высматривая ингредиенты для смешения.

— Простите, я не могу вас угостить прохладительным… — виновато отметил слуга, и голова снова замерла. — Желаете чего‑либо еще?

— Нет, не желаю, — с мрачной грустью ответил Теркильсен. И добавил чуть погодя, медленно, словно пробуя слова на языке. — Не же — е-елаю — у…

— Всегда к вашим услугам, — с достоинством отозвался механический человек и умолк.

Теркильсен сбросил шубу и поднялся из неглубокого кресла с сильно продавленным сиденьем. Тяжело ступая, подошел к печи и протянул к огню широкие ладони с черной сеткой грязи, крепко въевшейся в морщинки на коже. Пальцы чуть дрожали, и губернатор ощутил груз всего своего возраста. Каждый прожитый год лег на широкие плечи тяжелой гирей.

— Мой город, — прошептал он. — Моя планета…

Слуга молчал, его усеченный на четверть мозг, дополненный электроникой, не воспринимал абстрактные размышления и смыслы. Тень в углу безмолвно ждала приказа, безразличная к печалям хозяина.

— Забавно… — тихо сказал губернатор, хотя не испытывал ничего хотя бы отдаленно схожего с весельем. — Я хотел дать тебе вторую жизнь, хоть какое‑то подобие существования вместо небытия… А на самом деле, может быть тебе было лучше умереть, чем жить… вот так?

Теркильсен опустил руки к самому огню, бледно — желтые язычки пламени почти касались пальцев.

— Может быть, все, что я делал, было таким же бесполезным? — прошептал одними губами Бент. — Сто пятьдесят лет труда… без отдыха… без помощи… И все пошло прахом.

Он оглянулся, словно ждал ответа от слуги, но предсказуемо не дождался. Теркильсен вновь обратился к печке, и глубокие тени пролегли на его лице.

— Все ушло сквозь пальцы, как пригоршня снега у плавильни. А ведь у меня есть сын, и через два месяца он должен был вернуться домой… Что я ему оставлю?

Теперь губернатор горестно спрашивал сам себя, забыв о существовании безмолвного "собеседника". И мало кто узнал бы в несчастном, страдающем старике прежнего правителя Ахерона — дородного, властного, буквально излучающего наивысшую концентрацию самоуверенности.

— Ничего. Ничего больше нет… Полтора века работы… и два месяца гибели.

Теркильсен прошел по маленькой комнате, потирая враз озябшие ладони. Конденсат выступал на серых стенах мелкими бисеринками влаги.

— Боргар предлагает прорываться к Тринадцатой… — пробормотал Бент, размышляя вслух. — Да, помню… Мы надеялись найти там оружие против генокрадов… "Сверх — смерть", как указывалось в старых записях… Кто же знал, что адепт — писец все перепутал? Не оказалось никакого чудо — оружие, никакого технореликта. Только мерзость и запустение, только старые улики забытого дела Инквизиции, до которого давно уже никому нет дела. Еще одна ошибка из многих. Из тех, что погубили нас всех.

Мысли в голове Теркильсена сбились и вернулись к старой теме, словно переведенные незримой железнодорожной стрелкой.

Теркильсен прошелся по дуге, вокруг печки, словно стараясь держаться на границе света и тени.

— Я мог бы попытаться выжить и встретить моего мальчика. Вольный торговец придет по расписанию и наверняка захочет посмотреть, что случилось там, внизу. Посмотреть, наверное, немного пограбить, раз уж планета вымирает. Возможно, те, кто доживет до его появления, смогут спастись. По крайней мере те, кто сможет заплатить за эвакуацию и компенсировать капитану риск расследования Инквизиции — кого это вывезли с планеты, где ныне правит Владыка Тлена… А у меня еще остались деньги в далеких надежных местах, нам есть, чем платить. Да, мы можем встретиться. Вновь, спустя столько лет…

Теркильсен задумался.

— Пятнадцать лет, как давно мы не виделись с сыном… Да… мы могли бы встретиться вновь и покинуть Ахерон. Но что потом? Годы тяжб в попытках доказать, что семья Теркильсенов не предалась Хаосу? Каждодневный риск быть обвиненными в Ереси? Взятки, "подарки", долги… Унижения, обивание порогов банковских домов, которые распишут между собой доходы от Ахерона на тысячи лет вперед. И даже если мы добьемся утверждения в наследстве, что получит мой мальчик? Мертвые ледяные развалины, в которых орки сражаются с мертвецами и тиранидами…

Бесстрастные линзы отметили движение руки владыки. Так стряхивают непрошенную слезу, украдкой, делая вид, что в глаз попала соринка.

— Только тебе я могу сказать это, старый друг, — Бент вновь обратился к слуге. — Только тебе…

Теркильсен молчал долго, очень долго. Молчал, глядя на огонь неподвижным взором темных глаз.

— Я не могу взглянуть в глаза сыну и сказать ему, что нашего дома больше нет. И не могу подвергать его опасности связи со мной. Ведь теперь я — губернатор мертвой, еретической планеты. А это значит…

Теркильсен подошел к креслу, поднял шубу и накинул на плечи. Повернулся к слуге и невесело улыбнулся стеклянному взгляду ветерана.

— Видно, пришло время отпустить тех, кто оказался связан со мной.

Бент вытащил из кармана маленький четырехзарядный револьвер. Безотказное оружие на самый крайний случай. Бьющее не далее пяти — шести метров, но на этом расстоянии убойное, словно гнев Бога — Императора.

— Я отпускаю тебя, — сказал Теркильсен и выстрелил точно меж линз. Слуга умер мгновенно, точнее прекратил существование, в котором причудливо сплелись бытие машины и человека. Звук выстрела щелкнул громко, будто треск сломанной ветки, но погас, не вырвавшись за пределы комнаты.

— Перед тобой откроется долгий, тяжелый путь, страшный путь, — тихо вымолвил Бент, обращаясь к безмолвной пустоте. — Но я верю, ты пройдешь его до конца. Ты сможешь то, что оказалось не по силам мне. Жаль, что я этого не увижу… Но так лучше. Наследник погибшего губернатора сможет чего‑то добиться. Сын бежавшего еретика — никогда.

Тихо треснул топливный брикет, развалившийся на несколько тлеющих углей. Металл печки покраснел, раскаленный жарким пламенем горючего сланца, но Теркильсена все равно морозило.

— Я отпущу тебя, сын мой. Скоро я освобожу тебя от себя. Скоро…

Глава 28

День пятидесятый

— Не к добру это все, — Иркумов ощутимо нервничал, и было от чего.

— Посмотрим, — неопределенно произнес Хаукон. — Насколько я знаю орков…

Он не договорил, однако в словах комиссара не чувствовалось обреченности и ожидания бури, так что Иркумов немного воспрянул духом.

Фаций Лино сотворил подлинное чудо, в коем сплавились воедино истовая вера и личное мужество. Сил священника не хватило на экзорцизм всего ангара, но пять Химер и три Леман Расса оказались пригодными для использования. Относительно, конечно, поскольку хотя теперь можно было прикасаться к броне без риска сжечь руку, мрачная аура, окружавшая оскверненные некогда машины, полностью не исчезла.

Помолившись Богу — Императору, прочитав сто раз Литанию Очищения и Защиты, Иркумов приступил к натурным испытаниям. Кое‑как заведя один из Леманов, танкист использовал его в качестве тягача и с помощью комиссара начал вытаскивать очищенные машины из ангара, одну за другой, на прочных цепях.

Семь бронированных монстров выстроились в линию у крайнего северного угла базы, на заброшенной взлетной полосе, ныне пересеченной ледяным валом и рядами колючей проволоки. Теперь у Волта появилась своя броня. Впрочем, оставалось неясным — кого же сажать за рычаги. Управлять достаточно сложной техникой могли многие солдаты — все‑таки Ахерон был хоть и малым, но достаточно высокотехнологичным миром. Однако между "управлять" и хотя бы "грамотно маневрировать" имелась некоторая, весьма существенная разница.

Впрочем, как выразился комиссар, это были уже "тактические, решаемые проблемы". С машин было давным — давно демонтировано все вооружение, но самодельные огнеметы и огнестрельное оружие обещали решить проблему хотя бы частично. В целом можно сказать, что Волт впал в сложную смесь боязливого ожидания и осторожного энтузиазма. В иные времена сам по себе факт экзорцизма хаотической техники мог бы взорвать гарнизон изнутри волной фанатичного неприятия. Но после всего происшедшего люди ко многому стали относиться несколько иначе.

Пришло время выполнить свою часть договора с орочьим мехбоссом. Из "спасенных" Леманов два были более — менее комплектны. А вот третий оказался мало того, что безоружен, но еще и с громадной пробоиной в лобовой броне. Через дыру можно было свободно протащить мясного сквига или большого орка — ноба. Понятное дело, с точки зрения людей это несколько снижало боевые качества машины. Именно ее Тамас решил презентовать Готалу. В данный момент принимающая сторона придирчиво осматривала образец.

— Ох, не к добру это, — Иркумов опять впал в скептицизм. Тамас только дернул серой, ввалившейся от хронического недосыпа щекой, на которой снова проступила щетина.

"Подарочный" Леман выкатили через восточные ворота, на трассу, что вела к Танбранду. Четыре башенных лазканона крестили стальную громадину зелеными лучами прицелов. Даже без оружия, с пустыми спонсонами Леман производил впечатление тревожно спящего чудовища, близкого скорее к миру насекомых. Тому способствовала раскраска культистов, которую не стали выводить, рассудив, что пусть орки сами разбираются со своим добром. Потеки красной краски и старых кровавых следов на сером больше всего напоминали окрас надкрыльев огромного жука.

С десяток "приемщиков" — гретчинов лазили по "насекомьей" туше, стуча, гремя и громко переговариваясь на своем пискляво — гремящем наречии. Готал сидел на башне, свесив короткие толстые ноги над пустой маской главного орудия, и болтал ими, как зеленый карапуз — переросток, время от времени что‑то коротко приказывая.

— Надо было хотя бы на ход проверить, — опять забеспокоился Иркумов.

— Это же мехбосс, — отмахнулся комиссар. — Для него нет проблемы "что сделать", есть только "из чего сделать". Была бы сама броневая коробка, остальное приложится. Даже если там совсем двигателя нет, Готал его соберет из шестеренок и проволоки, замажет клеем из вареных костей и поедет с дымом и огоньком.

Перекрикивания зеленых стали громче и выразительнее. Иркумов держался заведомо увереннее, чем ранее Холанн в сходной ситуации, но все же и стойкому танкисту без прикрытия толстой брони было очень неуютно. Неожиданно Готал широким прыжком махнул с башни прямо на землю. Он приземлился с таким грохотом, словно рядом пальнули из не очень крупного миномета. Снег и мелкая земляная крошка полетели в разные стороны серо — коричневым фонтаном. Комиссар отметил, что вождь банды присвоил ножи поверженного Сникрота, повесив их так же — крест — накрест — на ранец. Невысокий, но квадратно — широкий Готал с торчащими из‑за плеч железками отчасти походил на самоходный противотанковый "еж" из рельсовой арматуры. Щелкая ковшеобразной челюстью мехбосс быстро направился к людям.

— По — моему, сейчас нам будут предъявлять рекламации, — мрачно предположил Иркумов.

Не доходя пары шагов до людей, Готал остановился, поскреб обрезанными когтями болотно — зеленый подбородок и шею — точнее некое условное место "между головой и торсом".

— Ну че… — пропыхтел орк, лязгнув клыками.

Иркумов стиснул кулаки, приготовившись выхватить оружие из кобуры на поясе, за спиной. Даже внешне невозмутимый Тамас чуть подобрался и склонил голову, глядя на зеленого исподлобья.

Готал прищелкнул пальцами, выставил вперед острые зубы и закатил алые глаза. Грубая, будто из камня вырубленная физиономия расплылась в жуткой гримасе, которая очень, очень условно напоминала человеческую улыбку.

— Хак!!! — возопил вождь, расставив лапы, будто намеревался сграбастать комиссара в объятия. — Я тебя почти люблю!

У Иркумова отвисла челюсть, танкист закрутил головой, высматривая подвох и засаду. Но, похоже, Готал был совершенно искренен. Орк вопил в голос, яростно жестикулируя, но, впрочем, не приближаясь к людям — босс не забывал о лазканонах и нервных часовых.

— Дружище! Ну вот как ты угадал?!! Друг!!!

Вождь развернулся волчком и заорал своим. Те отозвались нестройным, но определенно одобрительным хором, потрясая кулачищами и оружием.

— Друг! — умиленно повторил Готал, вновь обратившись к комиссару. — Всем ваши вагоны хороши, только вот махонькие — развернуться негде. И бахалы крошечные, никакой радости от баха! А тут на прямо как у нормальных парней… Я то думал — щас башню сворачивать надыть! А не надыть!

Оторопевший Иркумов начал потихоньку понимать, что орк ведет речь именно о той самой пробоине, которую танкист считал недостатком и поводом для претензий. Но у босса оказалось свое понимание вопроса и прочие парни его полностью разделяли.

— В такую бойницу любая пуха пролезет! — Готал радовался, как ребенок, получивший на день рождения пиктографический образ Бога — Императора. Из тех, что продаются на самые большие праздники, заключенными в марципановую рамку, чтобы любовь возвышенная, духовная, гармонично соединилась с усладой тела. — Совать куда следоваит легко, заряжать легко, менять легко!

Видимо, Готал подал какой‑то незамеченный людьми сигнал, потому что из‑за кормы дареного Лемана трусцой выбежал гретчин — подручный, тащащий на горбе кривой пластиковый футляр цилиндрической формы, длиной примерно с метр или чуть больше.

— Как договаривались! — хлопнул в ладони Готал, вызывая воздушную ощутимую воздушную волну. — Вот вам винтило для пулеметов. На палец хомоса, из лучшей стали.

Морда мехбосса дрогнула так, будто орк с трудом сдержал непрошеную слезу.

— Для себя болванку берег, — всхлипнул вождь. — Думал, сварганю шуту всех шут… Но, значит, не свезло… А где ваш мелкий комендант? А, Горка и Морка с ним! Бери, пользуйся.

— Испытать надо, — негромко вставил пару слов комиссар.

— А то ж, — расплылся в масляной улыбке Готал, его глаза превратились в узкие щелочки. — Испытывай!

— Пару часов понадобится, — сообщил Иркумов. — Первый ствол откуем, тогда скажу в точности, годно или нет.

— Куй, — великодушно позволил орк. — Вы же добрые, честные хомосы, которые не обманут старого доверчивого товарища?

— Не обманем, — пообещал комиссар. — Сейчас попробуем матрицу в работе. Если все хорошо — забирайте танк. И о патруле договоримся.

— И про разные полезные вещи не забудем, — быстро напомнил Готал. — Горючка там и прочее.

— Не забудем.

Когда люди вернулись под защиту рва и вала, комиссар тихо спросил:

— Как быстро сможешь нас довооружить?

— Часть деталей я уже отфрезеровал, — так же тихо и четко отрапортовал танкист. — Если эта штука не сломается от щелбана… — Иркумов взвесил в руке увесистый орочий футляр. — За три дня я соберу десять пулеметов. Далее производительность станет примерно по одной машинке за те же три дня.

— Патроны?

— Будут. Но немного. Для пороха ингредиентов маловато. Пока хватит, но нужно будет искать целлюлозу.

— Значит будем искать, — подытожил Тамас. — И, кстати, а где действительно наш… комендант?..

* * *

"Я прощаю тебя, Уве Холанн…"

Комендант Холанн шел, не разбирая пути, низко опустив голову. Кто‑то встречался ему, что‑то говорил, но чаще люди просто боязливо уступали дорогу. Комиссар хорошо поработал, внушая гарнизону слухи об эпичной значимости и положении ревизора и коменданта. Но даже если бы Хаукон не произнес ни слова, все уже знали, кто приказал провести экзорцизм оскверненной техники. Одного этого оказалось достаточно, чтобы окружить Уве невидимой, но прочнейшей стеной опасливого почтения и отчуждения.

Тот, кто приказал очистить машины, не взирая на последствия. Тот, кто навсегда запятнал душу связью с Хаосом и уже не имеет значения, из каких побуждений. Тот, кто хладнокровно, расчетливо обрек на смерть экзорциста. И никому уже нет дела до того, как все случилось на самом деле.

"Я прощаю тебя, Уве Холанн… Прощаю за твой грех неверия."

Прежде таинственный комендант внушал почтение, как посланец далекого Танбранда и может быть даже самого губернатора. Сейчас Холанн вызывал скорее суеверный ужас.

"Я прощаю тебя, Уве Холанн… Ты думал, что поступаешь во благо, хотя тебе это и не зачтется…"

Уве сорвал маску, позволявшую успешно скрывать от солдат смятение, и отбросил в снег. Он тяжело дышал, жадно хватая ртом уличный холод, кривя бледные губы, но никак не мог надышаться. Словно воздух внезапно утратил природные свойства и насытился углекислотой так, что легкие работали впустую. Холанну было жарко, пот лился ручьями, пропитывая белье и подкладку комбинезона. Сероватые волосы торчали в разные стороны слипшимися перьями, отброшенный капюшон болтался за спиной черной тряпкой.

"Я прощаю тебя, Уве Холанн… Все равно наказание, на которое ты обрек себя, окажется страшнее любого проклятия…"

Уве остановился и закусил кулак, чувствуя, как зубы погружаются в шероховатую ткань комбинезона. Синтетическая горечь заполнила сухой рот. Счетоводу хотелось заплакать, излить бесконечное горе и душевную боль в спасительной влаге. Но у Холанна больше не осталось слез. Поэтому он бродил по базе, а встречные шарахались по сторонам, едва увидев болезненный, горящий сумасшествием взгляд коменданта.

Уве шел, и раз за разом вспоминал карантинный бокс в лазарете Александрова. Последнее пристанище священника Фация Лино, экзорциста Восемнадцатого ангара.

"Ты хороший человек, Уве Холанн. Просто тебе не повезло принять суровое решение в суровое время. Но так или иначе, ты выбрал, и будешь жить с памятью об этом, сколько тебе отмерено."

Священник умирал страшно, в немыслимых страданиях, отравленный эманациями Хаоса. По сути, он не просто изгнал скверну их машин, но принял ее в себя, не в силах предложить злотворной сущности более надежный сосуд. И теперь только собственной смертью мог навсегда изгнать мерзость из этого мира. Кожа его посерела, кровь обратилась в черную вязкую жижу, непрерывно изливающуюся из горла. Фаций ослеп, и все попытки Александрова облегчить его страдания оказались безрезультатны. Последнее, что мог сделать Виктор — это предложить страдальцу смертельный яд. Но Лино отказался, слабо прошептав, что только Бог — Император вправе забрать у ничтожного слуги величайший дар — дар жизни. И это произойдет в отмеренный срок, ни мгновением раньше.

Перед тем, как началась агония, Холанн смог набраться смелость и прийти к человеку, которого убил своим приказом. Они говорили недолго, через интерком, разделенные бронестеклом герметичного бокса. Точнее говорил Фаций, а Холанн чувствовал, как с каждым словом умирающего мертвеет его собственная душа.

"Я прощаю тебя. И благословляю словом и силой Бога — Императора. Может быть Он окажется милосерден, и расплата не окажется чрезмерно высокой. Но я не прощаю еретика Тамаса. Пусть мое проклятие падет на его голову."

— Господин комендант…

Холанн не сразу понял, что кто‑то осмелился обратиться к нему.

— Господин комендант…

— Что? — непонимающе вопросил Уве. Собеседник странно расплывался перед глазами, словно пятно несфокусированного света.

— Там… вас… это…

Кажется, это был Сэм Акерман… Мальчишка из беженцев. Или нет?

— Там приземлился геликоптер… — бормотал юноша, отчаянно дрожа и пряча взгляд. — Персона какая‑то.

— Персона? — пустым, безжизненным голосом спросил Уве.

— Персоны, то есть, — окончательно стушевался Акерман или не Акерман. — Большие такие, хотят с главным говорить… Ну, то есть с вами…

Как выяснилось, "большие" относилось не к размерам, а к положению. Волт действительно посетили весьма значимые персоны из самого Адальнорда. Вернее, одна персона, к коей прилагались члены семьи и охранник.

Как быстро рассказал по пути Акерман, сначала воздушный экипаж вознамерился сесть прямо у главной антенны, но после предупреждающего выстрела из лазканона приземлился чуть поодаль, на выдающемся за охраняемый периметр участке взлетной полосы. Недалеко от бронетехники, которую с мученическим видом скоблили штрафники — утром комиссар предложил им простой выбор — гауптвахта в виде добровольческих работ или немедленный расстрел.

Охрана уже открыла проход в колючей вязанке, держа под прицелом и геликоптер, все еще дышащий жаром двигателя, и прибывших гостей. В первое мгновение Уве показалось, что он увидел Координатора отчетности сектора. Того самого, что отправил счетовода в экспедицию на Базу номер тринадцать. Но при более пристальном взгляде комендант убедился, что ошибся. Прибывший был просто очень похож на координатора, словно брат — близнец — такой же дородный толстяк с заплывшими глазками и пухлыми пальцами. Рядом стояла некая дама — надо полагать, супруга — габаритами немногим уступавшая отцу семейства. Двое детей неопределенного возраста. Учитывая доступ к разнообразным геронтологическим микстурам им могло быть и в районе двадцати, и все сорок лет. А вот слуга, он же телохранитель и пилот, разительно отличался от пассажиров. Собранный, подтянутый, в зеленоватой ливрее, измятой и забрызганной кровью. На взгляд Уве, кровь была относительно свежая, и это наводило на определенные мысли относительно путей, которыми беженцы добыли геликоптер.

Ветер нес северный холод, скрипел тончайшим ледком на подмерзших волосах Уве. Холанн машинально провел рукой по голове и услышал краем уха возбужденное перешептывание солдат.

— Смотрите… это он… глядите… весь поседел!..

Загудела тепловая пушка, обдувая гостей с приличного расстояния. Толстяк нервно ходил, потирая пальцы, и явно мерз. Семья вообще оказалась очень плохо экипирована для бегства. Ни комбинезонов, ни вообще какой‑либо теплой одежды, только просторные хламиды — пижонские пародии на нормальные меховые шубы. Зато обилие каких‑то висюлек, побрякушек, перстней…

Холанн глубоко вдохнул и шагнул за черту, отделяющую уже более — менее привычный мирок Волта от опасного и зловещего Ахерона. Несколько мелких снежных смерчей — не выше колена — заплясали вокруг, увиваясь вокруг ног. Шорох ветра и гудение пушки отнесли в сторону первые слова.

— Кто ты такой! — брюзгливо, злобно — пискляво повторил толстяк. Хотя нет… прозвучало это отнюдь не как вопрос. Скорее, как попытку сразу поставить на место мелкую сошку. Ранее Холанн был бы оскорблен и унижен, но сейчас ощутил только что‑то вроде брезгливого и очень слабого любопытства. Голова коменданта была занята совсем иными думами…

— Назови себя по форме! — возопил толстый, а тетка в дорогих мехах забормотала что‑то про совсем охамевшую челядь, забывшую свое место.

— Я Уве Холанн, комендант базы, — негромко произнес Уве. — А кто вы?

Голос его чуть дрожал — похоже, счетовод простудился, дыша полной грудью. Но прибывшие истолковали это по — своему. Подзуживаемый супругой, что призывала "показать этому его место", толстяк окончательно утвердился в осознании своей божественности. Он не обратил внимание ни на странный блеск в расширенных зрачках Уве, ни на мертвенную бледность лица.

— Я из администрации губернатора Теркильсена! — с напыщенной важностью провозгласил жирный, растопырив пальцы так, словно намеревался нанизать на каждый еще по перстню. — И мое имя тебе без надобности, мелкий служка! Я прибыл из самого Адальнорда!

— Это… интересно, — заметил Холанн, и администратор замер с открытым ртом на середине фразы.

— Что в Адальнорде? — поинтересовался Уве.

Теперь в концерт недовольных вступили и великовозрастные дети. Говорили они так же пискляво и одновременно громко, как отец. Но комендант уже не вслушивался. Слуга в окровавленной ливрее осторожно потянул господина за широченный рукав. В отличие от своих спутников, телохранитель — пилот с самого начала очень внимательно присматривался к коменданту и, похоже, заподозрил что‑то нехорошее. А может быть просто адекватно оценивал происходящее и понимал, что здесь и сейчас не лучший момент для демонстрации высокомерного превосходства. Впрочем, толстый его игнорировал и, приняв величавую позу, задрав тройной подбородок к самому небу, возвестил:

— На помойку у тебя база похожа, комендант!

Последнее слово было процежено сквозь зубы с такой брезгливостью, словно говоривший опасался дышать с Холанном одним воздухом.

— Значит, так, слушай внимательно. Расчет пушки, который в меня стрелял — немедленно сюда, при мне всем по двадцать плетей. Для меня и семьи — помещение… какое у вас тут приличное? Вызовешь с орбиты мой челнок. БЫСТРА!!!

В конце речи жирный сорвался на фальцет, что сильно понизило эффект тирады. Краем глаза Холанн увидел, как отделение солдат, стороживших участок стены и проход, навострили уши. Сержант подобрался, явно ожидая от коменданта возможной команды. А еще неподалеку остановилась… да, это была Туэрка Льявэ. Она торопилась к штрафникам, что драили бронетехнику, но, заметив Уве, сбавила шаг и сделала небольшой крюк в сторону геликоптера.

Уве безразлично пожал плечами и сказал:

— О вас позаботятся. Прежде необходимо пройти карантин. Ждите здесь, я пришлю медика, он организует все необходимое.

Повернувшись, счетовод шагнул прочь, почти сразу забыв о существовании геликоптера с гостями. И в этот момент в спину ему ударило хлесткое:

— Ты мелкий червяк, забывший свое место! Я требую уважения! И выполнения приказов, немедленно! Ну, чего стоишь?

Уве развернулся всем корпусом и мертвым голосом спросил:

— Что?

Холанн сделал шаг навстречу адальнордцу и внимательно всмотрелся в узкие щелочки глаз. Два месяца назад он и помыслить не мог о том, чтобы просто разглядывать столь высокопоставленную персону, тем более смотреть ей прямо в глаза. Но с тех пор многое изменилось. И там, за толстыми веками, морщинистыми. как у орка, счетовод увидел страх. Бездну застоявшегося ужаса и неуверенности, с которыми толстый администратор пытался справиться единственным известным и посильным способом — через унижение других. На секунду Уве стало его почти жаль.

— Здесь действует режим полного карантина, — с неожиданным спокойствием ответил комендант, — Исключений не делается ни для кого. Все, кто на базе, работают для выживания базы.

— Комендант, ты совсем отупел от безделья? Я тебя в такую дыру законопачу!.. — жирный сделал многозначительную паузу, предлагая Уве самому домыслить все грядущие ужасы.

Холанн вторично пожал плечами и вновь собрался уйти.

— Ничтожество! Слабое, бесполезное ничтожество!

Уве так и не понял, кто это сказал — толстый или его спутница. Но прозвучало, будто пощечина. Или, скорее, последний удар, окончательно подточивший ветхое, долго и старательно разрушаемое строение. Мир вокруг разом изменился, свет словно перешел в иной спектр — теперь Холанну казалось, что все окрашено в синеватый тон. Уве видел все очень четко, болезненно — контрастно. Видел, слышал, осознавал.

Бесполезный. Слабый. Ничтожный. Все в точности, как нашептывал голос у ангара. В точности, как чувствовал сам счетовод — не желая признаваться в этом самому себе.

Уве посмотрел на жирного. Тот что‑то говорил, широкого разевая рот с очень красными — будто напомаженными — губами. Звуки вязли в холодном воздухе, как пули в желе. Шлепала подбородками жена администратора, размахивали пухлыми кулачками "дети", каждый из которых возможно был равен по возрасту коменданту. Только охранник в зеленом отступил на шаг, словно неосознанно хотел отдалиться от патронов.

— Нет.

— Что 'нет'? — не понял толстяк.

— Нет, — повторил Холанн и поднял руку в черной перчатке.

— Сержант, — негромко скомандовал он.

— Здесь, — сержант возник, будто из ниоткуда, лучась боязливой исполнительностью.

Черная ладонь коменданта по широкой дуге опустилась параллельно мерзлой земле и затоптанному снегу, пока не указала в точности на летающую машину и стоящих рядом с ней.

— Я хочу, чтобы эти люди умерли.

Сержант сипло втянул воздух и срывающимся голосом возразил:

— Никак не могу… господин комендант… никак

— Позовите комиссара, — попросил Холанн. Контраст между мертвенным спокойствием речи и тьмой в глазах коменданта оказался столь выразителен, что сержанта как ветром сдуло.

Ждать пришлось недолго, Тамас или оказался неподалеку, или поспешил на вызов.

— Что случилось… — Хаукон быстро, с внимательным прищуром оглядел мизансцену. — Господин комендант?

— Под замок! — орал жирный, потрясая ручками. — Под трибунал!

— Господин комиссар, — сказал Холанн и сам удивился — слова рождались сами собой, выстраиваясь в правильные фразы, наилучшим образом отражая мысли самого Уве. Но больше всего комендант поразился собственному спокойствию. Чудесный синий фильтр отсекал все лишнее, оставляя лишь спокойный, несуетливый расчет. И Холанн наслаждался каждым мгновением этого нового ощущения.

— Этот человек… эти люди бежали из Адальнорда, оставив свой пост. Они потеряли право приказывать и ждать к себе какого‑либо особенного отношения.

Холанн немного подумал, выстраивая в уме следующую фразу. А комиссар едва удержался от того, чтобы недоуменно почесать затылок и спросить — не подменил ли коменданта какой‑нибудь злобный брат — близнец.

— Они дезертировали и предали тех, о чьем благе обязались заботиться. Они предали губернатора Теркильсена, который облагодетельствовал их. Они предали Ахерон и Бога — Императора, который любит всех людей, желая им только блага и защиты. Как комендант базы номер тринадцать я обязан вынести приговор и вынес его. Сержант выразил сомнение в моем приказе. Комиссар Тамас, пожалуйста, устраните эту проблему.

Толстая семейка в замешательстве уставилась на телохранителя. Телохранитель мрачно посмотрел на солдат с лазганами.

— Холанн… — комиссар посмотрел на коменданта со странным, совершенно новым любопытством. В его взгляде не было уважения, скорее удивление. Тамас стал близко, почти вплотную и говорил очень тихо, так, что слова достигали только ушей Уве. — Вы не слишком… заигрались?

— Я комендант Волта, — так же тихо ответил Уве. — Я тот, кто посылает людей на смерть. На погибель не только тела, но и самой души. А игры… игры кончились. Фаций мертв. И я могу лишь молиться о том, чтобы Бог — Император вырвал его душу из когтей демонов Варпа. И это ведь твой урок, Хаукон — отсечь малое ради выживания большего.

— Похоже, у меня появился ученик и последователь… — протянул Тамас. — Не многовато ли еретиков для одного Волта?

Холанн ничего не ответил. Он просто пошел прочь, не оглядываясь, не говоря ни слова. Наслаждаясь чувством ясности и полной отрешенности от любых сомнений и комплексов. А комиссар неожиданно усмехнулся, глядя ему в спину. Ливрейный слуга очень быстро переводил взгляд с Уве на своего хозяина, затем на комиссара и обратно. Руку он держал у набедренной кобуры с небольшим лазпистолетом, но не касаясь оружия.

— Я дам тебе выбор, — сказал Тамас телохранителю, с кривой усмешкой на губах. — Ты можешь остаться с ними… Или с нами.

Зеленый помотал головой, словно стряхивал воду с мокрых волос. Щеки и нос у него побелели от холода — разговор затянулся, а телохранитель был одет куда легче своих хозяев. Затем ливрейный молча шагнул в сторону от жирдяев. И снова. И снова. При этом он исподлобья глядел на администраторшу — именно на нее, а не на супруга — и в глазах слуги полыхнула застарелая, наконец‑то прорвавшаяся ненависть.

Холанн шел неспешно, размеренно, глубоко и ровно дыша. Позади Хаукон громко и четко скомандовал:

— Отделение, оружие к бою!

Почему‑то молчали беженцы из Адальнорда. То ли страх замкнул им рты, то ли они до сих пор не могли поверить, что вот так — просто и буднично — заканчивается их жизнь.

— Огонь.

Сам по себе выстрел из лучевого оружия бесшумен, только тихо жужжит система охлаждения. Восемь стволов гудели, как маленькая трансформаторная будка. И оглушительно шипела, стреляя облачками перегретого пара, влага, которую испаряли лазерные лучи.

— Прекратить огонь, — скомандовал комиссар. — Трупы сжечь. Оставшегося — в карантин. Сержант — по завершении работ доложить мне по воксу, далее вам надлежит отбыть трое суток на гаупвахте, за проволочку в исполнении приказа коменданта Холанна. Но я заменяю ваше наказание шестью часами работ над Химерами. Исполнять.

Холанн уходил все дальше. Он прошел недалеко от Гайки, которая дернулась было вперед, будто хотела подойти к коменданту. Но остановилась на полушаге. Уве посмотрел прямо в ее глаза, большие, разноцветные глаза, полные… ужаса. Не того страха, что заполнил зрачки администратора Адальнорда, но скорее отвращения. Туэрка смотрела на коменданта так, как если бы Холанн внезапно бросился к трупам и стал пожирать человеческую плоть.

Уве вспомнил свои чувства, что испытывал к механессе. Вспомнил надежды, робкие и тайные — о том, что может быть, со временем она ответит ему хотя бы тенью взаимности. И с отчетливой ясностью понял — сегодня он безвозвратно потерял то, что мог лишь надеяться обрести.

* * *

— Странный он… и страшный.

— Кто?

— Да комендант наш.

— Эт точно…

— Слышь… а чего его теперь Поджигателем кличут? А иногда — Горелым.

— Да тут история была… в общем прилетел к нам какой‑то хрен с бугра, из самого белогорода. Все как положено, семья, охрана, золото там и прочее. Да как начнет фанфарить! Даешь ему дорогу и транспорт чуть ли не до самой Терры!

— О как! И чего дальше? Комендант то чего сделал?

— А Поджи… ну то есть господин Холанн глянул на него, пристально так… И взгляд страшный, меня аж в холод кинуло. Глазищи жуткие, волос седой. Прямо не человек, а Инквизитор какой!

— А дальше?!

— Дальше… Щелкнул так пальцами и тихо — тихо говорит — "позвать сюда комиссара". И голос — прямо шипение, а не голос.

— Позвали?

— Конечно! Как тут не позвать. Сам комендант зовет, тот, кто священнику приказал танки очистить…

— А хрен белый то, что делал все это время?

— Хрен… бушевал, что ему еще оставалось. Да только на стволы то не попрешь. Ну вот, приходит комиссар, а Холанн ему и говорит — сожгите, говорит, этих изменников и трусов!

— Так прямо и приказал?!

— Так и сказал, я собственными ушами слышал.

— Чудеса какие… а я вот на вышке сидел, что к востоку. Мы ничего и не знали.

— Ну теперь вот знаешь. Так, о чем я… а, вот. Так прямо и приказал — сжечь всех, как предателей. Тамас насилу уговорил просто расстрелять. А потом уже сжечь тела.

— Суровый…

— Да, такой вот он. Холанн Поджигатель.

Глава 29

День пятьдесят второй

— Итак, они будут прорываться… — сказал Александров.

За круглым столом под иллюминатором радиорубки собралось лишь четверо. Комиссар, комендант, медик и танкист — механикус. Священник уже покинул мир живых и оставалось надеяться, что его посмертное бытие окажется не столь ужасным, как агония. А Туэрка сказалась больной и устранилась от решения любых вопросов, выходящих за рамки решения сугубо технических проблем.

— Они будут прорываться, — повторил вслед за медиком Иркумов, постукивая костяшками крепких пальцев по столу. И уточнил. — Это точно… они?

— Да, — отозвался Александров. — Сообщение составлял городской мортус, он использовал кое — какие обороты, которыми мы обменялись в рабочей переписке еще… до начала всего этого. Сообщение не поддельное.

— Ясно, — качнул головой танкист.

— Мы ответим? — спросил Александров, ни к кому конкретно не обращаясь. Собственно, его слова даже вопросом назвать можно было с большой натяжкой. То ли предположение, то ли мысль, высказанная вслух пустой стене.

— Нет, — коротко сказал комиссар Тамас, сжимая ладони в кулаки. Он сидел, выпрямившись, положив руки перед собой, будто готовясь вступить в драку с любым, кто осмелился бы оспорить его решение.

— Почему? — спросил блеклым, невыразительным голосом Холанн.

Медик почесал густую бороду, свалявшуюся в подобие войлока от постоянного ношения защитной медицинской маски. Танкист отвел глаза и вздохнул. Но первым ответил все‑таки именно Иркумов.

— Уве, они не дойдут.

— Почему? — повторил комендант.

Щеки Холанна, и ранее не пышущие упитанным румянцем, посерели и обтянули челюсти так, что казалось — еще немного и проступят зубы. Скулы заострились, глаза ввалились в темные провалы глазниц. Комендант очень коротко постригся, безжалостно избавившись от тщательно лелеемой челки, почти что побрил голову на военный манер. Теперь казалось, что седая щетина присыпала голову, словно невесомый пепел.

— Несколько тысяч человек, к тому же разделенных на две группы, с транспортом, собранным с миру по нитке, — начал терпеливое разъяснение танкист. — Сначала им надо обойти по какой‑либо из концентрических трасс вдоль границы застроек и объединиться, потеряв время. Или не объединяться, но тогда арбитр и губернатор пойдут поодиночке, это еще хуже. Скорость движения конвоев будет определяться самыми медленными машинами, то есть карьерными самосвалами. Плюс заснеженные дороги, которые уже два месяца никто не чистит. Даже если у них найдутся тяжелые бульдозеры, общая скорость продвижения составит от силы километров пятнадцать, скорее всего еще меньше. По пути их будут непрерывно атаковать поднявш…

Танкист снова вздохнул, будто устыдившись оговорки и сказал прямо:

— Мертвецы их будут атаковать. Скорость еще больше упадет, а тем временем подтянутся орки. Большой гражданский конвой на открытой местности, растянутый и медленный — самая лакомая цель. Рано или поздно зеленые подобьют и остановят головные машины, а остальные не смогут сойти с трассы. И все… Мы не сможем им помочь. Но сложим головы сами.

— Не сможем… — эхом повторил медик, а комиссар снова промолчал, не меняя ни позы, ни бесстрастного выражения лица.

— Мы не ответим… и не пойдем им навстречу? — уточнил Холанн. Ответа он не дождался. Молчание повисло в рубке, тяжелое и черное, как смог над Танбрандом до бедствия. В нем уже угадывалось решение, продиктованное страхом и неуверенностью. Решение жалкое и недостойное… но обещавшее жизнь и безопасность.

Уве закрыл глаза и глубоко вдохнул. Представил путь беженцев, которые скоро покинут Танбранд, в отчаянной попытке спастись. Перед его внутренним взором прошла череда картин, нарисованных щедрым воображением. Разбитые машины, сброшенные с дороги, расстрелянные орочьими шутами. Обгорелые остовы грузовиков, куски обшивки, сорванные измененными руками нежити. И люди… те, кто до последнего верил в спасение. Простирающие в немом проклятии темному небу замерзшие, обледеневшие руки из наметенных сугробов.

— Что ж… — негромко произнес Тамас. — Думаю, на этом…

— Нет, так нельзя.

Три пары глаз уставились на заговорившего коменданта. Комиссар смотрел все так же — без всяких эмоций. Медик хмурился и терзал многострадальную бороду. А Иркумов… Странно он смотрел, с непонятным выражением. Как будто Холанн сказал то, что хотел, но не мог выговорить сам танкист.

— Так нельзя, — повторил Уве, поднимаясь со стула. Он подошел к окну и поднял жалюзи, умножая лучи неяркого солнца, проникающие в рубку.

— Я слышу это от человека, который пожелал смерти дезертиров из Адальнорда? — саркастически осведомился Тамас. — Господин комендант, вы уже встали на путь жесткой практичности, так не стоит с него сворачивать.

— Поймите, Уве, — тихо сказал Александров. — Это вопрос не трусости. Мы сможем отрядить в помощь конвою от силы человек пятьдесят, на большее техники не хватит. На фоне нескольких тысяч, что пойдут на прорыв, это ничтожно малая величина. Если арбитра и губернатора остановят враги, наш отряд ничем не поможет. И если мы потеряем этих бойцов…

— И технику, — вставил Тамас.

— Да… и технику… то Волт мы не удержим. И тот же Готал первым придет нас ограбить.

— И мы останемся ждать? — сумрачно спросил комендант.

— Да, так лучше всего. Ждать и молиться Богу — Императору, чтобы он удержал подальше мертвых и орков от конвоя. А мы с готовностью примем тех, кто все‑таки дойдет.

Холанн посмотрел на Иркумова, который вновь отвел взгляд. Посмотрел на комиссара, сверкнувшего темными бездонными льдинками зрачков.

— И все‑таки, так нельзя, — выговорил комендант, медленно, с крепнущей уверенностью. — Философия спасения большого ценой потери малого… она очень разумна.

Уве говорил в пустоту над столом, но все прекрасно понимали, кому на самом деле адресованы его слова. Понимал и комиссар, его верхняя губа чуть вздернулась, открывая край острых белых зубов. Но Тамас молчал.

— Я вижу в ней только один минус, — рассуждал Холанн так. — Это вопрос грани. Когда следует остановиться? Если жертвовать раз за разом чем‑то ради большего, то что в конце концов останется от этого самого "большего"? Мы откажем в помощи беженцам ради своего выживания… А что потом? Кого бросим следующим? От кого и от чего откажемся? И снова, и снова… Должна быть граница, на которой надо остановиться. Иначе… это будет уже не прагматизм, а…

Холанн умолк, так и не найдя подходящее слово. Ему казалось, что синий фильтр из незримого стекла потихоньку рушится, осыпаясь мельчайшими осколками. Но ясность мысли, дарованная им, осталась, просто она… изменилась. Уве знал и понимал, что следует сделать и почему. Теперь оставалось лишь донести свою уверенность до остальных.

— Уйти в изоляцию и карантин — это было разумно. Очистить технику, обрекая Фация на смерть — это было жестоко, но понятно… может быть понятно… Но сейчас мы решаем неправильно. Те, кто пойдет из Танбранда — люди, как и мы. И бросить их — значит… значит признать, что нет у нас никаких других целей, чем прожить как можно дольше. Любой ценой. А от этого будет один шаг до… чего‑нибудь куда более страшного. Что потом? Помолиться Враждебным Силам? Ограбить и выгнать обратно тех, кто все‑таки дойдет до Волта? Пустить на мясо самых слабых и бесполезных? Одно решение за другим, расчетливые и правильные… куда они нас приведут.

— Уве, я никогда не делал секрета из того, что превыше всего ставлю выживание гарнизона, — пожал плечами комиссар. — Выжить и покинуть планету, пока орки не превратили ее в свой форпост. Или пока не пришел тот, кто вызвал весь этот… катаклизм. Надеюсь, вы не думаете, что тот психический удар общего безумия вызвали зеленые? Вы можете произнести еще какую‑нибудь красивую и пламенную речь, но это не изменит сути вопроса. Конвой обречен. Идти помогать ему — самоубийство. Волт не может позволить себе терять технику и людей. Вот три посылки, из которых следует математически точный вывод — мы не пойдем на верную смерть. Тот, кто прорвется — что ж, мы с готовностью примем их.

— Не примешь, — тихо сказал Холанн. — Ты прекрасно понимаешь, что они не забудут, как мы бросили их. Это мина с длинным фитилем, которая рано или поздно взорвется. Ты избавишься от них, так или иначе… конечно же, во имя общего блага.

— Этого не понадобится, — усмехнулся комиссар тонкими губами. — Именно потому, что я приказал не отвечать на их вызов. О передаче из города знаем мы четверо, и госпожа Льявэ. Полагаю, никто не станет делиться этим знанием с… посторонними. Мы примем возможных… гостей… как спасители и благодетели. И это избавит всех от возможных осложнений.

Холанн хотел было что‑то сказать, но комиссар поднял руки, размыкая кулаки. Словно останавливая произнесенные слова выставленными ладонями.

— Господин комендант, я не намерен вступать в этико — философский диспут. Солдаты гарнизона не пойдут на верную смерть. Это мое последнее слово, и я надеюсь, вы не считаете, что сможете перебить мой приказ своим?

— Нет, не смогу… — Уве наморщил лоб, что‑то обдумывая.

— Это хорошо. Я оценил ваш душевный порыв, но ради общего блага пусть он останется именно порывом, не более.

— Я не смогу приказать бойцам, — задумчиво вымолвил Холанн.

— Именно так. Поэтому…

— Но я могу призвать добровольцев, — так же задумчиво, словно сам себе, проговорил комендант.

Тамас фыркнул и с иронией вопросил:

— Кто же поведет этих "добровольцев"?

— Я.

Медик шумно выдохнул, совсем как мехбосс в процессе торговли с комиссаром. Иркумов крякнул и подпер голову руками, словно мысль Уве оказалась слишком тяжела.

— Как… интересно… — с расстановкой сказал Хаукон Тамас. — Возможно я что‑то упустил, и у вас есть опыт командования? Хотя бы приличные результаты в настольных играх для подростков?

— Нет.

— Вы вообще умеете стрелять? Из чего‑нибудь, хоть из рогатки?

— Нет.

— И вы намерены кинуть клич, собирая добровольцев в помощь конвою?

— Да.

Тамас покачал головой с видом скорее укоризненным, нежели сердитым.

— Несерьезно, — сказал он, разводя руками. — Уве, давайте, вы не станете тратить мое время на такие глупости? Честное слово, это даже не смешно. И я предупреждаю — я начинаю находить ваши… экзерции… опасными. Повторю — сообщение о конвое не должно выйти за эти стены, в любой форме.

— Я пойду с ним, — очень негромко сказал Иркумов, не поднимая опущенной головы.

— Что? — не понял комиссар. Верхняя губа вздернулась еще выше, и еретик оскалился, будто хищник, припавший к земле перед прыжком.

Танкист распрямил плечи и улыбнулся. Очень слабо, лишь самыми уголками рта, но с блеском в глазах.

— Да, похоже мои "стописят" так и не дождутся своего часа, — почти весело сказал Иркумов Холанну. И повернулся к Тамасу со словами. — Он прав. Да, неразумно, нерасчетливо. Но он прав. И я пойду с ним.

— Даже так… — прошипел комиссар, и его руки машинально дернулись к поясу, где, как и всегда, висели две кобуры с верными, много раз испытанными в боях пистолетами.

— Хаук… — проговорил Александров.

— Что?! — с прорвавшейся наконец яростью выпалил комиссар.

— Они не правы… — отозвался медик, оставив, наконец, бороду в покое. — Но… я понимаю мотивы.

— Да что бы ты понимал!

— Господин Тамас, — с холодным достоинством парировал хирург. — Мой послужной список вам известен. Так же вам известно, что я не разделил участь моей планеты лишь потому, что наш корабль завис в варпе на семь лет. Я не командую Волтом и гарнизоном. Но имею право на собственное мнение. И высказываю его. Я не согласен с… комендантом и механиком базы номер тринадцать. Но я понимаю их мотивы и не нахожу причины, чтобы останавливать их силой оружия, к чему вы определенно склоняетесь.

— Виктор! — воззвал Тамас. И неожиданно угас, словно машина, выработавшая все топливо и благословение Омниссии.

— За тобой никто не пойдет, — зло посулил он Холанну. — Никто не отправится на верную смерть!

— Тогда я пойду один, — улыбнулся комендант Волта. Улыбнулся не от того, что ему было весело, а скорее от странного внутреннего облегчения. От ощущения легкости, сменившего постылую тяжесть былых решений.

— Сколько ни пойдут, а все наши, — подытожил Иркумов, не совсем понятно, но выразительно. — Ну что же… надо бы речь приготовить.

Часом позже Уве шел по дорожке, мощеной бетонными плитами, все так же мечтательно улыбаясь. Он смотрел не столько под ноги, сколько в небо, на котором начинали зажигаться первые ранние звезды. Путь коменданта лежал к двухэтажной пристройке к большому приземистому складу. Третий визит… В сказках третье действие обычно оказывалось решающим. Но счетовод уже понял на простых и наглядных примерах, что сказки обычно лгут.

Она открыла после второго стука, будто ждала. Несчастная, измученная тяжелым трудом и страхом женщина. Теперь Уве видел, что она куда старше, чем ему показалось ранее. Но это было уже неважно.

— Что вы хотели? — тусклым, каким‑то неживым голосом спросила она.

Холанн вдохнул чистый холодный воздух, в котором угадывалась легкая, далекая нотка гари от теплоэлектростанции. Пожалуй, только теперь, глядя в разноцветные глаза Туэрки, он осознал, что через несколько часов скорее всего умрет. И это знание не придавило к земле, а наоборот, заставило Уве почувствовать несокрушимую уверенность в том, что он собирался сделать.

— Вы пришли звать меня в добровольцы?

В первое мгновение Холанн не понял, что она имеет в виду. Потом сообразил, что Гайка наверняка слышала обращение коменданта ко всему гарнизону.

"… мы не знаем тех, кто попытается вырваться из Танбранда. Но мы точно знаем, что они люди, такие же как мы. И если не поможем им, то чем же мы отличаемся от орков и нежити? …

Я не стану приказывать идти со мной. Я просто пойду. И буду рад тем, кто отправится вместе со мной…"

— Нет, — улыбнулся он, глядя на нее, не отрываясь, словно пытаясь отогреть Туэрку взглядом. — Знаете…

Он немного помялся, переступая с ноги на ногу.

— А, к демонам все! — решительно сказал Уве, махнув рукой. — Наверняка это будет стоить мне пощечины, но все равно.

Он ступил вперед и поцеловал Гайку.

* * *

Анклав готовился. Секция за секцией, этаж за этажом приходили в тихое, но энергичное движение, по строгому расписанию, которое составили буквально за сутки нечеловеческими усилиями руководителей. Требовалось быстро, но очень тихо погрузить на технику всех беженцев, подготовить прорыв, и при этом до последней минуты создавать видимость обыденного существования осажденной крепости. Как совершенно справедливо заметил в свое время мортус — Танбранд уже не был захвачен отдельными, пусть и многочисленными, врагами, но поглощен предельно враждебной человеку средой. И никто не хотел будоражить ее раньше времени.

Сименсен застегнул последнюю застежку бронеплаща, проверил, легко ли извлекается капюшон из клапана за плечами. Перекинув дробовик за спину, арбитр окинул последним взглядом комнатку, которая служила ему штабом и пристанищем последние недели. И без сожаления отвернулся.

Из‑за двери доносился топот множества людей — десятки, сотни, по составленному расписанию спускались вниз, где размещались в транспорте. Беженцы старались производить как можно меньше шума — даже самые недалекие уже успели понять, что теперь в Танбранде слово "незаметность" является синонимом слова "выживание". И все же множество ног — юных и старых, здоровых и больных — создавали тихий рокот, похожий на шум прилива. Боргару невольно вспомнилось детство у моря. И подумалось — как давно он не видел океана… Слишком давно.

Совсем рядом истеричный женский крик ввинтился в глухой рокот, будто острое шило.

— Пустите меня, пустите! Я должна быть первой!

И почти сразу же оборвался коротким истошным воплем пополам с характерным шипением лазерного луча, кромсающего полное влаги тело. Немногочисленные энфорсеры и полицейские не полагались на сознательность гражданских, поэтому пресекали самыми жестокими мерами любые попытки сломать план эвакуации.

— Арбитр?

Это спросила стажер Дживс, чуть приоткрыв дверь. За ее спиной, в полутьме коридора, колыхалось серо — черное марево — сплошная череда движущихся людей, освещенных экономным светом редких ламп. Где‑то заплакал ребенок, кто‑то зашикал, нежный голос матери тихо утешал рыдающее дитя. Боргар стиснул зубы и подтянул повыше миомерные перчатки, проверив крепления.

— Да? — спросил он.

— Пора, — Дживс так и не избавилась от приобретенного заикания, поэтому по — прежнему говорила мало и кратко.

— Я знаю, — отозвался арбитр. И неожиданно, очень мягко, совершенно несвойственным для себя образом сказал. — Дживс… Леанор…

Стажер, уже повернувшаяся, было, взглянула на командира. Похоже, она только что поднялась снизу, из гаража, потому что на сером от въевшейся пыли лице красовался плохо стертый масляный мазок. Сейчас Дживс больше всего походила на солдата в маскировочной "джунглевой" раскраске.

Боргар провел правой ладонью по толстому стволу дробовика, повисшего на широком ремне справа и позади, вдоль торса.

— Леанор… — повторил Владимир и подумал, что второй раз в жизни называет стажера по имени. — Мне жаль.

Она ничего не ответила и не спросила, только глянула исподлобья, в явном смущении и непонимании.

— Жаль, что ваше стажерство прервалось столь… необычно, — Владимир с трудом подбирал слова. — И… наверное…

Он помолчал.

— Наверное я слишком мало ценил ваши усилия. Если нам суждено пережить этот день, я дам вам наилучшие рекомендации, какие только возможно. Если же нет… Я рад, что нам довелось служить вместе.

Она кивнула.

— Что ж, пора, — сказал Боргар, скорее самому себе. Его ощутимо потряхивало от накатывающего возбуждения. В кровь потихоньку выплескивался адреналин, будоража азартным предвкушением схватки и страхом смерти.

— Куда? — спросила она, тихо и врастяжку, но Владимир понял.

— Вам — в головную машину. Я буду в замыкающей.

Теперь Дживс вскинула голову и уставилась на шефа широко раскрытыми глазами. Первая машина конвоя — самое опасное место. И самое ответственное. Именно бульдозер, сделанный по марсианским чертежам, обвешанный импровизированной броней и оружием, будет определять скорость продвижения конвоя, равно как саму возможность его продвижения. И, соответственно, собирать всех врагов, живых и мертвых. По умолчанию предполагалось, что там будет находиться командующий анклавом. А теперь Сименсен доверил Дживс лидировать прорыв, сам же занял лишь второе место.

— Я н — не подведу, — тихо сказала стажер, почти без запинок.

— Я знаю, — усмехнулся Боргар. Мгновение казалось, что вот — вот он шагнет к женщине, рука арбитра дернулась, словно поднимаясь к ее лицу в мягком, почти нежном жесте. Но движение увяло, так и не завершившись.

"А Теркильсен сейчас, наверное, вышибает днища из бочонков с лучшим вином планеты, для старой гвардии" — невпопад подумалось арбитру.

— Идемте, — сказал Владимир. — Во имя и славу Его, подобно терпеливым пастырям, выведем агнцев из пасти зла и скверны… Или разделим их участь.

* * *

— Пора.

Гайка улыбнулась чуть дрожащими губами, стараясь сдержать их дрожь и горестный изгиб. Уве тоже улыбнулся, хотя к горлу подкатил горький ком.

— Ты должен идти… — сказала она, сжимая его руку тонкими, но не по — женски сильными пальцами. И непонятно было, утверждение это или вопрос.

— Должен, — ответил Уве, и в тоне его не было сомнений и колебаний.

Холанн представлял себе эту встречу множеством разных способов. Воображение рисовало всевозможные картины, от сокрушительной пощечины до… впрочем, об этом, пожалуй, стоит умолчать. И как обычно, в реальности все оказалось совсем не похоже на фантазию.

В обращении к Волту комендант дал час на раздумье и принятие решения всему личному составу. Все это время они с Туэркой просидели друг против друга, держась за руки. Одни в целом мире, оставшемся за старыми стенами домика механессы. Им не нужно было говорить, не нужно было даже смотреть друг для друга. Беженка с аграрной планеты, без родины и семьи, да немолодой уже человек, канцелярский мышь — они нашли друг друга в аду чумной планеты, и делили живое тепло уставших пальцев, как величайшую драгоценность во вселенной.

— Ты так смотрела на меня… — решился, наконец, Холанн. — Я думал, что отвратителен тебе…

— Нет, — тихо ответила она. — Просто, ты был… таким непохожим на себя.

— Мне пора, — сказал Уве. — Мне действительно пора. Посмотрим. найдется ли кто‑то, кто пойдет со мной.

— Неужели это обязательно? — еще тише спросила Туэрка. — Теперь?..

— Да. Именно теперь.

— Я не хочу тебя потерять.

— Но если я останусь… — Уве сглотнул, пытаясь убрать ком в горле, от которого лицо само собой кривилось, и слезы собирались в уголках глаз. — Я буду уже не тем, кого ты…

Он умолк, и женщина с красивыми разноцветными глазами склонила голову, понимая и принимая то, что мужчина сказать не смог и не захотел. Две крошечные капли упали на стол, расползлись темными пятнышками.

— Я пойду с тобой, — сказала она.

— Никогда.

Туэрка вскинула голову с такой силой, что ее светлые растрепанные волосы взметнулись. подобно языкам бледного пламени.

— Ты хочешь командовать мной? — резко выпалила она.

— Нет. Но я хочу вернуться… теперь хочу. И мне нужно, чтобы было к кому возвращаться. Меня никто никогда не ждал. Никто… дорогой и близкий мне. Ни один человек. Никогда. Жди меня, и я вернусь.

* * *

Уве был готов к тому, что не придет никто. Был готов к тому, что соберется от силы десяток бойцов, может быть и меньше. Но к четырем вещам он был не готов и воспринял их последовательно, одну за другой.

Первое — в пустом ангаре у восточных ворот, который Холанн указал пунктом сбора добровольцев, оказалось не десяток солдат и даже не два десятка. Но как минимум тридцать человек, возможно немного больше. Уве заметил телохранителя адальнордского жирдяя, ветеран — сержанта Махада с его юной и неотступной тенью — Сэмом Акерманом. Других людей, которых помнил в лицо, но не по именам. Конечно же вездесущего Иркумова.

Второе — танкист не просто создавал суету, но мобилизовал с десяток чумазых людей в спецовках вокруг трех Химер. Уже не хаоситских чудищ, размалеванных всякой дрянью, а почти пристойной имперской техники. Машины были отдраены так, что даже краска оказалась стесана до металла. Фетиши тоже оказались спилены, и в целом от Химер исходила уже не зловещая эманация потустороннего зла, а скорее потаенное чувство угрозы. Холанн осознал, что теперь у его добровольческого отряда будет своя бронетехника. И мимоходом подумал, насколько все‑таки меняется мироощущение людей. Еще месяц назад сама идея о том, чтобы подойти к экзорцированной технике, наполнила бы сердца невыразимым ужасом. Теперь же…

Теперь же пришло время осознать третий нюанс — из‑за серой туши ближайшей Химеры выдвинулась зеленая туша — поменьше машины и более приземистая, хорошо памятная коменданту. Мехбосс Готал расхаживал по ангару Волта как по собственному стойбищу или где там живут зеленые страховидлы. Вид орочий вождь имел самый, что ни на есть, недовольный и тихо, но с энергичной жестикуляцией о чем‑то спорил. Собеседника мехбосса Уве пока не видел, тот скрывался за машиной. Лишь подрагивал над крышей моторного отсека странный предмет, более всего походивший на длинный кривой клинок, закрепленный под прямым углом на черном древке. Когда же Холанн подошел чуть ближе и увидел, наконец, того, с кем говорил орк, комендант не смог удержаться от удивленного восклицания. И это было четвертым потрясением.

Длинные полы черного кожаного плаща развевались под напором сквозняка и в такт уверенным шагам, словно крылья огромной летучей мыши из глубоких пещер северного скалистого хребта. Алый кушак обвил талию, пламенея, будто человек в плаще подпоясался жидким огнем из самой жаркой домны Танбранда. Или щедро вымочил пояс в алой артериальной крови. Высокий жесткий воротник поднимался почти до мочек ушей, прикрывая шею. Однако на угольно — черной коже плаща, наверняка армированной баллистическими волокнами, не было ни единой регалии, ни одного символа, даже эполетов, которые Уве не раз видел на пиктах. Тем ярче казался блеск небольшой, но тщательно, вручную вырезанной аквилы над глянцевым козырьком черной фуражки с очень высокой тульей. Головной убор сидел на голове обладателя с геометрической точностью и природным изяществом. Так, будто носитель в фуражке и родился.

Перед Холанном был не человек, но символ Империума, и от того, что плащеносца не окружали многочисленные батальоны, он не казался слабее или мельче. Руки коменданта сами собой сложились в благоговейном жесте на груди — крест — накрест. Холанн склонил голову, и Хаукон Тамас ответил тем же, одновременно удерживая на плече силовую косу с рукоятью, покрывшейся благородной патиной от долгих десятилетий работы и многих тысяч прикосновений. Готал скривился, пожевал толстыми губами, но ничего не сказал.

— Комендант с нами, — негромко, но очень весомо, внушительно сказал комиссар, которого теперь никак нельзя было назвать "еретическим". Видимо это было частью какого‑то армейского ритуала или правила — вроде никто не стал по стойке и не отдал честь, но по ангару словно прокатилась волна. Все подбирались, проверяли оружие, искоса, с плохо скрытым ожиданием поглядывая на коменданта и комиссара.

— Вы… ты… Замерзнешь, — Холанн, потрясенный увиденным, не нашел более подходящих слов.

— Комиссар не замерзает, — негромко, однако весьма надменно, с явным ощущением собственного превосходства ответил Тамас. — Он остужает огонь священной ярости, что сжигает изнутри верного слугу Бога — Императора.

— Почему? — еще тише спросил Уве.

— Потому что Империум сволочен и хитрожоп, — так же, в пол — голоса и куда мрачнее отозвался Тамас. — Он умеет заставить служить себе даже…

Комиссар скривился, совсем как орк и, после короткой паузы, закончил мысль:

— Руками таких скудоумных идеалистов, как ты.

— Не понимаю, — честно признался комендант.

— И не надо, — посоветовал комиссар. — Время не ждет. Тем более, что наш друг и сподвижник Готал изъявил желание помочь в грядущем нелегком ратном труде.

Мехбосс — хотя это и казалось невозможным — состроил еще более гнусную и недовольную гримасу, затем смачно плюнул на бетонный пол. Уве показалось, что бетон в месте попадания орочьей слюны закурился дымком, словно политый кислотой пластик. Мехбосс смерил коменданта взглядом, буркнул что‑то на своем языке и двинулся к настежь распахнутым воротам, грохоча широкими толстыми ногами, обутыми в некое подобие железных сандалий с перекрещивающимися ремнями.

— Что он сказал? — вопросил Холанн.

— Строго говоря, назвал тебя сквигом, — комиссар переложил косу на другое плечо и размял правую кисть, покрутив кулаком в черной перчатке. — По форме. По сути же, оборот, который он использовал, можно перевести так же, как "малое, что неожиданно оказывается большим себя самого". Так что возможно это был комплимент сквозь клыки.

— Кажется, он не рад.

— Конечно не рад. Сейчас Готалу противопоказана любая война, ему нужно копить силы и готовиться расширять владения. Но у босса нет выбора. Орки перехватили вокс — призыв конвоя, к трассе уже начали подтягиваться зеленые банды. Будет большая драка, а у Готала нет монополии на информацию в его стае. Ему придется повести парней в бой, иначе авторитет сразу обвалится — вождь, который отказывает своим в праве на веселье и войну есть плохой, негодный вождь. Поэтому мехбосс выбрал нашу сторону и какое‑то время посражается против собратьев.

— А что скажут его… парни?

— Философия орка проста. Должно быть быстрое колесо, на нем должен сидеть кто‑нибудь зеленого цвета, а в руке должно быть рубило, которое прилетает в голову каждому встречному. Вместе это триединство образует завершенную и совершенную композицию, все элементы которой заменяемы. Если Готал даст своим хорошую драку, то не имеет особого значения, кто будет на противоположной стороне. А драка обещает стать знатной. Уве, мы теряем время… Лекции по бытоописанию зеленого племени нужно было слушать раньше.

— Да, конечно, — спохватился Холанн

— У тебя оружие хоть есть?

— Н — нет… — Уве растерянно хлопнул себя по пустому поясу.

— Понятно. Что ж, будешь тогда рядом, на башне, а потом в башне. Символизировать и вдохновлять. Оно и к лучшему — никого не застрелишь по ошибке.

Подошел Иркумов, горящий энтузиазмом, торопливо вытирающий руки замасленной тряпкой.

— Все на ходу, — бодро отрапортовал танкист — механик. — Иногда блевануть хочется, все‑таки дух от железа… специфический, тяжелый. Но в общем пойдет. Мир Фацию и покой, где бы он ни оказался…

— Истинно да пребудут с ним мир, покой и бесконечная любовь в свете Бога — Императора, — набожно склонил голову комиссар и проложил уже совсем иным тоном. — Но ты остаешься.

— Чего? — набычился танкист.

— Считай это платой за свой мелкий бунт, — холодно сообщил Хаукон. — Кроме того, комендант и комиссар уходят в бой. Кто здесь остается за командующего? А если, точнее, когда мы не вернемся? Будете держать Волт втроем — ты, наш добрый сталинвастовец Александров и Гай… то есть Льявэ. Господин комендант, вы ведь, надеюсь, приказали ей остаться?

Уве только кивнул. А танкист горько вздохнул — как человек военный, он понял и принял сказанное Тамасом, хотя вряд ли был согласен.

Хаукон глянул на темно — синее небо, краешек которого виднелся в открытых воротах.

— Ну что ж, — оценил он. — Ночной бой не есть лучшее из возможного, но, похоже, без него не обойтись. Хорошо хоть погода обещает не испортиться. По коням!

— Что? — не понял Уве. — По кому?..

— Лезь на машину! — рявкнул комиссар, раздувая ноздри, часто и глубоко дыша. Хаукон перехватил косу обеими руками и взмахнул ею над головой.

— По машинам! — взревел комиссар Имперской Гвардии. — Нас ждут смерть, и слава! Во имя Императора, под командованием бесстрашного коменданта Холанна, порвем жопу плохим, негодным ксеносам и любой иной твари!!!

Гусеницы Химер поднимали клубы снежной пыли, что тянулись за маленькой кавалькадой, словно шлейф белого дыма. Три машины вытянулись в колонну, одна за другой, мчась по белой трассе. А по сторонам мелькали живописные и причудливые ездилища (назвать их иным образом язык не поворачивался) орков Готала, все как один, покрашенные во всевозможные оттенки красного. Похожие в основном на квадроциклы (впрочем, число колес было сугубо произвольным), закопченные и неописуемо уродливые драндулеты дымили и грохотали так, словно в каждом скрывалась, самое меньшее, турбина Валькирии. Деталей, впрочем, разглядеть не удавалось, потому что каждая повозка из, примерно, десятка, была буквально облеплена зелеными "парнями". Орки теснились на том, что с очень большой натяжкой можно было назвать сидениями, цеплялись снаружи за скелетные корпуса, усеянные шипами, подпрыгивали на дырявых крышах. При этом вся ватага находилась в непрерывном внутреннем броуновском движении — парни прыгали с машины на машину, отцеплялись и некоторое время бежали рядом, с молодецким уханьем и ревущими речевками. Периодически кого‑то сбрасывали или очередной спрыгнувший зеленый просто не успевал догнать транспорт. Так что к пункту назначения должны были добраться далеко не все из первоначального состава.

Готал важно восседал на решетчатой платформе, похожей одновременно и на трон, и на птичий насест. Помост скрежетал, опасно кренился на поворотах и угрожал опрокинуть представительский пятиколесный снегоход, но мехбосс лишь щурился от видимого удовольствия и радостно ухал. Похоже, будучи плотью от плоти своего народа, орочий вождь оправился от дурных мыслей и предвкушал схватку наравне с прочими.

Холанн, укрывшийся за башней второй Химеры, крепче схватился за поручень и выпрямился, преодолевая напор ледяного ветра. Теперь он отчасти понял комиссара — холод не морозил, а скорее остужал лицо, пылающее жаром. Уве представления не имел, что ждет его впереди, но это было и неважно. Комендант отдался общему азарту, яростному ожиданию драки.

— Вперед! — прокричал Тамас на головной Химере, высовываясь по пояс из башенного люка и бешено размахивая косой. — Вперед, мать вашу!!!

Будто вторя ему, машина Готала издала душераздирающий скрежет, из‑за головы босса выдвинулось нечто, похожее на сферу из обрывков проволоки, где‑то сплетенной, а где‑то просто криво связанной. Оказалось, это динамик, что‑то вроде рупора. Привстав на троне, Готал проревел что‑то низким трубным гласом и ткнул толстым обрывком провода куда‑то под левую пятку, Заискрило так, словно закоротило сразу всю городскую электростанцию. Уве аж присел, когда сфера заорала дурным голосом, извергая вперемешку чудовищную какофонию варварской музыки и песни — кричалки. в которой угадывались отдельные слова искаженного готика. Холанну показалось, что это запись человеческой, а не орочьей музыки, притом очень древняя. Видимо, зеленые когда‑то, в незапамятные времена "затрофеили" ее и сочли достойной себя. Но эта мысль утонула в огне решимости и драйва, щедро наполнивших жилы счетовода — коменданта.

Маленький человек, который стал чем‑то большим…

Уве сорвал маску и бросил ее в сторону, не заботясь о судьбе приспособления. Он был уверен, что возвращаться за ней все равно не придется, но это не огорчало и тем более не пугало. Холанн вдохнул полной грудью ледяной воздух Ахерона, точнее позволил тому ворваться в легкие под напором скорости продвижения. И прокричал, вторя комиссару:

— ВПЕРЕД!!!

Его услышали и ответили, вторя дикими воплями из отсеков Химер, с брони и башен. И уже было неясно, где люди. а где орки. Гремящая, дымящая, вопящая и ревущая орда неслась на восток, в закат, навстречу судьбе.

Глава 30

Была тьма и был свет.

Яркие лучи метались по снегу, который буквально поглощал свет прожекторов и фар, не отражая и не выпуская его. Перекресток, где пересекались кольцевая трасса и восточная дорога, шумел, гудел, извергал клубы дыма и ревел моторами в неярком зареве от вспышек выстрелов и сигнальных ракет. Две колонны наконец‑то встретились и случилось то, чего с самого начала более всего опасался арбитр Сименсен — воцарился хаос. Боргар понимал, что контролировать два потока разнокалиберного транспорта будет невероятно сложно. Но действительность наглядно продемонстрировала, что его худшие предположения отличались необоснованным оптимизмом.

Арбитр спрыгнул с подножки карьерного самосвала прямо в пологий, сточенный ветром сугроб, больше всего похожий на серую песчаную дюну. Под ногами тихо зашуршало — снег был "сухой", без смороженного оттепелями наста. В левом ухе болезненно трещал дергающийся то ли от волнения, то ли от помех голос Дживс — стажер превозмогала заикание, скороговоркой докладывая обстановку во главе строя. Там ворочался тяжелый бульдозер, прокладывая путь всем остальным. Из‑за прекращения регулярных снегоочистительных работ и специфической розы ветров снежный занос блокировал почти километр дороги после выезда с концентрической трассы. Почти три метра высоты — непреодолимая преграда для абсолютного большинства машин. Вопреки ожиданиям, "голова" колонны до сих пор не сталкивалась с противодействием — даже орки на своих безумных "тачилах" не могли быстро пробиться сквозь преграду. А вот остальным пришлось куда хуже.

Увязая в серой крупе, арбитр пробежался вдоль высокого борта грузовика, закинув дробовик на плечо. Плащ пришлось расстегнуть, полы мотались по сторонам и буквально липли к ногам. Боргар глянул из‑за высокого колеса, оценивая обстановку за поворотом. Что‑то звякнуло над ухом, высекая длинную искру из металлического кузова. Арбитр лишь досадливо поморщился — уберечься от неприцельного обстрела из темноты не было никакой возможности, оставалось лишь надеяться на криворукость гретчинов, ведущих редкий беспокоящий огонь из пороховых самопалов. Нобы до такого не опускались, предпочитая мериться силами в старой доброй рукопашной.

— Боргар, — голос губернатора отозвался в правом ухе. — Что у тебя?

— Плохо, — быстро отозвался Владимир, бросая взгляды по сторонам. — Мелкие твари обстреливают грузовики, раздергивают силы. А те, что больше, выбивают машины выборочно.

— Резерв есть?

— Уже нет, — ответил арбитр, машинально глянув назад, туда, где последняя тройка его энфорсеров перестреливалась с серо — зелеными тенями, перемещавшимися на границе света и тени. Яркие вспышки лазганов чередовались с желтыми сполохами, извергаемыми из стволов орочьих ружей.

На противоположной стороне длинной вереницы машин бухнуло и оглушительно зашипело. Что‑то похожее на косматую оранжевую комету по крутой параболе взмыло в черное небо, на мгновение зависло и устремилось вниз. Боргар тоскливо выругался, прикидывая, куда упадет снаряд не то баллисты, не то примитивной гаубицы. Самодельная бомба обрушилась метрах в пятидесяти по направлении к "хвосту" колонны, довольно близко к трассе. Жахнуло так, что несмотря на фильтры — наушники Боргару заложило уши. Ударная волна ощутимо качнула ближайшие машины, арбитр прикрыл лицо ладонью, но острые снежинки все равно резанули крошечными лезвиями уши и лоб. Снежная волна разошлась кругом от эпицентра как маленькое торнадо. Боргар мотнул головой пытаясь вытрясти звон в ушах. Орки дружно возопили, радуясь процессу и отменной пиротехнике.

По веренице машин словно прошла конвульсивная дрожь — будто спазм прошел по всей веренице железных громад. Колонна продвинулась еще на несколько метров и опять намертво встала. Боргар внезапно, остро ощутил собственное одиночество и бессилие. В первую очередь беспомощность как командира, который остался без армии и сколь‑нибудь вменяемого плана. То, что арбитры в целом не учились полевым сражениям, служило слабым оправданием. Скорее даже очень — очень слабеньким.

— Есть мудрые идеи?

На мгновение Владимиру показалось, что с ним говорит собственное безумие, но в следующую секунду арбитр понял, что губернатор вернулся на линию.

— Нет, — выдохнул Боргар и, скрипя зубами, выдавил. — Я не знаю, что делать…

— Если не двинемся дальше, они перебьют всех, — хладнокровно констатировал Бент. — Зеленых немного, но бойцов у нас еще меньше. И чтоб я сдох, если поднявшиеся уже не висят у нас на пятках.

— Дживс доложила, что бульдозеру осталось еще полсотни метров, но сразу тронуться все равно не выйдет.

— Значит, конец, — сухо определил губернатор. — Пора бросать "мертвый якорь".

Хотя детство арбитра прошло у моря, странный оборот ничего не сказал Боргару. Переспрашивать не было времени — губернатор отключился, а гретчины усилили обстрел. Их ружья не могли причинить существенного ущерба технике, но умножали панику. Автомобили заполошно гудели, многие пытались выехать на обочину, чтобы обойти заторы. Там они почти сразу увязали, окончательно блокируя продвижение. Многие беженцы, вконец отчаявшись, пытались идти пешком, покидая машины. Их скашивали невидимые стрелки, а о судьбе тех, кто уходил дальше от дороги, сообщали лишь крики ужаса и торжествующие вопли убийц. Конвой медленно, но неумолимо раздергивали на части, выбивая машину за машиной.

Еще один из легких тентованных грузовиков дернулся, рыча двигателем и выбрасывая клубы дыма, ушел с дороги, воткнувшись в сугроб. Из кабины выскочил человек и, увязая в снегу, побежал от дороги. Со следующей машины выпрыгнули сразу четверо, но это оказались отнюдь не беглецы. Один полез в опустевшую кабину, трое погнались было за убегающим, но почти сразу остановились и начали толкать застрявший грузовик. Машина мигала то зелеными указателями, то фарами, воя и раскачиваясь на высокой подвеске. Судя по маленькому флюоресцирующему зеленому флажку на капоте, это была машина с припасами, без пассажиров. Боргар быстро перебрал волны вокса, пытаясь оценить обстановку.

— Арбитру — Патруль-8, — зашуршало в наушнике, — Карьерный тридцать восемь сошел с трассы. Водила, идиот, испугался взрыва и не справился с управлением. Невменяем, дали по голове и закинули в кузов. Двух человек оставил на осмотр грузовика, если поврежден или застрял глухо, их снимет Патруль-9. Патруль-8 доклад окончил…

Если самосвал поврежден, значит, еще одной машиной меньше. Сколько там осталось порожних? Кажется, две. Одну нужно переместить в самый хвост. А то, что у людей начали сдавать нервы — хуже и плохой дороги, и обстрела, и идущих сзади мертвецов. От любого врага, что снаружи, отбиться легче, чем от того, что внутри.

Желтый сноп огня взметнулся ввысь — очередной грузовик загорелся — его закидали самодельными гранатами в виде кувшинов с прометием и фитилями. В свете пламени Владимир увидел, как сразу пять или шесть нобов вереницей выскочили из темноты и побежали к ближайшей машине — высокому автобусу с окнами, забитыми изнутри пластиковыми листами. Орки перемещались быстрыми короткими зигзагами, у каждого в одной лапе было 'рубило', в другой — 'пуляло'. Но огня не открывал ни один. С крыши автобуса тихо щелкнул выстрел — похоже на малокалиберную винтовку для отстрела городских сквигов. Как и следовало ожидать, стрелок со своим сугубо гражданским оружием промазал, а орки будто лишь этого и ждали.

Слаженный залп из всех стволов ударил огненным смерчем по машине, выбивая пучки искр — похоже вместо пуль атакующие использовали каменную или ледяную дробь. И сразу же, без паузы, зеленые ринулись вперед, по прямой. Боргар опустился на колено и упер приклад в плечо. Дробовик арбитра выстрелил трижды, две крупнокалиберные пули — "ротора" нашли цели. Ближайшему орку оторвало ногу чуть ниже колена, следующий молча упал в снег, заливая его темной, почти черной жидкостью из простреленной головы. Оставшиеся сразу развернулись к арбитру, двое вытягивали из‑за широких кожаных поясов запасные самопальные камнеметы. Боргар успел лишь отвернуться в пол — оборота и закрыть голову рукавом — накинуть капюшон он уже не успевал.

Пороховой дым тянулся к земле, словно тяжелый заводской смог. Одна из стрелял взорвалась у стрелка в руках, ноб запрыгал, похожий на сумасшедшего сквига, разбрызгивая кровь и монотонно вереща. А вот вторая отработала удачнее — бронеплащ выдержал удар гравийного крошева, но сила удара опрокинула арбитра в снег. Острый каменный осколок чиркнул по рукаву и срезал Боргару мочку уха. Ребра будто разом стиснуло огромными клещами — баллистическая ткань не смогла поглотить всю энергию удара. Владимир стукнулся головой о широкое колесо грузовика, воняющее старой резиной и гарью, захрипел, вслепую нашаривая упавший дробовик.

"Конец" — мелькнуло в голове.

Вот и все… Как оно обычно и бывает — быстро, неожиданно, без всякого героизма.

Багровое марево, застилавшее глаза, чуть разошлось, но Владимир уже понимал, что не успевает. Сейчас рубило проломит ему череп и на том завершится карьера арбитра, который оказался плохим розыскником и совсем никудышным полевым командиром.

"Император определенно показывает мне жопу…"

Мысль, еще минуту назад показавшаяся бы абсурдной и еретической, проплелась в мозгу как усталый, заморенный пешеход — без особых чувств и эмоций.

Однако секунды шли одна за другой, и ничего не происходило. Пересиливая боль в треснувших ребрах Боргар кое‑как поднялся на четвереньки, путаясь в спасительном плаще. Так и не найдя дробовик, он вытянул из ножен на бедре короткий, но широкий тесак, мотнул головой, разгоняя красный туман в глазах. Драться в рукопашную даже с одним нобом — почти самоубийство, тем более с тремя или сколько их там будет… Но так все же правильнее, чем быть забитым, как скотина на бойне.

Орки застыли метрах в пяти, отвернувшись от арбитра — похоже, они разом забыли о поверженном враге, которого только что азартно бежали добивать. Зеленые чудища зачарованно уставились в одну точку, словно все сразу занялись прикладной астрономией и увлеклись созерцанием звездного неба. Арбитр наконец утвердился в более — менее вертикальном положении, хотя и весьма неустойчиво. Боргар так и не увидел дробовик — видимо, снегом занесло — и прикинул, как всадит нож в шею ближайшему орку. Сделав неверный шаг вперед, Владимир наконец глянул в том направлении, куда уставились враги.

И понял, что имел в виду Бент, когда говорил о "мертвом якоре".

Огромное гололитическое изображение подергивалось крупной рябью, рассыпалось одноцветными кубиками и собиралось вновь — аппаратура сбоила и, похоже, балансировала на грани отключения. И все же, молитвами Омниссии — работала. В темном небе возникло объемное изображение штандарта на широкой перекладине — человек в боевой броне, попирающий ногой пирамиду отсеченных орочьих голов. Если человеческая фигура была изображена неведомым мастером — визионистом очень условно, то в изображении пирамиды наоборот, чувствовалась рука мастера, умноженная на старание. Зеленые физиономии корчили трагические рожи, обливаясь очень натуральными слезами, почему‑то красного цвета, видимо для большей выразительности. И над снежной пустошью прогремел хорошо знакомый каждому ахеронцу голос, многократно умноженный громкоговорителем.

— Зеленые уроды!!! — проревел голос. — Трахнутые гнилозадые мудаки!!! Я — губернатор Теркильсен! Я бил вас, дерьмо зеленое, на восьми планетах! Я правлю здесь, на каждом сантиметре Ахерона, я — босс всех боссов! Я сидел в тепле и роскоши и плевал на всех вас, уроды, пока вы жрали лед и землю на пустошах!

Боргар упал ниц и перекатился под днище машины, одновременно вызывая Дживс. Рот заполнила кислая густая слюна, тошнота подступила к горлу, но часто и мелко дыша арбитр прополз под машиной и вылез с другой стороны.

— Леанор! — прохрипел он. — Бент купил нам немного времени. Торопись!

— Сделаю, — коротко ответила женщина.

А губернатор меж тем закончил совсем уж нечеловеческим рыком:

— Кто тут смелый, толстожопые поганки, подходите, каждый получит по наглой зеленой морде!!!

Орочий рев густой, плотной завесой поднялся к безмолвному небу со всей округи. Наконец кто‑то предложил хорошую, достойную драку, и "наглые зеленые морды" приняли вызов.

* * *

Старая гвардия губернатора — те, кто остался в живых — не стали мудрить с фортификацией и поступили привычным по давним временам способом. Как давным — давно, пару столетий назад, они связывали лодки-'болотоходы', превращая их в дрейфующие крепости, так и теперь — три здоровенных грузовика соединили в один поезд, кинув между ними импровизированные сходни и натянув по краям крыш колючую проволоку. Получилось укрепление, которое не выдержало бы обстрела, но вполне неплохо сопротивлялось ближним атакам.

Сначала их было двадцать семь — стариков, которые впервые после многолетнего перерыва взяли в руки оружие не для церемонии, а для убийства и показали, что седина еще не есть признак дряхлости. Потом их осталось девятнадцать. Затем пятнадцать. Орки стягивались к 'мертвому якорю' со всего поля боя, одержимые яростью и желанием убить вождя всех хомосов. Тем более, что человеческий босс с его старыми нобами оказался неожиданно крут, так что драка вышла просто здоровской.

Удар мечом в левой руке, блок правой, отступить на шаг. Снова блок, удар мечом в правой руке. Отыграть расстояние, оборонительная позиция. Еще удар и наконец стопа левой ноги вернулась на исходное положение, у борта машины. Туда, где ей и надлежит быть. Два шага отступления, два шага возвращения. Удар, блок, отступ. Возвращение.

И снова, и снова…

Когда‑то Бент Теркильсен был неплохим фехтовальщиком, но уже с полвека он брал в руки меч только по большим праздникам, сугубо с ритуальными целями. И тем не менее, как говаривали у него на родной планете — опыт не пропьешь. Конечно, от прожитых лет губернатор не стал моложе и сильнее, дыхание прерывалось, да и сердце все настойчивее напоминало хозяину, что двести с лишним лет есть двести с лишним лет. Но скафандр с прочным механизированным каркасом и миомерными псевдомышцами снимал большую часть нагрузки, заодно прикрывая от вражеских ударов. Да и бить сверху всяко удобнее.

Очередная зеленая рожа выглянула из‑за края машины, и Бент зацепил ее на возвратном движении самым концом клинка. Жужжащее пилолезвие прошло через орочью плоть не встречая сопротивления. Один миг — и противник с верещанием свалился обратно, потеряв половину лица и кусок челюсти. Машинально, по вбитой в память тела привычке, Бент вскользь оглянулся — не зацепить бы кого — и махнул мечом, стряхивая чужую кровь.

Наручные часы скафандра стали бесполезны, прочнейшее стекло приняло на себя удар орочьей палицы и помутнело от паутины трещин. Поэтому Бент не мог оценить, сколько времени прошло с начала схватки, а на собственные чувства не полагался — он слишком хорошо знал, как легко обмануться в горячке боя, сочтя минуты — часами. Или наоборот. Впрочем, ему казалось, что ночь клонится к рассвету.

'Это моя планета!' — подумал губернатор, потому что сказать уже ничего не мог — дыхания хватало лишь на рубку. С каждым вдохом легкие хрипели все сильнее, но Бент запретил себе уставать и телу пришлось подчиниться.

'Она моя и останется моей до последнего вздоха.'

На мгновение показалось, что враги кончились, но это оказалась лишь краткая, случайная передышка — орки растаскивали трупы из‑под машин, чтобы не скользить по замерзающей крови. Зато губернатор сумел наконец толком осмотреться, крутя лобастой головой — шлем давно пришлось снять, когда его совсем забрызгало зеленоватой жижей, и бронестекло стало похоже на окошко в мутный аквариум.

Пятеро… только пятеро, считая его самого.

— Братья, мы прожили хорошую жизнь… — сказал Бент, кое‑как отдышавшись. Теперь он видел, что дело и в самом деле идет к рассвету. Пройдет еще не меньше часа до того мгновения, когда солнце наконец покажет первый несмелый лучик из‑за темного горизонта. И все‑таки ночь заканчивается. Теркильсен посмотрел в сторону дороги. Конвой двигался — все еще слишком медленно, но достаточно уверенно, словно длинная змея вытягивалась в сторону серой пустоши, переливаясь чешуей фар и прожекторов. Много машин осталось на обочине, отмечая скорбный путь беженцев из Танбранда. Брошенные, расстрелянные, многие — сгоревшие. Но вырвавшихся из снежной ловушки было больше, намного больше.

— Жизнь была хороша, — повторил губернатор, не ожидая ответа, зная, что его слышат. Конец, конечно, выдался не ахти какой… Но никто не живет вечно. Солдаты не умирают…

Он осекся. В груди полыхнуло острой болью, будто кто‑то всадил в спину длинный кинжал, достав до сердца. На мгновение Бенту так и показалось — что какой‑нибудь орк все‑таки прокрался незамеченным и ударил сзади. Но нет… то было всего лишь уставшее сердце.

'Надо было обращаться к Адептус Механикус, ставить новые органы…' — подумал Теркильсен, тяжело опираясь на правый меч, как на посох паломника.

'Ну, что же, значит не судьба.'

— Солдаты не умирают. Они уходят в заслуженную отставку, отдав долг Императору и человечеству. Видно, пришло и наше время.

Судя по воплям орков, они приготовились к новому приступу. На сей раз последнему — это понимали обе стороны. Защитников осталось слишком мало, так что вопрос был лишь в том, как быстро их сомнет и задавит масса нападающих.

Голос на удивление не дрожал, хотя боль расходилась за грудиной, обжигая, будто расплавленный металл. Бент слабо улыбнулся, посмотрев на небо, где скоро взойдет солнце. Солнце, которого ему увидеть уже не суждено.

'Я верю в тебя, арбитр. Ты справишься, ты уведешь тех, кого можно спасти. И когда‑нибудь мой сын возвратится сюда, как наследник и завоеватель. Теркильсены будут жить и будут править. И Ахерон снова вернется к жизни. Я умру не напрасно.'

— Мы много сделали, друзья мои. Пришло время отдохнуть.

Бент нащупал языком коренной зуб, вполне обычный, совершенно неотличимый по виду от собратьев. Когда он только вступил в губернаторство, среди планетарных правителей и членов их семей распространилась мода на имплантацию зубных протезов с ядом. Специфический аксессуар, которым никто не надеется воспользоваться по — настоящему, но так приятно вскользь щегольнуть в куртуазной беседе среди равных себе. Теркильсену это всегда казалось глупостью, поэтому он заказал себе нечто подобное, но отнюдь не с ядом. Точнее с ядом, но совершенно особым.

И, пожалуй, сейчас пришло время воспользоваться давней 'закладкой'.

— Гвардия!!! — заорал Теркильсен во все горло, и ударил себя по челюсти рукоятью меча, изо всех сил, до крови и обломков зубов. Тихо хрупнула прочная оболочка имплантанта. Боль полыхнула ярчайшей вспышкой, почти сразу сменяясь странным онемением — первым вестником действующего яда. На крышу упала самодельная пороховая граната с шипящим фитилем из обувного шнурка — первый вестник последнего штурма. Губернатор пинком отправил ее назад.

— Гвардия, за мной!!! — гаркнул Бент, чувствуя, как по жилам растекается жидкий лед, обжигающий и леденящий одновременно. Редчайший, безумно дорогой наркотик ксеносов начал действовать, отмеряя владельцу примерно четверть часа жизни. Десять — пятнадцать минут, за которые организм выжжет весь резерв сил, всю энергию, до капли, тем способом, который будет угоден хозяину. Это может быть время немыслимого экстаза, квинтэссенция всех наслаждений, доступных человеку. Или время действия, не скованного ограничениями дряхлеющего, несмотря на специальные процедуры, тела.

Бент выбрал второе. И даже видавшие всякое нобы, живущие войной и ради войны, отшатнулись, когда на них спрыгнул воющий демон, работающий двумя мечами, как винтами геликоптера. Следом за Теркильсеном последовали последние воины его гвардии, все, как один.

— Что, жопы зеленые, обоссались от страха?! — рявкнул Бент, буквально вырубив себе просеку среди вражеского строя. И орочья толпа, воющая от злобы, ненависти, а также от презрения к себе — за мгновение слабости перед человеческим берсерком — захлестнула губернатора и его последних воинов неостановимой зеленой волной

Глава 31

Идти в арьергарде всегда тяжело. Боргар знал это и теоретически, и практически. В течение получаса конвой потерял еще один грузовик с припасами, и около сорока человек убитыми. Два транспорта получили серьезные повреждения, но продолжали движение, и это было единственно важным.

Судя по грохоту стрельбы и орочьим воплям, перекрывающим даже отдалявшуюся перестрелку, а также по слабым атакам на вереницу машин — губернатор еще держался. Бульдозер Дживс наконец‑то проложил дорогу конвою, однако скорость возросла не настолько, чтобы полностью оторваться от орков. Боргар все чаще оглядывался назад, где под голограммой с черепами и гвардейцем метались вспышки орочьих масляных ламп, редких прожекторов и выстрелов. Небо посерело, предвещая скорый рассвет. Арбитр полез на крышу гантрака и в тот момент, когда он подтянулся на приваренных скобах, голограмма дрогнула, рассыпалась на множество разноцветных прямоугольников. Остался лишь часто мигающий конус белого света, устремленный в небо. Он продержался секунд пять — шесть, а затем погас. Жуткие торжествующие вопли зеленой орды, невидимой в темноте, отразились от облаков, словно вой демонических созданий Варпа.

Из оружия у Боргара остался небольшой лазпистолет, подобранный у трупа, да еще нож. Арбитр посмотрел вперед, по ходу движения конвоя, затем оглянулся назад, откуда теперь неизбежно начнут 'набигать' освободившиеся нобы. Тоскливо выругался, оценивая шансы.

— Скорость не снижать, пробиваться вперед, любой ценой, — приказал он по воксу. — Остановившиеся машины сбрасывать с дороги, людей принимать на ходу. Отставших не ждать.

Слова тяжелого приказа дались неожиданно легко. А противник не замедлил явиться. Судя по всему, губернатор со своей гвардией выкосил наиболее организованных и боеспособных нобов. Оставшиеся желали драки и грабежа, но относительно трезво соотносили силы с возможностями. Поэтому "гарцующие" на границе видимости орки пока скорее демонстрировали присутствие, нежели реально атаковали. Впрочем, никто не обольщался относительно будущего.

Конвой набрал относительно приличную скорость — километров пятнадцать в час, но этого все равно было недостаточно. Поддерживать такой темп могли даже пешие орки, а сюда, похоже, собрались все мехбанды континента. По крайней мере так казалось прорывающимся людям. Вопли зеленошкурых, сопровождавшие конвой, становились все громче и организованнее. Да и обстрел усиливался с каждой минутой. Насколько понял Владимир, сейчас с вражеской стороны решался вопрос, чьи гретчины первыми побегут разведывать силу ответного огня.

Минут на пять обстрел людских машин практически прекратился, зато масштабная перестрелка полыхнула справа по флангу — очевидно там возникли прения относительно дальнейших действий. Пальба стихла так же быстро, как и началась. Очевидно был достигнут некий консенсус, потому что практически сразу на машины из темноты ринулась толпа галдящей и палящей во все стороны (и в тыл тоже) зеленой мелочи. Бежали без особого энтузиазма, и оркам побольше даже пришлось пару раз бабахнуть из стрелял, чтобы прибавить темпа "штрафникам". Гретчинов расстреляли достаточно легко, не понеся сколь‑нибудь существенных потерь.

Боргар начал понемногу надеяться, что все еще обойдется. Близился рассвет, и хотя было очевидно, что орки вряд ли уподобятся могильной нежити, убоявшись солнца, мысль о солнечном свете немного успокаивала. Все‑таки люди традиционно лучше дрались днем, в отличие от орков, которые одинаково хорошо видели в любое время, кроме сумерек.

Последующий час прошел в странной тишине. Нет, раз пять или шесть орки пытались 'набигать', но это ответственейшее в жизни каждого орка мероприятие почему‑то осуществлялось на уровне детского утренника. Боргар уже прикидывал, не сходить ли в контратаку с десятком добровольцев, но тут заорал часовой с левого фланга. Над твердым, как камень, отполированным ветрами сугробом появилась орочья башка, а потом, с уханьем на пять или шесть голосов, из‑за сугроба выкинули здорового сквига, обвешанного какими‑то сумками. И сквиг, радостно вереща, побежал к грузовикам.

— Танкобой! — одновременно с арбитром заорали несколько голосов, и все, кто видел сквига, принялись вразнобой палить по нему. Но попасть в быстро петляющего гаденыша оказалось нелегко. Кто‑то заорал 'Ложись!' и Боргар ничком бросился на крышу.

Звука он не услышал. Просто мир вокруг стал нерезким и наполнился звоном, а металл под боком показался особенно твердым и холодным. Арбитр медленно, с трудом, привстал на одно колено и увидел осевший на бок грузовик с вмятой броней, двух стрелков, убитых на месте, и оглушенных людей. Когда в голове немного прояснилось, Владимир наконец заметил орущих набигающих нобов. То есть арбитр понял, что зеленые громко орут, по разинутым пастям и брызгам мутной пенистой слюны, срывающейся с клыков. Звуки безуспешно стучались в уши контуженного арбитра.

Кованый крюк зацепился за борт машины, ноб полез на грузовик, скалясь и вопя. Боргар пристрелил его в упор и уронил пистолет с пустой батареей. Остался только нож. Мертвый орк так и не выпустил крюк и повис за бортом, как большой серо — зеленый мешок, стучась башкой о металл при каждом рывке машины. Но рядом уже лез другой, потрясая каменным топором.

"Я плохой командир" — подумал Боргар, пытаясь удержать нож в дрожащих пальцах и удивляясь, как легко складываются мысли, несмотря на звон в ушах и вату в голове. — "Из меня вышел плохой командир… Может и правильно, что сдохну вот так, в одиночестве и глупо".

Ноб наконец залез на борт, покачался на коротких тумбообразных ногах и с рычанием занес топор, скалясь улыбкой в полсотни зубов. А затем умер. Пулеметная очередь пришла откуда‑то сбоку и снизу, разметав череп и верхнюю часть торса орка в рваные ошметки.

* * *

— Ты живой?! — Хаукон потряс за плечо человека в плаще арбитра, которого объединенного усилиями стащили с крыши грузовика на моторный отсек командирской Химеры. У человека тряслась голова, из ушей текли струйки крови. Уве мимоходом отметил, что у предполагаемого арбитра странные глаза без ресниц и очень яркой радужкой, но почти сразу забыл об этом занимательном феномене. Парни Готала носились вдоль конвоя, вереща и расходуя боеприпасы самым шумным образом. Две Химеры шли по обеим сторонам вереницы машин, буквально расчищая обочину от вражеских нобов огнем пулеметов.

— Совсем плохой, — констатировал с мрачным неудовольствием комиссар и, прежде чем Холанн успел спросить, чем 'плох' арбитр, отвесил человеку в плаще две хороших, крепких затрещины. Тот дернул головой и наконец сфокусировал на Тамасе все еще мутный, но уже более — менее осмысленный взгляд.

— Живой? — повторил Хаукон, перекрикивая шум стрельбы. Пулеметы в исполнении Иркумова получились громкими и 'плюющимися', поскольку нормальный пламегаситель механик изобрести экспромтом банально не успел, да и подгонка деталей оставляла желать лучшего.

— Д — да, — проскрипел арбитр.

— Владимир Сименсен? — уточнил Тамас.

— Да, — повторил арбитр, уже достаточно четко.

— Мы пришли, — сообщил комиссар, не уточняя, кто именно, но контуженный понял и так.

— Слава Императору, — прохрипел арбитр, сплевывая розовую пузырящуюся слюну — верный признак сломанных ребер и отбитых легких. — Значит, вы нас все‑таки встретили… Не бросили… А мы боялись, что базу придется штурмовать.

— Не придется, — мрачно пообещал комиссар, крутя головой в черной фуражке.

Небо посветлело, а тьма поблекла, обретя приглушенный сероватый оттенок. Горизонт отметился четкой линией, словно прорисованной одновременно углем и алой краской. Рассвет подступил совсем близко.

— Что‑то не так, — пробормотал, озираясь, Тамас. — Что‑то не правильно. Орки так не атакуют. Слишком слабо и неуверенно.

— Они… нас… проверяли, — медленно и чересчур громко выговорил арбитр, ожесточенно растирая уши. Похоже он плохо слышал от контузии.

— Орки редко что‑либо проверяют, — быстро отозвался комиссар. — Тем более, когда тут столько добра при слабой охране. Если на вас нападали так слабо, это значит, что основная молотилка идет где‑то в другом месте.

— Где? — спросил Уве, уже предугадывая ответ.

— А ты угадай, — ощерился Тамас в чисто орочьей ухмылке. — Кто здесь настолько страшный, чтобы отвлечь зеленых парней?

Холанн машинально сложил руки аквилой, но ничего не сказал. А комиссар долго и витиевато выругался. Уве сначала подумал, что Хаукон выражает отношение в текущему положению дел, но ошибся. Тамас сделал движение рукой, будто выловил из воздуха невидимое насекомое, махнул кулаком и повторил длинную матерную тираду.

— Снег, — прошептал Холанн, в свою очередь вытягивая вперед ладонь. На черную ткань перчатки комбинезона пустился белый пушистый мотылек — большая снежинка. Она почти сразу растаяла большой каплей, но за ней последовала другая. И третья.

— Снегопад, — подытожил Тамас. — Начинается снегопад. И сильный.

Одна из Химер сдавала назад, к голове колонны, стараясь не зацепить машины. Пулемет на башне отстреливал короткие — в два — три патрона — очереди, скорее для острастки. Вторая БМП рычала двигателем на противоположной стороне, ближе к хвосту конвоя.

С лязгом и грохотом подлетела пятиколесная повозка Готала, резко остановилась с разухабистым поворотом на девяносто градусов, буквально окатив снегом Химеру, как лодка на морской волне. Мехбосс потряс трофейными сникротовскими мечами и что‑то проорал на своем языке.

— Идет орда, — перевел комиссар, почти не изменившись в лице. — Прямо по дороге, из Танбранда. По вашим следам.

Готал сказал, точнее проревел еще пару коротких фраз.

— Идут быстро, километров… — Тамас запнулся. Переводя в уме орочьи меры длины в метрическую систему. — Километров пятнадцать в час. Хреновы лошади…

Кто такие 'лошади' Уве не понял, но и так было очевидно, что это нечто быстрое и опасное.

Арбитр, относительно оклемавшийся, бросил несколько коротких слов в пустоту. Судя по дальнейшему молчанию и отсутствующему взгляду, он связался по воксу с невидимым адресатом и теперь слушал ответ.

— Извиняй, Хаук, — прогудел мехбосс со своего 'трона', с лязгом складывая ножи на решетчатую платформу. — Побить человеков — это нормально. Подраться с братвой — тоже нормально. Но махаться с мертвыми бродилами… Нет, тут я не участник.

— Это соответствующим образом скажется на наших будущих деловых отношениях, — с непроницаемым видом сообщил Тамас, глядя на босса снизу — вверх, но с отчетливой угрозой.

— Сначала выживи и вернись на базу, — отозвался Готал. — Потом поторгуемся заново. Только вот… — вождь глянул на восток. — Думаю, договариваться я буду уже с твоим преемником.

— Как знаешь, — Хаукон отвернулся, мгновенно потеряв видимый интерес к орку. Впрочем, Уве отметил, что силовую косу Тамас держит наготове.

— Бывай. Может еще встретимся, — сумрачно пожелал Готал и гортанно заорал на всю округу, созывая своих.

— Что будем делать? — спросил Холанн, когда 'колесница' мехбосса умчалась в сторону, оставляя широкий след на снегу.

Комиссар смерил взглядом чуть пошатывающегося, но уже вполне устойчивого арбитра.

— Добровольцы найдутся? — коротко спросил Тамас без лишних слов.

Арбитр прищурился, вглядываясь в лицо собеседника.

— Ты комиссар? — неожиданно спросил он. — Хаукон Тамас?

— Да, я, — нетерпеливо ответил означенный Тамас. — Это важно?

— Н — нет, — вымолвил арбитр после короткой паузы, во время которой он словно боролся сам с собой. Так, словно хотел что‑то сказать, нечто крайне важное, но решил отложить на потом, в более спокойный час.

— Отлично. Повторю, добровольцев найдешь?

Поняв, что арбитр все еще туговато соображает после контузии, комиссар быстро разъяснил:

— Снег будет, много снега. Конвой снова пойдет со скоростью медленного пешехода. Орда нагонит раньше, чем доберетесь до Волта.

Арбитр глубоко вдохнул и выдохнул. А затем сказал:

— Найдем. Эх… Жаль, минами не смогли запастись…

И Холанн подумал, что, наверное, ему все‑таки придется нарушить обещание, данное Туэрке…

* * *

Солнце выкатывалось из‑за горизонта, неожиданно быстро и решительно. Казалось, только что выглянул самый краешек короны, но вот уже почти пятая часть алого диска уверенно показалась в лазурном небе. Алое и лазурное — очень чистые, почти неестественные в своей естественности цвета затопили мир. Однако ненадолго — снегопад, начавшийся тихо, будто несмело, быстро набирал силу. Снежинки собирались в пушистые хлопья, которые опускались на землю, медленно кружась в немом танце. Белое одеяло скрывало обломки, гильзы и трупы.

Похолодало, но не существенно. Пару раз Уве едва не впадал в ступор от нехватки углекислоты в атмосфере, но организм, подстегиваемый напряжением, буквально заставлял глотать драгоценный воздух, насыщая кровь кислородом.

— Химеры по центру! — командовал комиссар. — Фланги углом, 'галкой', чтобы не обошли!

— Затем по очереди все ко мне, с левого фланга и далее, по два человека, — тише, но вполне уверенно дополнил арбитр Сименсен. — Каждому чашку бульона и три галеты. Все, кроме часовых, имеют время обедать.

— Амасек будет? — спросил кто‑то из гарнизонных. Голос звучал весело, но с чуть заметным надрывом, так, словно спрашивающий забивал демонстративным весельем страх. Впрочем, так оно наверняка и было.

— Амасека плеснем каждому по возвращении, — веско пообещал Тамас.

— По нормальному то хоть плеснете? Или по-'пайковому'?

— Не боись, — с полным пониманием важности вопроса ответил Хаукон. — Так отмерим, что из задницы польется. Мы его заслужим, каждую каплю.

— Без выпивки жизнь не в радость, — а это вставил кто‑то из конвойных, кажется энфорсер. По крайней мере на нем был изорванный плащ и дробовик Арбитрес. И голос более уверенный, этот человек действительно шутил, без задней мысли.

— Амасек сам собой появляется там, где солдаты, — в тон шутнику ответил Хаукон. — Но не сразу. Вот навешаем коварному врагу, тогда уж!

— Э, неправда ваша, господин комиссар! Наоборот, солдаты самозаводятся там, где есть харч, выпивка и э — э-э… — энфорсер запнулся.

— Женщины, — милостиво поддержал хохму Тамас.

— Вот, 'отец солдат', сразу видно, — одобрительно хмыкнул немолодой уже боец. Кажется, Спенсер Махад или что‑то в этом роде, Уве вспомнил его мимоходом.

На этот раз посмеялись от души и все. Или почти все. Юмор выдался непритязательным, но все же отчасти смягчил и разрядил томительное ожидание. А затем, когда арбитр уже заканчивал раздавать бульон, примчались дозорные с одной лишь вестью.

'Идут!'

Они идут…

Комиссар быстро дожевал холодную и твердую, как подошва, витаминизированную галету, окинул взглядом оборонительную позицию.

Химеры, как и было приказано, встали на дороге треугольником 'на два корпуса', образовав опорный узел. Будь противником орочья банда, Тамас не рискнул бы ставить бронетехнику плотно, бок — о-бок, но сейчас враг был совсем иным, и комиссар сделал выбор в пользу возможности массировать и координировать огонь. Два гантрака поставили на флангах, как бы замыкая пехотные цепи, человек по тридцать на каждой стороне. Получилось нечто вроде угла, который опирался вершиной на дорогу, указывая на восток.

— Мне что делать? — тихо спросил Уве, подойдя к Тамасу вплотную. Комендант крепко сжимал в чуть дрожащих руках укороченный лазган.

— Что хочешь, ты уже все сделал, — так же негромко ответил комиссар, взвешивая на весу свое жутковатое орудие. На лезвии косы не осталось ни капли орочьей крови, хотя Тамас зарубил по меньшей мере двоих — это только те, за кого Холанн мог поручиться с полной уверенностью. Словно коса выпила кровь врагов. — Только учти, лазер отдачи не дает, но при стрельбе ствол вибрирует от работы охладителя. Так что ставь на одиночный и целься лучше.

— На одиночный… — чуть растерянно повторил Уве, рассматривая винтовку.

— Вот этот рычаг, сдвинь в среднее положение, — шевельнул бровью Хаукон, и Холанн понял, что комиссар пощадил его репутацию, не показывая всем беспомощность коменданта в обращении с оружием.

После короткой борьбы Уве победил бездушную технику, найдя нужный переключатель и установив в рекомендуемую позицию. А затем побрел вперед, к передовой Химере. Тамас глянул ему вслед, вздохнул и пошел на правый фланг, закинув косу на плечо. На левом фланге орал хриплым и надтреснутым голосом арбитр Сименсен, обещая все кары Бога — Императора нерадивому идиоту, который сделал что‑то ненадлежащим образом. Что именно — Уве не понял, но ориентируясь по спокойствию остальных решил, что все идет должным образом.

Снег падал все гуще, видимость стремительно ухудшалась. Солнце скрылось за пеленой туч и туманной дымки. Химеры и грузовики зажгли прожекторы, пробивая молочно — белую стену метров на тридцать не больше. Холанн прошел мимо серого борта передовой машины и шагнул дальше. Он не видел, но чувствовал, как в спину ему уперлись десятки глаз. Не торопясь комендант опустился на колени, затем лег ничком, примостил оружие перед собой, намотав ремень на левый кулак — он подсмотрел это у кого‑то из солдат.

Они идут…

И заслон на дороге — единственное, что отделяет орду нежити от уходящего к Волту конвоя.

Только теперь Уве понял, что его мучает безумная жажда. Комендант украдкой набрал немного свежевыпавшего снега и отправил в рот рыхлый ледяной комок. Зубы заломило, язык сразу онемел. Наверное, подумал Уве, от этого можно простудиться… И мысль показалась ему настолько смешной, что Холанн тихонько засмеялся.

— Комендант с нами, — громко провозгласил за спиной комиссар. Судя по направлению звука, он залез на машину и вещал сверху.

— Комендант впереди всех, он не боится схватки и смерти, он не прячется за броней. И коли так, разве мы можем теперь дрогнуть духом и отступить?

Холанн с трудом подавил приступ истерического смеха. Тихо всхлипнул, протирая лицо холодным снегом, а затем нервический припадок веселья разом прошел, замерзнув, как и кровь в жилах Уве.

Он услышал…

Они действительно пришли.

Глава 32

Тишина… Она обволакивала мягкой невидимой пеленой. Большие лохматые снежинки падали очень медленно, будто нехотя. Они кружились, танцевали в лучах прожекторов, словно стремились продлить каждое мгновение полета. Сильно потеплело, скорее всего температура приближалась к нулю градусов. Во всяком случае Холанн почти согрелся, хотя лежал навзничь, с откинутым капюшоном.

Невесомый шорох просочился между снежинками. Он вился над сугробами тонкими щупальцами, мягко касался ушей, вызывая странную, нервическую дрожь в руках. Из‑за снегопада звуки сильно искажались, поэтому казалось, что шелестит со всех сторон. Это было страшно само по себе. Но хуже всего оказалось понимание — то, что производит этот шорох, совершенно точно не принадлежит к миру людей. И вообще к миру живых. Ни одно живое существо, ни один механизм не могли производить этот звук — накатывающийся, словно неостановимый прибой. Сотни, тысячи ног неустанно, в едином ритме топтали снег, перемешивая многолетний наст со свежевыпавшим слоем.

Холанн почувствовал странное — воздух был непривычно теплым, но каждый вздох будто превращал кровь в жидкий лед. Тело колотила крупная дрожь, пальцы едва двигались. Уве даже снял правую руку с рукояти лазгана, чтобы не нажать ненароком спуск. А вот кто‑то позади — нажал, и яркий красный луч ударил справа и вверх, в небо. Рык Тамаса, выговаривающего нервному стрелку, глухо разнесся над пустошью, увяз в снегу. А затем оказался окончательно заглушен шорохом.

"Сколько же там их…" — подумал Холанн. И впервые попробовал по — настоящему представить "их" воочию. Не получилось, только стало еще страшнее.

— Надеть маски, — скомандовал арбитр через мегафон. — Надеть очки!

Только теперь Уве сообразил, что у него не ни того, ни другого. Защитными очками он не пользовался, маску потерял еще ночью. И отползать обратно — нельзя. Поздно. Комендант потер лицо свободной — правой — рукой, стараясь разогнать стывшую в жилах кровь.

Шуршало все громче. Вернее — мощнее. Затем в белой мгле проступили первые тени — авангард наступающих. Это были именно тени, темно — серые силуэты на бледно — сером фоне. Размытые, не имеющих четких очертаний, они словно застряли на гране двух миров — реального и потустороннего. Но будто все еще колебались, который стоит избрать.

Уве предполагал, что преследователи пойдут по колее, пропаханной на заметенной трассе конвоем. Думал, что поэтому орда неизбежно догонит беглецов из Танбранда — идти по расчищенному пути быстрее, чем ехать через завалы. Очевидно на то же рассчитывали комиссар с арбитром — что заслона на дороге должно хватить. Но призрачные тени возникали всюду, на сколько хватало взгляда. Справа, слева, прямо… Всюду. Они шли с одинаковой скоростью, в одном странном ритме, который скорее угадывался, нежели слышался в шуме шагов. От Черного Города шла не орда, а волна — слепая и чудовищная в своей нечеловеческой целеустремленности.

Комендант хотел помолиться Богу — Императору, но понял, что забыл слова. Хотел вспомнить лицо Туэрки, но в памяти лишь мелькали куцые, оборванные картинки, никак не складывающиеся в образ живого человека.

"Мы все умрем" — осознал счетовод, с четкостью и яркостью пикто — вспышки.

Все умрут. Все, без исключений, до последнего человека. Быстро и страшно.

А дальше все происходило стремительно. А может быть так показалось Уве, который увидел первый в своей жизни настоящий бой, да еще и с таким противником. В любом случае — события разом помчались вперед быстрее сумасшедшего сквига.

Тени продвинулись еще и наконец обрели вполне реальные очертания. Из снежного тумана надвинулись уже не призраки, а настоящие, осязаемые враги, из плоти, пусть мертвой и немыслимым образом искаженной. Когда‑то они были людьми, это было несомненно — отдельные черты прослеживались даже теперь, в ужасающем, еретическом посмертии, оскорблявшем саму природу человека. Но так же очевидно становилось и другое — "когда‑то" и "были". Никак иначе.

Плоть умертвий словно уподобилась податливой глине с которой поработала нечестивая рука безумного скульптора. И у этого демонического мастера безграничная фантазия сочеталась с абсолютным безумием. Среди наступавших на заслон мертвецов не было не одного, кто сохранил бы хоть сколь‑нибудь человеческое подобие. И не было двух одинаковых форм — наверное так выразился бы педантичный и точный в определениях медик Александров. Взгляд охватывал серый строй преследователей, но разум отказывался воспринимать его, спасаясь от безумия.

— Огонь! — заорал комиссар, и настоящий, живой, человеческий голос вырвал Холанна из омута сумасшедшего оцепенения.

Похоже, что суетливо, неумело схватив винтовку, счетовод случайно переключил какой‑то рычаг, потому что лазган ударил веером автоматического огня. И ствол действительно вибрировал, а система охлаждения жужжала в толстом кожухе, впиваясь в уши дрелью дантиста. Но это было уже неважно — врагов было слишком много. Не промахнешься.

Стреляли все и сразу — из гвардейских лазеров, арбитровских дробовиков, охотничьих ружей и городских пистолетов. Пулеметы грохотали, как отбойные молотки, выплевывая сотни пуль прямо над головой счетовода. Сосредоточенный огонь заслона буквально скосил первые ряды наступавших. А затем снег прекратился, разом, буквально в считанные мгновения. Так, будто и прошел лишь затем, чтобы стать декорацией для боя.

— О, Бог — Император, спаси нас… — прошептал Холанн, увидев то, что было скрыто завесой снегопада. Счетоводу стало не просто страшно — ужас сковал его тело и душу. Даже не столько от того, что открылось его взору, сколько от внезапного понимания — сколько утративших человеческую природу и облик чудовищ покинуло Танбранд.

— Комендант! Назад! Затопчут!

Уве не понял, кто закричал, но сообразил, что обращаются к нему. Пятиться не вставая и не разворачиваясь оказалось делом непростым, но счетовод понял, что ноги его сейчас не удержат.

— Огонь! Огонь! — надрывался комиссар Тамас. — Живем, пока стреляем!

Кто‑то вопил, кто‑то рыдал в голос. Истерический вопль прорезал воздух, перемежаясь хохотом и рыданиями — похоже один солдат сошел с ума в считанные минуты. Гильзы с трех пулеметных Химер сыпались буквально дождем, сверкая латунью, желтея пластиком — для ускорения процесса Иркумов штамповал патроны из того, что было под рукой. Истоптанный снег вокруг машин покрылся рябью черных оспин — раскаленные гильзы протаивали его до земли.

Сухо — почти неслышимо на общем фоне — треснули выстрелы из пистолета комиссара. Тамас хладнокровно застрелил двух дезертиров, попытавшихся бежать на запад. На мгновение Холанн ужаснулся, насколько просто, буднично это получилось у Хаукона — комиссар отвлекся от основной "работы" — сделал необходимое дело и вернулся к бою. В следующее же мгновение на коменданта бросился "прыгун".

Размытая серо — коричневая фигура застыла в гигантском, физически невозможном прыжке длиной не меньше десяти метров. Длинные, как у гигантской лягушки ноги подергивались даже в полете, словно тварь отталкивалась от неподвижного воздуха. У чудовища остался только один глаз, точнее два человеческих слились в одно белесое бельмо с крестообразным зрачком.

Время остановилось. Тонкие многосуставчатые руки — точнее уже лапы, с десятком пальцев на каждой — потянулись к лицу Уве. Холанн сам не понял, как он ухитрился задрать ствол и нажать спуск. Винтовка едва слышно щелкнула, мигнула красным индикатором опустошенной батареи. В следующее мгновение — точнее в долю мгновения — короткая очередь из пулемета хлестнула падающего прыгуна, сбив прыжок. Мертвец забился в снегу, размахивая конечностями, как членистыми щупальцами, скрипя и шипя на одной монотонной ноте.

Кто‑то потряс Холанна за плечо и сунул ему в руку батарею для лазгана. С третьей попытки, одной лишь милостью Омниссии комендант сумел‑таки перезарядить оружие. И только после этого сообразил, что надо бы встать с четверенек. Рядом что‑то шарахнуло, как взрыв мины или бомбы — Холанна так и не понял, что именно. В голову ударило, как в колокол — до хруста в зубах и звона в ушах. Перед глазами все поплыло, следующие несколько минут Уве воспринимал как обрывки пиктовой постановки — отдельными кусками.

Пикт — арбитр добивает прыгуна прикладом дробовика, не обращая внимания на брызгающую слизь. Склизкие пальцы подыхающей твари скользят по сапогам и плащу Боргара, не в силах разорвать ткань.

Новый пикт — странное создание, похожее на колышущийся, исходящий желтым потом бурдюк, подбирается к борту Химеры. И с расстояния метра в два начинает самым натуральным образом блевать на стальную гусеницу. Широкая пасть раскрывается, как лепестковая мембрана ожившего топливного шланга, и густая струя сложного фермента извергается на машину. Металл плывет расплавленным студнем, траки мгновенно покрываются оспинами кислотного распада, теряют форму и рассыпаются ржавой мокрой трухой. Тварь убивают, но машина обездвижена, покосилась на один бок из‑за оплавившихся катков.

Смена кадра — в фонтане снега буквально из‑под ног выпрыгивает что‑то длинное, веретенообразное, размахивающее десятком коротких лапок. Нападает на ближайшего бойца и утаскивает под снег на обочине, как хищная рыба — неосторожную полярную мышь в полынью.

Во рту пересохло. Глаза слезятся. Уве снова перезаряжает, на этот раз получается чуть быстрее. Откуда взялась новая батарея? Скольких врагов он уже успел убить и вообще в кого стрелял перед этим? Нет времени думать. Нет времени вспоминать. Люди живы, пока стреляют, ни мгновением дольше, комиссар был прав.

Снова пикт — Хаукон бросается в рукопашную, размахивая косой. Это отчаянный, безумный в своей разрушительной ярости прорыв. Любой враг отступил бы хоть на шаг, но только не чумные. Чудовища не знают, что такое страх или сомнения, потому не способны их испытывать. Комиссар скашивает врагов рядами, но на место каждого дважды умерщвленного сразу встает новый. Столь же целеустремленный, направленный только вперед — к живой плоти.

И тут Холанн увидел, как безумно хохочущий солдат подбирается к комиссару со спины, сжимая длинный кинжал. Помешался ли он окончательно? Кто знает… Уве понял лишь то, что сейчас Тамас будет убит одним из добровольцев Волта. И счетовод бросился на безумца, налетел сбоку, повалил в снег.

Кругом люди дрались с мертвецами, сдерживая неостановимый напор. А у правофланговой Химеры два человека хрипели и выли в ярости, пытаясь задушить друг друга, выбить глаза, разорвать горло. Впервые в жизни Холанн чувствовал не просто злобу, и не ярость. Теперь он испытал ненависть. Настоящую, неподдельную ненависть, сжигающую изнутри страшнее любого пламени. Холанн вцепился в руку с кинжалом, выкручивая ее, пытаясь выбить у врага клинок. Пальцы ныли от боли и напряжения, кровь текла с разбитых губ и сломанного носа.

Новый удар, алый фонтан ударил прямо в лицо коменданту…

— Вставай, дружище! — сказал комиссар — хрипло, лающим голосом, встряхивая косу. Большие кровавые капли осыпались с лезвия. В солнечном свете они сверкнули как неграненые рубины. Свет… Солнце выбралось из‑за горизонта и озарило пустошь мягким светом с ярким розоватым оттенком. Вот и день наступил…

При виде разрубленного пополам сумасшедшего Уве почувствовал, как желудок застрял у самого горла. Только что был живой человек, теперь же он превратился в мертвеца — обычного, упокоенного. Во рту кислота подступающей рвоты смешалась с медным привкусом от крови. Исцарапанное, разбитое лицо опухло и ощущалось как сплошная болезненная рана.

— Хватай нож, — неожиданно спокойно скомандовал Тамас, поднимая косу над головой. — Сдохнем как положено, в рукопашной. Не худший конец…

Холанн откашлялся, кое‑как сглотнул медную кислоту. Тошнота малость отпустила. Настоящий бой оказался совсем не таким, как Уве представлял его. Что происходило, кто кого побил?.. Все было непонятно, рвано, путано. Очевидным и ясным представлялось лишь одно — комиссар был отвратительно прав. Пришло время последней схватки, в которой оставалось только умереть не самым скверным образом.

Эту мысль он додумал машинально, снова опрокинувшись на землю. Прямо перед глазами Холанна оказался серый каток Химеры. Он показался таким надежным, прочным, настоящим… Обычный металл, глубоко утопленный в крупный зернистый снег. Спустя несколько секунд Уве сообразил, что у него странно двоится в глазах — правый зрачок ушел в сторону. Комендант судорожно сморгнул, возвращая нормальное зрение. В голове гудело и гремело — отчасти от контузии. Но только отчасти.

В небе промелькнула длинная тень, похожая на хищную рыбу ахеронского моря. И еще одна, и еще. Хотя возможно это была одна и та же машина, маневрирующая на малой высоте с невероятной скоростью. Нет, все‑таки две. Или больше. Стреловидные силуэты танцевали над полем боя, выписывая сложные кривые, меча вниз огненные смерчи.

Ракеты? Плазма?..

Одно было точно — танцующие стрелы с узкими крыльями атаковали не заслон на дороге. Небесный огонь раз за разом обрушивался на орду, что ломилась вперед, не обращая внимания на потери и новое препятствие. Уве не слышал грохота — счетовод оглох. И почти ослеп — кровь склеивала распухшие веки. Но кругом грохотало так, что слух был и не нужен — от шума даже зубы вибрировали. Холанн яростно потер лицо, но только размазал красную жидкость, которая высыхала, осыпаясь мелкими чешуйками — жар близких разрывов опалил голову.

— Наверное я сейчас снова уверую в Императора, — проскрипел Хаукон Тамас, скорее растерянно, чем с радостью. Комиссар даже не пригнулся, озираясь с косой наперевес. — Тысяча демонов Варпа, а я думал, что чудес не бывает…

Уве потряс головой, чувствуя, что слух потихоньку возвращается.

Орда заканчивалась. Поток умертвий, привлеченных следами конвоя, казался бесконечным. Но боеприпасов у воздушных машин оказалось больше. Целые валы дважды убитых корчились от жара, теряли очертания и таяли смрадной жижей кипящего снега. Поднимались к синему небу плотными клубами дыма и сажи. Исчезали безвозвратно. А стреловидные тени вновь и вновь проносились над землей — очень низко, от силы метрах в десяти — и жгли, непрерывно жгли врагов.

— Это чудо… — прошептал Уве. — Чудо…

— Истинно, — согласился комиссар. — Это действительно чудо.

* * *

— Что ж… вот и все, — тихо сказал комиссар.

— Да, — согласился Уве, пытаясь отдышаться. — Все.

Холанну не верилось, что все закончилось, и тем не менее — так и вышло. Битва завершилась, а он был жив. Жив… И дома его ждала любимая женщина, милая Туэрка. Только теперь, в сердце ледяной пустоши, среди трупов и горелого железа, Холанн решился назвать все своими именами.

Он любит. И любят его.

— Да! — заорал комендант в голос, потрясая кулаками, ликующе вопя в синее небо. Яростное ликование того, кто избежал неминуемой гибели сжигало его изнутри, требуя выхода.

— Я жив! Я вернусь домой! И меня ждут! Я вернусь!!!

— А я — нет…

Холанн все еще не опуская рук повернулся к Тамасу. Комиссар с выражением сосредоточенного, мрачного любопытства рассматривал левый рукав своего плаща, распоротый по всей длине, от плеча до обшлага. Черная кожа была обильно полита красным и серым. Кровью комиссара, смешавшейся с тленной плотью одного из умертвий…

Тамас усмехнулся, криво и страшно, скаля белые зубы, окрашенные розовым.

— Вот ведь непруха, — сказал он скорее себе, чем кому‑то еще.

— Как же так… — растерянно вымолвил Холанн, опуская руки и чувствуя, как холод прокрадывается в душу. — Так не может быть… Не может…

— Так обычно и бывает, — снова усмехнулся Хаукон. — К сожалению, чаще всего именно так. Глупо, нелепо, случайно.

— Пороха, огня, — засуетился Уве. — Прометия… выжечь!

— Уве, друг мой, ты плохо слушал Александрова. Зараза у меня в крови, все. Конец. Мне осталось от силы… мало в общем осталось.

Тамас вздохнул, одернул разорванный рукав, держа руку на отлете, чтобы не забрызгать никого вокруг.

— Но это же… — прошептал Уве и замолк, поняв, что все случившееся только что — не шутка, не розыгрыш, не случайность. Комиссар, который возглавил самоубийственный порыв добровольцев, который спас лично его, Холанна и возможно — конвой из Танбранда — этот человек уже мертв. Убит нечестивым порождением окончательно. Холанну уже доводилось видеть смерть, в самых разных образах. Но только сейчас он до конца познал весь ужас ее необратимости.

— Комиссар… — это сказал незаметно подошедший арбитр Сименсен. Сказал и также, как чуть ранее комендант, осекся, увидев и оценив беду с одного взгляда.

Тамас снял фуражку, осторожно положил на снег. Поднял голову и зажмурился, словно грея лицо в лучах утреннего солнца.

— Мне теперь кажется, я все‑таки где‑то вас раньше видел, арбитр, — сказал Хаукон, не открывая глаз. — Давно, много лет назад. Мы не встречались прежде?..

Сименсен вздохнул, тяжело и, как показалось Уве, горестно. Так мог бы вздохнуть человек, который глушит прорывающееся рыдание. Впрочем, комендант наверняка ошибся и сам это понял — разве может арбитр скорбеть столь глубоко по совершенно незнакомому человеку? Тем более на фоне всех испытаний и утрат недавней поры. Глаза Владимира Боргара сверкали так, будто в каждом зрачке засиял чистейший бриллиант. Или непрошенная слеза… Но опять‑таки, разве был у него повод для слез? Конечно же нет.

— Нет, мы не встречались, — вымолвил, наконец, Владимир Сименсен. — К сожалению, не встречались.

— Жаль, — резюмировал комиссар, открывая глаза. И Холанну показалось, что белки глаз Хаукона чуть посерели, а красные прожилки подернулись черным. Видимо, чума уже начала разъедать тело Тамаса.

— Пожалуй, мне пора, — сообщил Хаукон.

— Куда? — глупо спросил Уве.

— Туда, — комиссар указал в направлении севера. — Мне нельзя оставаться с людьми. Если верить нашему доброму хирургу, я уже болен, но еще не заразен. Однако скоро стану.

Арбитр опустил голову и чуть приподнял лазган.

— Нет нужды, — мягко сказал Хаукон и поднял на ладони термическую гранату. Не боевую, а из обычного инвентаря арктических горнопроходчиков, их использовали для оттаивания мерзлоты и тысячелетнего льда. — Останется только пепел.

Холанн сглотнул, теряясь в собственных чувствах. Комиссар унижал его, ни во что не ставил, угрожал. И все же… после всего случившегося горе разрывало коменданту сердце, словно его родной брат или лучший друг собирался уйти в пустошь, чтобы сжечь свое зараженное тело.

Уве…

Комендант не сразу понял, что Тамас обращается именно к нему.

— Уве, — повторил Хаукон, очень доброжелательно, действительно по — дружески.

— Да, — потерянно отозвался счетовод.

— Не пытайтесь командовать Волтом, это мое напутствие. Вы не сможете. Дело не в личных качествах, а просто в опыте. Оставьте командование… — комиссар смерил взглядом немого арбитра. — Господину Сименсену. Он тоже не ахти какой боец, но умеет организовывать людей. А у вас другое призвание — вести их за собой. Вдохновлять. Из вас вышел бы отличный комиссар. Я оставляю вам все свое имущество, распорядитесь им достойно. И оставляю вам свой… удел.

— Я не справлюсь, — прошептал Уве

— Справишься… друг. Теперь — справишься.

— Я слаб. И я боюсь.

— Да, это так. Но сила человека — не только в его мышцах и костях. И не столько. Сила — в душе. Ты смог переломить страх, превозмочь его. И ты не боишься пойти впереди тех, кого призываешь к свершениям. Когда‑то и я… мог так же…

— Ты смог и сейчас.

— Нет, я набирался решимости и сил у тебя, как и все остальные. Только не показал этого. Решимость происходит из веры. Во что угодно. А у меня веры уже нет. Давно нет. Ни во что.

Тамас махнул целой рукой, решительно, сверху вниз, словно обрубая незримую нить.

— Хватит разговоров. С каждой минутой я становлюсь опаснее. Пора идти.

— Прощай, — потерянно проговорил арбитр, прикрывая ладонью лицо, должно быть от солнца.

Уве не сказал ничего, чувствуя, как предательски увлажнились глаза.

А Хаукон снова улыбнулся, так, как не улыбался на памяти Холанна. Да и никого из тех, кто жил на Ахероне. Спокойно, тепло, как обычный человек с обычными заботами и нехитрыми радостями, а не измученный невзгодами солдат, перешагнувший черту между живыми и мертвыми.

— У меня осталось мало времени, — прошептал Хаукон, будто исповедуясь коменданту и арбитру. — Но все оно теперь принадлежит мне. Не Империуму, не Императору, не гвардии, не долгу. Только мне. До последней секунды.

Уве и Владимир стояли и смотрели, как черная фигура в долгополом плаще уходит все дальше в пустошь. Неторопливо, размеренно, уверенными шагами. Холанн ожесточенно тер глаза. Боргар молчал, страшный в своей печали, необъяснимой для сторонних.

— Солдаты! — крикнул Холанн, пытаясь смахнуть непрошенные слезы, но лишь размазывая по лицу грязь. — На караул!

Холанн не видел, что происходило позади. Не знал, какие команды стоит отдавать в таких случаях. Он просто знал, что поступает правильно. И его поймут.

— Комиссар Хаукон Тамас покидает вверенный ему гарнизон! Он достойно сражался и достойно уходит!

Хаукон развернулся и махнул рукой. Он сказал несколько фраз, негромко, но при полном безветрии каждое слово разносилось очень далеко:

— Один комиссар покидает гарнизон. Другой комиссар берет гарнизон под свою ответственность. Будь достоин своих людей, и сделай их достойными себя.

А затем снова зашагал дальше, в пустошь.

— Троекратное ура комиссару! Троекратный залп в честь комиссара! — приказал Уве.

За спиной жужжали лазеры и гулко, шумно тарахтели пулеметы. Вдали, там, где был лишь серый снег и крошечная черная фигура, вспыхнула искра ослепительного света. Словно крошечная звезда зажглась. Она горела с полминуты, мигая, как спичка на ветру. И погасла.

Все оставшиеся силы Уве сгорели в этих словах. Комендант стоял, чувствуя, как высыхают глаза и полное безразличие затопляет душу. Холанн 'перегорел', сжег все душевные силы в безумном хаосе минувших суток. Теперь ему было все равно, даже случись здесь и сейчас вся мертвецкая орда Танбранда.

Он не видел и не слышал, как темные фигуры обступают его со всех сторон, как солдаты Волта и добровольцы из беженцев боязливо всматриваются в своего вождя, несмело протягивают руки, желая и одновременно опасаясь дотронуться до него.

Затем кто‑то произнес несколько тихих слов. Повторил чуть громче и смелее. За ним подхватили другие, и вот уже все, кто совсем недавно сражался и умирал в бою с орками и жертвами Чумы, скандировали во весь голос:

— Холанн! Холанн!! Холанн Поджигатель!!!

Окружающий мир померк, звуки приглушились, Уве полностью ушел в себя, склонив голову и не обращая внимания на окружающий мир. Поэтому он не увидел и не услышал того, что произошло дальше.

Наступила мгновенная пауза, когда два или три десятка глоток на одно мгновение умолкли, чтобы набрать воздух для нового крика. И в этот миг чей‑то тонкий голос пискнул:

— Нет! Врете! Отец солдат, Комиссар Холанн!!!

И дружный рев вознесся к немому синему небу.

— Комиссар Холанн! КОМИССАР!!!

Глава 33

Спасители не стали являться во всеоружии, ограничившись посадкой одной Валькирии поближе к мачте связи. Однако еще два стремительных силуэта барражировали на высоте около сотни метров по идеально ровной окружности, патрулируя территорию. Время от времени из‑под длинных, очень узких крыльев срывались красные молнии, а в снежной пустоши ощутимо гремело — патрули добивали отдельных врагов, ухитрившихся доползти до базы. И даже неискушенному Холанну было достаточно одного взгляда, чтобы понять — синие тонкокрылые тени, кажущиеся призраками в голубом небе, сделаны не людьми и не для людей.

Приглашение к беседе не заставило себя ждать. Хозяева Валькирии хотели говорить с командованием гарнизона. Иркумов, Александров и женщина по имени Леанор Дживс, прибывшая с конвоем, занимались размещением беженцев и упорядочиванием обстановки. То есть, называя вещи своими именами, пытались хоть как‑то умерить и привести к минимальному порядку чудовищный бардак. В принципе Волт мог принять и разместить всех беженцев, но для этого следовало очень быстро расконсервировать закрытые склады, перекинуть дополнительные мощности от теплоэлектростанции, наладить поточное производство синтетических пищевых концентратов и так далее. Все это требовало времени и драконовских мер по наведению дисциплины, которые взяли на себя медик, стажер Арбитрес и танкист. А Сименсен и Холанн отправились общаться на борт Валькирии.

Холанн не разбирался в моделях и разновидностях летательных аппаратов, он кое‑как отличал геликоптер от самолета, но на этом познания счетовода исчерпывались. Поэтому Уве не знал, что передвижной командный пункт неожиданных спасителей разместился на борту "Валькирии". Холанн просто отметил, что летательный аппарат был велик, внушителен и по виду очень грозен. Солидный агрегат, наверняка для солидных, очень серьезных людей.

А вот арбитр Сименсен отметил, что летательному аппарату самое меньшее лет пятьдесят, но он поддерживается в отменном состоянии. Все оружие демонтировано, грузовой отсек целиком отведен под аппаратуру связи. Следовательно, это не просто Валькирия, а штабная машина связи. Причем являющаяся частью куда более существенной силы, потому что наличие такого аппарата подразумевало необходимость его защиты и прикрытия. Дорогая машина для тех, кто мог позволить себе многое. Кроме этого Боргар оценил беглым, но внимательным взглядом качество отделки машины, присутствие ублаготворенного духа Омниссии и множество иных незаметных, но говорящих мелочей. Значки аквил — не менее трех десятков — нарисованные изнутри на переборке, явно отмечавшие число побед, но над кем?.. Аккуратно привинченные к приборным панелям руны Омниссии, очень правильно даже для техножрецов наложенные печати Механикус. Сглаженные углы раскладных столов и мягкий свет совершенно нештатных, очень хороших и дорогих плафонов. Удобная машина для тех, кто ценит комфорт в ответственной работе.

— Итак, друзья мои… — с этими словами гостеприимный хозяин летающей машины разлил в маленькие металлические чашки что‑то темное, густое и очень пахучее. Наверное, бальзам, настоянный на амасеке, причем очень хорошем. Пока темная струйка лилась в сосуд, Холанн и Боргар внимательнее рассмотрели неизвестного, который представился просто, одним словом — "Октавиан".

Худощавый, с вытянутым лицом, одет в темно — синий комбинезон, плотно облегающий тело. Судя по ячеистой арматуре, проступавшей при движениях под натянувшейся тканью, это была не столько одежда, сколько "поддевка" под полевую броню. На комбинезоне не имелось никаких знаков различий, а пояс не был отягощен ни кобурой, ни даже ножом.

Боргар подумал, сколько радикальных циклов эндокринального омоложения прошел Октавиан — один или два. На вид Октавиану было лет пятьдесят, но взгляд пришельца казался намного старше его лица. Глаза — как темные провалы в сети тонких морщинок, окна во тьму на фоне доброжелательной улыбки.

Октавиан поставил бутыль с бальзамом, завернул пробку. Размашистым жестом пригладил длинные — до плеч — волосы, щедро тронутые сединой самого благородного оттенка, в тон роскошным усам. Закончив это занятие, человек в синем откинулся на низкую спинку складного стула и развел руки в многозначительном жесте. Истолковать его можно было весьма широко, от приглашения выпить до призыва к беседе.

— Итак?.. — повторил Октавиан.

Холанн взглянул на арбитра, молча передав ему инициативу. Сименсен неосознанно скопировал жест Октавиана, подровняв челку. И задал встречный вопрос, несколько удививший Холанна:

— Чем мы могли бы вас отблагодарить?

— Ну что вы! — седой человек в синем комбинезоне протестующе и даже с определенным возмущением поднял ладони. Впрочем, Уве показалось, что в негодовании Октавиана есть некая наигранность. — О какой благодарности может идти речь? Человек всегда должен быть готов прийти на помощь другому человеку.

— Тогда… — Боргар сделал паузу. — Кто вы?

— А вот об этом вы расскажите мне, — губы Октавиана под седыми усами шевельнулись в доброжелательной улыбке.

— Не понимаю, — сказал арбитр. Очень спокойно, с умеренной вежливостью, однако у Холанна даже зубы заныли от напряжения, разлившегося в кондиционированном воздухе Валькирии.

— Я слышал о вас, как об очень умном человеке — пояснил Октавиан. — И теперь мне любопытно, какие выводы вы сделаете на основе…

Он шевельнул ладонью, словно очерчивая незримую окружность. Арбитр правильно понял жест как собирательное определение всего на свете. Холанн сцепил зубы, понимая, что ничего не понимает. И в первую очередь — почему Боргар относится к спасителям с такой настороженностью, как будто к скрытым врагам. А Октавиан, похоже, воспринимает это как должное и даже с некоторым потаенным одобрением.

— Что будет, если я сочту вашу просьбу… неуместной? — Боргар определенно решил пойти на обострение беседы, чем еще больше умножил недоумение Холанна.

— Я буду огорчен, — честно и открыто признался Октавиан. — Очень огорчен.

Теперь в его словах прозвучала угроза, отчетливая, как раскаты грома в надвигающейся грозе.

— Хорошо, — Владимир оценил соотношение сил и счел наилучшим отыграть назад. — Предполагается, что я должен угадать ваше… происхождение?

— И цели, — уточнил Октавиан.

— Но зачем?

— Для начала мне интересно, действительно ли вы столь умны, как гласит молва.

— А есть иные причины?

— Возможно, — неопределенно отозвался Октавиан. — Но они пока не существенны.

— А если я не… угадаю?

— Тогда вы не столь хороши, как говорят. Это было бы печально.

С минуту Боргар и Октавиан сидели друг против друга в молчании. Арбитр хмурился в раздумьях, пришелец благостно улыбался.

— Начнем с того, что вы не мародеры… — наконец предположил Владимир.

— Почему? — живо поинтересовался Октавиан.

— Мародеры, пираты, просто вольные торговцы, все они первым делом думают о прибыли, в силу специфического рода занятий. Искатели удачи не стали бы помогать беженцам и точно не стали бы тратить время на небольшой Волт, когда к их услугам пусть не хайв, но все же мегаполис.

— Хорошее начало, — одобрил предположительно не — мародер.

— Но вы определенно не армия или какая‑то иная официальная структура.

— Предположение?

— Чутье, — мрачно произнес Боргар. — Армейские и прочие милитаристы всегда обрастают характерными бытовыми мелочами и фетишами. У вас их нет.

— Итак, не военные, не часть Администратума, не искатели приключений, — перечислил Октавиан. — Кто же?..

— Все вместе, — теперь усмехнулся уже Сименсен. — Наемники.

— Наемники? — не удержался от возгласа Холанн.

— Но на службе у Империума, — значительно поднял палец арбитр. — Полагаю, Ордо Ксенос?

Октавиан приподнял светлую бровь, повел ей, подобно старому мудрому преподавателю, оценивающему ответ студента.

— Прошу вас, попробуйте, — вместо ответа наемник поднял свою металлическую чашку и отпил, скорее смочил губы, наблюдая поверх блестящего обода за собеседниками.

Уве не притронулся к питью, Боргар с видимым удовольствием выпил.

— Я думаю, дело обстоит следующим образом… — задумчиво начал арбитр, поставив пустую чашку. — Губернатор Теркильсен, да упокоится он с миром, в свое время высказал предположение, что Ахерон принесен в жертву. Идет большой, очень большой флот — улей ксеносов — пожирателей, который заденет планеты людей, но его основной удар придется на миры Тау. И для того, чтобы синелицые не всполошились раньше времени, наш субсектор списан заранее, как приемлемые потери. Тираниды пройдут смертной косой по Тау, Гвардия и Космодесант добавят по возможности. Сплошная выгода… малой… ценой.

Последнюю фразу арбитр выговорил с расстановкой, тяжело.

— А сейчас те, кто причастен к этому гениальному плану, хотят посмотреть, как он реализуется. Но очень осторожно, буквально одним глазом сквозь замочную скважину. И этот глаз — вы, приглашенные со стороны специалисты. Я прав?

— Не совсем, — очень серьезно ответил Октавиан, почти без паузы, без улыбки. Но и без прежнего легкого, но вполне явного высокомерия. Ответил, как равный равному. — Хороший анализ, но вы допустили существенную ошибку. В этом случае с нами не было бы…

Октавиан поднял руку. указывая в низкий стальной потолок.

— Тау?.. Сами собой?! — Боргар даже не пытался скрыть ошеломление. — Я думал, трофейная техника…

— Вы зашли с верного направления, но ошиблись в посылках. На самом деле в Империуме среди прочих разногласий, постоянных и тактических, имеется традиционный раскол относительно… — наемник пошевелил пальцами, словно сплетая в воздухе нужное слово. — Меры допустимого ущерба, так, наверное, точнее всего. Одни полагают, что Империум Человечества немыслимо велик и в силу этого непобедим. Поэтому ради причинения ущерба ксеносам можно жертвовать мирами и населением. Это, безусловно, чувствительно и затратно, но у Высоких Лордов Терры — много. Главное, чтобы враги закончились раньше, чем у Империума — планеты и люди. Другие считают, что дорога в миллион световых лет всегда начинается с одного малого шага. Путь уступок и жертв во имя высоких целей — это путь новой Ереси, которую мы готовим своим потомкам. Никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя жертвовать малым ради большего, потому что придет день, когда большее будет принесено в жертву малому. Каждый мир под дланью Бога — Императора и людей есть бесконечная ценность, которая должна быть сохранена любой ценой.

Октавиан умолк и выжидательно глянул на Сименсена. Арбитр понял, что сейчас его очередь скорректировать выводы. Комендант Холанн сидел бледный, как мороженый утопленник с подводного сейнера, с абсолютно пустым, ушедшим внутрь взглядом. Он словно вел диалог с кем‑то внутри себя — яростный спор двух непримиримых начал.

— Надо думать, в этот раз вторая партия проиграла первой… — предположил Боргар, не обратив внимания на терзания коллеги коменданта. — Но проигравшим очень хотелось бы знать, что же здесь происходит. И тут на сцене появляетесь вы… То есть я неправильно определил стороны. Вы не подсчитываете выгоду от списания Ахерона и других миров. Вы определяете ущерб, чтобы после предъявить его торжествующим соперникам.

Октавиан ничего не сказал, но Боргар прочитал ответ в его улыбке.

— Союз с Тау был изначальным? — спросил Владимир.

— Конечно нет, — поморщился наемник. — Случайная встреча у… одной из планет, которые нам надлежит негласно проинспектировать. Синелицые слишком долго думали, что имеют дело с отдельными стаями тиранидов, но теперь начинают подозревать, что это всего лишь авангард единой чудовищной орды. Мы называем ее 'Горгона'. Со стороны Тау было вполне логичным отправить собственных разведчиков, в том числе и к ближайшим соседям.

— Временный союз лазутчиков ради общей цели? — теперь поморщился арбитр.

— Вас это удивляет? Сейчас нам, то есть моей группе, нечего делить с Тау, как и им со мной. Зато мы можем помочь друг другу, используя сильные стороны каждой команды. Наша навигация в космосе, их беспилотные самолеты, которые вы уже видели в работе, а также спутники разведки у планет. Взаимная выгода.

— Отлично… Однако у меня возникает естественный вопрос, — Боргар помолчал, не то собираясь с силами, не то готовясь огреть собеседника чем‑нибудь тяжелым в случае неудачного поворота беседы.

— Теперь моя очередь угадывать, — заметил Октавиан. — Вы нервничаете от того, что приобщились к тайнам большой политики?

— Я не понимаю в целом сути этого разговора, — сухо сказал арбитр. — Это напоминает извращенное развлечение перед запланированной казнью.

— Как я уже сказал, мне было интересно, насколько вы умны, — напомнил Октавиан. — И какие выводы сможете сделать из скудных посылок. Не сказать, чтобы я чрезмерно впечатлился результатом, все‑таки до истины вы не дошли. Но и не разочаровался.

— Да, я несовершенен, как любое дитя Бога — Императора, — размеренно согласился Боргар. — Что дальше?

— Второй же причиной нашего душеполезного разговора была попытка донести до вас некоторые факты объективной реальности. На тот случай, если вам все же удастся покинуть Ахерон и звездную систему.

— Если? — выделил Сименсен.

— Да, если, — повторил Октавиан.

— Вы не поможете, — сказал Боргар. Не спросил, не попросил, а отметил, как данность.

— Нет. Мы не в силах. Разведка не занимается эвакуацией и решением войсковых задач. Мы можем оставить вам кое — какое оборудование, обновить карты с учетом данных спутников Тау, дать раскладку, где еще теплится жизнь, а где вымерли все. Но не более того.

— А… Тау? — внезапно спросил Холанн.

Арбитр и наемник уставились на него.

— Тау могут кого‑то забрать с собой? — негромко вымолвил комендант.

— Хм… — задумался Октавиан. — Возможно и могли бы… Признаться, не думал об этом. Просто беженцам, самим по себе, они помогать не станут, однозначно. Но если кто‑то присягнет этому их Высшему Благу… Думаю, это было бы возможно. Но найдутся ли те, кто решится?

— Я не понимаю, в чем беда, — честно признался Уве.

— Господин Холанн, — мягко вымолвил Боргар. — Дело в том, что у синелицых есть свой, как бы это сказать… своя версия или пародия на Имперское Кредо. Неистовая вера и жизненный устав в одном лице. Это называется Высшим Благом. Тот, кто присягает ему, присягает ксеносам и добровольно отвергает любовь Императора. А кроме того, из Блага нельзя взять и выписаться, это навсегда — и поверьте, у синих есть надёжные методы соблюдения этого правила, весьма далёкие от ложно приписываемой им 'гуманности'. Поэтому тот, кто отправится с Тау, если это вообще возможно, никогда не вернется обратно. Его не отпустят там и немедленно убьют здесь. Вы думаете, найдутся желающие такой судьбы?

— Я не знаю. Но мне кажется, нужно спросить хотя бы у родителей с детьми.

— Господин комендант, ваша вольность трактовки имперских догм одновременно восхищает и пугает, — Октавиан дважды хлопнул в ладоши изображая сдержанное рукоплескание. — Вы то ли прирожденный политик с очень гибким моральным стержнем, то ли еретик, который наконец‑то смог раскрыться в полной мере.

— Возможно, я просто дурак, — отрезал Уве.

— Это вряд ли, судя по тому, что я видел, — посерьезнел Октавиан.

— Давайте вернемся к нашим сквигам, — настоял арбитр. — Вы хотели донести до нас некоторые душеполезные факты объективной реальности…

* * *

Уве открыл шкаф, небольшой, явно самодельный, из тщательно проклеенных пластиковых листов темно — бордового цвета. Сам Холанн никогда не стал бы использовать такой цвет для домашней мебели, но, должно быть, у Тамаса были свои представления о красоте. Или такая окраска напоминала ему о чем‑то…

Вещей у комиссара оказалось очень немного. Запасные магазины для пистолетов и три коробки патронов, немного обычной одежды, походный санитарно — гигиенический набор гвардейца. Еще стандартный набор выживания на Ахероне — углекислотная маска, принадлежности для починки комбинезона. Больше ничего — ни пиктов, ни памятных вещей, ни писем. Как будто и не жил человек…

Единственное, что выбивалось из общего безликого ряда — очень красивый ящик из темного полированного дерева, покрытого прозрачным лаком. Длиной примерно метр или немного меньше, с изящной резьбой на крышке. Внутри ящичек темнел черным бархатом подложки и пустыми ложементами. После некоторого раздумья Холанн сообразил, что это, скорее всего, хранилище для силовой косы, которая разбиралась на три части. Ящик не походил на серийную вещь, он выглядел как очень дорогая и штучная работа. Подарок родных или сослуживцев? Кто теперь скажет… Никто.

На простой металлической вешалке, сделанной из куска стальной проволоки, висел кожаный плащ. Двойник того, который надел комиссар накануне, только без кушака и более потертый, его явно долго носили. Кое — где на прочной коже остались следы ожогов, тщательно замазанные однотонным колером. На левом рукаве и правой стороне груди виднелись очень аккуратно заштопанные прорехи.

Уве снял плащ с вешалки, подержал на вытянутых руках. Кожа казалась тяжелой и теплой. Что видела эта одежда за свою долгую жизнь с таким хозяином? В каких переделках побывала, что могла бы поведать о комиссаре Тамасе? Осторожно, словно плащ мог ударить током, Уве надел его, расправил лацканы, одернул рукава. Одежда оказалась чуть длинноватой, но в остальном неплохо подошла тщедушному коменданту. Да, ведь Хаукон был тоже не слишком мускулист. Что он говорил о своем происхождении?.. Кажется, мир высокой гравитации и малого содержания кислорода.

Холанн медленно, одну за другой — сверху вниз — застегнул черные матовые пуговицы, все шесть. Плащ был чуть притален, поэтому даже без кушака или пояса не выглядел как роба или маскировочная накидка. Уве повернулся к зеркалу в простой железной раме у двери. Из зеркального прямоугольника на Холанна глянул совершенно незнакомый человек, чье лицо посинело от кровоподтеков. Седой и словно выстуженный ледяным арктическим ветром. С глубокими впадинами глазниц и мрачным, очень недобрым взглядом. Черная кожа бывалого комиссарского плаща смотрелась не как маскарадный костюм — что было бы неизбежно еще два месяца назад — но как вполне органичная деталь образа. Этот неизвестный Холанну человек мог приказать убить кого‑либо или же исполнить приказ собственноручно. Мог отправить людей на смерть, сам же и возглавив их. Он мог все то, о чем лишь мечтал неприметный и неинтересный счетовод, мелкий служащий первого разряда в Службе Взысканий. Холанн все‑таки стал чем‑то большим. Но не было ему от этого счастья…

Уве положил ладони на лицо, провел пальцами от лба к подбородку, минуя наклейки пластыря. Словно старался разгладить, снять это чужое лицо недоброго, злого незнакомца. Попытался улыбнуться, но тонкие бесцветные губы отражения лишь скривились в мрачной ухмылке. И с ослепительной, окончательной ясностью Холанн понял, что его прежняя жизнь действительно закончилась. Здесь, сейчас.

— Тебя убьют, — негромко и печально сказала Туэрка. — Империум убьет. За это…

— Вряд ли, — Уве поднял воротник и оценил, как он прикрывает шею. Нащупал на левом рукаве скрытый клапан и длинный узкий карман. Сюда можно будет удобно вложить стилет без гарды — незаметно и легко воспользоваться.

— Вряд ли. Я не объявляю себя комиссаром, не надеваю регалий, не подделываю документов. Я всего лишь ношу его одежду… и вдохновляю людей на подвиги.

— Они не будут разбираться. Тебя обвинят в присвоении титула и убьют.

— Возможно.

Уве поднял со стола пояс с большой металлической пряжкой и кобурами. Примерил на себя и счел, что придется провертеть еще одну дырочку, а в остальном вполне пригодно.

— Возможно. Но я рискну. Проблемы надо решать по мере их возникновения. По крайней мере в наших условиях. Один комиссар покинул гарнизон, другой занял его место. Нам будет проще управляться с Волтом и толпой беженцев.

— О чем сказал этот… с Валькирии? — спросила Гайка.

— Главным образом о том, что если нам удастся покинуть систему, не нужно сразу радостно бежать сдаваться в ближайшее отделение Муниторума или штаб Гвардии. Там нас встретят как еретиков. Как и положено встречать беженцев с планеты, захваченной Хаосом. Поэтому имеет смысл сначала связаться с его… нанимателем. Нанимателем того, кто сидел в самолете, я имею в виду.

— Нам дадут защиту?

— Возможно. В обмен на верную и беззаветную службу без прав и обязательств работодателя.

— Тогда нам лучше бежать как можно дальше…

— Сначала нам надо покинуть Ахерон и найти транспорт, способный к межзвездным перелетам.

Холанн отложил пояс, решив вернуться к нему позже. Повернулся к Гайке и улыбнулся ей, надеясь, что теперь получилось удачнее, чем в предыдущий раз, с зеркалом. Положил ей руки на плечи и притянул к себе, обняв.

— Все будет хорошо.

— Я боюсь за тебя, — всхлипнула она. — Я очень боюсь…

— Я же обещал вернуться, — прошептал он в ответ. — И я вернулся. И буду возвращаться снова и снова. Пока ты не перестанешь меня ждать.

— Тогда ты будешь жить вечно, мой… комиссар. Холанн Поджигатель. Отец солдат.

Он лишь крепче обнял ее. И вымолвил, припомнив напутствие комиссара:

— Вечен только Бог — Император. Но все время, что у нас есть, будет принадлежать нам. Сколько бы его не осталось. Только нам с тобой.

Эпилог

Черная сфера диаметром более километра зависла на геостационарной орбите. Ни один огонек, включая обязательные навигационные маяки, не осквернял своим светом ее угольно — мрачную поверхность. Даже отраженный свет бежал от сферы — более тридцати лет объект не покидал теневую сторону планеты.

Формально шар в пространстве принадлежал организации, однако человек, что сидел в самом центре гигантского сооружения, давно привык считать его своим. Своей собственностью, крепостью и арсеналом. Впрочем, такое отношение обладатель переносил и на иные инструменты, кои были отданы в его пользование. Поэтому он был в гневе, хотя тщательно контролировал эту эмоцию.

Небольшая комната, как уже было сказано выше, находилась строго в геометрическом центре сферы и повторяла ее форму. Только условный "пол" был спрямлен для удобства передвижения. Ни единого прибора, экрана или указателя. Даже вентиляционные решетки были тщательно закамуфлированы и дополнительно скрыты гололитическим миражом. Лишь два кресла из темного полированного металла, больше похожих на троны рубленых прямоугольных очертаний с очень высокими и узкими спинками.

— Ты стал строптив, — вымолвил властелин черной крепости, негромко и веско. В словах его сквозил холод, по сравнению с которым на полюсах Ахерона царило тропическое лето. Сухощавая старческая фигура терялась в свободной ниспадающей мантии неопределенного серого цвета. Лицо скрывалось в тени низко надвинутого капюшона. Человек в мантии, более схожей с монашеской рясой, хранил полную неподвижность, поэтому со стороны могло бы показаться, что говорит статуя, высеченная искусным резком из единого серого монолита.

— Позвольте не согласиться, — Октавиан откинулся на высокую спинку, чувствуя ледяной металл. Наемник Инквизиции готов был поклясться, что кресло специально охлаждается, чтобы редкие визитеры чувствовали дискомфорт и проникались ощущением собственного ничтожества. Впрочем, на этот раз хитрая задумка была скорее на пользу гостю — холод успокаивал больную спину, в которой семь позвонков давно были заменены на протезы.

Доведись сейчас коменданту Холанну увидеть наемника, Уве поразился бы изменению. Октавиан остался вроде бы тем же — лицо, иссеченное морщинами и шрамами, орлиный нос, длинные седые волосы. Однако теперь он был одет в скромный и безмерно дорогой костюм из настоящего шелка или очень качественной имитации. На пальце искоренителя ереси сверкал огромный изумруд в тонком золотом перстне изысканной работы. Но самое главное — изменилась осанка, манера движений и разговора. Словно в том же теле поселился совершенно иной человек, иной разум. Теперь Октавиан мог бы сойти за настоящего инквизитора, возможно за высокопоставленного администратора как минимум планетарного уровня. Менее вероятно — за негоцианта, опять же самого высокого полета. И никоим образом он не походил на солдата, которого увидели ахеронцы Волта.

— Ты стареешь, — сухо и все также холодно констатировал человек в рясе. Упоминание о возрасте, сделанное надтреснутым, по — настоящему старческим голосом, прозвучало особенно жутко.

— Ты стареешь. Иногда я задаюсь вопросом, не стал ли ты слишком чувствителен и мягок?..

Вопрос повис с идеально очищенном и кондиционированном воздухе. Наемник терпеливо ждал. Он слишком хорошо знал привычки и манеры своего повелителя, чтобы понимать — замечание риторическое и не окончательное.

— Иными словами, — закончил размышления серый человек. — Нужен ли ты мне по — прежнему?.. Или пережил свою пользу.

— Мне казалось, ранее вам не доводилось разочаровываться в моей… пользе, — Октавиан говорил уверенно и без напряжения, однако с почтением и явно выделяя "Вам" с большой буквы.

— Ранее — да, — негромко согласился серый. — Теперь же…

— Позволю себе уточнить — в чем причина этих сомнений? — если Октавиану и было неуютно, он искусно скрывал это.

— Я — инквизитор. Я — искоренитель ереси, — констатировал старик в рясе. — Ты — мой слуга. Соответственно тебе также надлежит искоренять ересь и скверну, везде и всегда, без устали и сомнений. Был ли ты по — настоящему настойчив и упорен в исполнении этого долга? Или, быть может…

Он оборвал фразу, предоставив собеседнику самому домыслить.

— Понимаю, — склонил голову Октавиан. — Речь о том, что я отпустил Тау? Дал им возможность забрать часть людей?

— И позволил жить этим… ахеронцам…

Рука в широком ниспадающем рукаве шевельнулась, впервые с начала беседы. Обозначила слабое движение в котором, несмотря на скупость, отчетливо читалось неодобрение, граничащее с осуждением. Октавиан слишком хорошо знал, какие формы могло приобретать неудовольствие хозяина сферы, однако на лице наемника по — прежнему не дрогнул ни один мускул.

— Сотрудничество с ксеносами — это я могу понять… обрати внимание — понять, а не простить. Однако те люди… — инквизитор процедил последнее слово с отчетливым презрением и отвращением. — Обитатели планеты, что поражена еретической скверной, будто плод — смертоносной плесенью… Не скрою, мне было бы куда приятнее услышать, что верные слуги не только выполнили мое задание, но попутно проявили похвальную инициативу, особенно учитывая, что сия инициатива вменена им в обязанность.

— Вы знаете, я всегда стараюсь избегать решений, которые могли бы повредить нашему святому делу своей… окончательностью, — Октавиан понял, что теперь ему предоставлена возможность оправдаться. Поэтому он говорил, подстраиваясь под стиль инквизитора — чуть витиевато, но по делу и без лишних отступлений. — Кроме того, я склонен думать, что при конфликте двух обязанностей следует выбрать более… ответственную.

— Думать — не твой удел, потому что в самой возможности размышлений уже заложено семя будущего сомнения, готового расцвести непослушанием, — с откровенным недовольством сообщил старик. — Твоя стезя — точное исполнение моих приказов, как высказанных, так и очевидным образом подразумевающихся.

— Ставки были чрезмерно высоки для попутной схватки, — Октавиан понял, что теперь следует говорить совсем коротко. — Сведения о происшедшем на Ахероне слишком важны, и я не счел возможным напоследок драться с Тау, рискуя всей миссией. И позволил им приобщить некоторых беженцев к Высшему Благу.

— А люди Ахерона? Ты решил, что их не коснулось и не коснется дыхание Хаоса?

Октавиан вдохнул поглубже и крепче ухватился за твердые подлокотники. Спина ныла, несмотря на холод, будто предчувствовала грядущие неприятности.

— Мной управляло… предчувствие. И предсказание Таро.

Инквизитор помолчал, обдумывая услышанное.

— Что же указали тебе карты?

— Как я сказал, всегда стараюсь избегать решений, которые могли бы повредить делу необратимостью последствий. И мне показалось, что эти люди могли бы нам пригодиться, если выберутся с планеты.

— А это возможно? Их спасение.

— Практически нет. Они заперты на своем ледяном мире. Планетарные средства космических перелетов уничтожены, звездная система закрыта для любых посещений.

И тем не менее ты веришь, что они могут сбежать?

— Если нет, мы больше о них не услышим. Если все же найдут способ… — Октавиан помолчал. — Бездомные, нищие, злые, с опытом беспощадной драки. И, что немаловажно, до конца жизни — совершенно бесправные, подозреваемые в сношении с Враждебными Силами. Такие люди нам пригодятся, хотя бы как одноразовый инструмент. Относительно же их действительного отступничества… для этого мы и существуем. Чтобы ни один еретик не сумел пройти сквозь сито нашей веры и нашего пристального внимания.

Инквизитор рассеянно постучал пальцами по креслу. Сквозь ткань звук получился почти неслышимым, очень мягким, как далекий шорох костей в могиле.

— Ранее мне не приходилось разочаровываться в твоих решениях, — вымолвил он, наконец. И хотя в словах старика уже не было ни злости, ни даже осуждения, Октавиан вновь напрягся.

Инквизитор опять выдержал паузу, держа слугу в тревожном ожидании.

— Посмотрим, что будет в этот раз, — донеслось из‑под капюшона. — Надеюсь, что не придется и впредь.

Наемник Инквизиции едва заметно выдохнул.

— Надеюсь, я по — прежнему буду нужен и полезен, — негромко и достаточно церемонно отозвался он. — Нашему святому делу… и вам.

— Надейся, — милостиво позволил инквизитор. — Теперь, что касается дела…

Октавиан правильно понял намеченный оборот и четко отрапортовал:

— Тираниды высадили небольшой авангард, скорее даже разведывательную партию, не более пары тысяч особей. Основная группировка осталась на орбите…

— Дальше! — оборвал инквизитор, и его нетерпение странно контрастировало с прежней морозной невозмутимостью. Октавиану даже показалось на миг, что прежняя выволочка с недвусмысленной угрозой преследовала только одну цель — успокоить нервы старого владыки. И, похоже, эта цель достигнута не была.

— Они приняли обратно несколько ликторов, очевидно с образцами местной органики. Затем бросили разведчиков на планете и покинули систему. Мы следили за группировкой, пока было возможно, своими методами, затем с помощью Тау, у них более чувствительная аппаратура. Но, к сожалению, в конце концов потеряли следы.

— Направление? — отрывисто бросил старик.

Октавиан склонил голову и молча качнул ей из стороны в сторону в жесте отрицания.

— Ушли, — негромким эхом повторил инквизитор. — Что бы это значило?..

— Я не знаю, — честно признался наемник. — Они не стали воссоединяться с основными силами. Но при этом избегали как наших миров, так и Тау. Отряд покинул пределы наблюдаемого пространства.

— Ты свободен, — шевельнул ладонью старик. — Я призову, когда вновь понадобятся твои услуги… и предчувствия.

Октавиан не заставил просить себя дважды. После его ухода инквизитор около получаса сидел неподвижно и, казалось, даже дыхание у него остановилось. А затем тишину сферы пронзил шепот человека в серой рясе, говорящего с самим собой.

— Не вышло. Не удалось… В чем же мы ошиблись?..

Конец

Content

Игорь Николаев
Гарнизон

Часть первая. Время тревог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть вторая. Самый страшный враг

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть третья. Мертвые идут

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Эпилог