Валентин Бадрак

Стратегии гениальных мужчин

«Величие человека можно определить по тому, что он оставил после себя, чтобы оно росло дальше, и побудил ли он других мыслить в новом направлении, а именно с мощью, действующей после него».

Герберт Уэллс

Вместо предисловия

Сотворенное великими творцами или могущественными преобразователями всегда поражало воображение удивительным и порой необъяснимым совершенством, их действия всегда были наполнены необычайным таинством, часто не постижимым современниками, а неистовство их движения к победе всегда приковывало внимание потомков, жаждущих постичь законы успеха. Этих сильных, сосредоточенных людей мы обычно называем гениями и полагаем, что они наделены необыкновенными, завораживающими способностями и магической силой. Мы привыкли отделять их от остального мира, но должны ли поступать таким образом?

Кто такие гении, и в чем удивительный феномен их появления? Провидцы, одаренные способностями преобразования мира свыше, или такие же, несовершенные, люди со всеми присущими им слабостями и пороками? Люди, воспользовавшиеся природным даром, или сумевшие благодаря не совсем понятным остальному миру усилиям достичь более высокой ступени развития человеческого духа?

Как рождались, формировались и, наконец, как достигали вершин успеха признанные таланты – вопросы, на которые вряд ли когда-нибудь удастся найти однозначные ответы. И все же тщательное изучение маршрутов, по которым эти люди взбирались к заоблачным пикам земной славы и признания, анализ их психотехник и жизненных стратегий позволяют увидеть множество закономерностей, обусловивших их успех.

До сих пор исследователи расходятся во мнении относительно причин проявления гениальности. Многие уверены в первичности природной (или врожденной) одаренности, другие – выделяют один либо несколько иных факторов. Многолетнее изучение природы гениальности наиболее выдающихся личностей, заставивших говорить о себе мир, определило следующую позицию автора (вовсе, конечно, не новую): все дети рождаются абсолютно одинаковыми, если только не унаследовали от родителей какие-либо патологические отклонения в здоровье. Понаблюдайте за тем, как ведут себя новорожденные, и вы согласитесь с этим утверждением. Их поведение, сравнимое с требовательностью царей и самовлюбленностью, которую не позволяли себе даже боги, обитающие на вершине Олимпа, – прекрасное тому доказательство. Образно говоря, новорожденные, если и не само совершенство, то пластилин для него. Так что природа мудро позаботилась о нас, дав всем равные возможности (мы не имеем в виду больных детей – это другая тема).

Говоря, опять же, образно, родители начинают писать сценарий жизни своих детей с того момента, как они слились для зачатия новой жизни. Однако, к сожалению, большинство из них – в силу нежелания, незнания, неспособности и отсутствия возможностей – планомерно разрушают и уничтожают шансы своих детей на успех, а еще чаще – и само их желание добиться успеха. Позже к разрушительной деятельности родителей добавляется еще более убийственная работа окружения в лице всех тех, кто оказывается рядом с ребенком и, так или иначе, воздействует на него. Под прессом коллективного воспитания они бесконечно атакуют и травмируют эту, еще только давшую ростки индивидуальность. В конце концов подавляющее большинство таких детей, превращенных несовершенным по сути обществом в его безликие частички, песчинки с примитивным мышлением, можно, опять-таки, образно сказать, попадают в гигантские капканы из рекламы, информационных сетей и глобального телепространства. Любое общество – доисторическое или современное – намеревается вылепить из маленького человека управляемое социальное существо. Биоробота, который с радостью продолжит дело своих предков. И если только увидевшему этот мир человеку в ранние годы его жизни не посчастливится встретить кого-нибудь, кто обладает сильной волей и нестандартным менталитетом, если он не откроет для себя мир серьезных книг, то, скорее всего, он будет обречен на то, чтобы пополнить собой на одну особь самое большое на этой планете стадо, имеющее имя «остальная часть человечества».

Бесспорно, граница между созидающим гением и гением разрушающим, с одной стороны, ничтожно мала, а порой и вовсе не осязаема. Прекрасное граничит с безумием, а желание низвергнуть человечество в пучину войн иногда является плодом высшей воли. Автор судил о людях преимущественно по степени рационального или созидательного влияния на окружающий мир и потомков. А также по степени самореализации личности.

Но не только. Без сомнения, достойны внимания и жизненные пути, назовем их так – разрушителей, людей, добившихся исключительного успеха, ибо природа любого успеха сходна и должна быть рассмотрена всесторонне и по возможности бесстрастно. Внутренний мир ограниченных фанатиков, сумевших увлечь за собой целые народы, интересен для исследования и понимания, ибо доказано, что в человеке конструктивное и рациональное тесно переплетены с деструктивным и разрушительным. Более того, в течение жизни имеет место глубокое взаимное влияние и не менее действенное взаимопроникновение. Если бы жизненный опыт наших героев, способность влиять на массы и волевые усилия на пути к реализации цели были оставлены без внимания, книга не могла бы претендовать на иллюстрацию психологии победителей.

Есть еще один немаловажный вопрос: стали ли гении счастливее, попав в объятия успеха? Или трансформация в их восприятии, которая неминуемо произошла за время прохождения их пути к вершине, сделала их неприступными для критики и равнодушными к восхвалениям? А может быть, на смертном одре, тоскливо оглядываясь назад на беговую дорожку длиною в жизнь, они тихо жалели о добровольном отказе от обывательских радостей и обыкновенного человеческого счастья?

В отличие от многих других авторов, намеревающихся расставить выдающихся людей по степени их влияния на мир или выявить степень гениальности, автор пытался рассматривать каждую из титанических фигур не как легенду и миф, сформированные в современном сознании, но как людей, с присущими им слабостями и недостатками, ошибающихся и спотыкающихся при прохождении своего нелегкого жизненного пути. Несмотря на то что в книге даны краткие жизнеописания гениальных исторических личностей, она не претендует на то, чтобы быть сборником биографических очерков – на сегодняшний день предостаточно замечательных книг-биографий, большинство из которых были использованы автором для детального изучения психологических характеристик людей, осязавших высшие грани успеха. Скорее наоборот: в жизнеописаниях при попытке сохранения общего хода жизненных событий упомянуты лишь те эпизоды, которые дают возможность анализа мотивации той или иной личности, характеризуют гения с точки зрения борьбы за достижение цели и реализации именно его идеи. К этому можно добавить, что порядок расположения жизнеописаний великих людей не говорит о выделении в этой книге той или иной группы вершителей истории и создателей собственных исключительных судеб.

В общем, главная цель этой книги – доказать, что любому человеку подвластна область необъятного, что выси человеческого бытия не являются магическим предначертанием избранных и все еще ждут сильных духом. Так что таким образом мы старались пробудить в каждом человеке желание творить, реализовывать себя. Ведь успех – не фантастические грезы, он подвластен любому и каждому. Человеческие возможности безграничны, и чуть ли не каждый день мы узнаем, что кому-то удалось совершить что-нибудь невероятное – такое, что еще вчера считалось невозможным. В жизни героев нет никакой мистики, и головокружительный успех в итоге никак не связан с врожденными качествами. Вывод напрашивается сам: мифы и легенды были созданы для слабых, чтобы впечатлить их и заставить двигаться в своем желании быть похожими на сказочных героев. И поэтому их воспитательная цель была достигнута лишь отчасти – те, для кого они предназначались, были слишком слабы, чтобы посягнуть на место среди титанов. А кто сумел приблизиться к своему идеалу, неожиданно сам стал для остального мира героем. Рассмотрев же поближе секреты успеха тех, кто его добился, человек обретет новый шанс стать победителем…

Все это так, но титаны даже после детального изучения природы их поступков останутся титанами, однако при этом станет ясно, что мы имеем дело не с высшими существами, которым было предначертано стать мессиями, а с людьми – самоотречениями, самоотверженными, одержимыми.

У автора нет сомнения в том, что существуют некоторые факторы, определяющие появление гения. Наиболее важным из них являются верная психологическая установка, развитие способности генерировать идеи и, самое главное, способность к действию при любых, даже самых неблагоприятных обстоятельствах. Наличие и проявление в жизни этих и некоторых других качеств в жизни признанных гениев автор и старался проанализировать.

Эта книга – для ищущего. Она может стимулировать читателя прислушаться к себе, помочь лучше понять себя и, возможно, определиться в выборе пути. Но она никоим образом не является сборником наставлений, как побеждать. Поэтому в заключение логичным будет вспомнить, что КАЖДЫЙ САМ ОПРЕДЕЛЯЕТ СВОЮ МИССИЮ НА ЗЕМЛЕ.

Глава 1 Рождение идеи. Стремление к совершенству или шаг к безумию?

«Кто никуда не плывет, для тех не бывает попутного ветра».

Монтень

Явление гениальности и героизма для человечества всегда оставалось психосоциальным феноменом, ориентированным более на восприимчивость и воображение общества, нежели на реальность великих людей. Более того, само общество во все исторические периоды своего развития стимулировало поддержание на высоком уровне мифа о герое. Во-первых, это служило мощным воспитательным рычагом. А во-вторых, при определенных условиях этот феномен оказывался еще и способом манипуляции общественным сознанием, которым все больше пользуются нынешние политики и имиджмейкеры. Достаточно примечательно, что изучение феномена гениальности сопровождалось гораздо меньшим стремлением беспристрастно зафиксировать человеческие слабости неординарных личностей, попавших в объектив истории.

Эволюция человечества основана на лидерстве, доминировании и неослабеваемом стремлении к власти. Подобно стадам и стаям животных, возглавляемым вожаками, группы людей на протяжении всего времени существования человека жаждали быть ведомыми. Им нужны были смелые и сильные вожаки, позволяющие выдержать нескончаемую схватку за выживание племени. Взамен же вожакам платили признанием и поклонением. Вместе с ответственностью вожаки получали власть как высшую форму человеческих устремлений. Высшая же форма поклонения – создание идолов – существует и поныне. Исследователь глубин человеческого поведения Альфред Адлер оценивал главную жизненную потребность человека как «жажду превосходства, совершенствования и власти». Нет сомнения, что эта «жажда» является главной зажигательной силой всех устремлений человека в течение всего периода эволюции его развития. Но правда и в том, что наряду с этим неугасимым, заложенным природой желанием человека преследует острая проблема, направленная совсем в противоположную сторону.

Его извечная духовная слабость, рождающая сомнения и боязнь. Действительно, человек по большей части – существо слабовольное и редко готовое слушать себя самого, потому вся его жизнь является бесконечной борьбой нескончаемого стремления к силе со своей внутренней слабостью. Наличие в его воображении общепринятых символов, на которые можно равняться, позволяет ему постоянно сверять курс на протяжении всей жизни.

Поэтому люди сами успешно «создают» героев, придумывая и поддерживая навязываемые им мифы о «великих», целенаправленно «дорабатывая» имеющиеся в наличии «полуфабрикаты» в виде образов существующих лидеров. Любопытно, что чем более цивилизованным становится общество, тем легче оно подвергается манипуляциям и влиянию. Зная эту психологическую особенность человека, можно яснее представить себе мотивацию движения к вершинам успеха победителей, заставивших аплодировать себе мир. Если мы намерены проникнуть в природу гениальности, мы должны изучать любой признанный обществом авторитет прежде всего как всестороннюю личность, которая всегда имеет внушительный набор и положительных, и отрицательных качеств. Нельзя позволить себе видеть известных людей как привычных идолов, чьи туманные и таинственные очертания, овеянные людской молвой, грозно и горделиво, как большекрылые птицы, парят над миром. Лишь отбросив все механизмы искусственной мифологизации личности, можно беспристрастно оценить их сильные стороны и наверняка ответить на вопросы: «ПОЧЕМУ ЭТИ ЛЮДИ ДОБИВАЛИСЬ УСПЕХА?» и «КАК ИМ ЭТО УДАЛОСЬ?».

Леонардо да Винчи

«Сила есть нечто духовное и незримое; духовное, потому что в ней жизнь бестелесная; незримое, потому что тело, в котором рождается сила, не меняет ни веса, ни вида».

Леонардо да Винчи

(15 апреля 1452 года – 2 мая 1519 года)

Великий и одинокий мастер Ренессанса, сумевший раздвинуть границы искусства и науки далеко за пределы понимания современников, воспринимаемый ныне потомками как мыслитель исполинской силы и бесконечной глубины, постичь идеи которого даже сегодня, спустя пять веков, едва ли представляется возможным. Основатель топографической анатомии, непревзойденный инженер и архитектор, философ, художник и скульптор планетарного значения – все это сочеталось в одной удивительной творческой личности, так до конца и не понятой современниками. Творец по сути, он был истинным сыном Земли, так как помыслы Леонардо-ученого были всегда направлены в вечность созидания, а сотворенное им имело и имеет такое неоспоримое значение для последователей целого ряда наук, что, без сомнения, образ, мировоззрение и жизненная философия титана должны тщательно изучаться всеми теми, кто жаждет победы. Над собой. И над временем…

Умершие герои и их идеи всегда более живых окутаны пленительным туманом вожделенного мифа, более мистифицированы и авторитетны, чем создающиеся рядом с нами в одном отрезке времени. Несмотря на легендарность исторического портрета, Леонардо да Винчи все же был человеком и заплатил за свой успех самой страшной для живого существа ценой – беспредельным одиночеством. По словам одного из наиболее известных современных исследователей жизни Леонардо да Винчи психолога Эриха Нойманна, мастер «пребывал в таком одиночестве, какого не знал ни один творческий человек вплоть до Ницше». Скорее всего, он даже не предполагал, какого величия и почитания достигнет его преломляющийся сквозь призму столетий образ. Хотя, безусловно, был уверен, что все же будет достойно оценен потомками, несмотря на забвение при жизни. В любом случае, его творчество было результатом бесконечных волевых усилий сознания, а импульсом или идеей – бесспорно, самое острое, непреодолимое и жгучее из всех человеческих желаний – потребность самовыражаться.

Леонардо родился в семье мелкого чиновника небольшого флорентийского городка. Он был внебрачным сыном, что во многом предопределило дальнейшую судьбу художника. Как утверждает Антон Ноймайр в своей книге «Художники в зеркале медицины», будущий великий живописец находился при матери лишь до полутора лет и, перейдя в семью отца, практически навсегда лишился истинной материнской любви, что, без сомнения, осталось тяжелым рубцом на его личной жизни и особенно на его отношении к женщинам.

Леонардо и его отец были очень далеки друг от друга. Будучи, помимо связи с матерью Леонардо, еще четырежды женатым и имея девятерых сыновей и две дочери, отец даже не упомянул Леонардо в завещании. Из-за того что отец не проявлял подлинного интереса к нему, а связь с матерью, скорее всего, также напрочь отсутствовала, Леонардо рос духовно обделенным, слаборазвитым и исключительно замкнутым ребенком с целым комплексом психологических проблем, а тот факт, что он слишком часто был предоставлен самому себе и научился довольствоваться малым, обретая спокойствие лишь далеко в глубинах собственной души в конце концов предопределил его наклонности. Детское воображение воспринимало отторжение как жуткое и необратимое жизненное клеймо, и это навсегда определило глубокую болезненную интроверсию (самоуглубленность) Леонардо и его особую жизнь в себе, которую можно было бы определить как непрерывное самобичевание и самоуничижение.

Учась в сельской школе, он ничем не проявил себя, и даже напротив, слыл несколько заторможенным, ибо с трудом обучался чтению, письму и счету. Неудивительно, что в школе и среди сверстников Леонардо был изгоем, что подтверждает хотя бы безразличное отношение к нему учителей, которые даже не стали исправлять у Леонардо «дефект» левой руки (что было общепринято), так и оставив мальчика левшой. Тот факт, что незаконнорожденным детям был закрыт путь к университетскому образованию, только содействовал раннему формированию глубоко интровертированного характера, ненасытному поиску пути, который уравнял бы его в правах с теми, кто получил при рождении хоть какие-нибудь стартовые позиции для жизни. А отсутствие знаний латинского языка из-за рокового обстоятельства своего незаконного рождения в течение долгих лет напоминало великому мастеру о том, что он не такой, как все, и побуждало к дополнительным усилиям. Кроме того, есть все основания полагать, что именно отчуждение в семье, отсутствие любви и внимания со стороны родителей привело к стойкому пожизненному комплексу Леонардо относительно женщин. «Даже у обычного ребенка такая ненормальная семейная ситуация, как правило, приводит к определенным отклонениям», – отмечает Ноймайр, имея в виду неспособность художника к нормальному общению с женщинами. Глубоко в детство уходит корнями и другой перекос Леонардо: испытывая почти благоговение перед животными, он, тем не менее, был почти равнодушен к людям; преисполненный душевных мук, он был не в состоянии наблюдать трагедию беспомощной птицы в клетке, в то же время бесстрастно созерцал сцены уничтожения приговоренных к казни людей, чтобы предельно точно отразить мимику на их перекошенных от ужаса лицах. Именно несчастливое, порой даже тягостное детство заставило Леонардо позже назвать человека самым злым из диких зверей.

Будучи всегда один на один со своим одиночеством, юный Леонардо, с одной стороны, искал любого замещения недостающей любви, с другой – жаждал возможностей продолжительного забытья или, другими словами, бегства от реального мира. Пожалуй, нет ничего странного в том, что спасительное умиротворение чаще всего он находил в собственном воображаемом мире романтики и беспредельной мечты, а ключом к этому миру становилась беспрерывная деятельность, все больше захватывавшая его.

Первым психологическим заместителем реальных родителей для Леонардо стал дядя Франческо, прививший ему трогательную любовь к природе и почти неестественное желание освобождать птиц из клеток, чтобы насладиться их упоительной свободой.

Практически не имея никакой возможности делиться своими эмоциями, Леонардо подсознательно шел путем поиска выражения своих чувств, и благодаря полной свободе (обусловленной безразличием окружающих) он попробовал передать свои мироощущения с помощью знаков и символов, чем, по сути, и были первые рисунки. Удивительная наблюдательность и недюжинное усердие, стимулируемые желанием доказать свою собственную полноценность и состоятельность в этом мире, где его, как оказалось, не очень-то вдали, а также первая радость творчества неожиданно превратили занятие рисованием в постоянную потребность. Юноша заметил, что забывается в рисовании, уходит от становившейся порой невыносимой реальности и… обретает так недостающие ему высоту и свободу полета. И кроме того, рисование было замечено окружающими, в частности отцом. Этот факт особенно важен, так как завоевать любовь и признание отца было едва ли не самым вожделенным желанием для мальчика, который жил круглым сиротой при живых родителях. Первые похвалы и первый заказ (нарисовать настенную декорацию для соседей-охотников) возбудили желание серьезнее и глубже отнестись к творчеству. Именно это внимание со стороны к действиям Леонардо на самой ранней стадии творческого пути породили его необычайно стойкую мотивацию к рисованию и обусловили зарождающуюся маниакальную страсть к этому. «Чтобы всегда иметь возможность улучшить свои рисунки, он с упорной настойчивостью и терпением наблюдал за всем происходящим в природе, и в этой передаче наблюдений, вытекающих из мельчайших деталей, находился источник своеобразного слияния науки и искусства, которое должно было происходить в его душе», – отмечает А. Ноймайр.

Другими словами, будучи отверженным и ранимым подростком, Леонардо отчаянно искал идею, которая смогла бы стать для него своеобразной защитой от жутко ранящих стрел неполноценного и бездушного общества, жестокость которого его воспаленная чувствительность смогла испытать едва ли не с самого рождения. Мучительная невозможность стать продолжателем дела отца (из-за упоминавшейся незаконнорожденности), получить сносное образование и желание утвердиться в несправедливом мире подталкивали Леонардо к все более упорным усилиям – так что в конце концов однажды отцу не оставалось ничего более, как собрать несколько рисунков подающего надежды подростка и показать их одному из наиболее известных во Флоренции художников Андреа Верроккьо.

Мастер сумел рассмотреть в несмелых линиях юношеских набросков нечто такое, что позволило ему принять молодого Леонардо в свою мастерскую на обучение. Именно с этого времени молодой да Винчи начал смутно понимать, что все его будущее будет неразрывно связано с живописью и вообще с искусством. Несмотря на определенные установленные порядки и дисциплину в мастерской флорентийского живописца, Леонардо все же намного меньше чувствовал себя ущемленным, чем в детстве. Хотя его естество и восставало против установленных обществом ограничений для тех, кто не получил формального образования. Однако была и положительная сторона такого положения дел – Леонардо зажегся непреодолимым желанием доказать, что только знания имеют реальную силу; титулы же, научные или передаваемые по наследству, – лишь бутафория, напыщенная и лживая декорация театрализованной человеческой натуры.

Молодой человек не только самозабвенно впитывал все, что давал мастер, но и с удовольствием выслушивал критиков флорентийской богемы, нередко собиравшейся в доме Верроккьо. Он проникался средой живописи, и его жизнь постепенно наполнялась необходимым смыслом, без которого человек чувствует себя затерявшимся среди нагромождений морали всегда одурманенного общества с неизменно стерильной и одновременно безнравственной коллективной душой. Еще одной важным приобретением в мастерской художника было то, что молодой человек ощутил отеческую заботу Верроккьо, без чего он жил в течение многих лет.

Двенадцать лет в мастерской Верроккьо превратили Леонардо да Винчи из начинающего художника в серьезного мастера, уже способного поспорить со своим знаменитым учителем. Начав самостоятельный непрерывный ряд попыток, продолжавшийся до самого последнего его вздоха, Леонардо не упускал с момента своего появления в обители мастера-живописца ни одного мало-мальски возможного шанса для того, чтобы его собственное самовыражение и самореализация находились на таком не достижимом для обывателя уровне, который мог бы обеспечить живучесть и устойчивость созданного им собственного внутреннего мира. Против презревших его людей он запустил ими же придуманное оружие – стал непостижимым таинственным маэстро, чем обрек мир на благоговейное непонимание своего феноменального и загадочного духа.

Что же являлось движущей идеей Леонардо? И кому он обязан ее рождением? Усердие юноши казалось безграничным, и первопричиной этого, скорее всего, служил тот факт, что завоевать расположение мастера можно было лишь результатами: с малых лет Леонардо вынужден был рассчитывать лишь на себя самого. Ему слишком недоставало любви, понимания ближних и признания; за человеческое тепло он готов был отдать едва ли не все силы. Кроме того, живопись импонировала его уравновешенному флегматичному темпераменту. Он находил в такой работе умиротворение. Наконец, клеймо детства порождало желание что-то доказать самому себе, а заодно и миру, руководствующемуся несправедливыми законами. Постепенно путь от забвения к творческому поиску породил у молодого человека настоящую идею – сказать свое слово в науке и искусстве. Стать подлинным творцом, созидание которого опиралось бы на истинные знания, а не демагогию надменных «шарлатанов» (пусть даже знающих латынь) в учебных заведениях. Чем больше Леонардо уходил в глубины знаний о человеке и окружающем его мире, тем больше он находил белых пятен в великой картине о Мире и Человеке, которая существовала в то время у современников. И тем меньше жаждал просто возвышения, доказательств и аплодисментов. Постепенно с осознанием духовной слабости и поверхностности окружающих его людей могучий исследователь пришел к пониманию своего собственного потенциала и к желанию реализовать этот потенциал. Если человек может что-то делать лучше остальных, он обязательно будет искать возможность проявить себя.

Леонардо искал высших знаний, и ничто из внешних мирских проблем и привязанностей не мешало движению к лучшему пониманию Природы и Человека как ее важнейтттей части.

Трудно сказать, была ли в действительности преимуществом или недостатком жажда этого вечного искателя охватить одновременно много разных областей знаний, но, в конечном счете, он стремился к гармонии внутри себя, ко всеобъемлющему зеркальному пониманию происходящего во Вселенной, и этот внутренний стержень стал главной истиной в беспрерывных поисках себя.

Альберт Эйнштейн

«Жизнь напоминает езду на велосипеде. Чтобы удерживать равновесие, нужно все время продолжать двигаться».

Альберт Эйнштейн

(14 марта 1879 года – 18 апреля 1955 года)

Человек с колоссальным мировоззрением и удивительным, порой непостижимым для окружающих, несравненным по силе и колориту, философским мировосприятием; великодушный гуманист по сути, низвергнувший человека до песчинки бесконечной Вселенной и одновременно ставивший во главу угла его духовное величие; гигантский ученый, проникнувший в необъятные тайны Вселенной и всегда благоговеющий перед Природой. Философ по натуре, он постиг истинную цену людского бытия, но никогда не обольщался по поводу величия отдельно взятого образа. Порой создается впечатление, что не будучи философом, он не стал бы великим физиком. Может показаться уникальным и даже неправдоподобным, но Эйнштейн, скорее всего никогда сознательно не заботясь о собственном образе, создал совершенно невообразимый, беспрецедентный для успешного человека и часто откровенно шокирующий имидж, оказавшийся в конце концов хорошим подспорьем в борьбе за самореализацию.

Работы Эйнштейна повлияли практически на все направления в физике и астрономии, они предопределили ряд последующих открытий в ядерной физике и, соответственно, развитие атомной энергетики. Его имя связывают с созданием квантовой механики, новой трактовкой космоса, появлением атомной бомбы и даже с такими не свойственными классическому ученому шагами, как пацифистские выступления в поддержку мира, тесные связи с общественными антивоенными движениями и решительные инициативы отдать часть земли обетованной под новое государство для евреев.

Ему предлагали стать вторым президентом Израиля. Он был лауреатом Нобелевской премии, хотя в течение долгих одиннадцати лет Нобелевский комитет упорно отклонял его кандидатуру. Он получил ее, к тому же, «за вклад в теоретическую физику» и «открытие закона фотоэлектрического эффекта», хотя к тому времени весь мир, включая даже ничего не смыслящих обывателей, уже говорил о теории относительности Эйнштейна. Очевидно, не случайно именно его бронзовая фигура, склонившаяся в величественной задумчивости неподалеку от входа в Национальную академию наук США, является символом современной науки и неумирающих устремлений человека познать мир, в котором он обитает. Эйнштейн был удостоен такого количества научных наград и медалей, которое вряд ли сравнимо с наградами любого другого ученого, но при этом он почти не интересовался этими наградами и порой удивлялся, узнавая из газет, что является обладателем той или иной престижной в научном мире медали. Его волновала научная истина и суть творений природы, а не внешний лоск; он заботился о реальных открытиях и преобразованиях мира путем всеобъемлющего познания, а не о скоротечной земной славе и каких-либо материальных ценностях.

Родившись в семье мелкого немецкого предпринимателя, Альберт Эйнштейн оказался, несколько запаздывающим в развитии ребенком. Можно спорить, действительно ли речь маленького Альберта развивалась не адекватно возрасту и действительно ли деформированный от рождения череп сыграл какую-то магическую роль в становлении и в жизни будущего ученого, но, скорее всего, такие дискуссии оказались бы бесполезными. Однако то, что родители были несколько озабочены «отсталостью» мальчика, является общепризнанным фактом. Об определенной умственной отсталости часто поговаривали и школьные учителя Альберта, не принимающие никакой другой нормальности детей, кроме стадного послушания.

Вероятно, разговоры о ранних умственных проблемах Альберта Эйнштейна не имеют под собой серьезного основания, по меньшей мере такого, чтобы существовала необходимость заострять на этом внимание, особенно с учетом дальнейшего движения Эйнштейна к успеху. Что же касается негативных оценок окружением его юношеского периода жизни, когда большая часть наставников считала его слишком тугим к восприятию знаний, а почти все сверстники были уверены, что он безнадежный тупица и амеба, то стоит, прежде всего, обратить внимание на действительно важные психологические особенности мальчика. С одной стороны, даже не с первых лет жизни, а с первых дней он рос необыкновенно замкнутым и неестественно флегматичным для ребенка, а с другой – был не менее удивительно самостоятельным. Нет сомнения, что оба эти качества явились следствием старания его родителей, и особенно матери, с рождения делающей из мальчика загадочное интровертированное существо, живущее в искусно сотворенном его собственным мозгом фантастическом коконе и не стремящееся за его пределы.

Альберт был первенцем, и ему довелось не только испытать всю силу материнского внимания, но и выдержать ее непредсказуемые эксперименты, направленные на развитие самостоятельности и осознания мира. Так, к весьма уникальному эйнштейновскому опыту относится силовое приобщение к музыке – редкий случай, когда ранняя ненависть к скрипке мальчика, которого изо дня в день заставляли играть, позже переросла в немыслимую любовь к инструменту и к самой музыке. Наверное, волшебный зверек, приводящийся в действие смычком, позволял Альберту еще больше заглубляться в иной мир, находящийся на стыке реального и виртуального. Позже, по воспоминаниям близких ученого, Эйнштейн успешно использовал музыку как для расслабления, так и для сосредоточения мозга. Причем не исключено, что качественная музыка Моцарта или Бетховена во многом способствовала появлению в голове Эйнштейна необходимых ему образов и решений. В принципе, мать спровоцировала раннюю самодостаточность мальчика, создав идеальные условия для отсутствия у него друзей, но и отсутствия при этом комплекса по поводу окружения. Скорее всего, она и не предполагала, что самодостаточность и возникшая уже усилиями самого Эйнштейна способность самоотреченного творчества в глубокой сени одиночества – удел гениев.

Отсутствие школьных друзей мальчику с лихвой компенсировали книги, а подсознательно поощряемая матерью замкнутость послужила хорошей основой для развития воображения и ассоциативного мышления. К слову, подтверждением того, что именно мать была виновницей странного детского затворничества Альберта, служит ее долгая борьба за срыв первой женитьбы Эйнштейна: мать считала, что лишь она обладает исключительными правами, и никак не хотела смириться с тем, что кто-то еще имеет власть над ее сыном. Но ее же опыты со скрипкой и породили активное противодействие со стороны мальчика – он твердо решил, что будет делать лишь то, что ему по душе. Это было ценное приобретение, поскольку с самого раннего возраста позволило ему сосредоточить внимание и усилия лишь на главном, причем без боязни и смятения, присущих большинству сверстников, отбрасывать все, что казалось не важным.

Биографы отмечают, что уже в начальной школе Альберт проявил интерес к математике и его стали занимать вопросы о природе вещей, а появление в его сознательной жизни дяди с его математическими загадками и часто обедавшего в семье Эйнштейн бедного студента вообще приковали мальчика к точным наукам, приправленным философией. Возможно, в общении маленького Эйнштейна с этими взрослыми людьми была одна очень немаловажная деталь: они беспрестанно поощряли интерес Альберта и относились к нему как ко взрослому, в то время как в школе было лишь грубое разделение на послушных, которые способны зубрить, и непослушных, которые не способны. Учителям было не важно (похоже, в этом смысле слишком мало что изменилось за вековое существование школ), могут ли ученики думать и насколько они продвинулись в продуцировании мыслей и идей. Учителей не интересовала способность к синтезу, ибо в большинстве случаев они сами были не способны к этому. Неудивительно, что между свободным общением на равных и социально не равных отношениях в цепи «учитель-ученик» Альберт Эйнштейн выбрал первое. Однако самым замечательным в этом деле было то, что от такого положения дел ничуть не пострадала самооценка Альберта, несмотря на то что «доброжелательные» учителя постарались сформировать резко отрицательную оценку личности маленького Эйнштейна у его одноклассников. Чья тут заслуга, сказать трудно, но скорее всего, к этому приложили руку многие из близких людей, окружавших Альберта. Если бы этого не случилось, гений Эйнштейна мог бы не родиться.

Но так или иначе, как пишет биограф Эйнштейна Дэнис Брайен, уже в двенадцать лет мальчик познакомился с геометрией, а прелести алгебры он сумел оценить еще раньше. И несмотря на это, в школе и в обществе сверстников мальчик оставался изгоем!

Зерно идеи Эйнштейна вызревало очень медленно и очень осторожно пробивалось сквозь толщу обыденности и традиционного отсутствия устремлений у самого общества и у его отдельных бесформенных частичек в виде отца и матери, других, не менее блеклых родственников, более чем неяркого окружения. Конечно же, юный Альберт не избежал знакомства с литературой, причем сделал это гораздо раньше большинства сверстников, считавшихся одаренными. Это было также его значительным преимуществом на пути формирования личностных качеств, поскольку развило и дополнило уверенность молодого человека, что поступать сообразно собственному голосу – правильно, в отличие от слепого послушания учителей. Именно после прочтения Шекспира, Гете, Шиллера, а еще больше, после Канта, Ницше и Шопенгауэра, у Эйнштейна зародился его недюжинный нигилизм, который, едва не уничтожив и не разрушив его самого до основания, привел к победе стремительной ясности гигантских построений его разума над устаревающей мыслью академической гвардии. Альберт перестал оценивать учителей по их научным званиям и начал полностью отвергать установившиеся символы. Лишь сила интеллекта того или иного ученого теперь стала реальным критерием отношения к нему Альберта Эйнштейна.

Еще большей самостоятельности и еще более глубокой отрешенности и даже отлученности Эйнштейна от общества способствовал отъезд его семьи в Италию. Сам он, оставшись в Германии, должен был закончить школу. Но не закончил, ибо находился на грани нервного стресса из-за слишком раннего длительного одиночества. Несмотря на продолжающиеся проблемы в школе, молодой Эйнштейн попытался оседлать весьма престижное высшее учебное заведение – Цюрихскую Политехнику. Но, как и должно, провалил дело: он не знал в достаточной мере ни химии, ни биологии, ни французского. Однако обнаружил при этом настолько сильный и яркий талант в точных науках, что это произвело необходимое впечатление на руководство учебного заведения. При содействии профессора физики, которого поразил уровень знаний Альберта, юному дарованию пообещали зачисление через год без экзаменов, правда, после… получения любого школьного аттестата о среднем образовании.

За год, связанный с добычей аттестата и пробиванием себе дороги в престижный университет, как упоминает в книге об ученом Д. Брайен, Альберт Эйнштейн сумел познакомиться с дифференциальным исчислением и внезапно занялся раздумыванием над возможностью расщепления атома и о световых волнах. Это было в большей степени результатом воздействия на него свободы и непринужденной обстановки. Ни родители, ни кто-либо иной уже не могли негативно повлиять на развитие интереса Альберта к этим неясным и пугающим обывателя вещам. Он жаждал знать и думать и смутно начал понимать, что это может быть и формой самореализации. Увлечение и странная форма внутреннего мира начинали постепенно переходить в разряд постоянной деятельности, а жгучая потребность творчества становилась неотъемлемой частью жизни молодого Эйнштейна.

Обучение в Политехнике давалось мучительно и не без кровопролитных сражений с маститым университетским истеблишментом – редкий профессор с одобрением отнесется к намекам на собственную несостоятельность. А студент Эйнштейн, не отличаясь особой вежливостью, именно этим и занимался. Мало того, что он плохо скрывал свои заоблачные амбиции, так он еще и не признавал при этом никого вокруг! Эйнштейн определенно был «скверным» студентом. Он вообще был плохим учеником, поскольку ориентировался скорее на собственную внутреннюю работу мозга, нежели на общение. Ясный ум, обработка безумного количества специальной литературы и постоянные размышления над проблемами физики позволили ему, уже будучи молодым искателем истин, засомневаться в яркости тех университетских светил, с которыми он общался. Эйнштейн ставил на себя – всегда выигрышный вариант для сильного и верящего в свою звезду человека.

Отвержение общения с местными генералами от науки вовсе не значит, что Альберт был ленивым. Скорее наоборот: он слишком рано научился ценить время. Рано начав упорно работать с книгой, он мог самостоятельно абсорбировать материал, акцентируя внимание на том, что считал более необходимым. Слушание же лекций означало, что он должен был бы отложить свои собственные исследования в пользу ознакомления с чьим-то мнением. Лекции рассчитаны на среднего человека, Эйнштейн считал себя более глубоким исследователем. Более того, он абсолютно не желал распыляться на изучение тех предметов, которые были за пределами его интересов. Поэтому посещая лишь отдельные лекции, Альберт Эйнштейн работал самостоятельно и менее всего нуждался в наставниках. Он был уверен в собственной голове и ставил под сомнение, что перетирание уже известных ему истин в лекционных залах может привести его к новым идеям и напитать его стремительно блуждающий в потоках книжной информации мозг. Другими словами, он опережал своих университетских лекторов, причем чувствовал это и не желал идти на компромисс со своими убеждениями. Это, кстати, подтверждает мысль о несостоятельности общего формального образования для сильных творческих натур, наделенных волей. Последнее может помочь лишь узким, зашоренным личностям; те, кто привык трудиться на свободе и знают, что они ищут, никогда не будут тратить времени на сидение в лекционных и семинарских кабинетах. Эйнштейну, учащемуся в Политехнике, казалось, что он уже знает, что ищет. С другой стороны, желание находиться в согласии со своим внутренним голосом привело к постоянной опасности исключения из университета: неспособность и нежелание быть гибким в общении с профессурой невыразимо раздражало законодателей научной мысли. И хотя Эйнштейну удалось не провалить выпускные экзамены, в конце концов представители академической догмы ответили ему тем же – молодого искателя научной истины и творческих побед не взяли работать в университет, несмотря на его явно просматривающиеся склонности к серьезному занятию наукой.

Выпускнику пришлось пережить несколько лет тяжелой фрустрации, которая, проявляясь в гнетущем напряжении, тревожности, не только не сломила, но и закалила его дух, научив работать урывками, ценить каждую секунду и моментально переключаться с одного вида деятельности на другой. Альберт написал кучу запросов едва ли не во все учебные заведения Центральной Европы, но отовсюду получил отказы. Ему пришлось голодать и скитаться в поисках хоть какой-нибудь работы: он то давал частные уроки, то попадал в качестве деревенского учителя в школу с сомнительной репутацией, пока наконец не добился должности маленького клерка в Швейцарском патентном бюро. Это было самое тяжелое изнурительное время, и далеко не каждый, даже волевой человек смог бы его вынести, не растеряв при этом наиболее важных частичек себя. Эйнштейн не только выстоял, но и продолжал непрерывно работать: в такой сложной жизненной ситуации начинающему ученому удалось добиться публикации о термодинамике в престижном научном журнале и одобрения известного в то время профессора Клейнера темы его будущей докторской диссертации. Поразительно, но Альберт находил время не только для физики и математики – он с карандашом в руке со всей тщательностью страстного искателя перепахивал труды Артура Шопенгауэра и Дэвида Юма, которые позже приблизили его к великому открытию XX столетия – обоснованию теории относительности. Он также умудрялся эпизодически встречаться со своей будущей женой, с которой познакомился еще в начале учебы в Цюрихской Политехнике. Несмотря ни на что, молодой человек был полон оптимизма и веры в свои силы, и это позволяло ему жить и искать свой путь.

Кажется, в этот период, когда идея Эйнштейна еще не была до конца сформирована, он уже начал демонстрировать свою удивительную одержимость, порой граничащую с абсурдной. Хотя на самом деле для появления ученого такого калибра подобная степень одержимости не только абсолютно нормальна, но и необходима. Неутомимый и феноменальный Эйнштейн приспосабливался к любым обстоятельствам и превращал любую обстановку в рабочую – он действовал практически всегда и везде, где бы ни находился. К примеру, ученый делал заметки, даже катаясь на яхте, когда возникало несколько свободных минут во время управления парусами, часто останавливался посреди улицы и, не обращая внимания на прохожих, немедленно записывал те важные мысли, которые появлялись в результате долгих расчетов и размышлений. Уже гораздо позже он работал, катая коляску с маленьким сыном. А однажды, как свидетельствуют биографы, Эйнштейн в бурную метель ночью под уличным фонарем решал на клочке бумаги одну из глобальных загадок мироздания, абсолютно не заботясь о налипающем снеге, и не оторвался от своих формул до тех пор, пока наконец не получил ответ. Ученый пронес эту уникальную привычку через всю жизнь: однажды он даже просидел за формулами несколько часов в ванной, а когда ему указали на это, Эйнштейн ответил, что погружение в задачи не позволило ему заметить свое нахождение вне кабинета.

Скорее всего, сама жизнь Эйнштейна плавно перевоплотилась в идею – яростное желание решать такие задачи, которые доселе считались немыслимыми. В какой-то период он почувствовал, что не может жить без творчества и поиска истины в загадках природы и что именно этот путь является единственным способом его самореализации. Сложно сказать, когда у Эйнштейна сформировалось решение пройти по жизни философом-исследователем: в течение последних семестров учебы в Политехнике, еще раньше или уже в период душераздирающей борьбы с бедностью, когда финансовая пропасть поглотила всю его семью. Бесспорно одно – годы борьбы с самим собой и единоличной ответственности за свое будущее и за будущее своей избранницы, уже ждущей ребенка, сделали его непреклонным. Даже когда Альберту не было на кого надеяться и он мог ждать помощи лишь от себя, его не сломили негативные оценки его научных исканий авторитетов от физики. Это свидетельствует о том, что его идея созрела окончательно и он сам вырос для борьбы и успеха, поскольку для его достижения едва ли не каждому приходится проходить и через темные лабиринты.

Удивительным может показаться то обстоятельство, что когда Эйнштейну было двадцать, внешне он отнюдь не напоминал определившегося с жизненным направлением человека. Без родины (как раз в этот период швейцарские власти рассматривали возможность гражданства этой страны для Эйнштейна), без работы, без семьи – он больше производил впечатление потерявшегося в удушливых и опасных джунглях жизни. Однако на самом деле Альберт все твердо решил для себя: он будет заниматься наукой, потому что это ремесло ему по душе. С не меньшей твердостью он решил не принимать что-либо, мешающее его цели. Хотя, скорее всего, в этот сложный для Эйнштейна период его цель еще не была окончательно сформулирована, а лишь очень смутно проглядывалась в призрачной перспективе. Он был уверен в необратимости выбранного пути хотя бы потому, что доселе ничем больше не увлекался и серьезно не занимался так, как физикой и математикой.

Эйнштейн был готов к любым, даже самым жестоким лишениям, а оптимизм и неописуемая, просто загадочная работоспособность призваны были расставить все на свои места в реальном соотношении творчества и внешней жизни. Тот факт, что молодой ученый, трудясь полный рабочий день, тратил все без остатка свободное время на свою докторскую диссертацию, тоже свидетельствует о том, что его жизненный курс уже был сформирован, а его самосознание было готово к работе в режиме магнитной стрелки – без каких-либо значительных отклонений от главного направления. Он разменял в это время свой третий десяток.

Зигмунд Фрейд

«Если человек в детстве был любимым ребенком своей матери, он всю жизнь чувствует себя победителем и сохраняет уверенность в том, что во всем добьется успеха, и эта уверенность, как правило, его не подводит».

Зигмунд Фрейд

(6 мая 1865 года – 23 сентября 1939 года)

Зигмунд Фрейд является классическим примером в истории, когда движение к успеху стало следствием поступательного и чрезвычайно последовательного развития элементарного честолюбия и карьеризма. Шаг за шагом, то и дело оступаясь, ошибаясь и сомневаясь, он медленно, в течение долгих десятилетий продвигался к познанию природы поступков человека, одновременно удовлетворяя невероятных размеров аппетит собственного честолюбия. Да, он жаждал великой и неземной славы, потрясающих побед и не скрывал этого. Более того, с самого глубокого детства он свято верил, что когда-нибудь добьется поразительного успеха и заставит говорить о себе весь мир.

Он хотел стать натуралистом, боготворил археологию и эпоху Древнего Рима, а на склоне лет неожиданно признался, что «стал ученым по воле обстоятельств, а не по призванию». Это откровение тем более интересно, поскольку ярче, чем безумная страсть самого Фрейда к жизни, говорит о природе гениальности, заложенной в великом упорстве. Направление усилий вторично. Но коль скоро Зигмунд Фрейд стал врачом (хоть и признавался впоследствии, что «под маской врача всегда оставался писателем»), он сосредоточился на этой области человеческих знаний. Тысячи врачей до и после него не сумели проявить такого же уровня терпения и упорного продолжительного умственного напряжения в одной, причем неведомой области. Но именно это привело усидчивого молодого человека сначала к новым революционным идеям (едва вообще не погубившим его в силу неготовности «морального» общества принять их), а позже и к гениальным открытиям. Еще тысячи других, даже обретя подобие идеи, не сумели сотворить для нее материальное обрамление и преподнести миру в качестве собственного дара потомкам.

Доктор Фрейд нашел в себе смелость заглянуть в такие таинственные глубины человеческой души, куда тысячелетиями не проникал глаз исследователя. Про него однажды сказали, что этот человек шел даже туда, «куда боялись ступать ангелы». Он проявил изумляющую современников решимость и почти без колебаний удовлетворил свое неугасимое желание высказаться, порой выступая против существующих и устоявшихся в медицинском мире взглядов на затемненные сферы человеческого поведения и рискуя всем своим медицинским будущим. Благодаря поразительной решимости ученого наряду с осознанным и осторожным применением им самим законов психологии в обычной жизни, использованием для достижения своей цели всех без исключения возможностей ему удалось уже при жизни навязать миру новую систему измерения человеческой души. Он в течение 17 лет побеждал неизлечимую болезнь и, дожив до глубокой старости, доказал, что сильная идея является первичным для живого существа по имени Человек, пусть даже его жизнь всего лишь «фрагмент жизни Вселенной».

Сегодня теория Фрейда, имя которого стало нарицательным и известным повсеместно, волнует далеко не только медицинский мир. Десятки тысяч ученых и исследователей самых разных направлений активно используют и развивают психоанализ, выросший до течения мирового значения, в продвижении новых и новых идей в сфере осознания и понимания, пожалуй, самого необъяснимого на свете – природы поведения человека.

Зигмунд Фрейд родился в довольно бедной семье, что не только на долгие годы наложило свой тяжелый отпечаток на его темпах движения к успеху, но и переросло в острую боль, заглушить которую могла лишь напряженная беспрерывная работа. Призрак нищеты, как дамоклов меч, в течение долгих лет жизни ужасал будущего отца психоанализа. Но правда и то, что именно этот призрак стал одним из наиболее мощных стимулов к активной деятельности и впоследствии привел исследователя к самым заоблачным вершинам успеха. Весомым довеском к переживаниям на тему вечной бедности и несостоятельности добавилось осознание своего далеко не выигрышного происхождения: юный Фрейд очень рано столкнулся с презрением и иронией к еврейской нации. Он был изгоем, представителем третьего мира, и это жгучей болью отдавалось в его сердце, оставив там вечный рубец. Даже в университете Фрейда вдали унижения и намеки, связанные с его происхождением. Но он всегда отчаянно сопротивлялся. И всякий раз это заставляло больше размышлять над своим будущим и неутомимо, с еще большей активностью двигаться вперед. Все, что его сверстниками, с которыми впоследствии он соперничал, отвоевывая упорным трудом, шаг за шагом, было получено вместе с происхождением и социальным положением родителей, Фрейду пришлось добывать бессонными ночами упорных учений и долгими мучительными размышлениями – особенность, характерная не только для него, но и для большинства преуспевших людей. Человеку порой необходимо испытать острое и жуткое ощущение ущербности и обделенности, чтобы воспитать в себе противоядие в виде неисчерпаемого запаса воли к жизни, позволяющей рано или поздно удовлетворить ненасытную жажду успеха. Чем глубже и проникновеннее фрустрация, обволакивающая человека в момент смятения, тем стремительнее его желание и тем дольше он помнит о том, что некогда был в тяжелом положении.

Идея Зигмунда Фрейда не взошла неожиданно, подобно утренней звезде, она была выношена в тяжелых муках поиска своего места среди хаоса жизни. Так, очевидно, часто происходит с теми, кому в раннем детстве родители не могут дать ничего, кроме безудержной любви и воспитания веры в собственные силы. С другой стороны, сложно переоценить роль родителей в формировании личности Зигмунда Фрейда. Хотя кроме Зиги в семье были еще два старших брата от первого брака отца, он получил любовь и ободрение в объеме, вполне достаточном для зарождения поразительной уверенности в себе и самоуважения, переросшего позже в способность прислушиваться к собственному голосу. Последнее качество совершенно необходимо для успеха в любой области – его, как самородок на прииске, так же редко можно обнаружить в современном обществе, привыкшем к непреклонным авторитетам и условностям скудной и в то же время развращенной морали.

По всей видимости, первенцу от молодой жены Якоб Фрейд все же уделил достаточно внимания. Именно глава еврейской семьи привил мальчику чувство почитания знаний как жизненной основы, которая по шкале ценности иудаизма традиционно занимает более высокое положение, чем деньги или даже власть. Именно отец приоткрыл завесу знаний, когда однажды показал удивительное и необычное издание Библии. Редкость замечательной первой книги Фрейда заключалась в наличии множества иллюстраций, часть из которых действительно были уникальными, серьезно повлияв на развитие воображения и тонкого восприятия семилетнего мальчика. По всей видимости, именно эта книга открыла Зигмунду такие имена, как Ганнибал и Моисей. Первое стало его символом в детском возрасте, второе – в зрелом. Одновременно он узнал о существовании Римской культуры, что позже, после многочисленных разочарований в своем еврейском происхождении, толкнуло его в объятия западной культуры и заставило навсегда полюбить Рим. После Библии было множество книг, и разные авторы приняли участие в составлении уникальной мозаики многогранной личности ученого, но ни Гете, ни Золя, ни Шекспир, Данте, Софокл или Гейне, горячо любимые Фрейдом впоследствии, не заняли в его душе того места, которое было отведено необычному для того времени сборнику библейских сказаний.

Не кто иной, как отец, первым приоткрыл и завесу неотступных проблем еврейского рода. Именно благодаря откровениям отца Зигмунд Фрейд пришел к пониманию европейской, и прежде всего Римской культуры, но, сохранив благодаря ему же основные каноны иудаизма, сумел наложить две культуры, вытащив из них для своего анализа самые яркие принадлежности человеческого.

Еще больше, чем отец, повлияли на становление Фрейда окружавшие его женщины. Детально разбирая на винтики жизнь знаменитого ученого, французская исследовательница и психоаналитик Лидия Флем настаивает на том, что не кто иной, как мать, внушила своему настойчивому в учебе Зиги, что он является гениальным ребенком. Эту мысль активно в течение довольно длительного времени закрепляла и его няня – вторая по близости к мальчику женщина, оказавшая заметное влияние на его развитие. Л. Флем в своей книге привела такую цитату Фрейда, косвенно связанную с восприятием им роли своей матери в продвижении в идее: «Если человек в детстве был любимым ребенком своей матери, он всю жизнь чувствует себя победителем и сохраняет уверенность в том, что во всем добьется успеха, и эта уверенность, как правило, его не подводит».

Заслуживает особого внимания воспоминание младшей сестры Зигмунда. Хотя Фрейду ранний период жизни запомнился как «длинные и трудные годы», сестра отметила такой странный, на первый взгляд, факт, как предоставление старшему брату в распоряжение целой комнаты, в то время как остальные члены семьи довольствовались тесными уголками. То есть на старшего сына делались ставки, ему предоставлялись семейные льготы, которые совместно с напоминаниями о его исключительности и важности, безусловно, повлияли на его крайне высокую самооценку.

Итак, в семье Зигмунд не получил зерна, способного перерасти с началом зрелости в достойную идею. Но взамен ему досталось немало козырей. Один из биографов нового времени Ирвинг Стоун, посвятивший книгу жизнеописанию Фрейда, отмечает, что Зигмунд, будучи старшим сыном в семье из семерых детей, всегда находился в положении фаворита и награждался наибольшим вниманием, наибольшей частью материнской любви, в него же мать и верила больше, чем в любого другого ребенка. Зигмунд осознавал это, и знаменное чувство первенца стало частью того энергетического топлива, которое так сильно понадобилось позже в начале самостоятельного пути, чтобы выдержать, терпеливо перенести трудности становления, считая их временным явлением, и не забыть при этом, что он является победителем и даже носителем великих идей, готовым взойти на любые вершины. Именно такие чувства были развиты у Зигмунда в семье – неплохая замена отсутствия ориентации при выборе жизненного пути.

Жажда жизни – вот что получили все семеро детей от своей неутомимой и страстно любящей их матери, и Зигмунд небезосновательно полагал, что он этого чувства унаследовал больше остальных. Хотя все члены семьи были сильно привязаны друг к другу на протяжении всей жизни, что подтверждалось фактом, что каждый считал своим долгом помогать семейному бюджету при всякой возможности. Зигмунд всегда был прилежным учеником, но даже проведя девять лет в медицинском университете и получив степень доктора медицины, он так и не определился окончательно с направлением, которому должен был следовать. В возрасте, когда многие уже вышли на беговую дорожку и приступили к реализации своих амбиций, Фрейд даже не определился с выбором пути. Он лишь поглощал науку, исследуя и часто отбрасывая целые направления, едва приступив к освоению той или иной дисциплины. Так, он без сожаления и колебаний отбросил химию и хирургию, едва почувствовав, что у него нет таланта и влечения к этим наукам. Часто принятие решений сопровождалось непродолжительной депрессией, но молодой человек действовал на редкость последовательно и целенаправленно – он твердо был уверен лишь в том, что должен, наконец, выбрать для себя путь в одном из медицинских направлений и приступить к его освоению. С большой долей вероятности можно утверждать, что его начальное направление, так сказать, зародыш идеи, был получен им от именитого научного окружения, к которому он страстно тянулся. Справедливости ради стоит добавить, что преимущественно мысли молодого врача были связаны не с научными достижениями ради самих достижений, но с возможностью в первую очередь получить определенные материальные блага благодаря успешной карьере.

Бедность, неопределенность социального положения, понимание, что ни семья, ни кто-нибудь еще не помогут ему в продвижении вперед, а в придачу еще принадлежность к еврейскому роду, сильно тормозившая формальное продвижение по медицинской иерархической лестнице, толкали Зигмунда к совершению отчаянных поступков. Осознание проблем, связанных с еврейским происхождением, настолько потрясло Фрейда, что он довольно длительное время отказывался отождествлять себя с евреями. В одном из писем, описывая характер евреев, он в сердцах вывел такую строку: «Как мне надоел весь этот сброд!». Еще большим подтверждением отвержения еврейской культуры является бегство Фрейда в Римскую культуру, которая должна была стать достойной заменой иудаизма.

В годы становления Зигмунд усвоил две наиболее важные вещи, характерные для победителей: он может рассчитывать в этой жизни лишь на самого себя и, поскольку сильнее, упорнее и увереннее других, он вполне может и должен добиться успеха. Угнетающее финансовое положение и желание устроить свою личную жизнь первоначально подтолкнули его к почти немыслимому для незрелого врача шагу – обратиться к именитому профессору Мейнерту, возглавлявшему психиатрическую клинику, и прямо предложить себя. Отказ профессора и многие другие подобные отказы, которые неоперившийся Фрейд пережил в будущем, не уменьшили смелости и его веры в себя. Не слишком рассчитывая на поддержку со стороны, он просто использовал в жизни все имеющиеся способы борьбы за получение желаемого результата. Зигмунд действовал по принципу: «Это не последняя дверь из тех, в которые можно постучаться, и когда-нибудь хоть одна из них откроется!». Но при этом Фрейд не просто ожидал, что кто-то подберет его.

Он трудился с одержимостью запряженного вола, не озирающегося на величину нескончаемого поля, ибо в действительности лишь реформаторы и великие исследователи видят огромные невспаханные поля, которые могут дать колоссальные урожаи. Стоун приводит интересный случай из жизни молодого, еще не определившегося Фрейда: когда Зигмунд работал до полуночи с микроскопом, исследуя бесчисленные срезы мозга, его более обеспеченный коллега как бы невзначай сообщил, что вскоре откроет санаторий и будет независимым. С явной иронией он добавил, что неустанное разглядывание клеток через микроскоп – дело для фанатиков вроде Фрейда. Зигмунд не ответил, но лишь подумал при этом: «Вы имеете в виду бедных вроде меня, которым нужны открытия и публикации, и доцентура, и пациенты, и заработок, и жена, и дом…». Имел ли место на самом деле этот эпизод, неизвестно, но он как нельзя лучше отражает положение Фрейда в начале пути, его невероятные усилия и безумную одержимость.

Неутолимая жажда побед и вожделенное желание дышать полной грудью толкали его к нечеловеческому напряжению, и он даже радовался, что достичь серьезных результатов не просто, иначе каждый смог бы это сделать. Никто уже не скажет, открыл ли собственный санаторий некий доктор и чего он там добился, зато всем известно, каким успехом было награждено упорство рвущегося вперед Фрейда. Совершая действия, свойственные фанатикам, и веря, что не что иное, как целеустремленность, может привести к успеху, почти тридцатилетний Фрейд подсознательно чувствовал, что для победы нужна могучая идея, новое направление, новаторские шаги. Необходимо такое, чего еще никто не заявлял, не говорил, не исследовал. Наблюдая за окружением, он сделал парадоксальный вывод: большая часть даже перспективных и удачных исследований не доводится до конца по причине либо безволия и лени, либо вследствие чрезмерной распорошенности усилий. Всегда находится что-то, что не позволяет сосредоточиться должным образом на одном направлении. Второй вывод, уясненный молодым венским доктором, как бы вытекал из первого – ничто в мире не произошло случайно. Значит, нужно рисковать, надеяться и больше работать! Он готовился бросить вызов судьбе.

И продолжительный многолетний поиск привел Фрейда к идее. Тысячи безрезультатных опытов со срезами головного мозга и давние подозрения о сексуальной природе неврозов, услышанные невзначай от нескольких известных в научно-медицинском мире фигур, привели Фрейда в клинику профессора Шарко, заставив глубже вникнуть в природу гипнотического воздействия. Все та же смелость, подкрепляемая тактичной настойчивостью, помогла Зигмунду сначала получить право сделать перевод одной из книг самого Шарко, а затем проникнуться неожиданной мыслью, совершенно чуждой современной ему медицинской среде. Неудивительно, что уже при первых попытках по-новому взглянуть на роль серого вещества в человеческой голове Фрейд был неприятно атакован своими более именитыми старшими коллегами и был вынужден на время затаиться. Но как голод заставляет пса кидаться с ощеренной пастью за кусок хлеба, так отчаянное положение толкало Зигмунда к самоотверженным попыткам исправить свое бедственное финансовое положение и сделать привлекательнее свой имидж врача и исследователя.

Даже тогда, когда молодой доктор оказывался в столь бедственном положении, что не мог посещать родителей, боясь расстроить их своим потрепанным видом, он продолжал упорствовать. Его мучила совесть, но он никогда не позволял себе причислить себя к безвольным; он всегда знал, что обладает силой, достаточной для достижения значительных результатов, ему не хватало лишь направления. Выбор своего места в жизни оказался самым критическим моментом в жизни будущего мастера психоанализа.

Работая часто по пятнадцать-восемнадцать часов в сутки и с огромным трудом добившись у профессора Мейнерта разрешения читать лекции по анатомии головного мозга, Зигмунд продолжал почти втайне от остального мира развивать свою неожиданную идею. Завершение серии удачных опытов привело его к твердому убеждению, что причиной большинства психических нарушений является отнюдь не физическая основа. Это была уже не просто гипотеза. За ней стояли несколько лет серьезных и часто неоспоримых доказательств. Это был решительный вызов старым, устоявшимся взглядам, и в то время врачу, которому едва перевалило за тридцать, доказать свою гипотезу практически не представлялось возможным. Но направление было избрано…

Фридрих Ницше

«Когда-нибудь мое имя будет связываться с припоминанием кризиса, равного которому не видела Земля, – величайший конфликт совести, отмена всего того, во что до поры верилось, что признавалось нужным, чему поклонялись. Я не человек. Я – динамит!»

Фридрих Ницше

(15 октября 1844 года – 24 августа 1900 года)

Одним из ярких примеров жизни-поединка может служить творчество знаменитого немецкого философа Фридриха Ницше. Всю жизнь, как канатоходец, бредущий на ощупь в ауре потрясающего одиночества, он балансировал между божественным светом выдающегося всепоглощающего творчества и незримой пастью призрака безумия, неумолимо зовущего его в свои объятия.

По степени присущей ему остроты восприятия мира он, безусловно, был поэтом, однако производящим на свет суровую и обнажающую худшие человеческие пороки прозу. По степени отрешенности от реального мира он превзошел все возможные грани, известные до него. По уровню оригинальности и самобытности он готов был спорить с самыми изысканными философами, а его синтез мироздания оказался настолько ошеломляющим для неподготовленного мира, что сначала был отвергнут напрочь, затем, въевшись буравчиком в сознание целого поколения, всколыхнул планету, словно землетрясение невиданной силы. И даже более чем через сто лет после смерти Фридрих Ницше остается одним из самых влиятельных образов – он изменил мировоззрение несметного количества людей, породив великих титанов и великих преступников, а также целые течения приверженцев и последователей. Наконец, самое главное – он вселил в слабого человека мысль о силе.

Фридрих Ницше, сознательно в расцвете творческих сил выбрав путь непримиримого одиночки-фаталиста, заставил разглядеть очевидное в скрытом; он просто взорвал мир проникновенными и честными утверждениями о человеческой природе и заставил Человека взглянуть на себя с другой, обратной стороны. Ницше никогда не воспринимался однозначно: его величали и Христом, и Антихристом, но чаще упрекали в том, что он продал душу дьяволу, за что жестоко поплатился, пройдя через одиннадцать лет полного безумия. Чаще его называли несчастным гордецом и злополучным безбожником, вообразившим себя Богом и получившим за это заслуженное наказание. «Чтобы быть справедливым по отношению к этому человеку, необходимо проникнуться энтузиазмом», – писал сам Ницше о выдающемся композиторе Рихарде Вагнере – именно это необходимо, чтобы понять самого Ницше и его путь. Он прошел мимо современников, незамеченный и жалкий, но со смертью возвеличил свое имя, ибо адресовал свои послания будущим поколениям. Был ли он вообще успешным? При жизни он испытал гораздо больше поражений и разочарований, чем восторга побед. Но он чувствовал в себе великую и непреодолимую силу, рожденную в не менее гигантской слабости перед миром. Эта сила была результатом самопреобразования, и осуществлен был этот процесс решением внутренней ВОЛИ.

Будучи первенцем в небогатой религиозной семье пастора в заброшенном деревенском приходе, Фридрих получил свое имя в честь короля Пруссии – они пришли в этот мир в один и тот же октябрьский день. Последнее обстоятельство сыграло немалую роль в становлении характера мальчика – с раннего детства он научился вести себя сообразно носителю имени первого человека государства.

В то же время детские годы Ницше были наполнены отчаянными переживаниями и неземными потрясениями. Мальчик начал говорить лишь в два с половиной года, что само по себе уже вызывает удивление. Когда Фридриху было четыре года, его отец упал с лестницы крыльца и сильно ударился головой о ее каменные ступени. После этого рокового падения малыш пережил ужасающий год безумия и невыносимых страданий отца, завершившийся леденящим стрессом похорон, что глубоким рубцом врезалось в его детскую память. Навсегда остался в его памяти зловещий звон колоколов. Его мозг стал болезненно впечатлительным, и еще долгое время по ночам мальчика посещали сатанинские видения, а маленькая восприимчивая душа трепетала от зловещих сюжетов, возникающих из могильного тумана. Позже Фридрих утверждал, что видел во сне, как отец встал из могилы и забрал маленького ребенка – его младшего брата. Через некоторое время после ночного видения маленький мальчик смертельно заболел неизвестной нервной болезнью и угас за несколько часов на глазах у обезумевшей матери и притихших от страха детей. Семейное горе стало самым большим стимулятором чувства самостоятельности у Фридриха – уже через несколько лет, когда его сверстники только-только начали взрослеть, он сознательно посвящал часы самовоспитанию и преобразованию своей личности. По сути, оно в значительной степени способствовало нахождению Фридрихом Ницше своей идеи, поскольку стимулировало мотивацию поисков: имея душевную проблему, любой человек всегда подсознательно стремится к ее разрешению путем нахождения для себя такой ниши, где бы присутствовали гармония и уют для духа.

Несмотря на то что позже Фридриха считали уравновешенным и даже смелым мальчиком, он навсегда остался боязливо-требовательной и глубоко фрустрированной натурой (испытывающей чувство безысходности, отчаяния), жаждущей неземной силы духа для поддержки – по сути, созданный им в зрелом возрасте образ сверхчеловека был не чем иным, как свехкомпенсацией внутренней слабости и успокоительным зельем для притупления постоянной тревоги. Его психика была безнадежно поражена с самого начала жизни, его детство было мучительным вхождением в мир глубоко фрустрированного ребенка, почти неспособного жить в обществе «нормальных» бюргеров. Даже несмотря на поспешный переезд матери Ницше с обжитого места, принесшего им столько несчастий, в памяти старшего ребенка остался неизгладимый рубец фатализма и пессимистическое восприятие надвигающейся жизни.

В детстве он, подражая отцу, непременно желал стать пастором и каждое свое действие подвергал жесткой самооценке и самоанализу. Услышав от бабушки семейную легенду о своем благородном графском происхождении, Фридрих еще более уверовал в свою исключительность и начал полагать, что его рождение в один день с королем не является простой случайностью. Очевидно, детское самовнушение отпечаталось и на восприятии себя в зрелом возрасте, потому что Фридрих Ницше становился неисправимым самовлюбленным эгоистом, глядят ним на все сверху вниз. Немалая роль в этом принадлежит и женщинам: потерявшая мужа и одного сына мать просто боготворила Фридриха, передавая ему все свои знания о жизни и всю любовь, на которую только может быть способна одинокая, ужаленная жизнью женщина. Точно так же и бабушка, живущая после переезда переполовиненной семьи неподалеку, обходилась с Фридрихом терпеливо и ласково. Все это не могло не способствовать росту самооценки и появлению эгоцентризма и нетерпимости в сознании мальчика.

В то же время весьма интересно, что из-за раннего взросления Фридриха сверстники относились к нему с почтительным уважением, хотя большая их часть сторонилась его. Да и самому Ницше, слишком быстро переросшему их наивные, глуповатые игры, было по большей части неинтересно со сверстниками. Это лишь укрепляло его мысли о собственной исключительности, что много позже стало основой для смелого вызова всему миру.

Превосходство Фридриха над сверстниками в гимназии оказалось настолько ощутимым для учителей, что матери была дана настоятельная рекомендация перевести его в высшее учебное заведение. В результате четырнадцати лет от роду Фридрих, покинув семью для продолжения учебы, перешел к совершенно самостоятельной жизни. Это еще один достаточно важный штрих развития самостоятельности – отныне он сам принимал все свои стратегические решения.

С самого начала жизни Ницше относился к себе как фигуре трагической – по сути, еще в детстве он создал для себя образ, которому потом следовал всю жизнь. К этому его привели одиночество и тщательно скрываемые последствие детских потрясений. Благодаря более острому и, определенно, более пессимистичному восприятию мира он слишком рано повзрослел и, поскольку не имел настоящих друзей, снова и снова обращался к самому себе, теперь уже с помощью бумаги и чернил. Восприимчив так, как может быть лишь глубоко одинокий и даже брошенный человек, Ницше ко всему обыденному относился с пафосом и едва ли не драматическим восторгом. На непонимание внешнего мира Ницше отвечал отвержением его, а его необычайная эгоцентричность уже позволяла думать о себе если не как о великом мессии, то наверняка как об искрометном таланте, не постижимом окружением из-за психической слабости и природной толстокожести обывателей. Если бы такая самооценка не была рождена в юношеском возрасте, Фридрих неминуемо оказался бы в клинике для душевнобольных или погиб. Один из его биографов Даниэль Галеви указывает, что уже тринадцатилетним подростком Ницше, будучи «опьяненным самим собой, взял перо и в двенадцать дней написал историю своего детства». Привыкший к откровениям с самим собой, Фридрих впервые всерьез прислушался к голосу сердца. Но до рождения идеи еще было чудовищно далеко – пока что стоял вопрос: выжить или погибнуть?

С юного возраста Фридрих требовал от себя доказательств своей исключительности – его грудь распирали навязчивые и стремительные желания выделяться. Сублимированная форма самовыражения порой приобретала у Ницше сумасбродные и даже опасные формы: когда однажды, узнав душещипательную историю о древнеримском воине Муции Сцеволе, что сунул руку в костер в доказательство психологического превосходства римлян, ученики подвергли сомнению правдивость этой истории, Фридрих демонстративно вынул из печи раскаленный уголь и положил себе на ладонь. Жуткий шрам остался у него на всю жизнь, напоминая… о собственном превосходстве над обычными людьми.

Восприимчивость мальчика изумляла, как будто он был не от мира сего. Разумеется, книги сыграли в этом не последнюю роль, закрепив перенесенные в детстве нервные потрясения. Фридрих проглатывал книги с безумной необъяснимой страстью, легко поддаваясь накалу сюжета. Но уже очень скоро его начинают волновать прикладные вещи, близкие к науке, отвечающие на многие вопросы, на которые, как он уже выяснил, живущие рядом с ним люди не имеют убедительных ответов. Юный Ницше добирается до Гумбольдта. Дальше идут Шиллер, Байрон, Гельдерлин, Платон и, наконец, Шопенгауэр. Не считая всего попутного. Не считая выполнения собственного плана занятий, куда включен целый список наук, которые Фридрих самостоятельно перепахивает, сознательно поглощая все достигнутое человечеством до него и превращая груды несвязанных, разрозненных познаний в единую цепь четкого собственного представления о мире. Это было начало виртуозного и непостижимого ницшеанского синтеза, свойственного лишь тем людям, которые оказались способными, поглощая стремительные и не имеющие границ источники знаний, все подвергать сомнению и собственному анализу. Его стимулирует музыка и поэзия, придающая еще большую тонкость и изысканность в общении с окружающим миром. Но главным неизменно остаются вопросы и ответы. Словно чутьем, он находил самые лучшие книги, связывал несвязуемое и пропускал через себя, казалось бы, то, что невозможно синтезировать. Но все же не находил ответов на большинство из мучивших его проблем. Может быть, именно это заставило его написать много лет спустя: «Невозможно найти другую книгу, которая учила бы нас так многому, как та, над которой работаем мы».

Неудивительно, что постная посредственность учебного заведения начала тяготить семнадцатилетнего Ницше. Но с этим еще можно бороться, хотя весьма показательным фактом является почти полный провал Фридриха на выпускном экзамене по математике. А вот как быть с религией?! Сначала со страхом, а потом с удивлением юноша констатирует, что больше не нуждается в Боге – смутно он понимает, что эти устоявшиеся символы ему чужды. Ему нужны новые, более ожесточенные, более непредвзятые и бесстрастные символы, не поражающие воображение и чувствительность, а высвобождающие дух своей искренностью и незримой целительной мощью. Несмотря на наличие теплых, дружеских отношений с несколькими юношами, уже в этом горячем возрасте Ницше упивается одиночеством и начинает ощущать оглушительную и беспредельную силу тишины. В дневнике он помечает: «Нас двое – я и одиночество». Странная привычка начала перерастать в не менее странную для обычного человека раннюю самодостаточность. Может быть, для молодого человека, еще не определившегося с выбором жизненного пути, такое забытье является проявлением прогрессирующей болезни? Вполне может быть, если учесть, что он в течение всей своей жизни сознательно шел на разрыв с теми немногими людьми, которые были готовы общаться с ним. Горькое одиночество уязвленного гордеца – такова была плата за лучшее понимание мироздания. Обожженный колкими словами тех, кого он считал друзьями, грубо одернутый за попытки сказать свое слово громко, Фридрих Ницше очень скоро разочаровался в искреннем общении с людьми. Начиная со студенческих лет в Боннском университете и до конца своих сознательных дней он предпринял еще несколько таких попыток, каждая из которых, оканчиваясь травматической драмой, еще больше отвращала мыслителя от людей. В дальнейшем он предпочитал виртуальное общение – переписку, – когда дружба и отношения вроде бы существуют, но в таком дозированном виде, что к ним можно обращаться лишь в необходимые для себя моменты: даже тут Ницше оказался неисправимым эгоистом, с великим трудом пускающим в свой мир кого-то нового.

Несмотря на раннее творческое созревание, в университете Ницше далек от мысли, как себя применить. Не найдя ничего лучшего, он остановил выбор на филологии, к которой был равнодушен, но которая не вызывала негативных эмоций. После решительного разрыва с товарищами-студентами учебная атмосфера начала угнетать Фридриха, и он решительно бежал из Бонна. Подавленный, угнетенный собственным забвением и теряющий свое «Я» в оглушительной тоске, он прибился к новой пристани – Лейпцигскому университету. Самые сложные решения давались Фридриху легко, и он, проникшись неиссякаемой любовью к себе, никогда о них не жалел.

Перемена места принесла свежесть в его блуждающие мысли. Именно в Лейпциге молодой искатель истины ожил, купив однажды неизвестную книгу незнакомого автора – «Мир как воля и как представление» Артура Шопенгауэра. После ее прочтения в душе молодого человека словно произошел взрыв атомной бомбы – он был так потрясен, что в течение двух недель спал лишь по четыре часа в сутки, пребывая в блаженной невесомости размышлений о прочитанном. Приход в мир Ницше Шопенгауэра ознаменовал одновременно и его полный отказ от веры в Бога.

Еще задолго до Шопенгауэра Ницше, вечно уходящий в себя и книги, заметил духовную и физическую слабость своего окружения и тщетность, бессмысленность его существования. Осознавая собственную несовершенность и слабость как представителя рода человеческого, он искал альтернативные способы укрепления духа. Подсознательно веря в существование непреодолимой космической силы внутри самого человека, Ницше начал страстно искать их в себе. Когда же великий пессимист Шопенгауэр безраздельно и навсегда захлестнул будущего мыслителя, последний, кажется, стал ближе к определению своей дороги. Он вдруг прозрел, что миром управляют не какие-то там законы или провидение, а более важный и еще не познанный феномен – ВОЛЯ. Артур Шопенгауэр был первой, отправной точкой на жизненном пути Фридриха Ницше.

С того момента, как Ницше начал осознанно идентифицировать себя во времени и в пространстве, потребность в самовыражении стала его главной потребностью. Он хотел быть лучшим, самым лучшим. Это желание проистекало из бурных потрясений детства и долгих размышлений наедине. Будучи индифферентным к самим знаниям в области филологии, он, тем не менее, достиг такого феноменального уровня, что его не могли не заметить в академическом мире, так же как когда-то в детстве окружающие восхищались его умственным превосходством над сверстниками. Даже при его полуравнодушном подходе к самой науке, при условии, правда, исключительных отношений с ведущим профессором – Ницше поставил целью стать его лучшим учеником и стал им (еще один пример ницшеанского подхода ко всему в жизни – твердое решение, и еще более твердое приведение его в действие) – молодой, не-оперившийся и не имеющий научной степени человек получил удивительное предложение. Взять кафедру Базельского университета! Но опять-таки, обязан Ницше был только себе. В своем желании понравиться наставнику он так глубоко копнул предмет и так хорошо написал несколько прикладных статей, что пройти мимо него просто не могли. Оценка выпускника была уникальной: Фридрих Ницше получил диплом без экзамена, поскольку, согласно Д. Галеви, «лейпцигские профессора не считали удобным экзаменовать своего базельского коллегу».

И все же молодой руководитель кафедры не был окрылен – он еще точно не знал своего направления, а преподавание в Базеле, студенты, наука – это могло быть лишь средством: слишком хорошо он знал истинную цену науке. Еще до приезда в Базель Ницше высказался о своем назначении, что «стало одной пешкой больше». Он прекрасно понимал, что великий человек может быть и профессором, но профессор – далеко не всегда бывает великим… А Фридрих Ницше уже тогда жаждал славы, признания, гигантских побед – все это настойчиво требовала его душа, и ради этого он был готов на любые жертвы… Он твердо решил стать великим.

Размышляя о том, не превратит ли научная и преподавательская деятельность его в простого, загнанного повседневными мелочами обывателя, выпускник университета написал: «Сделаться филистером, стадным человеком, – да хранят меня от этого Зевс и Музы!… Философская серьезность так глубоко вкоренилась в меня, истинные и вечные проблемы жизни и мысли так ясно были мне указаны таким великим толкователем таинств, как Шопенгауэр, что я навсегда защищен от постыдного отступления перед Идеей». То есть, поступая в университет, будущий автор жестоких откровений уже знал, что это не его путь, что это временно и преходяще. Ницше лишь давал себе отсрочку: ему нужны были средства для обеспечения своего существования и ему нужно было время, чтобы окончательно определиться с собственной судьбой. Начав набредать на свою жизненную тропу, он сделал тактический шаг в сторону от цели, но пообещал себе освободиться от этой ноши, как только выпадет такая возможность. А письма и дневники служили своеобразным закреплением решений, сжиганием мостов и превращением своих слабостей в монолитную твердую породу непреклонности и безвозвратности.

Открытие Шопенгауэра стало для Ницше и открытием идеи, ибо после этого уже ничто не овладевало его мозгом так сильно, как философия и поиск ответов на вопросы о сверхъестественной силе внутри человеческого существа. Он словно почувствовал внутренний толчок, чтобы сформулировать для себя высшую цель: «Пусть множество посредственных людей занимаются насущными, практическими целями. Для меня же страшно даже подумать о такой участи!». Но часто Ницше еще опасался полной откровенности с самим собой – пока внутреннее чувство не отвердело до кристалла.

В приобретении недостающей для атаки мира твердости духа молодой Ницше был обязан еще одной встрече, ставшей самым важным открытием. Познание Рихарда Вагнера – только что взошедшей звезды на мировом небосклоне эпохальной музыки и находящегося в зените славы на момент появления Ницше. Для будущего молодого целеустремленного человека эту встречу трудно переоценить. Влияние Вагнера, как и влияние Шопенгауэра, отразилось на всех без исключения работах философа. Однако едва ли не самой удивительной деталью в продолжительных взаимоотношениях двух отважных первопроходцев в творчестве, страстно любящих жизнь и безбоязненно бросивших вызов всему человечеству, был странный факт, что дружба началась и закончилась по инициативе самого Ницше.

Внутренне трепеща перед уже признанным светилом, к тому же более чем в два раза старшим по возрасту, он нашел в себе силы для формирования такой самооценки, которая позволила обращаться с великим музыкантом-отшельником на равных. Но и сам он настолько потряс мастера своей внутренней силой и уникальной мощью интеллекта, что уже после нескольких встреч внезапно был приглашен на празднование его 60-летия. Именно Вагнер был первым, кто поверил в звезду Ницше, и первым, кто посоветовал ему издать книгу, в которой были бы собраны все новые идеи, революционные для разучившейся мыслить Европы, пораженной, словно неизлечимой болезнью, «вульгарным догматизмом». Вагнер неожиданно высоко оценил Ницше, и это дало Фридриху настолько окрыляющую силу, что в один миг он неожиданно преодолел земное притяжение и поднялся над всем миром. Это был тот уровень ободрения, который раз и навсегда меняет самооценку. Однажды великий музыкант написал молодому талантливому философу: «Если б вы стали музыкантом, то из вас вышло бы приблизительно то же самое, как если бы я посвятил себя филологии». Вагнер сознательно постарался поставить знак равенства между собой и начинающим искателем истин, и это было поразительное, почти немыслимое достижение Ницше, с которого реально был дан старт его победного шествия по миру. Однако это восхождение было воображаемым и относилось исключительно к внутренним победам Ницше. Непререкаемый авторитет Вагнера заставил базельского профессора поверить в верность избранного пути, в чем он, конечно, еще сомневался.

Не озарение свыше, не сверхъестественный демонический талант сделали Фридриха Ницше идолом XX столетия; он сделал это сам сознательным и четко сформулированным решением – в силу своего трагического одиночества с самого детства он бессознательно шел к какому-то неопределенному действу, и его приход к жизни мыслителя-отшельника стал осознанием того, что это единственный способ выжить, не идя на сделку с самим собой. Шопенгауэр лишь внес определенность в его сумбурную жизнь, став необходимым для каждого подобного решения толчком, следствием изогнутого понимания мира, свойственной не многим формой стремления завладеть этим миром или хотя бы повлиять на процесс его изменения – этого несовершенного, разлагающего от ложных ценностей кусочка вселенной. Вагнер же развязал ему руки, сделав свободным от всего постороннего, двусмысленного и не связанного с главным жизненным вопросом. Именно поиски своего места в жизни как защитный психологический процесс – ответ на длительную фрустрацию – толкнули Ницше к страстному самообразованию и тщательному изучению книжных полок.

«Три вещи в мире способны успокоить меня: мой Шопенгауэр, Шуман и одинокие прогулки», – писал будущий мыслитель в возрасте двадцати двух лет – лучшее доказательство того, что к стройной оформившейся в сознании стратегии Фридриха Ницше привели долгие и порой отчаянные попытки дать рождение своей собственной личности. Похоже, что смелые ростки чего-то нового, достойные его запальчивой самооценки, начали прорываться наружу из глубины мечущейся души. Он должен сменить систему ценностей современного мира и тем самым уберечь его от падения в бездну – вот его удел. Удел великого мессии. И он способен на это. Он – и никто другой! Теперь впереди лежал изнурительный и бесконечный путь к ее реализации. Став однажды одиноким волком, агрессивно ощетинившимся в желании разрушить устои убогого общества, Фридрих Ницше в то же время вынашивал надежду сотворения новых, более жизненных и естественных для людской природы законов, и прежде всего потому, что его изумительно тонкое, поэтическое восприятие мира помогло увидеть фальшивость предлагаемых канонов – Ницше искренне уверовал в то, что мир готов к его безжалостному скальпелю, уже занесенному для удаления болезненных нарывов.

Гай Юлий Цезарь

«…Но ведь смиренье —

Лишь лестница для юных честолюбий:

Наверх взбираясь, смотрят на нее,

Когда ж на верхнюю ступеньку встанут,

То к лестнице спиною обратятся

И смотрят в облака, презрев ступеньки,

Что вверх их возвели. Вот так и Цезарь».

(Слова Брута о Цезаре) Уильям Шекспир. «Юлий Цезарь»

«Alea jacta est» («Жребий брошен»).

Гай Юлий Цезарь, 10 января 49 г. до н. э.

(Лето 100 г. до н. э. – 15 марта 44 г. до н. э.)

Один из тех немногих ярких исторических гениев, которые даже не нуждаются в представлении: полководец, солдаты которого готовы были идти на смерть не из принуждения или страха, а из любви и уважения, государственный деятель, сумевший на несколько веков отодвинуть падение Римской империи, писатель, оставивший после себя достойные литературы того времени плоды творчества, преобразователь, внесший в обыденную жизнь такие изменения, которые сохранились через двадцать веков, и, наконец, личность, привлекающая едва ли не наибольшее внимание исследователей в течение последних двух тысячелетий.

Гай Юлий Цезарь родился в одной из самых влиятельных патрицианских семей Рима, которая, однако, была связана с оппозицией римскому сенату – высшему классу империи. Как подчеркивают многие историки, формированию своих самых важных качеств и психологической установке на победу юный патриций был обязан многочисленным опекавшим его женщинам, которые плещущей через край любовью, безмерными ободрением и ласками воспитали в нем невероятное самомнение, самоуверенность, граничащую с безумием, и одновременно пропитали юношу чисто женскими качествами: осторожностью, гибкостью и благоразумием. Детство в кругу женщин и ранняя смерть отца (Юлию было около пятнадцати лет) на всю жизнь оставили вечный отпечаток мягкости и вежливости в его манере общаться и уважительно-страстное отношение к женщинам (не раз сослужившее добрую службу в сплетении хитроумных интриг). Мать и влиятельные родственницы не только дали возможность Цезарю сделать успешный старт в карьере, но и спасли его от неминуемой смерти в начале пути, когда безмерно амбициозный и непокорный юноша воспротивился требованиям диктатора Суллы развестись со своей первой женой.

В детстве Юлию внушили, что он принадлежит к древнему и наиболее почитаемому в Риме роду, корни которого ведут по мужской линии к Асканию-Юлу – сыну легендарного троянского героя Энея. Эту историю позже Цезарь искусно использовал в своей политической карьере и, вполне серьезно причислив себя к божествам, извлек из этого мифа и суеверной необразованности своих современников максимальную пользу, что говорит не только о ранних замыслах молодого Цезаря, но и о его рано обнаружившейся способности моделировать ситуации, чувствовать душу римского общества и использовать любые возможности для улучшения собственного имиджа.

Если даже предположить, что в глубоком детстве Цезарь мечтал о подвигах и приключениях, то это длилось очень непродолжительное время. Развитию мечтательности не способствовало его деятельное окружение, состоящее из решительных и даже отчаянных людей, которые предпочитали смелые рискованные шаги для достижения желаемого даже самым сладострастным размышлениям. Кстати, и мать Цезаря Аврелия отличалась живым умом и характерной для умных женщин практичностью в принятии решений. Овдовев, она решила посвятить свою дальнейшую жизнь сыну и стала для него первым, самым важным и самым верным консультантом, которому Юлий в течение всей жизни доверял свои самые дерзкие планы. Это спасало его от необходимости не только обсуждать планы с кем-нибудь из друзей, но и давало возможность получать психологическую поддержку, не подвергая себя опасности.

Весьма важное влияние на мировоззрение юноши оказал его учитель – один из самых именитых и действительно талантливых наставников того времени и автор сочинения «О латинском языке» (приглашенный, опять-таки, благодаря Аврелии) Марк Антоний Гнифон. Он сумел привить молодому аристократу вкус к правильному и колоритному языку, а также открыл ему древнюю классику, лингвистику, философию и историю. Благодаря ему Юлий осознал, что отточенный язык не только может быть формой изысканного общения, но и служит самовыражению. А порой и тонким деликатным оружием, с помощью которого можно успешно формировать общественное мнение. В порыве внезапного вдохновения Юлий даже написал поэму о подвигах могучего героя древности Геркулеса. Неоценимое влияние на формирование честолюбивой идеи и упорства сыграл родной дядя Цезаря – Гай Марий, не меньшее, чем близкие женщины, ловко организовавшие женитьбу Цезаря на дочери фактически единоличного правителя Рима и судьбоносное избрание шестнадцатилетнего юноши на почетный и заметный в городе пост жреца Юпитера. Оставшийся без отца юноша боготворил дядю, личность которого в Риме была поистине легендарной. По степени целеустремленности и последовательности в реализации своих честолюбивых целей Гай Марий стал для юноши тем живым блистательным примером, магическая сила которого оказывает на молодых людей более могущественное и дурманящее действие, чем все наставления учителей-теоретиков. Будучи плебеем по происхождению, Марий сумел добиться поистине необычайной популярности в Риме и семь раз избирался консулом – на высшую политическую должность в республике. Правда, прославился Марий прежде всего как исключительный полководец и виртуозный непритязательный воин, умеющий не только выиграть сражение, но и разделить с простыми солдатами все тяготы суровой и опасной военной тропы. Именно у немногословного и мужественного дяди Юлий учился самообладанию, умению сохранять спокойствие в сложных ситуациях, терпеть боль, а также ловко манипулировать людьми, ибо не кто иной, как Марий, впервые так реорганизовал армию, что превратил ее в мощное политическое орудие и средство воздействия на сенатское сословие – высший класс римского общества. Создав настоящую профессиональную, регулярно оплачиваемую армию вместо традиционного ополчения, воинственный и последовательный Марий продемонстрировал Цезарю на практике, как сотворить слепую и сокрушительную силу и как ее приручить. Молодой Цезарь хорошо усвоил опыт своего дяди-простолюдина, добившегося невероятной славы и почти царской власти, и, несомненно, уже в юном возрасте пришел к выводу, что настоящей опорой для достижения высшей власти может быть только военная сила. Но, наблюдая за дядей и осваивая его замечательный способ военного руководства, дававший возможность простым солдатам добиться успехов в продвижении по службе сообразно своим реальным заслугам, молодой и многообещающий племянник, тем не менее, невольно почерпнул еще одну немаловажную деталь, сыгравшую в его дальнейшей жизни самую важную роль. А именно, Цезарь увидел, что Марий, будучи непобедимым полководцем и даже прозванный «третьим основателем Рима», очевидно, в силу необразованности и неумения противостоять хитрости сделался легкой добычей беззастенчивых интриг. Цезарь ясно осознал, что для окончательной и неоспоримой победы – достижения высшей власти в Риме – не достаточно научиться быть воителем толпы; нужно еще уметь ладить с сильным классом, для чего годятся все средства – от подкупа до устрашения. Эти трагические просчеты романтичного и несколько наивного в отношении большой политики дяди подвели Цезаря к сознательному решению о необходимости наличия более высокого уровня образования, более глубоких практических знаний о склонностях толпы и возможностях управления ею. Для начала ему надо было хотя бы достичь должного внимания к своей особе на политической арене Рима. Еще одной детали, пренебрежение которой стоило политической карьеры Гаю Марию, Юлий Цезарь поклялся не забыть, и клятву свою он сдержал. Дело в том, что, попав в политическую переделку в Риме, Марий был вынужден на довольно длительное время оставить столицу империи, и, сделав это, не позаботившись о формировании партии сторонников в столице империи, он полностью и бесповоротно утратил свое влияние. Все эти политические смуты, происходившее на глазах у Цезаря, оставили неизгладимый отпечаток на всех его последующих действиях – все, что он делал, было отныне лишь результатом тщательных расчетов и размышлений.

Уникальным в жизни молодого Цезаря было и то, что получив что-либо даже очень незначительное и даже благодаря лишь солидным родственным связям, он неминуемо использовал полученное с наибольшей выгодой и ухитрялся развить, продвинуться дальше других своих современников, которым когда-либо выпадал подобный или даже более плодоносный жребий. Так, лишь из принципа отказавшись подчиниться диктатору Сулле и развестись с юной женой, восемнадцатилетний Юлий сумел таким образом обратить на себя внимание и выделиться из аморфной среды сверстников, хотя это едва не стоило ему жизни. Через четыре года он снова отличился, заслужив за исключительную личную храбрость при осаде города Митилен дубовый венок. В этом же году, едва только до него дошла весть о смерти тирана, Юлий поспешил вернуться в Рим и посвятить добрую часть времени давно задуманному делу – образованию и детальному изучению политической обстановки в Риме и его колониях. При этом молодой Цезарь снова заставил заговорить

о себе, неожиданно обвинив бывшего консула в вымогательствах. Несмотря на то что в конце концов дело было им проиграно (не без активного участия одного из наиболее прославленных адвокатов того времени Квинта Гортензия), Цезарь сумел и тут приобрести славу отличного оратора и имидж подающего серьезные надежды политика. Хотя не исключено, что он поставил крест на желании стать профессиональным адвокатом или оратором.

Ему было двадцать три года, и он заставлял себя рисковать жизнью всякий раз, когда чувствовал, что сумеет этим привлечь к себе внимание народа и колоссов политической жизни империи. Даже угодив некоторое время спустя к пиратам, он старался вести себя неадекватно смело – так, чтобы это соответствовало его значительной политической роли в будущем, чем вызвал немалые симпатии со стороны морских разбойников, позже, опять-таки не без служения собственному имиджу, он собрал необходимое количество людей и, стремительно обрушившись на пиратов, взял их в плен и казнил всех до единого. Удивительным является тщательная селекция молодым Цезарем своего окружения. Он всегда чувствовал себя прежде всего актером, словно на открытой сцене гигантского театра, в зрители и критики которого был призван весь мир. Он с раннего детства разыгрывал роль, всегда и везде, где бы ни находился, играл яростно, трепетно и настойчиво, а целью этой игры было завоевание зрительских симпатий и власти над этой странной аудиторией. Вовсе не случайно Цезарь учился у наиболее образованных и наиболее прославившихся в качестве профессионалов в определенных областях современников. Он отправился на остров Родос, чтобы совершенствоваться в ораторском искусстве у одного из самых именитых риторов Древнего мира Аполлония Милона, у которого незадолго до этого учился уже успевший заявить о себе Цицерон. А когда Цезарь предстал перед выбором, где получить военный опыт – в войсках под началом своего родственника или в рядах уже известного в Риме полководца Лукулла, ни секунды не колеблясь, он выбрал Лукулла, несмотря на то что тот слыл ярым приверженцем ненавистного молодому человеку Суллы, едва не лишившего Юлия жизни. Точно так же, когда вставал вопрос получения знаний или практического опыта, Цезарь не останавливался ни перед опасностью, ни перед тяжелым изматывающим трудом.

У некоторых наиболее проницательных современников Цезаря порой создавалось впечатление, что этот молодой человек уже в ранней юности задумал что-то потрясающее и тщательно готовил себя к выполнению какой-то загадочной миссии. Итак, в молодые годы Юлий сумел выполнить наиболее важную задачу – обратить на себя внимание, заявить о себе, признать себя претендентом на успех, хотя еще мало кто из маститых политиков того времени всерьез воспринимал его в качестве будущего римского государственного деятеля. Суть молодых лет Цезаря состояла в том, что он определенно сформулировал перед собой задачу – завоевать власть. Этому не оказались помехами ни его далеко не крепкое здоровье, ни необходимость рисковать жизнью, ни различные субъективные трудности.

Хотя никто из маститого окружения Цезаря не указал ему конкретный путь, именно от него он получил колоссальный арсенал политической борьбы. Что же касается идеи, то несмотря на чудовищную разобщенность римского общества I века до н. э., его патрицианская часть была столь же содержательна в своих устремлениях, сколь и изобретательна, а почти каждый молодой человек безумно жаждал самореализации непременно в виде сколько-нибудь заметного следа, оставленного в истории. Невероятно, но наряду с уже процветавшим безумным распутством и разрушительной безыдейностью удивительное множество молодых образованных людей яростно бросалось в гущу политической борьбы, научной и культурной жизни столицы мира. Молодой Юлий был лишь одним из многих известных современников, ставших историческими личностями – полководцами, ораторами, историками, философами, поэтами и государственными деятелями. Причем, несмотря на старания, в молодости он был далеко не в самых первых рядах, хотя и на слуху у современников. Многие из представителей римской «золотой молодежи» последнего века до нашего летоисчисления, не сумев добиться успехов в политической карьере или на поприще войны (что оценивалось современниками как наивысший успех), реализовывались как ученые, литераторы, ораторы. Определенно во времена таких гигантов, как Цицерон, Гортензий, Катулл и Помпей, юному Цезарю было не просто выносить в голове свое восхождение на исторический олимп и однажды решительно привести его в действие; с другой стороны, именно соперничество невиданных масштабов в среде лидеров и породило дьявольскую напористость Цезаря, находящую выход порой в таких выразительных и вместе с тем бесстрастных решениях, что победы просто не могло не быть. Разносторонняя и многогранная подготовка Цезаря к медленному но удивительно последовательному восхождению дала, кроме того, возможность вскоре заявить о себе как о начинающем ученом, полководце, писателе, ораторе и даже адвокате. Это были пробы, и Цезарь научил себя относиться философски к нулевому результату своих многочисленных попыток заявить о себе как о серьезном игроке на римской сцене. Все же вся его многогранность и изворотливость были подчинены лишь одной, наиболее весомой цели – сокрушить политических противников и добиться высшей власти, на которую только может рассчитывать смертный. Как одинокий ночной путник, он часто шел на ощупь, не страшась частых падений, однако быстро оправляясь от подвохов судьбы, еще более настойчиво двигался к своей идее. Блистательный авантюрист, он поступал таким образом, что его жизнь стала рядом попыток, часто неудачных, но с такими яркими и точными попаданиями время от времени, что неудачи забывались, а успех возрастал, пока не достиг наконец высоты воображаемого и созданного еще в молодые годы идеала.

Карл Густав Юнг

«Если вы слабы, то объединитесь с обществом и скажете: «Да, я верю в то, во что верите вы». А если вы сильны, то станете искать новый путь. Вы можете в этом преуспеть, можете потерпеть неудачу, но в любом случае вы будете иметь дело с жизнью. Вы будете бороться за новую реальность».

Карл Густав Юнг

«Человеческая психика является колыбелью наук и искусств».

Карл Густав Юнг

(26 июля 1875 года – 6 июня 1961 года)

Беспристрастный исследователь человеческой души, раздвинувший пределы знаний о ее темных поведенческих сторонах, человек, объяснивший миру многое из причин его эволюции, создатель таких повсеместно известных терминов, как интроверсия и экстраверсия, коллективное бессознательное, доминант и индивидуация, Карл Густав Юнг прочно вошел в историю как человек, сумевший одним из первых (наряду с Зигмундом Фрейдом) спуститься в неведомые глубины человеческой психики и придать осязаемый облик тому, что на протяжении веков было покрыто дьявольским мраком тайны и недостижимо для понимания. Как врач он стал всемирно известен еще не достигнув сорока лет, как звезда нового учения и гуру целого харизматического движения также обрел крылья еще при жизни. Последнее ярко свидетельствует не только о яркости разума, но и о сознательном движении к успеху. Невероятный факт – при этом Юнг знал, что остался не понятым для человечества в широком смысле, и почти всегда был вынужден оставаться одиночкой, ибо остальной мир из-за своей безнадежной поверхностности не был готов и вряд ли когда-нибудь будет готов осознать в полной мере, на какую глубину ему удалось проникнуть в осознании человеческого естества. Но Юнг знал, что добился признания и соприкоснулся с вечностью, он всегда верил в свою великую миссию и достиг победного триумфа исключительно благодаря собственным волевым усилиям, непрестанному напряжению ума и неутолимой активности. Именно последнее делает его искрометную личность уникальной и достойной того, чтобы быть светилом для будущих искателей побед.

Выдающийся ученый и лидер аналитического психоанализа родился в семье швейцарского пастора, и его детство можно считать вполне безоблачным и заурядным, хотя и завернутым в плотную оболочку некоего внутреннего мистицизма и отмежевания от окружающих. В школе он был ничем не выделяющимся учеником, а окружение его не содержало магических личностей, способных указать направление или хотя бы пробудить живой интерес к какой-нибудь области знаний.

Карл Юнг рос, по собственному определению, интровертованным, «совершенно одиноким со своими озарениями» ребенком, погруженным в собственный внутренний мир и видения удивительно развитого воображения. И если последнее совершенствовалось как раз из-за уединения в собственном мире и вначале было просто психологической защитой и способом выжить в своей среде обитания, то со временем оно превратилось в одно из главных достоинств Карла Юнга, обусловивших не только глубокую дружбу с книгами и выбор творчества как пути самореализации, но отправной точкой нового способа изучения мира. Мало общаясь со сверстниками, Юнг рано научился раздражать свое воображение настолько, чтобы вытащить из его глубин такие могучие и пленительные образы, которые по звучанию и колориту могли бы затмить все радости и переживания реального мира. Сверхвосприимчивость и даже склонность к истерии у матери, а также сухая бездуховность отца, которого Карл не понимал и практически отторгал как духовного наставника вместе со ставшей ему ненавистной церковью, способствовали как замкнутости мальчика, так и его самостоятельным поискам ответов на вопросы, которые родители были не в состоянии осветить. Отчужденность от сверстников в детстве и отрочестве усиливалась бедностью семьи и связанными с этим переживаниями. Возможно, именно последнее обстоятельство стало причиной неприятия церкви и религиозной традиции, служению которой посвятил жизнь его отец. Это обстоятельство не только углубило пропасть в отношениях между сыном и отцом, но и оставило неизгладимый рубец на всей его последующей жизни. В итоге Юнг начал испытывать к отцу лишь омертвелую жалость, а церковь возненавидел, ибо подсознательно связывал с нею финансовые проблемы семьи, а позже не нашел в ней кладезя для черпания духовной силы. В зрелые годы это обстоятельство вылилось в язвительный сардонизм по отношению в христианству как к учению, единственным достижением которого он назовет «сооружение преград в виде вытеснений», а саму христианскую веру – «пустой и плоской». Именно неприятие христианства, помноженное на развитие у себя веры в собственное исключительное предназначение и породило его основную будущую идею – воссоздание нового способа веры, основанного на понимании внутреннего мира человека, расшифровке тайнописи лабиринтов людских душ и мистике. Движение при помощи осознанной воли и веры, базирующейся на знаниях, – таким должно было стать кредо нового направления.

Хотя Юнг страстно любил мать и не менее сильно был любим ею, вряд ли будет правильно говорить о такой беспредельной духовной связи с ней, как это бывает, когда мать становится определяющим звеном в развитии сына и выборе вектора его жизненного пути. В то же время нет сомнения, что ее склонность к истерии и даже наличие, как полагал Юнг, неких качеств экстрасенса, наложили определенный отпечаток на его восприятие мира.

В противовес вполне заурядной семье, которая вряд ли могла стать фундаментом формирования мощных базовых знаний и убеждений будущего исследователя и тем более источником рождения идеи, в воображении Юнга с юных лет существовал полумистический сияющий ореол деда, которому он придавал исключительное значение. Юнг пытался впитать в себя лучшие качества прародителя, одного из первых базельских профессоров медицины, а позже и ректора Базельского университета. Очень вероятно, что именно достаточно яркая звезда известного и очень популярного в Базеле предка и определила начало жизненного пути Карла, а именно выбор медицины в качестве базового образования. Забегая вперед, надо сказать, что он окончил именно тот университет, где некоторые старожилы еще помнили Юнга-старшего. Дед для Юнга-внука был решительным и отважным первопроходцем, пионером науки и педагогики – замкнувшись в собственном мире, он становится почти одержимым легендой о своем предке и постоянно сравнивает себя с ним. А кроме того, дед был давно мертв, а ушедшие в мир иной всегда являются для живых более героическими образами, чем живущие рядом с ними. Может быть, именно этот образ, вовремя поднесенный ему близкими, и спас Карла от обреченности на обыденность. Практически попытки соизмерить себя с образом деда стали первым и очень важным опытом визуализации, когда сосредоточение сознания стимулировало у юного Юнга развитие именно тех качеств, которых он жаждал. Более того, эти опыты со своим внутренним миром и полученные весьма неплохие результаты в виде закаленного волей сознания стимулировали и дальнейший поиск, приведший юношу к книжным полкам.

Но это было уже потом, после преодоления глубокой и продолжительной фрустрации, едва не разрушившей его собственное «Я»: отчуждение и бедность, образ жизни человека-улитки – внутри себя – вылились в долгую и мучительную депрессию, преодолеть которую он сумел значительно позже, лишь найдя и определив для себя важный объект познания. Мерцающий из глубин бесконечности образ деда и книги, в которых Юнг нашел альтернативу человеческому общению, позволили прикоснуться к вечному и необозримому миру идей, вместе с которым он почувствовал свет в конце затяжного сумрачного тоннеля. Колоритный набор литературы, что оказался под рукой у молодого Юнга, во многом определил его дальнейшую жизненную философию. Пифагор и Платон, Кант и Шопенгауэр, Гете и Шеллинг – лишь немногое из того, что он освоил и детально проработал еще в достаточно юном возрасте. Волновали молодого человека и труды по спиритизму, теологии, мистицизму и биологии. Его, с раннего детства пытавшегося понять себя и дать оценку своему внутреннему содержанию, чрезвычайно беспокоило все, что было связано с учением о личности. Это было как бы продолжением волнующих вопросов детства, но уже сформулированное на более высоком интеллектуальном уровне. Поэтому не удивительно, что знакомство с психиатрией, призванной решать проблемы личности или проблемы внутреннего мира человека, оказалось решающим в вопросе выбора дальнейшего пути. Прежде всего потому, что Юнг сам имел такие проблемы и жаждал овладеть оружием, чтобы расправиться с ними. Для реальной жизни и будущей деятельности как формальное посещение Базельской гимназии, так и учеба в Базельском университете оставили не слишком большой отпечаток. За исключением, может быть, того факта, что университет стимулировал расширение знаний, и в том числе в таких областях, как спиритизм и другие малообъяснимые явления, более походившие на паранормальные. Именно в университетские годы Юнг получил первый спиритический опыт, пытаясь вызывать духов и общаться с потусторонним миром. По сути, выбор такого странного направления с неясными очертаниями был продолжением его собственных психологических проблем – молодой Юнг достаточно долго не мог найти свое место в реальном мире, которое гармонировало бы с его постепенно растущими амбициями, которые он сам внушил себе в стараниях походить на знаменитого Юнга-предшественника. Кстати, позже он часто пользовался приемом визуализации с картинами, о чем поведал миру в своих работах. Стоит обратить внимание на то, что первая победа над собой, давшаяся Юнгу очень нелегко, была определена его собственной волей. Так, уже в довольно раннем возрасте Юнг начал смутно осознавать верховенство воли над остальными качествами, потенциал ее влияния на внутренний мир и даже способность этого великого и неосязаемого инструмента его трансформировать. Похоже, уже тогда Юнг сделал справедливое предположение, что если воля может изменить его собственное восприятие, то подобным образом она может влиять и на восприятие другого человека.

Постепенно, интуитивно двигаясь в загадочном лабиринте полуреального мира книг, он сознательно добрался до литературы по психиатрии, которая и укрепила его формальный выбор профессии. Труды Шарко, Жане, Бине и особенно Крафт-Эбинга поставили точку на скитаниях старательного странника в необозримом пространстве знаний.

После смерти отца, когда Карлу было 20 лет, семья внезапно оказалась практически без средств к существованию, что явилось дополнительным серьезным фрустрационным стимулом к действиям молодого человека – он был старшим ребенком и единственным в семье мужчиной. В один миг Юнг попал в тяжелую и ненавистную для него зависимость от родственников. Положение семьи еще более ухудшилось, когда через некоторое время после смерти отца она была вынуждена оставить дом. Не удивительно, что с углублением материальных проблем возрастал и скептицизм Юнга по отношению к христианской догме. Но параллельно возрастала и решимость освободиться, причем не только от финансовых проблем, но и от проблем духовных. Карл приходит к пониманию, что частичным решением вопроса и стартом чего-то более серьезного может стать карьера. Карьера должна дать независимость! Карьера должна дать возможность свободно и спокойно мыслить! Ставка на карьеру должна обеспечить жизнь респектабельного буржуа, без чего не может быть решен вопрос дальнейшего движения вверх, понимает Юнг.

Было ли такое решение связано с материальным? И да и нет. Просто в своем желании отмежеваться от людей, с тем чтобы иметь возможность работать с идеями, которые на момент окончания университета уже начали вызревать смутными гроздями в его беспокойном мозгу, Юнг решился на окольный путь – этот путь должен был гарантировать официальное признание медика-профессионала, чтобы были восприняты его будущие новаторские шаги. Достижение материального благополучия тут было принято как средство достижения духовного – нелегкий и часто зыбкий путь. Возможно, оканчивая Базельский университет, Юнг еще не имел твердого представления о конкретных шагах в будущем, поскольку еще не существовало идеи в четком сформулированном виде, но совершенно очевидно, что уже в двадцать пять лет он был уверен, что должен совершить что-то серьезное. Он был готов к этому. Все – его воля, его психика, его естество, освободившееся от последствий внутреннего душевного кризиса благодаря долгим размышлениям и переработке и синтезу многих томов, – было нацелено на новое и большое. Это был зародыш идеи, которую Юнг будет еще долгие годы взращивать и шлифовать, чтобы превратить ее в магическое и мистическое учение, удивительным образом воздействующее на человеческое сознание.

Именно этим можно объяснить более чем трепетное отношение молодого Юнга к карьере – одержимое желание добиться известности и финансовой независимости послужили толчком к развитию не только редкостного по качеству синтеза, но и готовности легко жертвовать интересами окружающих для достижения цели. Не исключено, правда, что в первые годы главным стимулом движения вверх по карьерной лестнице было унизительное и почти нищенское существование и получение не менее унизительных подачек от родственников-Прайсверков.

Начало психиатрической карьеры в Цюрихской клинике Бургхельцли, которой он посвятил долгих девять лет, можно считать первыми конкретными шагами Юнга к своей вершине. Карл очень сильно старался, несмотря на то что уже тогда вряд ли связывал свое истинное будущее с клинической психотерапией. Он научился жертвовать многим ради восхождения. Понимая, что без жертв в жизни не обойтись, усилием воли он заставил себя довольствоваться малым ради большого будущего. Карл научился успевать, с тем чтобы опережать своих менее отягощенных идеями коллег и, главное, чтобы опережать время.

В определенном смысле Юнгу-врачу повезло (или он сам обеспечил такое «везение», попав именно в эту клинику): его руководителем был всемирно известный ученый-психиатр Ойген Блейер, который, кстати, позже впервые ввел термин «шизофрения». Вскоре одержимость Юнга работой сделала свое дело – именно на нем Блейер остановил свой выбор, подыскивая ассистента. Юнг не только становится одним из лучших специалистов в области психиатрии, но вскоре и реально занимает место второго человека в клинике. Спустя какое-то время он уже легко диагностирует различные психические расстройства – от алкоголизма и маниакально-депрессивного состояния до истерии. А ровно через шесть лет после начала медицинской карьеры в психиатрии Юнг приобретает известность в медицинском мире Европейского континента. Но это не было той вершиной, на которую он нацелился. Как выяснилось несколько позже, Карл жаждал гораздо большего.

Лев Толстой

«Заставь постоянно ум свой действовать со всею ему возможной силою».

Лев Толстой в Кодексе правил, разработанном для себя в восемнадцатилетнем возрасте

(9 сентября 1828 года – 7 ноября 1910 года)

Лев Толстой кажется наиболее противоречивой фигурой в списке гениальных личностей, создавших себя самостоятельными творческими усилиями. Возвышаясь над временем, выразительный образ неутомимого труженика является как бы воплощением русского духа, спокойного и тонкого внешне, но неукротимого и бесконечно мятежного внутри. Интересно, что Толстой, реализовывая свою идею всеобъемлющего философского поиска, мало помышлял о собственном успехе. Внутренний контекст его жизни – превосходная степень изменения себя и окружающего мира. Действительно, между юным графом середины XIX века и могучим старцем начала XX века – огромная пропасть. Именно путь преодоления бездны длиною в долгую пытливую жизнь является наиболее важным для беспристрастного взора на природу гениальности.

Делая попытки измерить высоту духовного полета Толстого, исследователи могут бесконечно долго восхищаться невероятной крепостью духовного стержня – феноменальным контрастом слабости и уязвимости человеческой плоти. В создании и закалке этого стержня ежедневными и порой болезненными усилиями содержится ядро успеха этого гигантского мыслителя и неутомимого творца. А в неизменной чуткости слуха, пытающегося уловить каждое собственное движение и едва уловимое дыхание всего окружающего, – глубокое и вечное счастье никогда не останавливающегося созидателя, познающего и преобразовывающего мир.

Рождение Льва Толстого в семье состоятельного русского графа на самом деле не означало предопределения обладать высоким образованием, тонкой чувствительность и неугасимым желанием трудиться. В какой-то степени даже наоборот. В жизни русского титулованного привилегированного сословия из глубинки, представители которого в большинстве своем были неуемно грешны, образованы лишь формально и обременены множеством больших и малых пороков, было слишком мало места для больших идей.

Как и в судьбе многих талантливых творцов, наиболее весомый отпечаток в формировании восприятия окружающего мира Толстого оказали женщины. Мать, удивительно образованная для того времени женщина, не только знала четыре иностранных языка и умела извлекать пленительные звуки из фортепиано, но и обладала уникальным даром рассказчика. Несмотря на то что она ушла из жизни, когда мальчику еще не было двух лет, нет сомнения, что она оставила определенно сформированную атмосферу особой чуткости и повышенной восприимчивости в родительском доме будущего писателя. Левушка словно губка пропитывался этой атмосферой – через живших рядом женщин и нежных, как девочки, старших братьев. Опекаемый всеми, кто хоть немного был старше по возрасту, мальчик оказался восприимчивее тех, кто передавал ему свои чувства. Толстой признавался, что «самым важным лицом в смысле влияния» на его жизнь, после достаточно мягкого отца и незримого, но очень сильного духовного образа рано ушедшей матери, была «тетенька». Мягкие и порой чрезмерно ласковые женщины возбудили внимание мальчика к внутреннему миру, наполненному духовными ценностями, причудливыми фантазиями и романтикой. «Она научила меня духовному наслаждению любви», – констатировал Толстой, в сознательном возрасте описывая роль этой женщины в своей жизни, и добавлял, что благодаря ей он познал «прелесть неторопливой одинокой жизни». Любовь была важна для мальчика, потому что атмосфера доброты и ласки воссоздала внутри его душевный уют, неторопливость же отвлекала от мирской суеты и приближала к тишине, которая сродни непринужденной и ослепительной свободе творчества. В эту же женскую домашнюю нежность уходит корнями и необычайная плаксивость писателя.

Пожалуй, в этой обстановке были рождены первые попытки измерить существующий мир. Это было даже нечто большее: осознание того, что параллельно с реальным существует другой, более совершенный и более гармоничный мир, наполненный тонкими переживаниями, райской любовью и абсолютным взаимопониманием между людьми. Это был бездонный внутренний мир воображения, и юный Толстой погружался в него, как в сладкую бесконечную сказку. Странные и неожиданные, а порой и вовсе нездоровые видения и причуды мальчика, о которых можно узнать из воспоминаний людей, знавших Толстого в детстве, свидетельствуют о его крайне богатом воображении, в некотором смысле пограничном с патологией или скрытой душевной болезнью.

Из всего перенятого у отца наиболее заслуживают внимания два очень весомых для формирования личности качества: невероятное, даже гипертрофированное чувство собственного достоинства и не менее острая страсть к чтению. Из первого проистекает желание доказать свою состоятельность и превосходство в обществе, второе дает необходимые для этого знания. Едва начав писать, Толстой в ответ на предложение редактора выразил сомнения в своем дневнике: «Я слишком самолюбив, чтобы написать дурно, а написать еще хорошую вещь едва ли меня хватит». С детства его разъедал червь сомнения, хотя судьбоносные знания, наложенные на уже развитое воображение, постепенно перерастали в потребность непрерывного поиска – цепи попыток соединения двух миров: реального и фантастического мира совершенства и гармонии… В будущем эти сомнения и желание создавать лучше и совершеннее сделали из Толстого великого труженика, который, будучи философом по призванию, переделывал десятки раз одно и то же и «обдумывал каждое слово, каждый оборот речи не хуже самого щепетильного стихотворца». И конечно же, Толстой презирал авторитеты. За их признанность. Он все подвергал сомнению, и каким бы признанным знатоком вопроса ни казался собеседник, Толстой обязательно вступал с ним в перепалку. Но не из принципа или вредности характера – просто ему необходимо было во всем докопаться до самой сути, познать детали и все грани того, о чем был спор. Эта исключительная любознательность обеспечила ему энциклопедические знания, без которых будущие работы никогда не удалось бы наполнить столь многогранной мозаикой из философии, психологии и высокой литературы.

Вторым чувством, рожденным вместе с чрезвычайным самолюбием, была невероятная по масштабам жажда свободы и независимости – путеводитель любого подлинного творчества. Этому чувству Толстой также более всего был обязан родителю, который никогда и ни перед кем не унижался, не снискал чинов и люто презирал раболепие. Когда однажды в период литературного становления писателя в доме в Ясной Поляне вследствие доноса сыщиков был проведен обыск, молодой Толстой пришел в неописуемую ярость. Начинающего литератора воротило даже от мысли, что «какой-то грязный полковник» перечитал его дневники и письма, которые он хранил с сакраментальной и беспокойной пылкостью. Кстати, одна фраза из письма того времени красноречиво свидетельствует о том, что Толстой уже в юношеские годы свято верил в свою счастливую звезду и знал свое предназначение. Речь о том, что свои дневники и письма он собирался только «… перед смертью поручить тому другу, который будет мне тогда ближе всех». Этот порыв среди прочего свидетельствует об уверенности Толстого в том, что сделанное им в течение жизни непременно окажется весомым для человечества – настолько, что его дневники и письма будут востребованными потомками.

С глубокого детства будущий мыслитель пытался все подвергнуть детальному анализу. Природа этой интеллектуальной анатомии – в желании сопоставить размеры воображаемых замков, существующих в сознании, с сооружениями, выстроенными людской моралью, условностями времени и изменчивостью человеческих отношений. А еще – в желании осознать границы изменчивости мира и собственных возможностей этот мир преобразовать. Его интересовало все: письма матери и рассказы о ней прислуги, дневник поведения старшего брата, поступки отца, любое действо, которое приближало к разгадке самого загадочного – тайны человеческого бытия. Этому поиску были посвящены многие страницы дневника и долгие вечера раздумий. Для мальчика имело чрезвычайное значение, что его отец «никогда ни перед кем не унижался», мать ни на кого не повышала голос, брат был увлечен сокровенной тайной «муравейного» родства людей и возможности сделать счастливым всех. Сказки, рассказанные старшим братом, запомнились Толстому на всю жизнь – в этом также проявление его неземной восприимчивости. Он восторгался и переполнялся эмоциями, отчего рано развившаяся впечатлительность становилась еще более острой и восприимчивой. Его мир был миром впечатлений, волнений и чувствительности – одно из наиболее важных качеств формирования творца.

Вопрос о том, почему именно Лев Толстой, а не его старшие братья Николай, Сергей или Дмитрий, оказался у истоков большого творчества, будет, безусловно, справедлив. Ведь они были гораздо ближе к матери, наделенной потрясающей душевной чуткостью и откровенным талантом понимания окружающего мира. Более того, братья демонстрировали гораздо большие успехи в учебе, а будущий великий писатель учился весьма посредственно и до конца дней своих делал грамматические ошибки. Может быть, секрет кроется именно в том, что восприятие мира Львом Толстым в детстве было гораздо ближе к отклонению от общепринятой нормы, чем у братьев? В том, что ему удалось впитать в себя все познаваемые братьями процессы – в силу созданной атмосферы любви и всепрощения? В том, что определенные, наделенные некой аурой и здоровой энергетикой люди в момент взросления Толстого оказались рядом с ним? Конечно, на эти вопросы нет достоверного и точного ответа.

Но в то же время анализ глубинных процессов детства будущего мыслителя говорит о том, что в первые годы жизни он, как и многие гениальные люди, пережил душевные потрясения, связанные со смертью родителей (отец будущего писателя умер, когда мальчику было всего девять лет), вынужденной ранней самостоятельностью и попытками бегства от реального мира в толщу внутренних переживаний.

Это бегство, кстати, имеет и оборотную сторону: позже Толстому потребовалось довольно много времени, чтобы преодолеть собственную инфантильность. Первоначально ее роль была важной, поскольку возбуждала любопытство юноши. Но с годами восторженно-трепетное отношение к окружающему миру делало Толстого человеком «не от мира сего», слишком ушедшим в собственные переживания и анализ эмоций. Было бы ошибочным полагать, что Толстой быстро нашел себя в литературном творчестве. Напротив, приходу в литературу предшествовали крах хозяйственной деятельности, служба в армии, попытки изменения административного устроя в отдельно взятом имении и прочие опыты, которые порой расценивались современниками не иначе как странные причуды молодого графа. Но эти попытки свидетельствуют и о другом: намерении как можно больше пропустить через собственные ощущения и зафиксировать их с беспристрастностью исследователя.

Толстой неизменно возвращался к детальному самоанализу и откровенному самобичеванию. В этом контексте стоит подчеркнуть особую роль его дневников. Первоначально откровенные дневниковые записи будущий мыслитель использовал для повышения самоконтроля и развития воли, но со временем они стали своеобразным станком для интеллектуальных упражнений и развития навыка слушать собственный голос. Не говоря уже о том, что дневниковые записи способствовали развитию такой важной составляющей литературного мастерства, как детализация.

Анализ юношеских и первых взрослых лет жизни будущего знаменитого писателя на фоне конкретных поступков этого периода говорит о том, что одним из наиболее сильных импульсов к творчеству стала им же развитая до невероятных масштабов самоактуализация. Он неутомимо, как следопыт, искал свою неотвратимую и захватывающую идею. Возвращаясь снова и снова к крайне откровенному психологическому расчленению собственных поступков, волевой обработке впечатлений и предпринимая жесткие попытки планировать свою жизнь таким образом, чтобы «была только польза», Толстой неминуемо приблизился к необходимости решительного преобразования не только себя, но и всего окружающего мира. Порой создается впечатление, что Толстой просто намеренно пытался разозлить себя, пытаясь путем самовнушения через дневник избавиться от исключительной мягкости характера и развить в себе еще более высокую самооценку, чем мог иметь юноша из графской семьи. Записи типа «Без месяца двадцать пять, а [я] еще ничего!» или «Кроме того, меня злит – особенно теперь, когда я болен, – что никому в голову не придет, что из меня может выйти что-нибудь, кроме пушечного мяса, и самой бесполезной…» ярко свидетельствуют о невероятных амбициях и сумасшедшей высоте планки для собственного прыжка, к которому изготовился этот честолюбивый и самомнительный молодой человек. Кроме прочего, осознавая слишком малую роль, уготованную на жизненной сцене солдату отечества, пусть даже и его рьяному защитнику, Толстой быстро разочаровался в прелестях военной карьеры. Более того, им навсегда овладели пацифистские мысли, он возненавидел войну, причем больше даже не как бесполезное кровопролитие, а как тупиковый путь самореализации.

Фактически же творчество плавно вырастает из его дневниковых записей, когда Толстой просто пытается выйти за рамки дневника и обобщить жизнь молодого человека своего времени. Его первые литературные произведения основаны на описании в мельчайших деталях окружающего мира и собственного внутреннего состояния, лишь много позже появились попытки описать и впечатления окружающих. Эту гипотезу о первопричинах творчества Толстого всецело подтверждает и его первая повесть «Детство», после прочтения которой его родные почти тотчас определили автора по конкретным имевшим место в реальной жизни эпизодам.

На заре своей творческой деятельности Толстой демонстрировал крайнюю непоследовательность, а порой и редкую неуклюжесть в поступках. Сиюминутные влечения легко брали верх над добрыми намерениями и вмиг притупляли волю. Он, как свидетельствуют записи, мог за один раз спустить в карты небольшое имение; нередко позволял себе легкомысленные увлечения женщинами, а то и вовсе, поступки, мало подобающие высокородному графу и высокоморальному писателю. Он всегда был прежде всего человеком, и не скрывал этого. Много позже с учетом еще большей гиперболизации писатель почти полностью срисовал с себя образ Пьера Безухова, ставший типовым в эпохальном романе «Война и мир». Однако движение в сторону творчества, неуемная жажда славы и гигантских побед, которые вписывают имя творца в историю, оказались достаточно сильны, чтобы он сумел ступить на тяжелый путь преобразования собственной личности. Именно этим фактом – замечательной способностью трансформироваться под воздействием собственной воли – в большей степени сформирован интерес к Толстому как к гениальной личности. Интерес к человеку, сумевшему победить себя и взойти на вершину успеха почти исключительно благодаря яростному стремлению к великим победам.

Пабло Пикассо

«Я был ангелом и дьяволом красоты».

Пабло Пикассо

(25 октября 1881 года – 8 апреля 1973 года)

Патриарх нарушенных форм и выдающийся мастер иносказания в живописи XX века, Пабло Пикассо, тем не менее, добился признания не только благодаря удивительному, отличному от принятого видению мироздания и достаточно большой работоспособности – он единодушно признается самым плодовитым художником в истории. Через свою жизнь, длившуюся без малого век, художник пронес отличное от принятого современниками видение мироздания. Он оказался одним из первых, кто понял, что эра воспроизведения форм позади, впереди же совершенно не познанный период – передача внутреннего психического состояния и выведение внутреннего образа из сырого мрака людского естества. «Портреты должны иметь не физическое и не духовное, а психологическое совершенство», – заявил он однажды.

В большей степени успех Пикассо связан с искусным созданием захватывающего мифа о небывалом гении, самомнение, обаяние и внутренняя воля которого обладали такой эффектной разрушительной силой, что сломили восприятие всего мира. Вернее, той его части, что владеет способностью создавать общественное мнение. Избегая людей с сильной волей, Пикассо продвигался к вершинам успеха в высшей степени благодаря искусству психосинтеза, моделирования и чутья нового. Самолюбие этого живописца называли чудовищным, но оно разбилось бы о скалы непонимания, если бы не развитое до гигантских размеров понимание необузданного испанца психологии восприятия – он даже не угадывал, а просчитывал, что ждет мир от искусства, и охотно давал это, выраженное то простыми, то безумными, то невероятными, но всегда новыми формами. Его никогда не заботило мнение публики – это мнение он навязывал, заставляя принимать себя таким, каким он подавал себя миру.

«К двадцати пяти самоуверенность помогла Пикассо стать уважаемым мастером, к двадцати шести – прародителем кубизма, а к тридцати пяти – стать у истоков сюрреализма», – написал о нем исследователь парадоксов гениальности Джин Ландрам. Вся жизнь художника была непревзойденным вызовом и фанатическим натиском на мир, в который он пришел и который с самого детства жаждал покорить. И ему это определенно удалось – Пабло Пикассо был назван не только величайшим живописцем столетия, но и одним из людей XX века, которому удалось оказать на современников едва ли не наибольшее, потрясающее по силе влияние. С бесстрашием быков, бои которых впечатляли и очаровывали мастера, и с наглостью донжуана, каким он был на протяжении всей своей жизни, Пикассо взял на себя ответственность разрушить устоявшиеся нормы в живописи, чтобы создать новые…

Тот факт, что при рождении первенец Пабло чуть не умер, во многом определил трепетное отношение к нему со стороны его родителей и многочисленных теток, живших с ними под одной крышей. Кроме того, будучи единственным мальчиком в семье, он получил, можно сказать, катастрофическую дозу внимания и любви, которая, не стань он художником, сотворила бы из него тирана или преступника.

Отец Пабло был страстным почитателем полотен и увешивал стены репродукциями мастеров, чтобы передать свою любовь и сыну. Биографы Пикассо утверждают, что рисовать он начал раньше, чем говорить, а его первым самостоятельно произнесенным членораздельным словом было «карандаш». В шесть лет он уже создал свое первое полотно. Еще достоверно известно, что огромная семья всячески ободряла ранние художественные пробы мальчика, награждая его всевозможными поощрительными призами, чаще всего сладкими на вкус.

Хотя вряд ли уместно утверждение, будто детство Пабло Пикассо было идиллией, призванной пробудить в мальчике гениальность, и все же этому периоду жизни Пабло Пикассо обязан больше всего, поскольку именно в раннем детстве в семье родилось его дикое самомнение, граничащее с цинизмом и хамством, и вера в себя как в единственную звезду на затянутом туманом небосклоне.

Кажется, Пабло разучился воспринимать наставления еще до того, как пошел в школу. Ее он никогда бы не окончил, если бы целая плеяда репетиторов не работала над мальчиком с бунтарским непокорным нравом. Любая форма власти вызывала в нем бурный протест, а единственным занятием, которое он обожал, оказалось рисование. У родителей не оставалось иного выбора, как отправить своего неукротимого сына в художественную школу, а затем и в Королевскую школу изящных искусств в Мадриде, которую он, впрочем, очень быстро бросил.

Школы живописи, куда Пабло охотно направлялся, стали для него заменой обители Бога. С другой стороны, он не слишком прислушивался к советам профессоров. «Я слушал откровения своего голоса», – признался мастер на закате жизни. Постепенно, замкнувшись в себе, Пабло сделал свои рисунки формой общения с внешним миром. Это стало особой формой его самовыражения. Уже будучи известным художником, Пикассо как-то откровенно заметил, что в юности жил ощущением полного одиночества и ни с кем не говорил о том, о чем думал на самом деле, находя утешение в живописи.

Не стоит сомневаться в том, что роль родителей в становлении личности Пабло Пикассо была весьма весомой: свобода выбора, помноженная на безоговорочное одобрение любого действия, – две ключевые позиции в самоопределении. Стоит лишь вспомнить одно выражение живописца, касающееся матери: «В детстве мать говорила мне: «Если изберешь путь солдата, быть тебе генералом. Если захочешь быть монахом, то станешь Папой». Вместо этого я избрал путь художника и стал Пикассо». В этих словах отчетливо видно, как сила веры в маленькое существо со стороны родителей трансформировалась в гигантское чувство победы в самом художнике.

И все же не родители дали юному Пикассо жизненную идею, хотя именно они подбросили ему ее зерно, а затем не сумели помешать процессу его прорастания. Уже в четырна-дцать-пятнадцать лет Пабло Пикассо твердо верил, что будет живописцем – он не представлял для себя другого пути и не видел себя в роли проигравшего. И это внутреннее абсолютно сознательное решение, в конце концов, принадлежало исключительно ему самому.

Жизнь Пабло Пикассо отнюдь не была легкой – ему приходилось бороться за каждый сантиметр на пути к признанию. Долгими часами он тщательно изучал работы других художников – тех, кто уже вкусил плоды успеха. Но он изучал не стиль, а подход к искусству – Пикассо более всего волновали внутренние чувства живописцев, а не форма их выражения. Даже глядя на самые выдающиеся полотна, молодой искатель осознавал, что у него будет своя форма, отличная от всех. Ему важно было понять, что за ощущения хочет получить этот то трепещущий, то толстокожий мир. Когда художники в Барселоне не приняли работ восемнадцатилетнего юноши, возомнившего себя мастером, он в отчаянии бросился в Париж. Самым важным приобретением до отъезда в «столицу мира» для бродячего и отверженного юноши оказалось знакомство с философией Ницше. Он почувствовал, что это «его философия», и решил адаптировать «волю к власти» к своей живописи. Оставляя родину, к которой он не чувствовал привязанности, Пикассо подарил родителям свой автопортрет, подписанный «Я король». Не осознавая вполне, к чему прикасается, Пикассо занимался самой сильной формой самовнушения – психосинтезом.

Исаак Ньютон

«Гипотез не выдвигаю».

Девиз Исаака Ньютона

(4 января 1643 года – 31 марта 1727 года)

Великий отшельник по доброй воле, он без сожаления и страха подверг сомнению социальную основу человеческого существования. Общаясь в течение долгих десятилетий лишь с несколькими избранными людьми, живя большую часть своей жизни почти в абсолютной изоляции и занимаясь преимущественно лишь научными изысканиями, Исаак Ньютон, по свидетельству последующих поколений ученых, научил и заставил мир мыслить по-новому. Невероятное по охвату и уникальное по глубине научное наследие, созданное преимущественно на основе экспериментов и математических расчетов, поставило отверженного по собственной воле пионера в ряд наиболее выдающихся гениев науки, давших человечеству новый импульс развития, понимания законов и процессов мироздания. А заодно стимулировало интерес к его личности, которую он сумел раскрыть, сделать успешной и наполнить сакраментальным смыслом.

Но был ли счастлив этот странный ловец удачи? Был ли Ньютон успешным в жизни и осознавал ли вообще, что неуклонное и бесконечно упорное движение одиноко блуждающей звезды, презирающей остальные частички Вселенной и наказанной, а может, награжденной за это ошеломляющими пустотой и безмолвием вокруг себя, является стремительным приближением к успеху и вечному признанию?! Безусловно, он осознавал результаты своей творческой активности и готовился к соответствующей исторической роли. Но вот был ли этот великий ученый, создавший классическую механику, открывший закон всемирного тяготения, разработавший дифференциальное и интегральное исчисления, просто по-человечески счастлив – большой вопрос без ответа. Да, он был упоен своим состоянием созерцания мира, предельно уравновешен, он испытал бремя пожизненной славы, признания гения и повсеместной известности и четко знал, к чему стремился. Он почти ни на кого и ни на что не обращал внимания, его поглощенность идеей была поистине потрясающей: даже болезни, иногда наведывавшиеся к ученому, оставляли его, словно сбитые с толку его изумляющей совершенной беспристрастностью. Но мирское, чисто человеческое счастье, по всей видимости, прошло мимо искателя научной истины, оставшись безучастным к дерзкому сыну Вселенной, презревшему человеческие страсти.

Приход в мир Исаака Ньютона стал началом ошеломляющей борьбы живого существа за право присутствовать в нем: он родился настолько физически безнадежным, что встретившие его люди посчитали крошечное существо обреченным. Но неожиданно даже для матери неуклюжий смятенный кусочек плоти вырвался из липких объятий потустороннего мира. Впрочем, забегая вперед, стоит отметить, что появление Ньютона в научном мире тоже ознаменовало новый этап борьбы за выживание. Сам факт победы хрупкого, едва живого ребенка над смертью был таким необыкновенным, что, кажется, он приобрел потрясающий, поистине звериный иммунитет.

Его мать, хоть и бедная по происхождению, обладала достаточно большим для женщин того времени набором знаний и навыков. Но очевидно, она не долго пыталась компенсировать отсутствие здоровья у своего ребенка спасительной материнской любовью, потому что очень скоро мальчика передали на попечение бабушке. Отец Ньютона ушел из жизни за несколько месяцев до появления ребенка на свет, и мать решилась выйти замуж: повторно. Это самым невероятным образом отразилось на судьбе мальчика, который вследствие настойчивых требований ее второго мужа с двух до десяти лет – до самой смерти отчима – жил практически без матери. Нынешние исследователи жизни ученого единодушно полагают, что этот драматический эпизод в жизни будущего гения оказал едва ли не наибольшее влияние на формирование и становление его личности. Особого внимания заслуживает тот факт, что основные эмоции детства будущего преобразователя мира были ярко отрицательными. Это страдания и тоска, которые порой перерастали в самую настоящую злобу и ненависть. Говорили, что из уст мальчика срывались и прямые угрозы сжечь дом своего отчима, отобравшего у него мать. Мрачное одиночество и жестокое «предательство» матери по отношению к нему, на долгие годы сковавшие его детство льдом безразличия, наряду с чисто физиологическим желанием жить привели к поиску альтернативной модели обитания в мире – жизни в себе. Пытаясь выжить и приспособиться, мальчик начал создавать параллельный внутренний и неприкасаемый мир. У крайне впечатлительного существа было только два пути: выжить, найдя иной способ существования, или погибнуть от безумной тоски. Именно по той причине, что детское чувство было таким неодолимо острым и навязчивым, как смертельная болезнь, поиски увенчались успехом: он начал обретать себя.

Похоже, что с самого детства Ньютон воспринимал жизнь как борьбу за существование. И в этой борьбе он ожесточился против окружавших его людей – в них он подсознательно видел источник неослабевающей боли и ошеломляющей тоски. Он платил им тем же – бесконечным безразличием. Впитывая что-то от окружающих, мальчик не испытывал чувств любви и нежности ни к одному представителю рода человеческого. Даже к бабушке, которая долгое время опекала брошенного матерью мальчика, он, по свидетельству биографов, был безучастным: ее смерть почти не всколыхнула его чувств. С каждым годом Исаак Ньютон ожесточался, постепенно приобретая черты монстра. Среди живых людей, окружавших его преимущественно нерадушный детский мир, лишь дядя, получивший образование в Кембридже и бывший в ту пору приходским священником, подарил мальчику маленький импульс новой реальности в виде начального образования, на жидком сомнительном фоне которого брошенный ребенок сумел отыскать единственно возможный путь к себе – бегством от реальности в другой, более уютный мир: в обитель собственных фантазий и ощущений. Пожалуй, мало удивительного в том, что маленький мальчик, внезапно оставленный матерью посреди неясных реалий и живущий в формальном достатке, хоть и без людской ласки, обрел себя в странных занятиях: рисовании, пристальном наблюдении за подчиненной определенным законам мощью природы, постановкой неожиданных и не понятных окружающим опытов и, наконец, страстным попыткам смастерить нечто, основанное на результатах этих опытов и наблюдений. С одной стороны, у него не оставалось иного пути, кроме жизни в себе: сверстники отказывались принимать это в высшей степени замкнутое существо, мало приспособленное к взаимодействию с себе подобными. С другой – для выживания и приобретения самооценки мальчику нужны были особые заменители стандартной самореализации в кругу сверстников. И первоначальным элементом на пути к внутренней гармонии и уравновешенности стало обращение к увлекшим мальчика силам природы, а несколько позже – к мудрости и опыту человечества, заключенному в книгах. И несомненно, в начале пути это был еще и просто способ самозащиты, позволяющий не погибнуть в условиях общества и избежать самого главного – разрушения психической основы формирующейся личности.

Почему в основу деятельности будущего ученого легла механика, а не, скажем, живопись или литературные изыскания? Хотя однозначные утверждения на этот счет вряд ли возможны, все же вполне очевидно, что в наиболее важный «докнижный» период формирования, когда Ньютон был предоставлен сам себе, он не получил никаких основательных импульсов извне. Все, что он делал в раннем возрасте, было результатом собственного внутреннего поиска. Диапазон этого поиска для малообщительного недоверчивого мальчика довольно узок, и не исключено, что конструирование различных механических игрушек было просто наиболее близкой и увлекаемой моделью деятельности, в которой вполне сочетались работа мозга и механические движения рук. Даже несколько позже, в двенадцатилетнем возрасте, когда он во второй раз (и уже окончательно) был отлучен от матери, общество девочек оказывалось предпочтительнее, а появление в результате необычного ремесленничества предметов утвари и игрушек, кроме прочего, свидетельствовало о безграничном одиночестве и отрешенности от реального мира их создателя. Кстати, Ньютон пытался и рисовать. Причем, сюжеты его рисунков были довольно убедительны. Не исключено, что появись у Ньютона возможность учиться живописи, из него вышел бы не менее известный мастер кисти, чем ученый. Но, очевидно, он обратился к этому виду самовыражения слишком поздно, чтобы вырасти до художника заметной величины. Кроме того, рядом не оказалось мастера, способного раскрыть мир живописи, да и механика владела им к тому времени уже безраздельно.

Ограниченное общение почти всегда приводит к книгам – наиболее действенному эрзацу мира реального. В случае с Ньютоном, пожалуй, самым удивительным был тот факт, что как раз раннее увлечение созданием различных конструкций, часто странным образом взаимодействующих с силами природы, предопределили его книжные интересы. А не наоборот, когда книги формируют интересы развивающейся личности. Это очень существенная деталь в жизни Ньютона, сыгравшая в его жизни весьма важную роль. Впрочем, он не брезговал и классической литературой, но решительно отдавал предпочтение изучению физики и математики, астрономии и биологии. И напротив, он не проникся уважением к поэзии, считая ее наивной чепухой, отвлекающей от серьезных мыслей. Остро волнующие вопросы мироздания и философия завладели его сознанием с удивительно юных лет. Одной из первых любимых книг Ньютона стала книга «Тайны природы и искусства» Джона Бейтса. Кроме того, в течение всей жизни он не расставался и с Библией, поставив сомнительные пуританские ценности себе на службу. В значительной степени благодаря выработанным жестокому самоконтролю и сознательному ограничению всех мирских ощущений – от потребления алкоголя и изысканной пищи до общения с женщинами – ему удалось в течение всей жизни поддерживать высокий уровень интереса к наукам. Ничто не давалось легко: с самого начала Ньютон включал рычаги воли, и с годами это переросло в привычку. Его неестественное, порой пугающее пуританство стало не только основой всей жизненной морали, но и пособником безумного затворничества, а также самым тщательным стражем на пути к каким-либо плотским увлечениям.

Учение в отрыве от матери еще больше обострило у Ньютона чувство фатального одиночества и оторванности или даже, точнее, «вырванности» из обычной для того времени среды обитания. Гораздо больше и красноречивее всяких жизнеописаний о пронзительных душевных переживаниях и кровоточащих, как открытые раны, сомнениях ищущего себя юноши говорят обрывки учебных фраз при изучении им латинского языка. Высказывания типа: «Никто меня не понимает», «Я не способен ни на что, кроме слез» или «Я не знаю, что мне делать», пожалуй, не нуждаются в комментариях. Душевное беспокойство стимулировало активные поиски, на каком-то этапе сделав их жизненной необходимостью. Получение знаний, что большинство людей делает в рамках принудительного и чаще всего коллективного, ограничивающего творческие порывы обучения, оказалось для Ньютона основой всего существования. Постепенно из колебаний брошенного всеми ребенка, из острого чувства ранней тоски рождались новые ощущения, ориентированные на крепкую основательную волю и небывалую жажду доказать свое превосходство над теми, кто так беззастенчиво поглумился над его приходом в этот мир. Были и последние сомнения: слабость, замешанная на страстном желании стать сильным, порождает небывалую силу. Стремительность ломает границы и стандарты. Любопытно, что будучи хилым физически и испытывая на себе самые изощренные способы подростковых издевательств и откровенной травли, Ньютон дрался со сверстниками с яростью и остервенением бешеной собаки, словно от результатов схватки зависела его жизнь. Он рос и формировался в среде, где каждый последующий шаг давался с боем, поэтому со временем это стало неоспоримым преимуществом перед остальными людьми, привыкшими к вялому и расслабленному существованию. Как зверь, он всегда был готов к бою и не боялся противопоставлять себя обществу.

Примечательно, что Ньютон поначалу проявлял слишком мало интереса к учебе в школе. Атмосфера коллективного обучения, ориентированная на взаимодействие и подчинение единому порядку разрозненной людской массы, претила ему. Но когда результаты учебы стали неоспоримым козырем в борьбе со сверстниками, он неожиданно легко обошел всех и стал лучшим учеником. Вряд ли стоит переоценивать роль того минимума знаний, который Ньютон приобрел в школе. Традиционная коллективная школа призвана втянуть ее юного посетителя в орбиту социума и законов, которыми этот социум руководствуется, а отнюдь не воспитания гениальной личности, что возможно лишь в противодействии общественному развитию. Но факт посещения Ньютоном школы также сыграл определенную роль в его будущей ориентации – однако по другой причине. Прежде всего потому, что он почувствовал в самом процессе обучения заполнение некой ниши, которая позволяла не только достичь согласия в собственных внутренних мироощущениях но и заставить общество адекватно воспринимать себя. Поэтому, когда после окончания школы мать Ньютона попыталась сделать из своего семнадцатилетнего отпрыска рачительного хозяина сельских владений и наткнулась на поразительно твердый отпор, именно школьный учитель Исаака предложил подготовить юношу к поступлению в университет. К семнадцати Ньютон точно знал, что не свяжет свою жизнь с хозяйством на британской периферии. Хотя, по всей видимости, еще не осознавал ясно, куда двигаться.

Важным штрихом в развитии личности Ньютона служила его довольно убедительная самоактуализация. С самого раннего возраста он вел различные записи и конспекты прочитанного, которые периодически перечитывал, пытаясь осмыслить вновь и вновь. Пожалуй, это началось с тетради, доставшейся мальчику от умершего отчима, который был достаточно образованным и начитанным человеком. Так называемая «мусорная тетрадь», в которой Ньютон нашел немало важных мыслей известных исторических личностей, стала первым безмолвным и самым доверительным другом. Привычка конспектировать ключевые мысли авторов легла в основу впоследствии уникального ньютоновского синтеза.

Нахождение Ньютона в Кембридже подтверждает предположение о довольно посредственной роли формального образования. Университет того времени переживал безумный кризис крайнего упадка, и если бы будущий ученый ориентировался на формальные достижения существующей образовательной системы того исторического периода, он вряд ли сумел бы осуществить даже десятую часть тех изумляющих открытий и преобразований в науке, которые ему удались. «Образ преуспевающего кембриджца того времени – льстец, куряка и пьяница», – писал один из исследователей жизни Ньютона Владимир Карцев. Стараясь не общаться почти ни с кем из коллег, любознательный и честолюбивый юноша сосредоточился на собственных опытах и наблюдениях, подкрепляя их детальным изучением книжных новинок. Лишь редкие лекции и наставления исключительно малого количества преподавателей Ньютон воспринимал как дар судьбы, позволяющий лучше ориентироваться в мире исследований и научных изысканий. Он ничего не принимал на веру. Даже те авторы, которых он безоговорочно уважал и на которых ориентировался, не являлись идеалами, а их выводы подвергались тщательным проверкам. Уже в то время Ньютон руководствовался внутренними ориентирами и учился больше прислушиваться к собственному голосу, результатам собственных практических опытов и самостоятельному анализу литературы, чем к наставлениям именитых менторов. Получив начальные знания самостоятельно, он пробудил в себе самоуважение, а найдя неточности и белые пятна в знаниях своих учителей, Ньютон ощутил пользу от ставки на собственную подготовку. Вместе с тем он развил чрезвычайно важное свойство, характерное для всех гениальных личностей: открытое игнорирование признанных авторитетов. Неудивительно, что традиции деградирующего университета мало волновали необычного одинокого странника по бесконечному лабиринту знаний. Зато, использовав вседозволенность учебного заведения в своих целях, он заметно продвинулся в целом ряде исследований. Лучше всего отражают жизненную стратегию Ньютона два наиболее страшных года для Англии того времени – эпидемии чумы. В то время как студенты и преподаватели просто спасались от чудовищной болезни в дальних задворках королевства, Ньютон, вернувшийся на время эпидемии домой, продолжил исследования с таким неистовством, что фактически подошел к разрешению нескольких крайне сложных научных задач. Одним словом, учась в Кембридже, Ньютон лишь воспользовался университетской атмосферой, без сожаления отвергнув перезрелый дух разлагающегося студенчества. Он ясно осознал: университеты не являются универсальной кузницей гениев; только одержимые великими исканиями, самоотверженные ученики прославляют свои школы.

Нельзя сказать, что Ньютон не поддавался временным влечениям, но то были единичные случаи отступничества, не переросшие в системное использование положения студента для развития развращенности разума и тела – порок, который, словно гигантский спрут, опутал на долгие десятилетия весь Кембридж.

Первую серьезную работу Ньютон завершил в возрасте двадцати четырех лет. Это был достаточно уникальный и самобытный синтез работ его знаменитых предшественников: Декарта, Коперника, Галилея, Кеплера и ряда других. Но Ньютон так и не представил на суд общественности работу, которая среди прочего содержала научное открытие (она была опубликована лишь через триста лет). Впрочем, это исследование дало самому начинающему ученому-отшельнику гораздо больше: осознание собственной растущей силы, уверенности совершить в науке нечто такое, чего еще не удавалось никому. И что самое главное, первая, пусть скрытая от людских глаз победа, подтвердила: у него есть великая идея, ради которой стоит жить и бороться!

Джек Лондон

«Я не упрям, но упорно иду к цели, как игла к полюсу: отсрочка, уклонение, прямая или тайная оппозиция – не важно: БУДЕТ ПО-МОЕМУ!»

Джек Лондон

(12 января 1876 года – 22 ноября 1916 года)

Восхитительным и грандиозным примером презрения к недостижимому и пламенной любви к борьбе для всех поколений будет жизнь американского писателя Джека Лондона. Обреченный на прозябание в нищих рабочих кварталах, лишенный образования, без знаний жизни той части общества, которая формирует глобальные идеи и обеспечивает развитие человеческого мировоззрения, Джек Лондон в немыслимо короткий срок прорвался в обитель мирового творческого бомонда и достиг таких вершин в литературе, что по праву может быть причислен к тем немногим искрометным и щедрым талантам, которые дали миру новые направления и повлияли на становление и развитие многих людей. Он успел еще при жизни испытать всю двусмысленность пика славы и тяжесть людского восхищения. Он сумел осознать превратность и зыбкость внешних декораций, сумел избежать патологической тяги человеческого к разрушающему его лоску, а взамен оставить после себя обескураживающие искренностью и пониманием сути человеческой эволюции произведения.

Этот человек, возможно, не был бы столь интересен, если бы не сумел так кардинально преобразовать себя и повлиять на часть мира исключительно благодаря собственной уникальной воле. Этот суровый романтик доказал, что для достижения колоссального успеха вовсе не обязательно быть выпускником престижного университета, не обязательно иметь состоятельных родителей и получить изящное воспитание, не обязательно иметь достойное окружение, способное аккумулировать идеи, и, что самое важное, не обязательно даже быть любимым – он продемонстрировал верховенство воли и усердия, убедив, что любой цели можно достичь, если к ней влечет маниакальная страсть. Джек Лондон продемонстрировал человечеству, что цепкий, целеустремленный до сумасшествия одиночка может победить сопротивление всего мира.

В 1915 году в США его повесть «Зов предков» была признана лучшей историей о животных, его роман «Морской волк» посчитали вторым после «Острова сокровищ» Роберта Стивенсона, а повесть «До Адама» – лучшей из научных повестей. Но даже отбросив рейтинги, стоит признать, что вряд ли произведения еще какого-нибудь литератора были переведены на столько же языков, как наследие Джека Лондона, и вряд ли еще можно найти такого же читаемого автора в XX веке, как этот жесткий и искренний американец.

Матерью Джека была весьма образованная, изящная и даже одаренная, но сумасбродная женщина из достаточно респектабельной и благополучной семьи, которая, однако, рано порвала отношения с родителями и начала самостоятельную жизнь. Скорее всего, настоящим отцом будущего известного писателя был популярный у студентов Портленда весьма незаурядный профессор Чани, хотя сам он всегда отрицал это. Так или иначе, внебрачный Джек, рожденный в бедном рабочем квартале Окленда – частичке дикорастущего индустриального мегаполиса Сан-Франциско, – несмотря ни на что, прожил под этой фамилией восемь месяцев, пока его тридцатилетняя мать, большую часть своей жизни находившаяся в состоянии экзальтации и нервного возбуждения, не вышла замуж: за некоего фермера Джона Лондона.

Когда малышу было четыре года, все заботы о нем взяла на себя сестра, поскольку мать с отцом тяжело добывали деньги посредством случайных заработков. Девочке приходилось брать Джека с собой в школу, где он во время уроков с необычайным и не свойственным его возрасту вниманием рассматривал книжки с картинками. Очевидно, тут и кроется ответ на один из главных вопросов в жизни Джека: скорее всего, именно смутное внутреннее желание походить на старших детей, помноженное на вынужденное одиночество, и предопределило пожизненную тягу к литературе. Мальчик не имел возможности общаться со старшими детьми во время уроков и потому, играя сам с собой, невольно развил одну из наиболее важных способностей личностей-творцов – воображение. Увиденное и услышанное в школе давало пищу фантазиям и стимулировало размышления, что неминуемо должно было привести в несказанно богатый мир собственных грез. И стимулировать влечение к обители великих знаний и колыбели успеха – книгам.

Все же Джек был несчастным ребенком. С раннего детства мальчику пришлось испытать на себе все тяготы бедности и безысходности жизни представителя люмпен-класса. Кроме того, призрачные, наполненные мистикой сборища во время спиритических сеансов, на которые неуравновешенная и запальчивая мать приводила малолетнего сына, беспокойная обстановка в безденежной и измотанной семье, душевная тревога матери, так или иначе передававшаяся мальчику, оставили на его психике неизгладимый отпечаток чрезмерной чувствительности. В блестящем по точности и отображению внутреннего мира Джека Лондона биографическом романе «Моряк в седле» Ирвинг Стоун пишет, что у Джека периодически случались приступы неврастении.

Времена относительного изобилия в семье часто сменялись жуткими голодными периодами, когда «лишь гордость мешала Джеку поднимать объедки с грязной земли», брошенные насытившимися школьниками. Все соприкосновения со сверстниками в раннем детстве сказывались на психике мальчика резко негативно – они порождали в глубине его души чувство собственной ущербности и неполноценности. «Мне было восемь лет, когда я впервые надел рубашку, купленную в магазине. В десять лет я торговал на улице газетами. Каждый цент я отдавал семье, а в школе мне всегда было стыдно за мою шапку, башмаки, одежду. С тех пор у меня не было детства. В три часа утра на ногах, чтобы разносить газеты. Покончив с ними, я шел не домой, а в школу. После школы – вечерние газеты. В субботу я развозил лед. По воскресеньям я ходил в кегельбан ставить кегли для пьяных немцев. Я отдавал каждый цент и ходил, как чучело», – писал Джек в одном из своих писем уже на самом пороге успеха. Интуитивно борясь с безнадежностью собственного положения, Лондон приобрел такое великолепное для бедняка качество, как сверхкомпенсация своего гиблого социального положения, выражавшаяся в безрассудной храбрости и готовности на любой риск, лишь бы доказать свое реальное превосходство на всем тем, что можно приобрести за деньги. Отсюда же проистекают и его неожиданные припадки ярости, имевшие место, несмотря на природную доброжелательность и чувствительность, а также резкое отвержение всякой дисциплины, независимо от причин возникновения необходимости подчиняться кому бы то ни было. Отсюда также берет начало и его скрытая мания величия, о наличии которой свидетельствовали многие люди, лично знавшие писателя. Рано став самостоятельным, он уже никогда не позволял никому распоряжаться своим временем, которое с раннего детства имело для него наибольшую цену и которое он искренне считал главным жизненным ресурсом.

Трудно сказать, кто именно привил ребенку любовь к книгам, но, без сомнения, это сыграло значительную роль в его дальнейшей жизни. Скорее всего, тяга к чтению сформировалась, как у большинства подавленных фрустрацией, разочарованных детей, впоследствии добившихся успеха, именно благодаря ненасытному поиску психологической защиты от беспощадного и грязного мира реальности. В книгах же Джек нашел иной, таинственный и сказочный мир, наполненный романтикой, благородством и силой; они побуждали сначала мечтать, а потом и действовать, они подсказывали, что есть достойный выход из, казалось бы, безвыходной ситуации. «Читать и писать я научился, когда мне шел пятый год. Читал я все подряд, главным образом потому, что книг было мало и я радовался всему, что попадало мне в руки», – вспоминал Джек Лондон. Первыми серьезными книгами, которые повлияли на формирование мировоззрения юного Лондона, оказались новеллы Вашингтона Ирвинга и приключения Германа Мелвилла.

Но конечно же, даже первый книжный букет Джека был гораздо более пестрым и более ароматным. На самом деле, его набор приобретенных из печатных страниц знаний был настолько огромен и включал так много авторов, не просто прочитанных, а трепетно и скрупулезно переработанных, что трудно представить, кто же оказал на творческую жизнь Лондона наибольшее влияние. Мальчика интересовало все. Кроме того, в силу отсутствия в окружении Джека кого-нибудь, способного сориентировать в безграничном мире печатных ваяний, несколько позже он неожиданно соприкоснулся и со специальной литературой – философией, психологией, историей, биологией, экономикой и другими науками, резко выделившими его из среды сверстников в предуниверситетский период. В конце концов среди первых учителей Джека, кроме Ирвинга и Мелвилла, неожиданно оказались такие маститые литераторы и ученые, как Киплинг, Золя, Смолетт, Коллинз, Шоу, Спенсер и Дарвин.

Самообразование едва ли не самого детства стало для Джека навязчивой идеей, которой он следовал практически в течение всей жизни. Он рано осознал, что его старт в этой жизни оказался слишком неравным, и яростно бросился вдогонку тому, чего не получил в раннем детстве от родителей и окружения. Тут сработал эффект лука: чем больше жизнь пыталась наклонить и изогнуть Джека, тем крепче и гибче он становился. Его движение вперед оказалось хоть и запоздалым, но чрезвычайно стремительным, ибо его подхлестывали голод, безденежье и мрачное безнадежное окружение, которое он еще в ранние годы перерос. А главное, он шел сознательно. Результаты его усилий оказались грандиозными, потому что он был словно зажат в тиски: с одной стороны на него давил груз мрачной реальности, от которого он жаждал во что бы то ни стало освободиться, а с другой – непробиваемая защитная ограда нового мира, на который он замахнулся. Потребность самовыражения оказалась внезапным следствием пиковой ситуации. Несмотря на свой юный возраст, он отчетливо осознавал, что промедление смерти подобно. «Место мое в обществе было на самом дне. Жизнь здесь не обещала ничего, кроме убожества и уродства тела и духа, ибо тело и дух здесь в равной степени были обречены на голод и муки», – написал он позже о начале своего пути.

Но самой тяжкой преградой на пути к мечте оказались бремя ответственности и преодоление стереотипов рабочего класса. Джек все же был человеком своей среды, и его подтачивало чувство долга перед семьей – так было принято, чтобы мальчишки из бедных семей рано впрягались в ярмо и бешено тянули изо всех сил никогда не ослабевающую лямку. Детский воинственный пыл и безудержную энергию Джека начала сосать неумолимая машина, называемая государственной системой. Сначала продажа газет, затем консервный завод, джутовая фабрика, прачечная, изнурительная работа в котельной. Работа по десять-шестнадцать часов в сутки… «С девяти лет, если не считать посещения школы (я оплачивал его тяжелым трудом), я вел трудовую жизнь. Нет смысла перечислять, чем я занимался, – все это была черная работа… Разумеется, я продолжал читать». Пытливый, изворотливый мозг Джека начал искать выход. Юноша чувствовал, что такая жизнь быстро превратит его в разбитый, использованный агрегат, брошенный на обочине жизни, – ведь он видел это много раз своими глазами – такое явление слишком обыденно в рабочей среде, чтобы ему можно было как-то противостоять. Но Джек не был бы романтиком, если бы еще в раннем детстве не стал фанатиком.

Его спасло море. Оно оказалось второй после книг любовью Джека. Он интуитивно чувствовал, что могучие неумолимые толщи воды – молчаливые вековые свидетели самых загадочных побед и самых гнусных падений человеческого в изменчивом и колком мире – хранят какую-то великую тайну. Тут всегда было место фантазиям, и тут всегда гарантировано сохранение тайн. И он нашел временное спасение в море. Сначала, связавшись с темной компанией подростков и мужчин, он стал «устричным пиратом». Но после нескольких воровских набегов на чужие устричные отмели он быстро осознал, что становится на скользкий путь, так или иначе ведущий в преисподнюю. Вкусив затхлый запах пьяных драк и поножовщины, Джек твердо решил, что это не его путь. Однажды он даже чуть было не утонул, и спасли его лишь великолепная физическая форма и свойственное жителям побережья отличное умение плавать. Все еще спонсируя деньгами семью, всегда находящуюся в тяжелом положении, Джек начал отчаянно искать новый выход. Им оказался поход китобойной шхуны к берегам Японии – Джек попробовал себя в роли моряка. Это была нелегкая затея, учитывая, что семнадцатилетнему юноше приходилось на равных трудиться с сильными, не понаслышке знакомыми с запахом моря мужчинами. Но Джек выдержал и эту адскую работу, и психологическую нагрузку – он яростными кулаками и мужеством отстоял свое право находиться в таком строю. Кроме того, жажда приключений не прошла даром – он вынес из путешествия гораздо больше, чем любой другой его участник. Потому что именно этот нелегкий вояж и изменил всю жизнь настойчивого искателя.

Небольшой подсказкой Джек был обязан, как ни странно, матери. В один из долгих томительных вечеров, когда в доме не было ни крошки, она показала сыну газету с соблазнительным призывом поучаствовать в литературном конкурсе. Издательство обещало двадцать пять долларов за лучшее произведение. Джек решительно уцепился за возможность заработать, а его первая проба пера была неожиданно оценена: сочный морской рассказ «Тайфун у берегов Японии» не только обеспечил Джеку первую премию, но и вселил невероятную уверенность в том, он может зарабатывать головой, а не выполнять за мизерную плату тяжелую ручную работу. Речь пока еще не шла о том, чтобы сделать писательское ремесло своей работой, но тот факт, что необразованный, неотесанный юноша обошел студентов Калифорнийского и Стенфордского университетов, подействовал на Джека, как сильный допинг. Он впервые осознал, что может в принципе изменить свою жизнь.

Действительно, именно после возвращения из плавания Джек Лондон зажегся смутной идеей продавать «изделия своего мозга», а не оставаться дешевой мышечной рабочей силой. Природа такой идеи – в жажде выжить. Это было еще слишком далеко от жажды творить ради творчества. Но появившееся чувство было предвестником чудесного душевного порыва и перелома в сознании Джека. Он подошел к вопросу с развитым не по годам и впоследствии свойственным ему целостным и суровым синтезом, отбросив ситуативную эмоциональность и подвергнув свои шансы самому жесткому анализу. Прежде чем принять решение, Джек выносил его в своей беспокойной холерической душе и в оказавшемся способным на большие чувства сердце. Для начала юноша небезосновательно решил, что необходимо получить какое-то формальное образование – но не для получения свидетельства, а для заполнения белых пятен в своем представлении о мире. Джек сам описал свое прозрение и возникновение в голове первого подобия идеи: «В основном я занимался самообразованием, другого наставника, кроме себя самого, у меня не было…Никогда не бывал без книги…Я был рыбаком, устричным пиратом, матросом на шхуне, служил в рыбачьем патруле, был портовым грузчиком, в общем, искателем приключений на заливе – мальчишка по годам и мужчина среди мужчин. И всегда с книгой, и всегда за книгой, когда другие спали, а когда они вставали, я был таким же, как они, потому что я всегда был хорошим товарищем».

Его не испугал и не смутил тот факт, что он оказался великовозрастным девятнадцатилетним дылдой среди аккуратных, не нюхавших жизни пятнадцатилетних мальчиков и девочек. Он был зол, замкнут и удивительно самососредоточен. Джек шел своей дорогой и был готов к любым шероховатостям и сюрпризам, преподносимых жизнью. Именно в школе начинаются первые осознанные попытки писать: «Истории мальчишки из Фриско» печатаются в школьной газете. Великовозрастный школьник, убирающий после уроков загрязненные помещения этого священного места, начинает мучительно оттачивать стиль. Джек все дальше уходит, просто убегает от предложенных школой программ – то, что предназначено среднему человеку, не подходит безнадежному фанатику. Работая самостоятельно почти с цикличностью вечного двигателя, прерываясь лишь для установленного пятичасового сна, Джек вдруг понял, что такое малопродуктивное учреждение, как школа, становится ненужной обузой. Ему нужны сильные страсти, сильные переживания. Кроме того, ему приходилось еще зарабатывать на жизнь, и не только себе, но и семье.

Но его мир уже начал наполняться спасительным смыслом. Яростно вгрызаясь в книги по двенадцать часов в сутки, Джек за три месяца усвоил двухгодичную школьную программу и успешно сдал экзамены в Калифорнийский университет. Он научился работать ВСЕГДА, поглощая немыслимые объемы информации и молниеносно синтезируя их. Но ему не суждено было закончить высшее учебное заведение – жестокая испепеляющая нужда, начавшийся настоящий голод в его и без того скудно питающейся семье, проблемы со здоровьем слабеющего отчима, которого Джек любил, как родного отца, – все это вырвало страстного юношу из приятных, манящих объятий творческой лихорадки. Ему снова на время пришлось стать рабочей машиной, отдающей все силы за получение куска хлеба. Это Джек уже проходил, и для него было совершенно не важно, удавалось ли ему найти работу кочегара за тридцать долларов в месяц вместо двух уволенных до него, получавших по сорок каждый; или это была подвернувшаяся работенка в прачечной, где за десять часов изнурительной работы он получал один доллар; было ясно одно: он возненавидел рабский труд за кусок хлеба. Ирвинг Стоун указывает, что в этот период Джека одолевали настолько сильные сомнения пробить брешь к высшему социальному слою, безысходность ситуации казалась порой настолько тупиковой, что в его душе периодически появлялись даже мысли о самоубийстве. Но он не зря был борцом по натуре, а сложные перипетии детства сформировали в Джеке чувство непримиримого победителя. Он готов был уступить на время, но не проиграть. Тактическое отступление – еще не поражение.

Джеку срочно нужна была сильная встряска. И снова его гибкий ум нашел выход – он отправился на поиск новых приключений – на этот раз внимание Джека было приковано к Северу. Формально он откликнулся на зов «золотой лихорадки», начавшейся в Америке в связи с нахождением на Аляске сатанинского песка. Но весьма примечательно, что в отличие от предыдущих путешествий теперь Джек сознательно не просто вел путевые заметки, а целенаправленно собирал материал для будущих литературных произведений. О том, что Джеком уже овладела маниакальная страсть привести в действие какое-то смутное внутреннее решение, свидетельствует и тот факт, что он притащил на Север целую кучу книг для их детальной проработки. Это было просто фантастическое решение, учитывая, что каждый грамм веса был страшным, ни с чем не сравнимым бременем на протяжении многих сотен миль – от подножья Чилкутского перевала и до самой столицы старателей – Доусона. Джек продолжал образование и на глухом, оторванном от цивилизации клочке холодной земли, близкой к концу света, вместо того чтобы рыться в земле в попытках найти спасительный желтый песок. С другой стороны, это было еще не идеей, а лишь остервенелыми бросками спринтера по упорядочению своих пока еще разбросанных знаний.

Вернувшись в Окленд без гроша в кармане, со съедающей его молодое здоровье цингой, Джек все же был счастлив, как никогда прежде: в его голове уже сформировались не просто обрывочные впечатления, эмоции и переживания приключений – созрели целые сюжеты конкретных произведений, он вел систематизированные записи и теперь вынашивал планы писать по-настоящему. После «Тайфуна у берегов Японии» прошло уже несколько долгих лет мучительного безденежья, отчаянных проб и поисков, и только теперь Джеку показалось, что он по-настоящему созрел для литературной работы.

Похоже, что именно после путешествия на Аляску Джек Лондон был готов сообщить самому себе, чего же он хочет. Он жаждет писать. Пока еще не ясно, что именно, но писать. Скорее всего, писать то, за что будут больше платить. По собственному признанию Лондона, он прочитал где-то, что минимальная оплата литератора – десять долларов за тысячу слов, а значит, будучи даже скромным литератором, можно иметь около шестисот долларов в месяц. Это устраивало Джека настолько, чтобы он ринулся в бой за успех. В начальный период Джек писал практически все: рассказы, статьи, анекдоты, шутки, очерки, сонеты, баллады, триолеты, песни, легкие водевили и так далее. Последнее лишний раз доказывает, что решение Джека стать литератором было связано с выживанием, а отнюдь не с непреодолимой жаждой творить. Но он уже знал, что способен на творчество, а это было сильное и важное чувство. Корни идеи были очень близки…

Кроме всего прочего, Джек давно уже понял, что мозг – гораздо более важная вещь, чем мышцы, которым он уделял в детстве и юности такое огромное внимание. Да, они кормили его. Но когда в один момент осознаешь, что твои мышцы уже не способны что-либо заработать, остается лишь один путь – на свалку. Мозг же только приобретает настоящий товарный вид к сорока-пятидесяти годам, и это особенно радовало. Джек Лондон твердо решил, что должен стать писателем. Победить или умереть. Третьего не дано – он больше не будет продавать мозоли на своих грубых заскорузлых ладонях. «Если придет слава, пусть будет слава. Если придут деньги, пусть будут деньги» – он определил свою цель. Книги и чуткая, сверхвосприимчивая, почти на грани срыва, психика – основа острого воображения – стали зародышем идеи, для реализации которой Джек бросил всю свою сверхчеловеческую силу воли.

Отто фон Бисмарк

«Самый насущный вопрос будет решен не речами и большинством голосов, а железом и кровью».

Отто фон Бисмарк

«Люди намного глупее, чем я о них думал».

Отто фон Бисмарк

(1 апреля 1815 года – 30 июля 1898 года)

Жизнь создателя Второго рейха Германии, легендарного железного канцлера Отто фон Бисмарка при ее тщательном и детальном рассмотрении предстает перед нами изумительным примером настойчивой и последовательной борьбы, в ходе которой благодаря жесткому верховенству воли человеку удалось завершить длинную цепь неудачных попыток колоссальной победой, позволившей занять видную строку в мировой истории.

Беспристрастный взгляд на успех и стратегию его достижения, вне всяких сомнений, не позволит оставить без внимания рождение и развитие этой столь неординарной личности, человека, еще при жизни ставшего легендой.

Отто фон Бисмарк был четвертым ребенком прусского землевладельца. Тот факт, что двое старших братьев будущего канцлера умерли еще во младенчестве, а его непосредственный предшественник оказался весьма слабым здоровьем, имел немалое влияние на отношение отца и матери к четвертому мальчику и, соответственно, на отношение последнего к самому себе. Отто был не просто любим – с ним связывались надежды родителей, ему была отдана львиная доля родительского внимания и в него вселялась вера в то, что за ним – большое будущее. Именно такое отношение к четвертому сыну способствовало превращению мальчика в непредсказуемого и решительного эгоиста, готового на любой эксцентричный поступок и верящего в собственную непогрешимость. А забегая веред, можно утверждать, что впоследствии это сыграло немалую роль в появлении в зрелые годы у него мысли о собственном мессианстве – пришествии на немецкую землю для ее возвеличивания.

Будучи юнкером (немецким землевладельцем), формально Бисмарк-отец относился к знати, но не был обладателем таких материальных богатств, которые гарантировали бы ему необходимую степень влияния в государстве. С другой стороны, происхождение матери (она была из семьи чиновника, приближенного ко двору короля Фридриха Вильгельма II) сыграло значительную роль непосредственно в определении жизненного пути Бисмарка и даже открыло ему некоторые стартовые возможности. Кроме того, жившая в детстве и ранней юности при королевском дворе мать Бисмарка не только узнала об искусстве придворных интриг, но и сумела развить гибкий изобретательный ум, без всякого сомнения, переданный сыну, в которого она почти безоговорочно верила.

Некоторые биографы Бисмарка утверждают, что факт неучастия его отца в освободительной войне 1813–1814 гг. определенно отразился на характере мальчика, ибо патриотические настроения того времени часто заставляли детей отстаивать с кулаками честь своей семьи. Так, Алан Палмер даже пришел к выводу, что в детстве Отто был «агрессивным аутсайдером, остро ощущавшим свою ущербность». Не исключено, что трепетные переживания детства и ранней юности, неприятные и постыдные ощущения собственной уязвимости, сложность преодоления фрустрации для воинственного и неукротимого характера Бисмарка позже и пробудили в нем жажду значимости именно на поприще немецкой государственности и развития национальной идеи. Не менее серьезным фактором влияния на формирование бисмаровской сверхидеи была мать, не только передавшая сыновьям пылкие амбиции, но и обеспечившая им вполне пристойное образование. Последнее явилось немаловажным фактором, если учесть, что речь идет о престижной и экстравагантной в те времена Берлинской школе Пламана, куда, по твердому настоянию матери, были отправлены оба мальчика. Похоже, именно в этом учебном заведении, где особое внимание уделялось развитию самобытных личностных качеств, молодой Бисмарк и освоил за пять лет обучения основы многогранного стратегического мышления. Кроме того, школа стала не только гимнастическим залом для развития юного, достаточно цепкого и плодовитого ума, но и хорошей закалкой самостоятельности. Хотя, отдавая дань объективности, стоит заметить, что будущий канцлер Германии весьма тяготился достаточно строгой дисциплиной школы. Иначе и быть не могло – оторванный от дома и находящийся в жестко управляемом коллективе с семи лет, он, с одной стороны, был вынужден отказаться от детской жалости к себе, а с другой – рано научиться жить в мире со своими порой весьма бурными эмоциями и переживаниями. Более того, результатом такой самостоятельности стало зарождение несокрушимой уверенности в себе, сыгравшей такую значительную роль в его дальнейшей жизни.

Немаловажным для дальнейшей жизни молодого Бисмарка оказался и тот факт, что по окончании школы он не только не уехал из большого города, а напротив, продолжил учебу, даже успев сменить две гимназии. Скорее всего, решающей в таком ключевом повороте событий была роль матери. Также вполне очевидно, что ранняя оторванность от родительского дома и вынужденная самостоятельность, породившие практически всегда сопровождающие их впечатлительность и некую замкнутость мыслей, определили уклон образования молодого человека – учебные заведения, посещаемые Отто, имели четкую гуманитарную направленность. Ранняя самобытность молодого Бисмарка подтверждается и тем, что он был ничем не выделяющимся средним учеником, то есть относился к школе, как и полагалось – как к обязательному, вполне обыденному, а значит, не слишком важному для будущей жизни, почти химерическому занятию без определенной цели. Зато при этом он очень рано стал самоуверенным и заносчивым. Настолько, что будучи студентом университета, он умудрился в первые девять месяцев поучаствовать в двадцати пяти дуэлях. Это является прекрасной иллюстрацией раннего стремления Бисмарка к реализации амбициозного поведения. Он не соглашался смириться с положением «обыкновенного», или «среднего», ученика, и лютый протест служил извращенной и едкой формой самовыражения. К определенной особенности характера также можно отнести и нежелание молодого человека откликаться на требования наставников и его попытки с самого начала жизни найти свой стиль восприятия информации. Однако взамен учебы и хороших оценок мальчик запоем читал, в основном английских и немецких авторов, а позже направил усилия на овладение особенностей международных отношений стран Европы. Не исключено, что последнее явилось как раз результатом негативных переживаний детских лет, связанных с защитой семейной чести. Но чтение запоем, как водится, сослужило ему хорошую службу – позже именно уникальные знания истории и вообще особенностей взаимоотношения европейских государств вкупе с синтезом текущей политической ситуации, к чему оказался способным гибкий бисмарковский ум, определили направление главных усилий и окончательный выбор жизненного пути.

Интересно, что если отец не высказывал какого-либо отчетливого отношения к образованию сыновей, то гораздо более требовательная и притязательная мать была чрезвычайно недовольна его уровнем. Например, по ее мнению, юноши должны были иметь гораздо более точное представление об идеях, которым предстояло посвятить дальнейшую жизнь. Как это ни удивительно, именно женское чутье и интуиция подсказывали матери Бисмарка, что идеи являются движущей силой человеческого развития. Она не могла осознать лишь одного – идеи не рождаются в духовной кабале, они приходят лишь в моменты наибольшего творческого прозрения, благоприятной средой для которого является атмосфера полной свободы спокойствия разума. Догматы берлинской учебы, даже с учетом их прогресса, тяготили развитие представлений Бисмарка о своей роли, несмотря на то, что открыли ему путь в мир размышлений.

Все же стоит упомянуть о влиянии на молодого Бисмарка одного наставника – теолога доктора Шлейермахера, привившего Отто рациональный подход не только к религии, но и к самой жизни. Впрочем, отношение к религии вообще после общения с известным ученым навсегда так и осталось лишь подчеркнуто холодным – прагматичный ум формирующейся личности не нашел в ней рационального зерна. По окончании гимназии в возрасте семнадцати лет (по воспоминанию самого канцлера) он имел твердое убеждение в том, что «республика – это самая разумная форма государственного устройства».

Однако до настоящей идеи еще было настолько далеко, что она могла бы так никогда и не родиться.

На путь истинный неоперившегося и довольно амбициозного Бисмарка снова подтолкнула мать, настояв на его отправке в университет Георга Августа в Геттингене. Очевидно, и тут развитое материнское чувство не подвело – учебное заведение славилось безмятежным свободомыслием и необычайной для того времени широтой интеллектуального воззрения. Похоже, мать чувствовала определенную закомплексованность и зашоренность во взглядах сына и потому приложила еще одно усилие для ненавязчивого определения его жизненного пути. Неудивительно, однако, что и в университете отношение к академической учебе у будущего канцлера не изменилось. Напротив, его самоуважение начало приобретать такие диковинные формы, что без преувеличения могло бы уже называться манией величия. Отношение к профессорам, среди которых были и известные в стране, маститые колоссы от науки, было презрительно-ироничное. Хотя исключения, конечно, были. Но удивительно то, что степень уважения к тому или иному ученому у Бисмарка никак не была связана с восприятием остальными студентами и с официальными оценками заслуг преподавателя перед наукой – уже в столь юном возрасте он сумел отделить истинное обаяние от бутафории званий и символов. Другими словами, в суждениях молодого Бисмарка присутствовал уровень свободы и радикализма, присущий лишь людям, готовым к серьезным поступкам, уверенным в собственных дерзаниях и не отягощенных влиянием окружающих масс. Последнее, бесспорно, являлось достижением матери, демонстрирующей уникальный для того времени нонконформизм по отношению к мужу.

Бисмарк-студент даже одевался вычурно, что подтверждает необузданное желание выделиться из толпы, быть непохожим на безликую массу, хотя для этого в тот момент не было никаких внутренних предпосылок. В то же время уже само непреодолимое физическое желание отличаться, нашедшее выражение в экстраординарном поведении, склонности к экзальтации и сумбурным полудиким выходкам, породило и внутреннюю потребность чем-то подкрепить свою исключительность. Ради того чтобы преуспеть в самобытности и колоритности, Бисмарк, похоже, был готов на все. Поэтому вполне обоснованы предположения, что уже в ранний студенческий период он находился в поисках достойной идеи и сознательно развивал дерзость, служившую ярким признаком несогласия с безликим и безвольным миром.

Почти не вызывает изумления тот факт, что вполне способный студент Бисмарк не завершил учебу в Геттингенском университете – доведя местную профессуру до крайней степени возмущения своим подчеркнуто неадекватным вызывающим поведением, нежеланием принимать академическую школу и подчиняться установленным авторитетам. Кроме того, почувствовав финансовые трудности от слишком пышной и не адекватной доходам жизни в Геттингене, а также, не исключено, осознав тщетность усилий для получения формального образования, он принял решение перебраться в столичное учебное заведение. С точки зрения формирования идеи и включения волевых усилий в реализацию жизненной стратегии интересны, по меньшей мере, два события околостуденческого периода жизни будущего государственного деятеля, отпечатавшиеся на всей его дальнейшей жизни. Первый связан с учебой Берлине, где он не просто отчаянно учился с репетиторами, а упорно и остервенело, с невероятными усилиями вгрызался при помощи книг в самую суть знаний, продолжая при этом демонстративно и со свойственной ему холеричностью игнорировать посещение лекций. Это свидетельствует не только о силе характера, готового к трудностям (в конце концов Бисмарк доказал себе и другим, что обладает достаточно уникальной интеллектуальной потенцией, когда защитил диссертацию по философии и политической экономии), но и о том, что он все еще находился под влиянием матери, внушившей сумасбродному сыну, что путь к величию определенно лежит через знания и приобретенные, пусть даже и эфемерные, титулы. Именно она указала сыну на вполне престижную и достаточно интересную дипломатическую карьеру. Второй момент уникален бисмарковским подходом к решению любой проблемы – использованием абсолютно всех средств: движения напролом, упреждающих действий и хитрости. Его набор динамических и экстраординарных средств стал основой уникальной и совершенно новой дипломатии с, бесспорно, стратегическим видением европейской карты, а также готовностью вести борьбу сразу на несколько фронтов, презирая при этом всякого противника. Интересна и реакция на первую ощутимую жизненную преграду и неудачу, связанную с отказом министра иностранных дел Пруссии удовлетворить амбиции молодого человека, чей бурный, как горная река, темперамент, гордость и самовлюбленность Нарцисса не внушали никакого доверия осторожному и взвешенному первому дипломату страны. Примечательно, что юноша, едва завершивший университетское образование, сумел пробиться на прием к министру и, отбросив излишнюю трепетность, вполне конкретно попросил его о содействии. Такой поступок – не только свидетельство чрезвычайной решительности и расчета. Это, прежде всего, показатель того, что Бисмарк уже в юные годы был готов на любые действия, в том числе и на асимметричные ситуации поступки (к чему, кстати, были не готовы ни его оппоненты, ни те, кто сдавался под его неумолимым натиском), продвигавшие его к цели. Бисмарк готов был использовать все средства, лишь бы их применение принесло результаты. Кроме того, он готов был играть, и не исключено, что это головокружительное балансирование на грани с роковым падением и стало источником идеи реализовать себя в азартной дипломатии. Эта уникальная черта, характерная лишь для очень успешных и удивительно настойчивых и напористых людей, была пронесена им через всю изменчивую и всепогодную жизнь и, естественно, принесла дивиденды. В случае с аудиенцией проблема состояла только в том, что у Бисмарка еще не было ни четко сформулированной цели, ни конкретной программы действий, ни яростных намерений, ни самой идеи, в которую бы он уже уверовал сам и для реализации которой он был бы готов привлечь всю свою несокрушимую волю и фантастическую энергию. Однако он был уже готов пройти через цепь неудачных попыток, потому что отнесся к советам министра с определенной долей иронии.

Не менее интересным является тот факт, что уже в девятнадцатилетнем возрасте у молодого человека появились смутные мысли о преобразованиях Пруссии. Создается впечатление, что он, еще не зная, куда направить свою энергию, уже вступил в фазу активного поиска и идею ваяния из себя героического образа государственника рассматривал как один из нескольких путей самореализации. Но похоже также, что у незрелого Бисмарка не было никаких сомнений на тот счет, что он должен стать КЕМ-ТО. Кем, он еще не знал. Но наличие мыслей такого рода является очень важной деталью формирования любого гения и творца.

Можно ли сказать, что мать создала Бисмарка, дав ему наилучшее образование и самовольно усадив на стартовую колею дипломатической карьеры? Знания, связи и ее приобретенное в молодые годы чутье бывшей придворной дамы сыграли чрезвычайную роль. Но даже если бы Бисмарк был последователен в реализации советов матери и заставлял замолчать свой собственный голос, отчаянно прорывающийся на поверхность, он мог бы рассчитывать лишь на рутинную карьеру среднего дипломата и никогда не сумел бы вписать свое имя в историю. Но харизматическая импульсивность Бисмарка, его холерическая экзальтация, рано развитая способность двигаться напролом и презрение к устоям, помноженные на знания и подкрепленные материнской поддержкой, дали ему стартовые возможности. Не без помощи матери с юных лет Бисмарк научился смотреть на мир сквозь призму собственных интересов – черта, крайне необходимая для любой победы. Пожалуй, это было основным достижением многолетнего образовательного процесса молодого Бисмарка.

Для каждого человека, когда-либо достигавшего успеха, характерно освоение некоего пакета книг, который если не сформировал его характер, то оставил бесспорный и неизгладимый отпечаток на развитии и становлении его личности. Практически, состав такого пакета может существенно колебаться, но реально в жизни человека второго тысячелетия вряд ли что-нибудь может его заменить его наличие, ибо синтез опыта человечества – одно из главных условий появления на свет нового гения. Бисмарк не был исключением из правил. Его формировали сочинения Гете и Шиллера, труды Шекспира, творения Байрона и Скотта, а также материалы по истории политики. Несомненно, интересным является ставка матери двух сыновей Бисмарков на «проникновение в мир идей» и связанное с этим вполне обоснованное разочарование: ни Отто, ни его брат Бернгард не продемонстрировали наличие каких-либо достойных внимания идей на момент окончания образования. Похоже, что в это время мать строила более амбициозные планы, нежели ее еще не оперившиеся дети. В конце концов именно благодаря ей Отто поехал в Аахен для прохождения службы в административной коллегии города, где служба не была обременительной, но слегка приоткрывала путь к самосовершенствованию. Не может не заслуживать внимания тот факт, что молодой Бисмарк легко поддался мимолетным влечениям молодости и абсолютно не обременял себя выполнением служебных обязанностей. Это лишь дополнительное свидетельство отсутствия у него в то время реальной идеи, и цепь легкомысленных ошибок доминировала в начале его вполне посредственной дипломатической карьеры. Бесспорно, ярко выраженный сумасбродными поступками холерический темперамент водил его по краю пропасти, попади в которую однажды, он уже никогда бы из нее не выбрался. В конце концов он опять себя проявил, практически бросив ради амурных дел место своей службы без каких-либо убедительных объяснений. Серия ошибочных и загадочных непродуманных шагов, таким образом, была продолжена. Не удивительно, что мать была вне себя от совершенно непредсказуемого легкомысленного поведения сына. Единственной и совершенно неустранимой причиной того, что Бисмарку некуда было направить свою сокрушительную энергию и блистательный, склонный к динамичным комбинациям ум, было отсутствие идеи как таковой. Он, как мощный корабль новой уникальной конструкции, не мог сдвинуться вперед в большое плаванье, ибо не имел парусов.

Не удивительно, что со смертью матери, проталкивающей сына благодаря собственным связям и настойчиво призывавшей относиться к карьере серьезнее, дипломатическая карта молодого Бисмарка практически была бита. Отставка последовала почти незамедлительно. Но в то время он уже сформировался как человек, который не просто обожал выделяться из общей однородной массы, а жаждал буквально шокировать окружающих, чтобы, не дай бог, не оказаться бесцветным. Он шел по жизни как ледокол, давя и сокрушая все то, что не могло или не желало принять его образ мышления и видения мира, не испытывая при этом каких-либо чувств и не поддаваясь чьему-либо влиянию. В какой-то степени поведение Бисмарка после неудач на дипломатическом поприще можно расценивать как обычную сверхкомпенсацию собственной слабости и необходимость доказать себе собственную значимость при помощи использования призмы неяркого окружения. Но в то же время он продолжал настойчиво и серьезно работать над книгами, углубляясь в литературу и историю дипломатии, не игнорируя, однако, и философию. Несколько лет затворничества приблизили окончание внутреннего кризиса и начали формировать первые очертания будущей фундаментальной идеи. Размышления о собственной роли настолько измучили его, что он даже поступил на службу в потсдамскую администрацию, но вскоре не выдержал кабинетной работы и возвратился к деревенскому затворничеству. Дважды начинания построить фундамент карьеры потерпели крах… Бесспорно, двадцатидевятилетний Бисмарк активно искал себя, не находя русла, в которое он мог бы направить свою неистовость и экстремальную энергичность.

Но каждому ищущему себя не единожды представляется реальный случай все изменить и продолжать дерзать уже не в думах, а наяву. И дело тут вовсе не в судьбе и дьявольском роке, а в том, что мир готов преобразовываться рукой сильного, лишь бы только тот, кто решился на что-либо серьезное, сам уверовал в свои силы. Бисмарк созрел для преобразований своей жизни. Его воля, полученные из книг знания и устремления к смутным, неясным и заоблачным высотам готовы были силой разорвать сформировавшееся вокруг него нелепое кольцо не свойственного его буйным страстям покоя и унылого сладострастия. Бисмарк жаждал боев и побед. Таким он себя создал и более уже не мог держать в плену свою демоническую волю.

И ключевой поворот в жизни удрученного землевладельца, больше всего восхищавшегося суровым зрелищем ледохода, все же произошел, когда в стремлении расширить круг знакомств он был представлен достаточно влиятельным в стране братьям Герлах. Последние были в то время советниками короля Фридриха Вильгельма IV. Во время встреч с ними Бисмарк быстро продемонстрировал и навыки масштабного государственного мышления, и свой ураганный темперамент, воспринятый как способность к сильным поступкам. И когда представился подходящий случай – заменить в Соединенном ландтаге заболевшего депутата от Магдебурга, – Бисмарк в роли начинающего политика без колебаний отправился в Берлин.

Это была уже третья попытка, но ни неудавшаяся карьера дипломата, ни закончившийся отставкой порыв стать служащим отнюдь не подорвали веру молодого человека в себя. А демонстративный тип его личности как нельзя лучше подходил для реализации политической карьеры. Правда, он еще долгое время испытывал трудности с тем, чтобы не высказывать противнику всего того, что он о нем думал. Хотя иногда откровенные высказывания с его стороны воспринимались как игра и прибавляли баллы самому Бисмарку. Не удивительно, что застоявшаяся в деревне за долгие годы отшельнической жизни кровь Бисмарка заиграла при первой открывшейся возможности реализовать себя. Знаний ему уже хватало вполне – не сформировано окончательно еще было направление. Последнее предстояло нащупать.

Бисмарк не желал ждать. Он чувствовал, что если возьмет инициативу, то может поймать волну. Главное – теперь это уже был масштаб страны, и потому все выглядело гораздо привлекательнее, чем первая ступенька дипломатической карьеры где-то на задворках великой державы. Интуитивно он понимал, что яркость личности может быть способствующим фактором восхождения, особенно на политическом поприще. Он ввел в свою жизнь железное правило, заключающееся в том, что ни одно его публичное выступление как политика или государственного деятеля не должно оставаться незамеченным. Решение такой задачи требовало как невероятных усилий, так и обширных знаний, но зато резкость молодого Бисмарка в обращении с оппонентами, помноженная на ораторскую виртуозность и яснейшее понимание как быстро меняющейся ситуации на международной арене, так и общего расклада сил на континенте, моментально выделяли его из непестрой массы более или менее посредственных политически активных немцев. Все сколько-нибудь заметные личности, претендующие на авторитет, он подавлял своей напористостью и необыкновенной решительностью. Вообще его деятельность была настолько вулканической, что порой было неясно, как ему удается не утомляться в течение длительного времени. Весьма любопытно, что и в зрелые годы Бисмарк уделял ораторскому искусству не меньше внимания, чем, скажем, актерскому, и порой ему удавалось безраздельно владеть аудиторией, что, безусловно, влияло на его популярность и восприятие как спасителя Германии. Более того, и в молодые, и в зрелые годы этот государственный деятель во время выступлений давал волю эмоциям, так что его оппонентам было весьма трудно отличить актерскую игру от истинных чувств, что часто играло на руку продвижению бисмарковских интриг. Так, впервые выступив в тридцать два года с трибуны ландтага на тему национальной чести, Бисмарк практически не изменял себе – едва ли не каждый его выход на трибуну был связан со скандалом, в котором он отводил для себя роль защитника немецкого национального чувства.

Одно только жесткое и неординарное выступление в ландтаге привело к тому, что за одни сутки он добился того, чего не удавалось достичь в течение долгих лет: скандальная знаменитость и превращение в одиозную, но зато узнаваемую фигуру были обеспечены. Похоже, что именно это способствовало и преодолению главного для любого политика рубежа – он попал в поле зрения первых лиц государства. И хотя король во время официальных приемов не баловал вниманием несдержанного и яростного парламентария, все же встретив в Венеции едва обвенчавшегося Бисмарка с молодой женой, он внезапно пригласил пару отобедать. Очевидно, уже тогда вызревавшие у монарха мысли относительно будущей роли молодого амбициозного политика заставили его пристальнее взглянуть на него.

Еще долгое время Бисмарк совершал множество ошибок в своем стремлении играть как можно более существенную роль для окружения и жгучем желании привлечь к своей персоне как можно больше внимания. Впрочем, ошибки и просчеты у Бисмарка, как и у других государственных деятелей наивысшего ранга, продолжались на протяжении всей жизни; они тонули и растворялись в динамичности, активности и тех успехах, которые приносили точные попадания. И похоже, что именно в этот период формирования политика и государственного деятеля он твердо решил, чему посвятит жизнь. Бисмарк нашел достойную цель – реализовать себя как государственника, и эта идея была адекватна его завышенным амбициям. Теперь, когда Бисмарк был готов и зашагал широкой поступью сильного человека, воспитавшего в себе непоколебимую волю, постигшего искусство интриг и с наслаждением вкусившего запах азарта большой игры, он оказался вооруженным главным оружием – жаждой восхождения. Он, словно альпинист, наконец-то попавший в высокие горы, увидел ясные очертания своей вершины – манящей и ослепительной. Главное, психологически он был подготовлен к срывам и падениям. Наконец, он был готов стать терпеливее, хотя его бурный и стремительный характер томился от так необходимого дипломатам выжидания. Бисмарк, до этого дважды оставлявший государственную службу, теперь гораздо реже бросался в крайности очертя голову – даже факт его неформальной встречи с блистательным и опальным внешнеполитическим канцлером Австрии Клеменсом Меттернихом, в течение 39 лет задававшем тон не только в Германском союзе, но и в Европе в целом, подтверждает желание будущего канцлера всесторонне изучить ситуацию в Европе, проникнуться всеми подводными течениями и понять, где могут быть расставлены ловушки для незадачливых лидеров. Достигнув возраста Иисуса, он был полон сил и готов выдержать любую схватку. Кроме того, именно теперь Бисмарк становился опасен для очень многих. Но главное, ему теперь было зачем жить и для чего бороться.

Вольфганг Амадей Моцарт

«Я благодарю Господа моего за то, что он даровал мне счастливую возможность познать жизнь как ключ к нашему истинному блаженству».

Вольфганг Амадей Моцарт

(27 января 1756 года – 21 ноября 1791 года)

Хотя на первый взгляд короткая жизнь выдающегося австрийского композитора и музыканта Вольфганга Амадея Моцарта может показаться больше ниспосланным свыше мистическим фейерверком, нежели сложной дорогой отчаянно борющегося человека, она, тем не менее, является потрясающим своей ясностью и простотой примером значения воспитания и исключительной роли родителей в судьбе детей и в процессе их восхождения по лестнице успеха. В самом деле, говоря о знаменитом композиторе Вольфганге Моцарте, мы имеем дело с одним из тех наиболее уникальных феноменов в истории, когда сын, едва родившись и получив в наследство уже сформированную идею родителя, становится страстным преемником его дела, а первые шаги делает по четко разработанному родительскому сценарию. Более того, основные штрихи этого сценария сын-композитор сохранил на всю жизнь.

Характерной чертой всех тех, кто получил в раннем возрасте от родителей, кроме всего прочего, судьбоносную идею, является микроклимат семейного кокона, начиненного атмосферой полного взаимопонимания. Речь идет вовсе не о формальном уюте и взаимной любви, а о некой невидимой пелене, которой родители, или один из них, окутывали своих детей, словно защитной пленкой, от любого воздействия извне. Чувством не только абсолютной любви, но и абсолютной свободы были наполнены детские годы большинства из тех, кто впоследствии стал баловнем невообразимого успеха. Благодатная почва безмятежного восприятия жизни, удобренная неудержимым стремлением отцов или матерей приобщить детей к тому или иному делу, была также и плодородной для прорастания крепкого зерна стремительной, как поток водопада, идеи, которой предстояло не только завладеть юными умами, но и заразить все их существо. Часто идея уже практически витала в коллективном семейном сознании, и необходимо было лишь стечение таких обстоятельств, к которым сами родители либо не были готовы, либо не сумели их создать. Именно таковы были судьбы Филиппа, отца Александра Македонского, Гамилькара Барки, отца Ганнибала, и, наконец, Леопольда Моцарта, отца будущего музыкального гения.

Леопольд Моцарт довольно мало верил в чудесное божественное влияние свыше на судьбу сына, но зато свято уверовал в главенство силы духа и несгибаемой воли среди всех остальных людских качеств. Он считал основой любых побед усердие и порядок и главной задачей видел привить это убеждение детям. Будучи сам довольно неординарным музыкантом и признанным в провинциальном Зальцбурге сочинителем музыки, с рождением сына он постарался полностью сосредоточиться на его судьбе. Этому в значительной степени способствовал тот факт, что Леопольду Моцарту на момент рождения сына было уже тридцать шесть – возраст, который не позволял ему надеяться на самореализацию в музыке, по меньшей мере в обществе современников того периода. Может быть, поэтому раскрытие юного дарования и ваяние собственными руками гения стало навязчивой идеей отца и его самой большой надеждой одновременно, самой отчаянной в его жизни попыткой самовыражения и самореализации. Он видел в сыне идеальное продолжение себя и ощущал себя самым счастливым скульптором, в то время как детская податливость позволяла аккуратно и настойчиво формировать основные черты характера и развивать необходимые для музыканта качества так (говоря современным языком), словно он был компьютерщиком-программистом и наносил уникальную разработку на микрочип. Трепетность, благоговейная любовь к сыну, тщательный подбор методов воспитания, кроме всего прочего, объясняются наличием у Леопольда долговременной практики занятий с другими детьми. Причем слыл он весьма опытным педагогом. Вольфганг же был первым и единственным мальчиком в семье, где после шести тяжелых мучительных родов уцелела лишь одна девочка – его старшая сестра. Надежды на появление еще одного сына у родителей не осталось – здоровье матери и так было подорвано почти беспрерывными мучительными попытками родить наследника.

Как во всех семьях, где до рождения одного ребенка умирали другие дети, родители относились к новорожденному не просто как к посланию Божьему, а почти как к самому божеству. Поэтому восприятие детей у отца и матери было более обостренное, чем у большинства счастливых родителей: они, словно потеряв рассудок от неожиданного подарка судьбы, с упоением ловили каждое движение и каждый звук своего чудесного ребенка, ожидая если и не чуда Господнего, то хотя бы большей благосклонности Природы к ее созданию. Как цветок, развивающийся в уютной благодатной почве теплицы, этот маленький житель планеты получил предостаточно любви и ласки. Но, может быть, ему повезло еще и в том, что при этом он родился в семье с устоявшимися жесткими немецкими традициями и благоговению к безоговорочному порядку.

Благодаря профессии отца серьезная колоритная музыка сопровождала Моцарта с первых дней жизни, возбуждая с каждым шагом его любопытство и восторг от магических звуковых формул. Что касается восприятия музыки на слух, то именно звук музыкального инструмента был самым первым воспоминанием будущего мастера. Благодаря осторожной настойчивости отца и немедленному поощрению желания сына узнать природу приводящих к радостному трепету чудесных звуков, еще до осознания всей серьезности того, что он совершает, маленький музыкант получил в наследство достойную идею, неожиданно для себя став на путь, свернуть с которого было уже просто немыслимо. Ибо незаметно это стало той неотъемлемой частью его жизни, без которой он уже просто не мог существовать. Еще одним важным штрихом в развитии раннего неотвратимого стремления маленького Моцарта к музыке оказались впечатляющие успехи на этом поприще у его сестры, которая была почти на пять лет старше и своей ранней активностью дополняла уникальную семейную атмосферу музыкальной гармонии. Детское соперничество, кроме того, оказалось поразительно результативным. Вполне естественно, что мальчик узнал о нотах гораздо раньше, чем о буквах, а тот факт, что он воспитывался исключительно на хорошей, признанной в профессиональных кругах музыке, объясняет появление в раннем возрасте изысканного музыкального вкуса и нетерпимости к фальши.

Вольфганг Моцарт начал играть на музыкальном инструменте с трех лет. Среда, где он обитал, всегда была абсолютным царством волшебной музыки. Музыка была основой всего, она заполняла все пространство, все укромные уголки изумительного дома, и все естество семьи пылкого придворного музыканта было подчинено музыке. Вполне естественно, что дети были пропитаны этим духом до мозга костей. Но вряд ли бы им удалось так полюбить музыку и так отдаться идее поиска себя в искусстве, будь их отец слишком успешным музыкантом. Именно тот факт, что сам Моцарт-старший не ушел с головой в искусство, объясняет ранние успехи детей. Он сосредоточился не на музыке, а на своих детях в музыке, и это существенное различие открывает ключ к пониманию появления у детей внутреннего стремления к сознательным усилиям в этом направлении. Это так же вполне объясняет и причину посредственности развития профессиональных качеств у детей знаменитых родителей, достигших значительных успехов в какой-то области. И идея зальцбургского маэстро относительно своих детей появилась тоже не на пустом месте. Будучи помощником капельмейстера при дворе архиепископа, он давал уроки очень многим подающим надежды музыкантам этого маленького провинциального городка и к рождению сына имел прекрасную возможность, с одной стороны, стать опытным наставником, а с другой – уметь сравнивать исходные данные своих учеников и весьма точно оценивать их перспективу. Многое с самого начала было в пользу его маленького сына, и каждый новый шаг в музыке придавал отцу воодушевления и уверенности в успехе, казалось бы, химерического и более чем сомнительного дела. Сам же мальчик оказался не шутку впечатлительным, и проявлял такую самозабвенную любовь к звукам, что Моцарт-старший не мог устоять перед искушением серьезно заняться продвижением своего сына на творческий олимп. А желание освоить инструменты подстегивалось вкрадчивым, но довольно жестким соперничеством за родительскую похвалу со старшей сестрой.

Когда в профессионально ориентированных семьях передача исключительных знаний и навыков воспринимается сродни воспитанию, происходит одно из двух: либо ребенок вскоре навсегда отрекается от родителей с их невыносимыми наставлениями и сбегает из родительского дома, словно от чумы или надвигающегося сумасшествия, либо он становится признанным талантом. Уникальность случая с воспитанием Вольфганга Моцарта, пожалуй, состоит в необычайной профессиональной осторожности родителей и одновременно их страстной любви к своим детям. Именно это в совокупности со смелыми рискованными шагами отца оказалось их наиболее важной заслугой, открыв единственно верный путь для победного шествия. Ведь тысячи детей подвергаются прессингу со стороны родителей, по многу часов занимаются с лучшими учителями по их указке и трудятся с усердием, отнюдь не меньшим, чем у маленького Моцарта, но не достигают вершин успеха. Это можно объяснить тем, что родители научили Вольфганга прежде всего любить музыку отчаянной и безоглядной любовью, научили жить в музыке и черпать из нее силы. Тем самым они передали в его руки мощный движущий стимул, стойкую мотивацию, замешанную на глубоких внутренних ощущениях, где музыкальные инструменты были лишь способом выражения чувств. А отнюдь не пытались сделать из него вундеркинда ради сенсации, легкого заработка или других примитивных целей.

Наиболее важным фактором в формировании личности Моцарта является изумительная разносторонность влияния на него отца. Границы этого воздействия оказались гораздо шире общепринятого музыкального образования. Досконально зная особенности жизни высшего света, отец с раннего возраста придавал довольно много внимания таким вещам, как знание иностранных языков, умение непринужденно, свободно и в то же время изысканно и без коробящей фамильярности держать себя в обществе, легко понимая невербальный язык двора. То есть производить впечатление и по возможности быть обаятельными. Это говорит о том, что первоначальный расчет Леопольда Моцарта был все-таки направлен на обеспечение детям лишь минимального «набора счастья» для музыканта, и он надеялся на то, что они в конце концов станут украшением императорского двора или хотя бы двора одного из наиболее влиятельных вельмож. О том, что дети преуспели в этой хитроумной науке, говорит тот факт, что где бы они ни выступали в детском возрасте, все европейские правители были в восторге не только от музыки, но и от излучаемого ими незримого тепла и дурманящего пленительного очарования.

Вряд ли в то время отец подумывал о том, что кто-нибудь из его детей может стать композитором европейского или, тем более, мирового уровня. В то же время он требовал от них глубоких знаний истоков музыки, аккуратно, но настойчиво приобщая детей скрупулезно изучать сочинения всех известных композиторов. Особенно активно отец-музыкант взялся за многостороннюю подготовку подрастающего сына – после того как убедился, что пятилетний мальчик с наслаждением импровизирует и без напряжения создает новые музыкальные формы. Забыв о своем собственном продвижении по социально-иерархической лестнице, Леопольд Моцарт задумал тогда провести демонстрационные концерты детей, чтобы показать высшему свету их раннюю виртуозность и привлечь таким образом внимание к ним, что в результате обеспечило бы им сносное будущее. Стареющий вице-капельмейстер прекрасно понимал, что слишком мало современников из высшего света способны отличить музыку от хорошей музыки, и еще меньше – хорошую музыку от очень хорошей. Как всякий расчетливый представитель немецкой нации, Леопольд надеялся на лучшее, но готовился к худшему: он был уверен, что никто не станет помогать ему и его детям из великодушия и благородных побуждений. Он проникся непоколебимой уверенностью в том, что только всесторонними знаниями, уникальными талантами и осторожным натиском можно поразить публику настолько, чтобы сделать имя. Имя, которое будет звучать столь величественно, что проложит дорогу из провинции в один из роскошных столичных дворов, где знают цену настоящей музыке. Именно в осознании Леопольдом Моцартом психологии восприятия, или психологии успеха в отдельно взятой области человеческой деятельности – а именно, в необходимости привлечь чем-то настолько необычным, что может потрясти незадачливого обывателя, – скрывается основная причина победного турне семьи Моцарт по Европе. Поэтому, приняв решение сделать ставку на ранний возраст маленьких виртуозов, придворный музыкант проявил чудеса находчивости и изворотливости, чтобы добиться возможности сделать первый шаг для завоевания высокопоставленной публики.

К тому времени внутри Леопольда Моцарта уже поселился коварный бес, не дающий ему покоя и толкающий на приведение в исполнение хоть и хитроумных, но очень сомнительных планов. Надо отдать должное его настойчивости: благодаря тихой напористости отца в свои пять лет Вольфганг вместе с сестрой дал свой первый концерт, покорив изяществом игры профессионалов, и даже слегка растрогав своей детской непосредственностью первого важного слушателя – архиепископа Зальцбургского. На самом деле двигаться вперед Моцарту-отцу было крайне трудно: лишь после долгих уговоров и ухищрений ему удалось через близких влиятельных друзей выхлопотать у архиепископа полуторамесячный отпуск, а также получить рекомендательное письмо к важной при императорском дворе особе.

Но с отъездом в Вену – а именно с нее хотел начать покорение музыкального Олимпа Моцарт-старший – возникли неимоверные бытовые трудности. Да и второй концерт детей, данный в Мюнхене, остался практически незамеченным. Задуматься было над чем, в седеющей голове маэстро поселились сомнения, имеющие вполне определенные основания. Приезд в австрийскую столицу был отмечен более чем холодным приемом. На некоторое время все замерло, и казалось, все многолетние беспрерывные усилия родителей и детей оказались тщетными. Взятые в долг деньги таяли, как лед на весеннем солнце, а с ними комом нарастало беспокойство и удручающее мрачное настроение всей семьи.

Безусловно, пребывание шестилетнего Моцарта в Вене оказалось ключевым моментом в его жизни, и завершись оно полным фиаско, не исключено, что его отец отказался бы от дальнейших попыток искать счастья в других европейских столицах, а сын, скорее всего, никогда бы их не возобновил. Но отменная профессиональная подготовка детей оказалась главным козырем, и вкупе с отцовскими хитростями она сделала свое дело: сначала Моцарты были приглашены выступить в замке одного из влиятельных придворных вельмож, а несколько позже и сама императрица дважды удостоила своим вниманием диковинных детей, безупречно владеющих музыкальными инструментами. Действительно, первый прием и переданные Моцарту солидные деньги за концерт вселили надежду на то, что их вера в торжество совершенной музыки в этом преходящем мире оказалась не напрасной. Неожиданная благосклонность первой дамы государства обеспечила приезжим Моцартам популярность и целый поток предложений: игра детей из маленького Зальцбурга в один миг стала модной в одной из самых музыкальных столиц континента. После неоспоримых успехов в Вене Моцарты добились не менее сокрушительных побед и признания во многих европейских столицах и ряде крупных городов. Их принимали монархи в Парнасе и Лондоне, а высокопоставленное окружение первых лиц с некоторых времен почитало за честь послушать удивительно одаренных детей.

Не один раз семья проводила в странствиях долгие месяцы, а то и годы, словно это было таинственным хождением за счастьем. Но на самом деле путь к успеху снова и снова натыкался на, казалось бы, неодолимые преграды. То довольно тяжелые и продолжительные болезни Вольфганга, то упорство его хозяина в Зальцбурге, то просто отсутствие средств для дальних заграничных вояжей. Все это преодолевалось семейной командой, и дети на ходу учились у ловкого, всегда изобретательного отца и терпеливой к лишениям матери. Раннее взросление, бремя ответственности за семью и понимание, что гарантии будущего всей семьи находятся в крохотных руках мальчика, часто приводили его к перенапряжению. Унаследовав от отца демонстративный темперамент, он с ликованием воспринимал всякий случай продемонстрировать свое мастерство виртуоза. Идя дальше, Вольфганг постепенно превращался в композитора, но всякий раз, когда крылья успеха уже возносили его до небес, невесть откуда приходила болезнь и надолго укладывала его в постель. Ему будто всегда не хватало воздуха и пространства, чтобы расправить крылья и лебедем взмыть ввысь…

В первый раз Вольфганг заболел во время наводящей ужас эпидемии оспы, и слух о том, что маленький гений музыки тяжело болен именно этим почти неизлечимым недугом, вмиг распространился по австрийской столице. В результате двери роскошных домов так же быстро закрылись для Моцартов, как легко распахивались перед ними незадолго до этого. Им пришлось спешно ретироваться в родной Зальцбург. Во второй раз, уже будучи признанным в Европе композитором, одиннадцатилетний виртуоз действительно заболел оспой, но после долгих страданий ему удалось выжить. Вольфганг к тому времени уже настолько проникся идеей творчества в музыке, что как только обрел силы, тотчас взялся за ноты: он уже не представлял себя без музыки и, главное, без создания нового в музыке.

Но в том, что семья, действовавшая как монолитно спаянный подряд, умела стойко переносить то и дело возникающие препятствия, кроется еще одна, не исключено, самая важная составляющая успеха этого маленького и тщедушного на вид человека. К необычайному профессиональному мастерству добавлялись неслыханная стойкость и редкая изворотливость, которые всякий раз закалялись, как булатная сталь для ковки оружия. Дело доходило до того, что когда во время повторной попытки гастролирования по Европе Моцарты снова не получали приглашений, в ход пускались настоящие трюки: от хитроумных объявлений в местных газетах о приехавших чудесных детях до неспешных многочасовых прогулок под окнами влиятельных вельмож с целью встретиться с ними и получить долгожданные приглашения. Эту семью не устрашали ни финансовые риски (им приходилось рассчитывать лишь на себя, а единственным источником доходов были концерты), ни опасность заболеть в дороге неизлечимой болезнью, ни перспектива попасть при переезде в руки бродячих разбойников, которых тоже было предостаточно. Наконец, самым тягостным испытанием были долгие дни томительных ожиданий приглашения от самых первых людей в больших городах и столицах, до которых мало кто из вельмож второго круга из боязни или безразличия утруждал себя послушать странствующих музыкантов. Это не-прекращающееся шоу, больше похожее на элементарную борьбу за выживание в первобытном мире, не только превратило дух в крепкий монолит, но и переросло в навязчивую амбициозную установку покорить мир музыкой. Это было уникальное и нелегкое испытание на прочность самой идеи, но она выстояла вместе с вынашивавшими ее людьми.

Вольфганг вынес для себя из этой борьбы главное: все средства хороши, когда речь идет о достижении результата. Он слишком рано превратился из мастера-исполнителя в композитора, создающего творения, поражающие уникальными и часто неожиданно причудливыми соединениями звуков. Но если проанализировать его раннее творчество, нельзя не заметить постоянного стимулирования. Мальчиком везде восхищались, но с каждым новым его шагом и с каждым годом взросления от него ожидали все больших высот. Безусловно, юный Моцарт осознавал это, а тот факт, что с пяти лет его игра и игра его сестры кормила всю семью, ощутимо влиял на его самоидентификацию. Незаметно для себя он включился в гонку, где ставкой была жизнь. Его одевали на концерты как взрослого, с ним говорили на профессиональном языке тоже как со взрослым, сформировавшимся музыкантом. Он зарабатывал деньги так же, как это делали взрослые, и с некоторых пор осознавал, что старшая сестра оказалась безнадежно далеко на втором плане складывающейся жизненной композиции. Когда его отца во время концертов спрашивали, не пишет ли маленький виртуоз свою музыку, Леопольд для развития интереса к детям отвечал утвердительно. Хотя старался, чтобы желание создавать реализовывалось после получения определенного объема знаний. Опытный музыкант понимал, что только так могут появиться серьезные зрелые произведения взамен посредственных импровизаций, которыми был наполнен европейский музыкальный рынок. Наконец, когда возникали настоящие споры, ставящие на кон само явление гениальности мальчика, этот не по годам взрослый ребенок брался за работу и создавал если и не шедевры, то наверняка неординарные вещи, перед которыми снимали шляпы многие знаменитости музыкального мира. Так, начав играть, Вольфганг сказал «А», и ему пришлось говорить и «Б» созданием собственных произведений, иначе фиаско для всей семьи было бы обеспечено. Не говоря уже о том, что все перешли бы на голодный паек.

Кстати, о деньгах. Вряд ли стоит полагать, что Моцарт-родитель отводил именно деньгам первостепенную роль, совершая рискованные вояжи по Европе. Хотя без них он не мог бы сделать и шагу, деньги в этой семье всегда были лишь средством для достижения все новых высот. Ни разу во время самых удачных поездок семья не заработала настоящего капитала, но всякий раз была удовлетворена, когда имя Моцарта гордым эхом звучало на всем континенте, а странствующих музыкантов узнавали и нередко с их приездом возникал такой переполох, словно какая-то знатная персона или важный посланник другого государства прибывал туда с важной дипломатической миссией. Будучи всего лишь придворным музыкантом, Леопольд Моцарт, тем не менее, слишком тонко, по-музыкальному чувствовал высший свет, его проблемы, психологические бреши и человеческие слабости. Он без сожаления тратил деньги на то, чтобы выглядеть «на уровне» с теми, для кого давали концерты его дети: зарабатываемые средства шли на роскошные одежды, дорогие гостиницы и, в результате, на получение расположения влиятельных вельмож. Благодаря таким усилиям появились аннотации о юном виртуозе в таком влиятельном в Европе издании, как «Литературная корреспонденция», а вследствие удивительно последовательной отцовской стратегии Вольфганг Моцарт получил возможность не только вблизи наблюдать за творчеством самых именитых музыкантов континента, но и учиться у таких светил, как Иоганн Кристиан Бах или певец Манцуоли. Чем больше росло его мастерство, тем больше возможностей появлялось у Вольфганга общаться с самой образованной частью европейского общества и, соответственно, сверять свой творческий курс. Для столь юного завоевателя счастья это имело чрезвычайную важность: с одной стороны, знаменитые, достигшие головокружительных высот представители творческой элиты Европы своим ободрением или ревностным раздражением стимулировали юношу к новому поиску и развивали жажду все больших достижений, а с другой, обилие произведений, многогранность и полнота в высшей степени профессионального музыкального окружения насыщали его творческое воображение.

В какой-то миг он почувствовал в себе и силу создателя, и почти бездонные глубины разносторонних возможностей. И естественно, выбор, впрочем уж давно сделанный, был подтвержден многократно, и теперь сознательно. Отец сыграл чрезвычайную роль в жизни Вольфганга Моцарта, и в этом состоит весомая часть нестандартной формулы успеха этого человека: именно отец предопределил первые победы сына, фактически сделав его знаменитым уже в детстве. Этим он вложил в руки сына сильную и завораживающую, как опиум, идею, Вольфганг же сумел развить ее до немыслимой и не достижимой для современников мощи. Да, в пять лет он сочинил свое первое произведение, но, скорее всего, так и остался бы просто многообещающим музыкантом, если бы его отец не организовывал поездки по европейским городам, предпринимая титанические и рискованные усилия для получения рекомендательных писем. Часто рискуя всем, потому что у этой семьи никогда не было уверенности в завтрашнем дне. Но поступая так на виду у детей, он, сам того не подозревая, воспитал у них такую внутреннюю силу и цепкость к жизни, а также вложил в них такие обширные знания человеческой природы, что даже не получись из Вольфганга Моцарта великого музыканта, он сумел бы выкрутиться из любой жизненной ситуации. «Больше всего меня заботит будущее детей, – писал Моцарт-старший одному влиятельному лицу, от которого зависела судьба его наибольших усилий, – потерянных мгновений не вернуть никогда. Вам известно, что мои дети приучены трудиться. Они понимают: ЧТОБЫ ЧЕГО-ТО ДОСТИГНУТЬ, НУЖНА ЖЕЛЕЗНАЯ ВОЛЯ».

А еще Вольфганг узнал от отца, что гений рождается в действии: просиживай они в Зальцбурге, ничего бы решительно не вышло. Вернее, он мог бы стать искусным исполнителем и даже сносным композитором, заняв высокую должность при дворе архиепископа. Но, скорее всего, достичь признания таланта в юном возрасте и, соответственно, тех необозримых высот в зрелой творческой жизни не удалось бы. Трансформация сознания не происходит мгновенно; напротив, этот процесс настолько незаметен, что сам творец может заметить его лишь годы спустя, оглядываясь в прошлое.

Пока же было ясно – идея существует, и от стадии ее формирования и развития сын музыканта готов был перейти к ее реализации.

Наполеон Бонапарт

«“Невозможно”» – это слово занесено в словарь лишь глупцов… Высшая мудрость – твердое решение».

Наполеон

(15 августа 1769 года – 5 мая 1821 года)

Наполеон Бонапарт, бесспорно, относится к наиболее известным личностям в истории, еще при жизни вкусившим обманчиво сладостные плоды высшего влияния, почти божественной власти и неземного поклонения. Наиболее примечательным в жизни Наполеона является его самовоспроизведение собственного уникального образа в условиях совершенно неравного старта. Восхождение к самым невообразимым вершинам успеха состоялось благодаря жесткому внутреннему программированию развития собственной личности, титаническим усилиям по выжиманию из себя внутренних резервов, что другие считали делом практически безнадежным.

Можно по-разному относиться к предпринятому и достигнутому этим необыкновенным человеком, можно осуждать развернутые им убийственные военные кампании, можно презирать его безразличие и даже жестокость по отношению к людям, которых он обозначал на своей ценностной системе координат не иначе как человеческий материал; но нельзя не признать, что его победы и успехи – это прямой результат действия его воли, напора и последовательности.

Еще одна сторона жизни этого неординарного человека поражает всех тех, кто изучает природу успеха, – оперативность реализации им своей жизненной стратегии. Наполеону были характерны идеи прямого действия: если он что-либо задумывал, то к реализации задуманного приступал тотчас. Пока другие все взвешивали и колебались, он уже был на середине пути. В своей активной жизни он не потерял ни одной минуты.

Ни происхождение, ни воспитание, ни окружение, ни, тем более, гены не были причиной появления знаменитой исторической личности. Родившись на острове Корсика в семье небогатого итальянского дворянина Карло Бонапарте, Наполеон практически ничем не выделялся из плеяды сверстников. Разве что необыкновенное упрямство, переросшее с возрастом в дикий эгоцентризм, было заметно с самого раннего детства. Биографы упоминают случай, когда семи лет от роду мальчик был жестоко наказан по подозрению в воровстве плодов из кухонного шкафа, которые на самом деле взяли его сестры. Из гордости и упрямства он отказался попросить прощения и был выпорот, после чего несколько дней по указанию взрослых питался лишь хлебом и водой. С того часа каждый поступок утверждал его самостоятельность и веру в себя, ставшую к совершеннолетию фанатической. Трудно сказать, было ли у мальчика достаточно материнской любви, но страстью к порядку во всем он действительно обязан матери, которая заправляла всем в семье. Одно из своих самых безумных и одновременно феерических решений – поход на Францию с острова Эльбы – Наполеон принял после откровенного разговора с матерью и практически после благословения ею этого не укладывающегося в рамки обычного человеческого мышления шага. Практически девять к одному было за то, что Наполеон шел на верную смерть. Это доказывает чрезвычайно высокую степень восприятия Наполеоном своей матери. И вместе с тем важную для становления гения энергетическую связь с одним из родителей.

Тот факт, что мальчик оказался выходцем из многодетной семьи, также сыграл свою положительную роль, ибо его отцу удалось добиться определения сына во французское военное училище, чтобы Наполеон мог получить образование за счет государства. Нет сомнения, что значительную роль в становлении стойкой личности Бонапарта сыграла вынужденная ранняя самостоятельность, связанная с отрывом от дома в девятилетием возрасте и необходимостью отстаивать свои неординарные убеждения в хоть и детском, но все-таки мужском коллективе. Почти всегда в ход пускались кулаки, и «Маленькому капралу», как прозвали Наполеона, необходимо было становиться просто яростным и опасным, чтобы отстоять себя. Дело усложняло то обстоятельство, что многие из учеников-кадетов были выходцами из богатых семей, и бедному, да к тому же еще и низкорослому мальчику приходилось прикладывать гораздо больше усилий, чем сверстникам, чтобы с честью выходить из щекотливых ситуаций.

Именно в эти, полные напряжения и тревоги детские годы мальчик загорелся страстным желанием быть независимым, могущественным и властным, чтобы доказать гнусным обидчикам, что он чего-то стоит. В это время ему пришлось убедиться, что для решения жизненных задач крайне необходимы такие качества, как недюжинное волчье терпение, акулье самообладание, а также умение быть актером, без устали разыгрывающим свою роль. И эта роль ему нравилась, вернее, ему нравилось, что сильный духом человек может навязать что угодно тем, кто слабее, кто не так умен и менее изворотлив. А еще в этот период юношеских душевных волнений он осознал великое значение психологического давления – и не раз прибегал к этому приему в борьбе с более высокими и сильными физически соперниками на курсе. В стенах училища он ощутил наличие еще одного острого стимула: в период учебы Наполеон не раз признавался навещавшим его друзьям отца, что из-за постоянного безденежья страдает его самолюбие.

Все эти ранние впечатления не только развивали в нем болезненное стремление к власти и полному превосходству над окружающими, но и подталкивали к средствам, приближающим к зародившейся мечте – он жаждал изменить свою жизнь и свой статус не когда-нибудь, а уже сегодня, сейчас. Когда настырный юноша, не удовлетворенный уровнем преподавания и подстегиваемый неутолимым желанием стать профессионалом, с остервенением взялся за книги, то правило подвергать их самому тщательному детальному анализу исполнялось им неукоснительно. Результатом же такого волевого и исключительно мотивированного синтеза явилось отменное образование, которому мог бы позавидовать выпускник самого именитого университета. Математика, военная история, география, философия, литература – лишь небольшой перечень дисциплин, в которых он преуспел. А список художественных книг, прочитанных Наполеоном в ранний период, в несколько раз превышал гуманитарный набор, проглоченный любым из его сокурсников и знакомых. Это легко поддавалось объяснению: у них было все, что подразумевает благополучие и обеспечивает внутреннюю гармонию; у него не было ничего. И при этом они были рядом, и Наполеон каждый день чувствовал себя неудовлетворенным, что придавало ярости и от чего каменели его чувства.

С каждым днем молодой Бонапарт существенно продвигался вперед в знаниях о мироздании и природе человека, а с появлением интеллектуальной силы как подкрепления амбиций он начинает вынашивать свою честолюбивую идею – идею адекватного применения той внутренней мощи, что он взрастил и развил в себе. Он справедливо замечает, что в большинстве окружающие его люди в силу различных причин слабы, ленивы, не уверены в себе, аморфны и безвольны. Он почувствовал в себе необычайную внутреннюю силу, его самоуверенность стала настолько непоколебимой, что он готов был стать предводителем.

Казалось бы, сопутствующие неудачи должны были охладить воинственный пыл юноши, но они неожиданно лишь усилили его необычные стремления и ускорили выработку четкого плана действий. Но даже смерть отца и необходимость в шестнадцатилетнем возрасте взять на свои плечи заботы о большой семье – старший брат оказался не способным на такие действия – лишь закалили и отточили его чувства, заставили обратиться к самым потаенным резервам человеческой воли. Книги и бесконечные размышления в одиночестве взамен развлечений для молодых людей тоже сделали свое дело: его желание преуспеть стало манией, в семнадцать лет странным образом рожденная идея была возведена в ранг практически единственной навязчивой мысли, с которой он ложился в постель, с которой вставал и которая подстегивалась голодным пайком, достаточным лишь для того, чтобы двигаться и жить дальше. Закончив военную академию за год вместо положенных трех, Наполеон начал офицерскую карьеру. Яростный и закаленный, он нуждался теперь в деле, где бы мог проявить себя как непревзойденный храбрец и талантливый командир.

С самого начала карьеры Наполеон начал делать ставки на незыблемый профессионализм военачальника – многогранное и искрометное качество человека, беспристрастно движущегося к победе любой ценой. Скорее всего, это связано с тем, что альтернативы он просто не имел, а сам исторический период еще мог посулить успех именно профессиональному военному – как вопросы внутреннего государственного устройства, так и глобальный геополитический уклад зиждились на применении военной машины. В какой-то момент Наполеон подошел к такой высокой степени восприятия собственных профессиональных качеств, что ему было решительно все равно, на чьей стороне сражаться, какого именно врага уничтожать. Главной проблемой молодого самоуверенного офицера стало получение возможности выделиться из множества таких же отчаянных военных, и ни проблема ответственности за уничтожение себе подобных, ни вопросы политической этики ничуть не волновали его. Наполеона подстегивала жестокая нужда, почти нищенское существование всей семьи и… вожделенное стремление найти свое место.

Очень характерным качеством Бонапарта явились активные поиски новых шансов. Для описания его действий не подходит высказывание типа: «Ему представился случай». В действительности он сам так цепко хватал каждую случайность, словно хищник зазевавшуюся жертву, что почти каждый новый шаг приносил ему новый успех. Не какой-то таинственный покровитель призвал Бонапарта продемонстрировать свои военные таланты, а он сам намеренно посетил знакомого корсиканца Саличетти, когда началось контрреволюционное восстание 1793 года в Тулоне, и настойчиво попросил не забыть о нем.

Немалыми усилиями убедив командующего предоставить ему возможность действовать, Наполеон умело применил свои знания относительно использования артиллерии. После двухдневной массированной артподготовки Тулон был взят штурмом, а Наполеон в двадцать четыре года получил чин бригадного генерала.

Историки приводят несколько показательных высказываний Наполеона этого раннего периода. Когда вполне сознательно этот двадцатитрехлетний офицер оказался рядом с толпой, ворвавшейся в королевский дворец (не исключено, его волновали вопросы поведения воинственных масс, проявления всеобщего психоза и поиск психологического оружия против толпы), он, обозвав короля трусом, бестрепетно сказал своему спутнику, что достаточно «смести пушками 500–600 человек – остальные разбежались бы». Второй раз, уже после судьбоносного для самого Наполеона взятия штурмом Тулона и получения чина бригадного генерала за личные заслуги (кстати, также связанные с беспощадным применением артиллерии), он, выступивший против четырехкратно превосходящих по численности мятежников и безжалостно превративший людское скопище в кровавое месиво из тел, заявил: «Если бы эти молодцы дали мне начальство над ними, как бы у меня полетели в воздух члены Конвента!». Это были заявления профессионала, а не человека: он не впускал в свой холодный рассудок каких-либо чувств и позволял смотреть на вещи лишь с точки зрения решения своей задачи, какой бы безумной или антигуманной она ни была. Все естество Наполеона было предано цели, и такая мелочь, как чьи-то жизни, не имела в его глазах серьезного веса. Восприятие будущего преобразователя Европы было крайне обострено еще и потому, что подавление мятежников произошло в самый тяжелый для его психики период: не пожелав согласиться с назначением на должность командира пехотной бригадой, молодой генерал был вынужден уйти в отставку.

Снова впереди была тьма. Неизвестно, сколько испытаний выпало на долю Наполеона до того момента, как полуголодного и ожесточенного, его снова нашли по приказу одного из предводителей Конвента и за несколько часов до ключевого сражения назначили командиром сил Конвента. Но определенно, Наполеон все равно рано или поздно нашел бы способ проявить себя и выйти из полосы забвения. Для него это было сражение за право существовать – вот почему он боролся с такой безудержной яростью и неистовством, без колебаний уничтожая сотни себе подобных.

Истребитель мятежников тотчас добился известности: после оглушительной победы он не мог не попасть в поле зрения влиятельных политиков и теперь имел все основания рассчитывать на успешную военную карьеру. Но, по всей видимости, уже в это время двадцатипятилетний генерал вынашивал планы, гораздо более амбициозные, чем обладание уготованными успешному генералу лаврами. Наполеон уже вполне осознавал, что может использовать свои способности не только для побед на поле брани, но и для того, чтобы возглавить нацию.

Бонапарт не был ослеплен первыми победами или подвержен каким-либо излишним эмоциям – просто в периоды долгих размышлений над тем, какое место он должен занять в мире, куда он пришел независимо от собственного желания, Наполеон с леденящей трезвостью преступника просчитал, что при особых обстоятельствах он может захватить власть. Предостаточно настрадавшийся в детстве и юности, Наполеон научился сдерживать приглушенный демон страсти. Но только не теперь! Теперь есть за что бороться и куда направить гигантский вихрь своей еще не высвобожденной энергии. Грех упускать такую возможность взять это изможденное государство в свои цепкие руки и прекратить его истязание этими слабовольными, а значит, почти никчемными людьми. Теперь оставалось только действовать крайне осторожно и последовательно, тщательно камуфлируя свои намерения до момента, когда можно будет совершить стремительный рывок к вершине власти. Наполеон не сомневался, что рано или поздно заставит повиноваться себе всех, и жестокая воля к власти безудержно гнала его, каждый день подхлестывая становящееся больным самолюбие. Если учесть, что вся жизнь экзальтированного победителя от начала и до конца удивительно походила на замысловатый каскадерский трюк, то после разгрома мятежников молодой генерал Наполеон вплотную подошел к ключевому элементу своей жизненной эквилибристики.

Кроме того, приняв главное решение и имея четко оформившуюся цель, Наполеон позволил себе одну действительно небольшую слабость: он женился. Небольшую, потому что ни до, ни после брака с Жозефиной этот тщеславный себялюб никогда не забывался с женщинами настолько, чтобы позволить им влиять на себя. Довольно сложно представить, чтобы он мог искренне любить кого-то еще, кроме себя, – чтобы идти дорогой большого государственного и военного деятеля, стремящегося к неограниченной власти, Наполеон сознательно вытравил из себя все человеческие чувства, которые могли бы помешать его вулканическому движению. И никогда ни одной из женщин он не позволял даже приблизиться к государственным делам, всякий раз раздражаясь, если приходилось сталкиваться с действительно умными созданиями прекрасного пола. Практическим подтверждением сказанного является хотя бы тот факт, что, приняв решение жениться по политическому расчету на дочери австрийского императора Марии Луизе, Наполеон даже не поехал на церемонию бракосочетания в Вену и предоставил разбираться с формальностями самому императору и одному из своих маршалов. Сам же Наполеон впервые познакомился со своей молодой женой, уже встретив ее под Парижем. Он рано научился определять для себя главное и второстепенное, до конца своих дней с легкостью жертвуя второстепенным, независимо от того, какой оно имело вес для окружающих.

Практически каждый по-настоящему добившийся успеха пережил на этапе реализации идеи тяжелые времена, когда лишь вера в себя и титаническая воля позволяют не падать духом, а двигаться вперед. Наполеон не только не был исключением из правил, а напротив, доказал, насколько важно для охотника за удачей сверхсосредоточение в самый опасный период фрустрации – возникновения таких ситуаций, которые кажутся абсолютно безвыходными. Хотя если говорить о Наполеоне, по всей видимости, этот человек никогда не впадал в состояние, даже близкое к отчаянию, – его разум был настроен исключительно на победу. Его сатанинская самовлюбленность не предполагала поражений, а развитая с раннего детства кошачья изворотливость позволяла найти выход из любой ситуации. Даже после Ватерлоо он не считал себя побежденным, и это позволяло ему жить.

«Я работаю всегда» – вот самоутверждение и самовнушение одновременно, на которых был замешан его имидж. Повторенное множество раз, оно стало колоссальной силой воздействия на воображение среднего человека и со временем превратило самого Наполеона в символ. Каждый поступок и каждое высказывание Наполеона даже в тяжелый период было таковым, словно он уже стал тем, кем жаждал стать, и в этом также заложена немалая доля его успеха. И все же до своей первой военной победы он влачил жалкое существование и едва сводил концы с концами, тихо посылая проклятия своему гадливому положению, чтобы еще больше сцепить зубы для новой борьбы.

Глубоко переживающий свои проигрышные стартовые позиции, Наполеон сумел развить в себе такое обостренное чувство внутренней готовности побеждать, что оно оказалось несоизмеримым по силе с тем, чем обладали окружающие его люди. Именно поэтому первая же возможность выделиться отбросила всех остальных современников слишком далеко назад, чтобы они могли хоть как-то конкурировать с психологическим настроем титана. Многочисленные биографы Наполеона свидетельствуют, что маниакальное желание работать проявилось у него уже в военной академии и не ослабевало в течение всей жизни, – оно было результатом описанных выше психологических проблем и, в свою очередь, обусловило способность генерировать новые идеи. Наполеона спас настрой на выживание: живя впроголодь и на грани конфликта с окружающим миром, он отторгнул себя от общества и отказался от всего, что не было прямо или косвенно связано с движением навстречу цели. В его жизни периода самоидентификации себя как личности не было места ни для любви, ни для женщин, и для какого-либо отдыха…

Эрих Фромм

«В жизни нет иного смысла, кроме того, какой человек сам придает ей, раскрывая свои силы, живя плодотворно».

Эрих Фромм

(23 марта 1900 года – 18 марта 1980 года)

Человек, современный гуманистический психоанализ которого глубоко проник в общество XX века и наполнил смыслом жизнь многих тысяч дезориентированных бесполезной гонкой за сомнительными ценностями людей. Ученый, ставший у истоков объединения психологии и социологии, развивший философско-психологические концепции Фрейда и Ницше и нашедший логическое обоснование социального и политического поведения людей.

Формально Эриха Фромма считают основоположником аналитической социальной психологии, но на самом деле его идеи гораздо шире и глубже, поскольку по-новому рассматривают, прежде всего, человека в обществе, человека как продукт общества, наделяя его потенциалом целенаправленного, или даже исцеляющего, воздействия не только на себя самого, но и на общество в целом. До Фромма все достижения личности были связаны с развитием самой личности, безотносительно к силе притяжения окружающего мира; с Фроммом человек получил новое знание, связанное с пониманием, что каждый элемент Вселенной способен развиваться лишь во взаимодействии с остальным миром.

Сегодня Фромм имеет многочисленных последователей и приверженцев. Тысячи людей благодаря Фромму с его уникальной очеловеченной системой ценности изменили свое представление о мире, предназначении человека, и о себе. Смысл человеческого пребывания на Земле стал главным объектом исследований Фромма, который, пожалуй, впервые за время изучения Человеком самого себя провел ощутимую грань в системе его ценностей и ориентиров, сумев в значительной степени модернизировать этику и сделав при этом пророческое предостережение всем современным обитателям планеты: Человек, вся жизнь которого сосредотачивается на производстве, продаже и потреблении товаров, сам превращается в товар. Умирая при этом как продуктивная личность после расщепления в мутном большинстве и отказа от собственного творческого начала. Этот удивительно естественный и вместе с тем абсолютно не свойственный современному человеку абстрагированный взгляд со стороны на собственную жизнь и деятельность позволил Фромму со всей присущей подлинным философам откровенностью заключить: «…Я все еще чувствую себя чужим в мире, целью которого является заработать как можно больше денег. Именно это я всегда ощущал как извращение». Безусловно, такие откровения не могли не открыть перед современным обитателем планеты новую реальность, основанную на любви к красоте и гармонии.

Эрих Фромм родился в семье, окутанной защитной пеленой вездесущей и всепроникающей религии, чисто христианской любви и ортодоксальных еврейских традиций. Он был единственным ребенком в семье, и атмосфера, наполненная духом почти безграничной свободы и поощрения, были той средой, в которой он воспитывался и формировался.

Тот факт, что его отец был не удовлетворен своей профессией виноторговца, наложил заметный отпечаток на самоопределение Фромма. Хотя внешне отношения отца и сына всегда были теплыми и сердечными, с возрастом у Фромма отложилось предубеждение против жизненной модели родителя. Это скрытое противоречие позже оказалось существенным стимулом для поиска и создания собственной модели жизни, неожиданно приведя его к новой необитаемой плоскости бытия. Его дед и прадед были авторитетными и почитаемыми в Баварии раввинами и, в отличие от отца, посвятили жизнь тщательному изучению религиозной литературы, самосовершенствованию и поиску гармонии. Отец же стал дельцом, что сделало его в глазах сына стандартным и неприемлемым стереотипом современного мира, суетящимся вокруг денег. Разумеется, такое восприятие родителя рождалось постепенно, в процессе идентификации своего происхождения, положения и соизмерения роли предков. Но по мере формирования собственной системы ценностей Фромм поступательно терял уважение к родителю. Признавая отцовскую любовь, он, тем не менее, ощущал наличие у отца устойчивого комплекса неполноценности, который с каждым годом взросления становился все более навязчивым раздражителем. Вкупе с депрессивностью матери отцовские страхи за единственного сына сыграли двойственную роль: с одной стороны, Эрих испил полную чашу родительской любви, главным плодом которой стала традиционная для еврейских семей высокая самооценка и неизменная вера в себя; с другой – отрицание родительской формы существования породило в нем смутную и непрерывно растущую тревогу. Вместе с ней появилась необходимость найти для себя новые цели в жизни, которые были бы более существенными, чем родительские.

К тщательному изучению религиозной литературы Фромма привели не только именитые родственники, память о которых в силу национально-религиозной традиции безоговорочно почиталась в среде обитания мальчика, но и тот факт, что отец оказался единственным из своих братьев, кто не получил высшего образования. Кроме того, определенную роль в возбуждении интереса к специальным знаниям и тщательному изучению опыта поколений через священную книгу сыграл двоюродный дед по матери, который был в то время признанным авторитетом в Познани по части Талмуда. Возрастающая неудовлетворенность родительским домом, появление в жизни юного Фромма нескольких людей с четкой ориентацией на высшие знания, а также Первая мировая война (начавшаяся, когда Эриху Фромму было четырнадцать лет) побуждали к попыткам собственной интерпретации мироздания, а несколько позже привели к стойкому желанию подвергнуть детальному анализу учения наиболее известных философов и психологов. При этом война оказалась едва ли не самой мощной мотивацией к поиску причин того или иного человеческого поведения. Вряд ли можно утверждать, что на этапе становления личности в жизни Фромма прослеживался четкий рационализм действий. Скорее, его действия связаны с бессознательной, или неосознанной, рациональностью, в той или иной степени присущей людям успеха. Она выражается, прежде всего, в четкой идентификации всего того, что не нужно, не является существенным и важным. И соответственно, в отвержении всего этого. Такие решения рождаются от чуткости к собственному голосу, свидетельствующему об отсутствии тех или иных склонностей. И хотя спектр будущих действий еще слишком широк, с каждым днем он все больше сужается, оставляя лишь вожделенные ценности и определяя единственное направление.

Как впоследствии свидетельствовал сам Фромм, именно трагедия и фатализм войны более всего встряхнули его и заставили трезво и беспристрастно взглянуть на суть человеческих побуждений. Он словно пережил ужасающий болевой шок, заставивший пристально вглядеться в скрытую сторону иллюзий. Хотя долгое время это были лишь вопросы без ответов, неосознанное движение к познанию мотивации поступков современного человека неминуемо привело молодого искателя в цепкие объятия психологии и философии, а позже и психоанализа. Что касается приобретения идеи, то можно полагать, что в этот период свершился первый шаг к той горе, на вершину которой он будет взбираться в течение всей оставшейся жизни: Фромм навсегда проникся интересом к конкретной сфере знаний, а где-то вдали уже маячили смутные очертания ответов на бесконечно волнующие его вопросы. Подобно большинству великих исследователей и первооткрывателей, Фромм продвигался к собственной формулировке жизненной задачи постепенно, как по извилистому серпантину в горах. Но путь этот был неизменно направлен ввысь, несмотря на зигзаги, порой длиною в годы. В пути Фромма, пожалуй, даже нет ничего необычного, кроме, разве что, необыкновенной последовательности и четкого следования приоритетам. Любопытно, но даже с родственниками он мало поддерживал связи, фактически отказавшись от традиционного принципа своей нации. Лишь с двоюродной сестрой, которая стала психоаналитиком, он искренне общался долгие годы. Этот факт достаточно примечателен, поскольку отражает значительную часть его жизненной стратегии, стремление к абсолютному сосредоточению и решительному отказу от всего, что однажды было определено несущественным в жизни.

Действительно, Фромм отдавал колоссальное количество времени, казалось бы, банальному обдумыванию и беспрерывному анализу изучаемых материалов. Может быть, эта тщательность и сосредоточенность и привели будущего ученого к неординарным учителям, которые ненавязчиво приложили руку к строительству фундамента довольно оригинальной жизненной концепции. Однако едва ли это было случайностью или везением. Отнюдь, Фромм сам добивался доступа к умам, способным осветить его собственный путь, и стоит признать, неплохо преуспел в этом. Как настаивает биограф Эриха Фромма Райнер Функ, лишь к тридцати годам тот закончил свое образование как психоаналитик. Это, кстати, показательно, поскольку перечеркивает слишком преувеличенные предположения о значении возраста при приобретении и реализации идей. При этом Фромм на своем примере продемонстрировал, что получение образования фактически не играет роли в процессе достижения успеха. За исключением, может быть, открытия нового круга общения, насыщающего пытливый ум свежими мыслями и ростками будущих великих идей, которые надо чутко уловить, осмыслить и развить. По сути, длительный образовательный процесс лишь замедляет рождение мыслителя, поскольку отвлекает его от собственного голоса.

Действительно, Фромм продвигался несколько иным путем, делая ставки преимущественно на самообразование и глубокое изучение тех наук, которые казались ему наиболее важными. Воспитанный в среде, где поколениями привыкали мыслить шире общепринятого ограниченного поля зрения, он не мог позволить себе жить лишь в рамках наставлений, полученных в университетских аудиториях. Используя любые возможности, демонстрируя стремление и определенную настойчивость, Фромм вскоре сумел добиться близких доверительных контактов с целым рядом известных аналитиков-иудаистов. Эти немногочисленные и очень авторитетные учителя, магнитом своего обаяния притягивавшие наиболее способную и талантливую часть еврейской молодежи, дали Фромму гораздо больше новых импульсов, нежели все университетские лекции. И вовсе не потому, что лекторы были никудышными, а проповедники гениальными. Основа секрета коренится в том, что Фромм сам сделал выбор и сам к нему пришел, настроившись на поглощение как можно большего объема новых и часто культовых знаний. Если раввин-мистик Нехемия Нобель показал Фромму «специфический духовный и интеллектуальный мир», то философ Герман Коген развил отчетливое стремление к инициативе, а иудаистский мыслитель Залман Рабинков помог наложить древние, изложенные в Талмуде идеи на современную культуру… Именно в связи с размышлениями о Рабинкове Фромм впервые употребил понятие «культура протеста», что позже легло в основу его собственной идеи о построении жизненной модели творческой личности. Каждый из учителей дал нечто свое, являющееся уникальным. Учителей было достаточно, а Фромм податливо впитывал все лучшее, что они могли дать. На фундаменте из этих достаточно своеобразных знаний он уже составлял свою собственную мозаику.

Движение к идее у Фромма оказалось плавным процессом, порой кажущимся непринужденным и даже естественным. Но только на первый взгляд. Невозможность получения ответов на весь спектр волнующих его вопросов, с одной стороны, и открытый учителями путь к познанию при высоком уровне религиозности – с другой, привели его к настойчивому и вполне осмысленному поиску гармоничного восприятия всего происходящего вокруг. Фромм ощутил четкое желание углубиться именно в те области знаний, которые позволили бы обобщить существующие понятия о конструктивных жизненных моделях, позволяющих нравственно и духовно совершенствоваться человеку в течение всей жизни, не попадая под власть денег и не теряясь в водовороте обывательщины. В связи с избранным курсом на собственное религиозно-гуманистическое развитие молодой Фромм скорректировал и обучение в университете, сосредоточившись на гуманитарных науках и изучении языков: английского, французского и латыни.

О Фромме с уверенностью можно сказать, что он избежал чрезмерного воздействия колоссов от психоаналитики и философии. Хотя их идеи послужили опорой для разработки его собственной, Фромм предпочитал ориентироваться на собственный синтез происходящего. В значительной степени это было обусловлено развитым в раннем возрасте невероятно высоким уровнем самоуважения и уверенности в себе. Хотя также нет сомнения, что он подвергался влиянию окружения. Например, влиянию известной в психоаналитических кругах Фриды Райхманн, которая была на десять лет старше будущего мыслителя и на которой он в конце концов женился.

Может показаться, что Фромм тщательно примерялся, прежде чем сделать каждый новый шаг. Но это связано не с робостью, а скорее с желанием представить неоспоримые доказательства своего обновленного анализа. Напротив, Фромм после длительного синтеза чужих идей всегда действовал радикально. Например, он сумел порвать с Рабинковым, когда осознал, что его путь должен отличаться от интерпретаций учителя. Из пытливого студента он медленно преобразовывался в основательного мыслителя с собственной очень действенной и часто завораживающей аргументацией. Уже в те годы обескураживающая искренность его наставлений овладеть миром в той мере, в которой каждый из людей способен это сделать, заметно выделяла его из числа пассивных исследователей мироздания. И это были до конца конструктивные наставления, основанные на внутренних силах человека и его потенциальной способности вознестись над временем и пространством. Хотя во многом судьбоносные мысли Фромма основывалась на ростках идей, полученных от интеллектуально сильных наставников, он сумел осознать важность адаптации их наследия, как и наследия древних духовных пророков, к новым понятным реалиям современного мира. Примечательно, что Фромм не ограничился использованием религиозного опыта лишь той среды, в которой он воспитывался и рос. К примеру, развивая свою идею, он сумел найти рациональные зерна в буддизме, зато решительно отверг сионизм и никогда не поддерживал государства Израиль.

Собрать все рациональные идеи и знания воедино, осуществить их синтез и выдать миру тщательно отфильтрованные результаты этого анализа (на понятном современному человеку языке) – для этого Фромму потребовалось увязать различные философские интерпретации: от Аристотеля и Спинозы до Ницше и Маркса. Кроме того, Фромм сумел оживить абстрактные философские учения древних мыслителей, влив в них жизнь и энергию более современных наук: психоанализа и социологии. В этом состояло ядро новой идеи, макроидеи Эриха Фромма.

Огюст Роден

«Микеланджело и Рафаэль – величайшие гении, но к ним можно приблизиться».

Огюст Роден

(14 ноября 1840 года – 10 ноября 1917 года)

Эта фраза, однажды оброненная Роденом, свидетельствует об осознании своей собственной силы и силы Человека как такового. В понимании одного из самых знаменитых ваятелей истории, человек способен подняться на ту высоту, которую определит себе сам. Его полет не имеет предельных границ, его возможности неведомы никому…

Человек – это демон, но только в том случае, если он хочет быть демоном. Огюст Роден доказал это своей жизнью, и самооценка сыграла далеко не последнюю роль в его нелегкой творческой жизни. Он сумел подняться над героическим искусством Эллады, преодолеть сатанинскую силу Рима и освободиться даже от беспредельного обаяния Возрождения. Он просто поверил в себя!

Родившись в семье мелкого клерка, вырвавшегося в большой город из провинциальных дебрей, Огюст Роден, казалось, не имел шансов на творческое будущее. Он, к тому же, оказался довольно поздним ребенком по меркам того времени (отцу на момент рождения сына было тридцать восемь, матери – тридцать четыре), а многочисленные обязанности родителя не позволяли уделять адекватного внимания сыну. У мальчика, ко всему прочему, развивалась неуверенность в себе в среде сверстников – преимущественно из-за близорукости. С другой стороны, зафиксированная исследователями предрасположенность к творческим ремеслам по материнской линии вполне могла стать причиной первичной заинтересованности искусством. Не исключено, что мать и продемонстрировала сыну возможности построения воображаемого внутреннего мира – на листе бумаги.

Неудивительно, что из множества других детей этого несколько странного мальчика выделяла лишь глубокая замкнутость: он жил внутренними эмоциями, не знакомыми окружающим и не постижимыми для них. Почему так произошло, сегодня трудно дать однозначный ответ. Возможно, одной из причин является низкое социальное происхождение Родена, которого он до безумия стыдился и которое с ранних лет вызывало в нем бурные внутренние переживания. Может быть, именно эти эмоциональные противоречия вкупе с детским недугом (сдерживающим общение со сверстниками) и стали толчком к рано появившемуся невообразимому желанию рисовать. «Сколько я себя помню, я всегда рисовал», – вспоминал Огюст впоследствии. Построение внутреннего сказочного мира характерно для многих детей, однако он так же быстро разрушается, как построенный для игры карточный домик. А впоследствии напрочь забывается под влиянием более эмоционального, более действенного и более сильного реального мира. Но и не только поэтому. Еще одной неоспоримой причиной потери яркого внутреннего «Я» становится слепое следование законам общества и его уравнивающей морали – негативное социальное влияние особенно опасно в пору становления ребенка: оно ограничивает возможности самостоятельно продолжать развитие собственных фантазий и настойчиво требует следовать тем стадным условностям общества, которые правят окружающим миром.

В то же время существуют стойкие причины-стимулы, заставляющие некоторых детей продолжать поиски совершенствования своего внутреннего мира. И альтернативного самовыражения. Основными из них являются яростное отвержение их родителями (или одним из них) и появление элементов устойчивого материализованного самовыражения, позволяющих трансформировать образы и видоизменять внутренний мир. Такими первичными элементами детям обычно служат карандаши или мел, глина или камень, музыкальные звуки. А несколько позже буквы, слова и ноты. Похоже, что Огюст Роден в детстве получил оба стимула, потому что его глубокая задумчивость не исчезала, а его тяга к творчеству лишь непрерывно росла. Неожиданно он нашел дополнительную подпитку воображению – страницы иллюстрированных книг и гравюр, которые бакалейщик использовал для упаковки овощей. Они, по признанию самого Родена, и стали его «первыми моделями», которые он старательно копировал, оттачивая начальные навыки рисования.

Маленький Огюст стойко охранял построенный в своем воображении волшебный город, решительно отвергая навязываемые взрослыми правила. Первым практическим подтверждением неприятия существующего миропорядка стал протест юного Родена против Школы как таковой. Вследствие психологического отторжения процесса учения «от других» до четырнадцати лет он едва ли сумел научиться писать и читать. А орфографию не освоил до конца жизни, доказав таким образом, что сосредоточение на единственной идее может заменить даже базовое образование. В основе его маниакального желания трудиться было стойкое желание избавиться от детской неуверенности.

Но если Огюст Роден не признавал канонов школы, то книги, из которых он рано научился черпать недостающие знания, стали отменной заменой учителей. Именно из книг, где юноша отыскал ослепившие его великолепием и точностью гравюры Микеланджело, родились контуры будущих неординарных образов. Испытав неистовый восторг от увиденного и прочитанного, Роден превратил посещение библиотек в систему, и вожделенная страсть к знаниям со временем переросла в такую же страсть, как желание рисовать. Это вовсе не было общением безразличного ученика с посредственным учителем, что происходит в подавляющем большинстве школьной жизни. Это был самостоятельный мотивированный поиск, неуклонные попытки найти подсказку для разработки достойной и насыщенной абсолютной новизной идеи. Уже в этом возрасте почерпнутый из мировой сокровищницы опыт гениев подсказывал, что для неоспоримого успеха необходимо нечто такое, чего еще не было, чего никто не сумел предложить миру.

Упрямством и сосредоточенностью он убедил отца, что его занятия рисованием имеют под собой серьезную основу. И в самом деле, уже в возрасте четырнадцати лет Роден жил непоколебимой верой в то, что непременно должен стать художником. Пока просто потому, что это ему нравилось – проблема осознанной самореализации была пока еще где-то далеко впереди. С поступлением в так называемую «Малую школу» рисунка началось складывание первых кирпичиков будущей идеи. Хотя в отличие от «Большой школы» «Малая» предназначалась для подготовки всего лишь ремесленников, Родену в значительной степени повезло: во время его учебы авторитетные в художественном мире преподаватели придали учебному заведению определенный ореол творчества и новаторства. Конечно, нет смысла преувеличивать роль школы как таковой; но главное, что вынес из своей школы Роден, – это дух и атмосфера борьбы за собственное рождение, жажда немыслимых достижений и героических побед, неугасимое стремление творить.

Это была впервые всплывшая из глубин подсознания навязчивая мысль о самореализации, а отдельные детали творческого процесса, как важные, так и смело отброшенные за ненадобностью, оказались вторичным. Главное, в школе Роден встретил молодых и таких же отчаянных искателей успеха, как и он сам, и общение с ними дало новые импульсы, новую энергию и новый колорит его поиску. Наконец, школа и ее жаждущие побед ученики помогли несколько самоуверенному юноше критически посмотреть на себя, осознать слабые места и принять целый ряд решительных шагов, направленных на латание интеллектуальных брешей и самосовершенствование в избранном деле. Он хотел быть лучше и потому отдавал едва ли не все силы на познание того, что еще не поддавалось. И речь идет не только о творческом процессе, и не столько о нем. В основе рождения гения не только профессионализм, хотя и без него нельзя достичь высот. И Роден понял это. Он осознал, что в борьбе профессионалов победу одерживает тот, кто сумел представить миру такую многогранность и широту суммарных знаний, какой не может обладать поверхностный ремесленник.

Еще одним безусловно важным стимулом оказалась вечно преследовавшая Родена, словно зловещая тень, уничижительная бедность. Она стала не просто сильным дополнительным раздражителем в борьбе за успех, резко усиливающим его общую фрустрированную мотивацию, она оказалась одной из основ его удивительно тщательной проработки объектов изучения, порой уникального детализирования форм и сосредоточения на таких потрясающих зернах, которые часто становятся символами успеха творческой личности. Будучи фактически нищим, Роден мог посещать лишь те места, что предоставлялись бесплатно, и этот факт заставлял его работать с гораздо большими усилиями и несоизмеримо большей отдачей, чем это делали его более богатые и беспечные сверстники. Роден трудился по многу часов ежедневно и почти непрерывно, тратя время лишь на смену мастерской, музея или библиотеки. Лувр стал его вторым домом, а бесконечное копирование и прорабатывание эпизодов позволили проникнуть в самые отдаленные и скрытые уголки внутреннего мира древних творцов. Внезапно открывшийся, как старая рана, недостаток знаний, стимулировал гипермотивиро-ванное и страстное изучение литературы. Молодой искатель с неутомимостью бредущего по пустыни верблюда вникал во все открывающиеся детали, и в голове у него зарождались новые мысли, порой противоположные полученным в коллективе знаниям. Несмотря на дикое напряжение творческого поиска, это ему нравилось. Едва ли он чувствовал, как зарождалась отрешенность создателя…

Значительным эпизодом в судьбе Родена стало получение им в семнадцатилетнем возрасте двух премий – за античный рисунок. Неожиданно высокие оценки, подкрепленные довольно лестным заключением известного в то время в мире искусства скульптора Ипполита Мендрона, окрылили Родена и вселили уверенность в том, что он сможет стать большим художником. В качестве следующего шага для продвижения своих планов Роден выбрал поступление в Школу изящных искусств. Но результатом участия в конкурсе оказался ошеломляющий, как ушат холодной воды на голову, отказ. Потом еще один. И еще. Но отказы не подорвали его веры ни в себя, ни в избранный путь творческого самовыражения. Напротив, каждый новый отказ усиливал разочарование в общепринятой классике и развивал веру в собственный путь. Все, кто знал Родена в этот период, единодушно отмечали его врезающуюся в память глубокую «неосознанную веру» в себя и «бесповоротную решимость». Роден сознательно работал в противоречии с классическими нормами Школы – он словно выжигал эти нормы из своего сознания каленым железом, понимая, что только ноу-хау в искусстве может дать ему новый шанс. И именно это спасло его: он не растворился в безликой массе подражателей, отказавшись подстраиваться под существующие течения и сумев со всей решимостью убежденного в своей правоте творца противопоставить собственное новое видение развития искусства. Именно провал в Школе изящных искусств можно считать первой и самой весомой ступенью, на которую Роден сознательно встал, чтобы бросить вызов признанным авторитетам. Предпосылка успеха – это яростный вызов отчаянного духа, и Роден понял это. Много лет спустя метр признал, что для него было «большой удачей» отказаться от влияния Школы изящных искусств. Но это было потом. А в то время он обрекал себя на годы нищеты, чтобы пройдя через пекло бедности, доказать свою состоятельность в искусстве. Это была отметка начала мрачного многолетнего периода скитаний по чужим мастерским – чтобы развить собственное направление, собственную идею, собственное дело… Нужно было иметь прочный запас стойкости, чтобы не сойти с ума и не впасть в отчаяние. Худшим исходом для него было бы остаться ремесленником. «Роден вел двойную жизнь: днем работал на заказчиков, вечером создавал для себя», – указывают его биографы. Он прошел через долгие и тяжелые скитания, чтобы выстоять и вынести из ада свое искусство.

Брюс Ли

«Мы можем видеть насквозь других только тогда, когда видим насквозь себя».

Брюс Ли

(7 ноября 1940 года – 20 июля 1973 года)

И до, и после Брюса Ли было много подлинных мастеров боевых искусств, выдающихся спортсменов и просто отважных людей, собственным примером убедивших мир в том, что возможности человека безграничны, а его пламенное стремление к необъятному имеет в основе вечное томление творческих натур по красоте, свободе и любви – наиболее ценным вещам для личности, которой отведено не так уж много времени, чтобы раскрыть себя, увидеть самому и показать другим, чем ты являешься. Потрясающее достижение Брюса Ли и его отличие как от мастеров единоборств, так и от киноактеров, состоит в том, что он на своем коротком пути к невероятному успеху никогда не подстраивался под мир, а заставлял мир подстроиться под себя и принять его целиком таким, каким он себя создал.

Не менее важным явилась способность и отвага Брюса, презрев все существующие до него классические боевые стили, создать новую философию и адаптировать конгломерат древних учений к современной жизни, не потеряв при этом главной сути – необходимости для каждого мыслящего существа совершенствовать собственную личность, кристаллизовать собственное «Я», чтобы, прежде всего, быть способным постигнуть бесконечность граней человеческого самовыражения.

Родившись в многодетной семье китайского оперного артиста в Гонконге, Брюс не получил в детстве даже того минимума, который должен получить каждый нормальный ребенок – любви и помощи. Очевидно, именно это отпечаталось на его характере на долгие годы в виде странной, почти звериной агрессивности. Если мать еще пыталась уделять сыну крохи внимания, то с отцом у него не существовало вообще никаких отношений. Поэтому не удивительно, что большую часть детства Брюс провел на улице, а первыми моральными принципами для мальчика стали ее законы. Единственным настоящим другом Брюса в семье была овчарка, спавшая под его кроватью. Похоже, что одинокие детские размышления сохранили в нем чувствительность и впечатлительность, не исчезнувшие даже во время пребывания на жестокой и не терпящей сентиментальности улице. Почитание грубой физической силы и абсолютной свободы улицей возводилось в культ, поэтому невысокий мальчишка, жаждавший прослыть непобедимым бойцом, часто ходил с синяками, а его родителей нередко посещала муниципальная полиция. Скорее всего, если бы Брюс так сильно не переживал поражения, его дождалась бы тюрьма. Но с самого детства им всегда руководила одержимость, почти маниакальная страсть, и желание побеждать очень скоро превратилось просто в навязчивую идею. Он без устали смотрел сериалы о боевых искусствах, тренировал свое тело и… продолжал участвовать в ужасно опасных уличных потасовках.

Кошмарные отношения с отцом сделали из юноши страстного честолюбца, и он жаждал доказать, что он на кое-что способен. Интересно, что с самого детства для него было характерно самоотречение: если Брюс за что-нибудь брался, то полностью отдавался этому делу, не считаясь с напряжением. Трудности лишь подзадоривали его. Улица сделала его неприхотливым, огрубевшим и взрывоопасным. Последнее было просто необходимо для получения непререкаемого авторитета в среде сверстников, что, впрочем, очень скоро Брюсу удалось, так как к тринадцати годам он умудрился даже организовать собственную банду.

Такие вещи, как воспитание и образование, напрочь отсутствовали в детстве и юности Брюса Ли, он часто прогуливал уроки и кое-как учился практически лишь благодаря тому, что запугивал одноклассников и заставлял их давать ему списывать и подсказывать. Еще не дав жизни собственной личности, он начал морально разлагаться. Хотя в детстве Ли снялся в нескольких фильмах и однажды даже заявил матери, что станет когда-нибудь знаменитым киноактером, это еще не означало какой-либо будущей ориентации. И все же один аспект не должен быть упущен при расшифровке брюсовского успеха: наличие ярко выраженного демонстративного темперамента в сочетании с элементами подлинной паранойи как нельзя лучше подходили для карьеры актера, способствовали его совершенствованию как мастера боевых искусств и сделали его упорство и настойчивость настолько действенными, что он успокаивался только тогда, когда сполна мог получить то, чего жаждал. Скорее всего, было тут и косвенное влияние отцовской профессии оперного артиста, так как актерские черты игрока проявились у Ли очень рано и способствовали тому, что он становился чувствительным игроком, так же легко проникающим в психологию врага на поединке, как и перевоплощающимся в различные роли на съемочной площадке. Перевоплощения вообще ему хорошо удавались с раннего детства, и вполне возможно, что первые кинопробы в совсем юном возрасте отложили на уровне подсознания роковой отпечаток, так отчаянно подталкивающий его к созданию кинофильмов. Не трудно представить, чем бы окончилась жизнь этого безрассудного юноши, жившего без видимой цели и без какой-либо устойчивой идеи, если бы не его внутренняя одержимость и проникновенная страсть.

Его полуосознанное движение к прообразу идеи началось в тринадцать лет, когда Брюс, подобно тысячам других сверстников, начал заниматься в секции китайской борьбы кунг-фу. Первоначально занятия целиком были посвящены одной маленькой, но необузданной страсти – стать самым сильным бойцом и суметь победить всех в уличной схватке. Возможно, Брюс, достигнув кое-каких результатов, бросил бы секцию, если бы учитель не заставил его посмотреть на вещи гораздо глубже, заглянуть в их суть сквозь увеличительные стекла микроскопа беспристрастного философа. С другой стороны, Брюс так увлекся одним из наиболее действенных и практических стилей кунгфу – вин-чунг, что по многу часов подряд занимался в зале и на улице искусством рукопашного боя. Он был настолько нетерпелив и настойчив, что все, кроме единоборства, перестало существовать и иметь какой-либо жизненный смысл. Все мысли были посвящены непрерывному поиску, а все силы – тренировкам.

Удары Брюс повторял снова и снова, до умопомрачения, и даже разговаривая с кем-либо или занимаясь чем-то другим, он продолжал напрягать мышцы, отжиматься от пола или с силой давить на стену, выдумывая все новые и новые упражнения. Яростный и непокорный, как вихрь, он не признавал никаких авторитетов и вскоре сам прослыл авторитетом среди сверстников. Нутром бойца он понимал, что настоящим воителем может стать лишь тот, кто сам излучает опасность. Хотя Брюс все еще не прекращал хулиганских выходок, «проверяя» на практике выученные приемы, но все же внутри у него уже начались необратимые качественные изменения. Они резко усилились, когда юноша начал запоем читать книги по философии боя, изучать психологию и больше времени посвящать размышлениям и совершенствованию духа. Так вполне обычное желание быть лучшим стихийно переросло у Брюса в неутолимую жажду постичь тайны человеческой воли и духа, что в конце концов неминуемо привело даже такого неуча, каким он был, к самым замечательным учителям на свете – книгам. Забегая вперед, можно сказать, что к концу короткой жизни Брюса Ли в его личной библиотеке только по вопросам боевых искусств насчитывалось не менее трех тысяч томов.

Однако беспутная жизнь еще продолжалась. Конкуренция в среде учеников была так велика, что иногда Брюс позволял себе пускаться и на примитивные хитрости – он вводил в заблуждение других учеников, говоря, что учитель заболел, и таким образом получал больше внимания. В отместку завистники так взбунтовались против Брюса, что ему в конце концов пришлось уйти от своего учителя. Но он отнюдь не бросил заниматься и не оборвал с ним связь. По сути, зерно, посаженное мудрым мастером кунг-фу, начало медленно прорастать в стихийной и всегда беспокойной натуре Брюса. За его глуповатыми мальчишескими трюками и дикарскими выходками уже стояла небывалая любовь к совершенству, может быть, уже тогда он начал смутно понимать, что боевые искусства станут экстравагантным выражением его личности. Ведь он всегда хотел быть не похожим на всех остальных, и он как будто начал нащупывать свой особый, хоть и несколько странный путь.

Учитель указал ему НАПРАВЛЕНИЕ, ПУТЬ же Брюс выбрал сам. Он еще не имел устойчивой идеи, но в то же время был удивительно сосредоточен на одном направлении. Он еще не видел конечной цели, но зато точно знал, что это его дело, и не желал даже думать о чем-либо другом. Пылкое желание завладело всем его существом, и первоначальная навязчивая идея превратилась беспрерывное неугасимое стремление, не доступное слабым и изменчивым характерам.

Когда возраст Брюса приближался к восемнадцати, мать настойчиво посоветовала ему поискать счастья в США, на что он имел полное право, поскольку родился в Сан-Франциско. Мать же просто хотела хоть каких-то перемен в жизни неугомонного и непредсказуемого сына, ибо была убеждена, что в Гонконге вся его жизнь близится к чудовищной катастрофе. Брюс оценил предложение – дома он был никому не нужен, Америка же могла открыть новые перспективы, скрытые от него в Гонконге.

Однако на деле первые несколько лет в Америке были годами тяжелой фрустрации, нахождения на грани между недостижимыми возможностями и необходимостью зарабатывать на жизнь. Они были тяжелым испытанием высокой самооценки Брюса. Несколько лет он просто шел по натянутому канату, причем падение могло оказаться если и не смертельным, то абсолютно разрушительным для еще не созревшей личности. Очевидно, они-то и оказались кульминационной и в то же время отправной точкой в жизни Брюса, поскольку внутренний конфликт, пережитый им в глубине души, не только закалил и подготовил сознание к серьезной длительной борьбе за успех, но и подтолкнул к решительным действиям, готовности к жестоким лишениям, титаническому напряжению всего естества Брюса. Главным достижением первых лет в США оказалось следующее: ему удалось не допустить самого страшного – разрушения собственной самооценки.

Брюс ясно почувствовал, что должен любым путем привлечь к себе внимание. Чего бы это ни стоило, он обязан приковать взоры окружающих к себе. Но понимая, что одним из необходимых условий для этого должны быть еще знания, он вдруг самозабвенно бросился в водоворот учебы. Он молод, силен, он уже обладает страшным, еще не известным в этом мире и потому таинственным оружием. Отступать – просто трусость, сказал он себе однажды. Тем более что Брюс, хоть и терпел в ранней юности поражения, никогда не отступал. Его невыносимое, стремительное, как ураган, естество предпочло бы смерть отступлению. Другими словами, он всегда был готов к смертельной схватке, но сейчас он еще, кроме того, знал, чего хотел, – пробить себе путь к славе, известности и убедительному успеху. А трибуной для этого всего будет кинематограф, всерьез решил дерзкий изгой Ли.

Карл Маркс

«То, чего не хватало ему в теории, он старался восполнить агрессивностью».

Вильгельм Либкнехт о Карле Марксе

(5 мая 1818 года – 14 марта 1883 года)

Не ставя под сомнение утверждение Карла Маркса о том, что люди не могут рассматриваться изолированно или в отрыве от их социально-экономического положения, справедливости ради заметим, что социально-экономическое положение, как и весь окружающий мир, тем меньше влияет на отдельно взятую личность, чем большие победы служат ей ориентирами. Великие творцы, живущие идеями, и решительные преобразователи, движимые стремительной параноидальной силой, редко оглядываются на мир и часто берут из него слишком малое, чтобы быть подвластным обществу. «Традиция всех минувших поколений, – писал Карл Маркс, – подобно скале, давит на разум живущих». Он, безусловно, был прав. Но победители заботятся не столько о тяжести, которую предстоит нести, сколько об опыте, который можно использовать. Другими словами, победители скроены по-другому, но эти выкройки – их собственная работа над образом.

Сам Карл Маркс, исследуя социальные проблемы и находясь в оковах зависимости от общества, принадлежал к плеяде титанов, которые с легкостью пренебрегали как законами общественной морали, так и своим социально-экономическим поводком. Внешнее выражение его идей – пятьдесят пять томов работ, служащие подтверждением и наличия маниакальных творческих импульсов, и отсутствия критической зависимости от внешнего мира. Удивительный философ-теоретик, давший в руки предприимчивых последователей страшное оружие воздействия на массы, мрачный ученый, повлиявший на ход истории, неистовый человек, безжалостно рвавший всякие тяготившие его связи и успешно реализовавший основную часть своей идеи. В разные времена он воспринимался по-разному. Бесспорно одно: он добился того, чего хотел. А значит, его жизнь, его опыт могут рассматриваться как путь победителя, создавшего себя и свой альтернативный мир.

Рождение в еврейской семье с устоявшимся религиозными традициями действительно могло стать ощутимой преградой любому начинанию: судьба старшего сына фактически была предопределена – Карл в конце концов должен был стать скромным и богобоязненным городским раввином. Трудно однозначно утверждать, откуда в его характере с раннего детства стали проявляться властные, противоречивые и нередко капризные нотки, но уже к четырем-пяти годам они стали хорошо заметны окружающим. Вполне возможно, что одной из причин такого поведения было его подсознательное стимулирование и провоцирование со стороны членов семьи: Карл не только оказался первенцем, но и имел уникальную возможность в первые годы жизни общаться гораздо больше со снисходительными представительницами женского пола, а не с суровыми и требовательными мужчинами.

Похоже, любя отца, он все же с неприязнью относился к его подобострастной еврейской изворотливости и классифицировал ее не как умение приспосабливаться к сложным условиям бытия, а как обычную человеческую слабость. Он, несомненно, в глубине души осуждал те поступки отца, где родитель беспринципно шел на компромисс с убеждениями: например, когда существование еврея Гиршеля Маркса стало проблематичным, отец-Маркс без смятения в сердце превратился в немца Генриха и не менее легко стал почтительным христианином. Не исключено, что именно это вкупе с осознанием назначения религии как универсального механизма влияния на массы в зрелости предопределило крайне негативное отношение Карла Маркса к вере вообще. Осознав, как легко его родной отец манипулирует святая святых – духовностью – ради обычных мирских выгод, Карл вряд ли проникся к нему уважением. Более того, и само стяжательство отца вызывало у быстро взрослеющего Маркса определенную неприязнь – словно в знак протеста против жилки предприимчивости родителя Карл никогда в будущем не предпринимал активных попыток зарабатывать деньги. Отвергая отцовские уловки, предназначенные для облегчения жизни и приобретения материальных благ, сын становился нарочито прямолинейным и почти выпячивал свои действия, создающие диссонанс с родительскими наставлениями. Хотя броское, а порой и вызывающее поведение в будущем явилось причиной многих проблем, Карл был доволен: как все демонстративные личности, он принимал активное участие в составлении оригинальной мозаики собственного портрета, или, лучше сказать, в создании мифа о себе. Причем этим он вполне осознанно начал заниматься с весьма раннего возраста – уже в первые студенческие годы Карл Маркс старательно отращивал бакенбарды, чтобы его образ был поувесистее.

Он словно все делал против семейной традиции. Несмотря на беззаветную любовь со стороны матери, сын слишком мало утруждал себя ответами на ее ласки. У него рано сформировалась иная система ценностей, и с детства материнская опека вызывала лишь досадное раздражение, с годами переросшее в абсолютную неприязнь. Она всегда суетилась по поводу того, что сам Карл считал неважным: мать была обеспокоена порядком, и вообще отлаженным бытом, и, словно в отместку ей, сын ничуть не заботился об этой составляющей своей довольно беспутной жизни. Отпечаток равнодушия ко второстепенным раздражителям Маркс пронес через всю жизнь. Мать бережливо, даже с ощутимым оттенком скупости относилась к деньгам, Карл, напротив, спускал огромные суммы, не раздумывая и никогда об этом не сожалея. Зато если мать была полуграмотной, то ее несуразный отпрыск отдал безумное количество сил, времени и здоровья, чтобы доказать, что знания важнее начищенных кастрюль. Мать никогда не имела на него ощутимого влияния, а в течение жизни за пределами родительского дома, и особенно после смерти отца, связь с ней угасала, как брошенный старателями костер.

Протест и мятеж, вынесенные из глубокого детства, лежат в основе первичной гипертрофированной мотивации Карла Маркса к знаниям и учебе, как и в основе бесшабашной жизни в студенческие годы. Хотя если быть до конца объективным, зачатки любви к литературе были заложены именно отцом, а почти безумную любовь к первым книжным учителям – Шекспиру и Гомеру – неожиданно пробудил один из приятелей отца и будущий тесть самого Карла. Барон Людвиг фон Вестфален сыграл весьма ощутимую роль в литературной ориентации юного Маркса. Увидев, как трепетно мальчик относится к поэзии, барон стал осторожно поощрять его, – быть может, в надежде, что это не пройдет и мимо его сына, с которым тогда водился Карл. В большей степени вследствие долгого ненавязчивого общения с этим человеком, часто похожего на странную и замысловатую интеллектуальную игру, Карл приобрел не только важные знания, но и изысканный художественный вкус. А в качестве весомого довеска – удивительную ненасытную страсть к цитатам и, как следствие, просто сногсшибательную память. Дело дошло до того, что мальчишкой Маркс выучил наизусть несколько произведений. Но это не было сухим волевым заучиванием, это было результатом развития впечатлительности, эйфорией от осознания глубины слога и жаждой поглощения волнующего таинства. Карл проглотил эти произведения как сочный кусок торта, и ассоциации гармонии и неземной радости оставили в нем постоянную страсть к высшим знаниям. Очень скоро он почувствовал, что знания несут с собой не только радостный трепет интеллектуального насыщения, но и неоспоримые преимущества над окружающими. В его сознании поселилось стойкое желание продолжать путешествие по безграничному миру образов. Но, очевидно, уже раннем возрасте Карл стал задумываться над тем, как извлечь из познанного практическую пользу.

Позже Карл детально изучал многие произведения Шекспира, но сохранил детализированный подход в работе на всю жизнь. Детский опыт и награда за знания – в виде определенного периодически используемого козыря перед сверстниками – оказали ключевое значение в восприятии Марксом литературы. В остальном же раннее образование Карла было вполне заурядным. В это время сформировался подход к познанию окружающего мира: Карл брал только то, что интересовало его, и ничуть не смущался напрочь отвергать все навязываемое. Зато зерно, аккуратно посаженное бароном фон Вестфаленом в восприимчивом юношеском мозгу, проросло неожиданной навязчивой страстью: поступив в университет в Бонне, Карл взялся сразу за девять курсов, хотя действительно такая нагрузка была бы предельной для самого мотивированного и решительного борца за знания. Если учесть, что Карл отнюдь не отличался богатырским здоровьем, можно вполне утверждать, что уже в юношеский период он явно жестко относился к себе. Он готов был бесконечно истязать себя, чтобы вытащить из глубоководной реки человеческого опыта нужную рыбу. Маркс отказался от удилища, решительно схватившись за сеть. Только так, полагал он, есть смысл побороться за свое будущее: стать в ряд с лучшими – ничто, поскольку сулит растворение в их массе; стать на голову, на порядок сильнее – все, так это даст власть над остальными.

Правда, ориентация Маркса была в это время более чем расплывчатой – он явно не представлял отчетливо своего будущего предназначения. Хотя был решительно уверен, что путь должен проходить где-то вблизи книг, проясняющих миропорядок: поглощая безмерные дозы мудрости, он вскоре и сам уже ощутил смутное желание к их производству. Карл взваливал на себя все больше работы, пытаясь пропустить через свой мозг все, к чему прикасался. Он приближался к пониманию всеобъемлющего синтеза, и в нем уже просыпался мощный безудержный аналитик, применение для знаний и сил которого еще только предстояло найти. Маркс был совершенно уверен в том, что его мыслительный процесс, его собственное производство мудрости должно быть куда-то направлено. Если бы это было не так, он не подвергал бы бесконечным нападкам и злобной критике тех, кто сделал своим оружием всего лишь теорию, философию, напрочь оторванную от жизни. Его человеческое естество подсказало реальное направление, которое может принести удовлетворение – распространение влияния и власти своих идей. Изменение мира путем хирургического воздействия на массовое сознание. Как во всяком сильном человеке-живот – ном, в Марксе было отлично развито дьявольское начало, требующее реализации властных амбиций. Формы и уровень требуемой власти зависят от уровня знаний и восприятия мира, а Маркс мог гордиться – его усидчивость и нахрапистость вполне позволяли ему причислить себя к очень малочисленной группе современных мудрецов, а его акулье восприятие мира – к совсем мизерной группе интеллектуальных завоевателей. Поэтому его желание власти очень скоро приобрело не только поразительные размеры, но и вполне понятные очертания. Вероятно, подсознательно он чувствовал, что для бесспорного успеха необходима совершенно новая область – такая, которой не касалась рука ни педантичного ученого, ни сурового воителя.

Маркс неотступно искал свое поле битвы: конгломерат наук из философии, права, политики и экономики, а также практичность его натуры толкали его на решительные действия. Маркс удивительным образом развил в себе и терпение исследователя, и авантюризм первопроходца. И все же ключевым моментом в начале пути к идее оказалось именно то, что Маркс заставил себя быть человеком действия. Именно активные и порой жесткие действия обеспечили ему идеальный старт – имидж радикального, рискованного и решительного человека. К тому же человека на редкость умного и способного убедить идти за ним даже прикованного к постели больного.

Есть много свидетельств тому, что уже в раннем возрасте Карл Маркс начал искать четкие механизмы для распространения своих идей, выражавшиеся пока в применении различных способов психологического воздействия на окружающих с целью усиления своего влияния. В качестве универсального ключа, открывающего двери к известности, для презентации себя как некой силы Маркс использовал избитый, много раз проверенный историей и весьма эффективный прием – нападение на вполне известных и даже сильных людей и запуск вихрей резкой критики устоявшегося в обществе. Это было то, что неминуемо вызывало резонанс и бурный скандал. Для развития позиционного успеха у Маркса было припасено очень действенное оружие, приобретенное в результате детального анализа очень многих десятков книг и не менее тщательного синтеза полученной информации – острый ум и оточенный язык стали в жизни Маркса и длинным копьем и крепким щитом. Он сумел добиться главного – обратить на себя внимание. Когда же те, кто увидел в молодом яростном критике скрытую силу дремлющего тигра, решили использовать ее как орудие, Маркс немедленно согласился: он стал редактором дерзкой «Рейнской газеты».

Фактически, начиная со своего первого редакторства и до конца жизни Карл Маркс демонстрировал просто дьявольскую работоспособность. Не имея никакого графика и не подчиняясь никаким правилам, кроме одного – «Работать всегда!», он, тем не менее, успевал выдавать горы текстов – результат тщательной обработки еще большей горы книг, статей, материалов.

Маркс научился быстро пропускать все это через свой беспрерывно работающий мозг, который, как гигантская мясорубка, поглощал и перемалывал информацию любого объема, чтобы из полученных букв, слов и строк создать совершенно новые выводы. Работая в безумном ритме, Маркс никогда ни с кем не считался. Если он чувствовал в себе силы, то мог работать ночь напролет, отсыпаясь потом в течение половины дня и мало заботясь о мирских проблемах. Более того, Маркс умел не обращать внимания на полных хаос вокруг: ни полнейший беспорядок, ни жизнь на грани нищеты, ни что-либо другое не могли повлиять на стремительный полет его мыслей. Единственным местом, где отсутствовал хаос, был его мозг: хотя у Маркса он скорее напоминал жаркую кузню, чем царство могущественной всепоглощающей тишины, логика его рассуждений и доказательств казалась неоспоримой, предельно точной и обладающей удивительной разрушительной силой.

Возможно, именно в силу неясности и размытости собственных перспектив Карл Маркс в качестве первого маяка избрал журналистику. Это было нечто практичное и вполне гибкое. Но и не только. В журналистике был элемент публичности, который можно было эксплуатировать бесчисленное количество раз, а знания Карла уже неистово рвались наружу. Жажду публичности красноречиво подтверждает резкий радикализм Марксовского газетного стиля. Он, подобно завоевателю, шел с ордой виртуозно выстроенных букв и слов на баррикады власти. Карл Маркс всегда был захватчиком, рискованным хищником, без смущения и внутренних колебаний рвущийся на такие бастионы, где легко можно было нарваться на смертельный отпор. Поэтому вовсе не удивительно, что в двадцатичетырехлетнем возрасте Маркса назначили редактором смелой в политических выпадах газеты. Но если тем, кто его нанимал, нужны были его деловые качества, то сам Карл нуждался в трибуне, причем любой ценой; газета вполне подходила для этой цели. Люди, нанявшие отважного молодого радикала, слишком быстро поняли свою опрометчивость: Карл Маркс был человеком, работающим только на себя и на свои идеи, остальному миру полагалось в той или иной степени вертеться вокруг него. Ни растущее количество врагов, ни постоянные финансовые ямы, в которые то и дело попадал этот экстремальный искатель со своей быстро растущей семьей, не пугали его и почти никак не отражались на трудовой активности. Его поступки, порой кажущиеся дикими, были вполне объяснимы: Маркс не желал ни с кем считаться. Объявив себя центром вселенной, он всегда действовал исходя из того, насколько все складывается выгодно для него. Например, Карл шокировал всех, кто его знал, когда не поехал на похороны к отцу; он вызывал невероятное изумление, когда в течение многих лет оставался абсолютно безучастным к судьбе матери; ему было решительно наплевать, что на его свадьбе не было никого со стороны его родственников; он просто не общался с теми, кто был ему не нужен: он без колебаний и сожаления вытеснял из своего мозга все, что не относилось к идее…

Хотя Карл Маркс весьма скептически относился с деятельности своего отца (но при этом отец был, пожалуй, единственным членом семьи, которого он искренне любил), нельзя не отметить, что он полностью не отвергал возможностей получить результат с применением всякого рода хитростей. Никогда и ни за что не признавая унизительное поведение или пресмыкательство, Карл, тем не менее, порой решал проблемы не в «лобовой атаке», а с использованием хитроумных лазеек. Так, он, похоже, воспользовался наставлениями отца по поводу того, как легче игнорировать военную службу, потому что был освобожден от почетной повинности из-за слабых легких. С ранних лет его еврейское происхождение толкало на матерые ходы, идеология которых заключалась в достижении результата любой ценой. Написав позже докторскую диссертацию, Маркс, ничуть не колеблясь, отправил ее именно в Йенский университет только на том основании, что это учебное заведение без лишних проволочек решало проблемы присвоения ученых степеней. Уникальные примеры изворотливости находили проявление в периодических попытках заполучить деньги от богатых родственников, рассылая им искусно состряпанные письма с настойчивыми слезливыми просьбами помочь в решении финансовых неурядиц.

Нельзя оставить без внимания и кажущееся невероятным стремление Маркса к экстремальному отдыху: более чем часто он оказывался впутанным в разные истории со спиртными напитками, дебошами и полицейскими разборками. Силой воли сделав себя великим тружеником, с ранних лет он сталкивался с непростой дилеммой быстрой эффективной разрядки мозга. Потрясающие истории с выпивкой и дебошами служат подтверждением способности этого странного искателя быстро вытеснять существующие в реальной жизни сложности – при этом Маркс не слишком переживал, что пьянство и хулиганские выходки могут кому-то не нравиться. Для себя ведь он знал, что для чего предназначено и кто кому служит: он никогда не стал бы рабом алкоголя и разгула, напротив, алкоголь и разгул служили ему верой и правдой в течение всей жизни, позволяя оторваться от титанических ежедневных (а порой и еженощных) усилий, предпринимаемых сначала для движения к самой идее, то есть рождения ее, а после – и для наполнения этой идеи жизненной силой.

О созревании марксовской идеи можно вполне серьезно говорить с началом его активной революционной деятельности. К ней он неминуемо должен был приобщиться, поскольку главным своим орудием на первом этапе становления выбрал нападение на сильных. Это было крайне опасно, но необходимо – для наращивания собственных политических мускулов. А пройдясь безжалостным бульдозером по скрижалям власти, Карл Маркс приобрел большой авторитет. И большие проблемы в виде острой необходимости покинуть родину.

Марксу льстил такой путь восхождения. Раздражая власть, он обретал все более весомый форум для расширения публичной деятельности. Когда же появилась необходимость совершенствования форм давления на власть, Марксу не оставалось ничего другого, как прибегнуть к силе Организации. Естественно, он должен был возглавить ее, стать ее рупором, идеологом и орденоносцем. Ради этого Маркс был готов к титаническому труду, лишениям и даже мучениям. Особенно дух Маркса возвышался и креп, когда возникали жесткие требования выполнить нечто конкретное, препятствия возбуждали и закаляли его, заставляя в считанные дни преодолевать расстояния, выражавшиеся для других в годах. С ранней юности зная, что он может положиться лишь на свои знания и сноровку, Маркс сделал себя стойким бойцом.

Даже в период еще не вполне осознанного восприятия своей идеи Маркс настолько напряженно работал с книгами, что поражал необычайной работоспособностью едва ли не всех окружающих. Почти ежедневно он сидел над книгами и собственными сочинениями до трех-четырех часов утра, и для привыкших к размеренной жизни и шаблонному порядку друзей Карла было совершенно непостижимо, каким образом этому странному властолюбцу со взрывным нравом и одновременно потрясающе исправными нервами удается восстанавливать силы. Особенно если принять во внимание, что его не менее экстравагантные способы развлекаться в пивных вряд ли можно отнести к технологиям восстановления организма.

Осторожной поступью охотника Маркс подбирался к идее, или, если выразиться точнее, оформлял ее в своем собственном восприятии, аккуратно примеряя данные природой физиологические и психические возможности к еще не взятым волнующим баррикадам человеческого бытия.

Микеланджело Буонарроти

«…Не знал пределов в своем обожании искусства, и оно стало для меня кумиром и деспотом».

Микеланджело Буонарроти

(6 марта 1475 года – 18 февраля 1564 года)

Микеланджело Буонарроти был одним из тех неисправимых одиночек, которые люто презирали весь мир вокруг себя и были не менее жестоко презираемы этим миром. Одним из наиболее ярких штрихов его гения было полное отрицание роскоши и уюта при маниакальной страсти к работе: будучи состоятельным человеком, Микеланджело сознательно взвалил на себя тяжелую ношу неутолимого творчества, словно желая доказать, что гениальность является порождением скорбного ежедневного труда и непрекращающейся борьбы человека с собственными слабостями. Он всегда был бунтарем, всегда был против – система ценностей, созданная этим неутомимым творцом, казалась ему несоизмеримой с теми ценностями, что имели вес в окружающем его обществе. Именно это позволяло Микеланджело противопоставлять себя миру – до той, правда, грани, за которой начиналась прямая угроза его физической безопасности. Ему нужно было доказательство своего величия, чтобы бросить его в лицо всему миру. И мастер добыл это доказательство ценой всей своей неугомонной жизни, ценой непрерывной сумасшедшей работы на грани между потусторонним миром и реальностью. Основой внутреннего удовлетворения ваятеля и художника было осознание, что ему удается навязать миру свою систему ценностей и, высказавшись сполна, возвыситься над обществом. Порой тому, кто пытается вникнуть в детали жизненного пути этого человека, может показаться, что весь его путь – состояние непрерывной и чудовищной медитации, в основе которой лежит исключительно изнурительный труд. Но он сумел доказать, что успех не только осязаем, но и досягаем путем реализации последовательной жизненной стратегии.

Мятежный дух живописца и его несносный характер обеспечили ему одиночество даже тогда, когда он находился среди людей. Очевидно, он сам стремился к одиночеству и получил то, чего жаждал. Микеланджело прожил почти девяносто лет и через всю свою долгую жизнь пронес людское презрение и непонимание, хотя к концу жизни он вызывал у современников чувство почтения и трепета. Как утверждал биограф живописца Кондиви, именно необыкновенная ревностность в труде отдалила Микеланджело от людей, почти от всякого общения с ними. Но не таким ли образом

Микеланджело пытался продемонстрировать свое отличие от обывателя, и даже от примерного труженика?!

Безусловно, Микеланджело был, прежде всего, мыслителем и философом, без чего он вряд ли бы сумел реализоваться как ваятель и живописец. Его непримиримое воинственное творчество, несмотря ни на что, было направлено на изменение к лучшему существующего порядка вещей. Безгранично самовлюбленный эгоист, он убедил себя в том, что многие годы самоотверженного труда, подарившие ему страстные внутренние переживания, а также отказ от всяких наслаждений, кроме духовных, позволяют ему и дают право создавать своим творчеством новую реальность, обновленные, более совершенные ценности, нежели мир знал до него. Живописец был уверен в этом, а в основе его злости, цинизма и презрения, адресованных обществу современников, было неудовлетворение тем, что эволюция человеческого развития сопровождается вечными неискоренимыми пороками, идущими параллельно и развивающимися прямо пропорционально прогрессу.

С раннего возраста Микеланджело Буонарроти проявил небывалое стремление к свободе – попав в школу, он не желал ни о чем слышать, кроме рисования. Одной из причин ранней тяги к обработке камня некоторые исследователи считают тот факт, что свои первые годы жизни Микеланджело провел в семье каменотеса, жена которого была кормилицей будущего мастера. Но скорее всего, это лишь следствие, а причину нужно искать в раннем погружении в глубину собственных переживаний и воображения. Как правило, в детском периоде этому сопутствуют семейные или внутренние психологические проблемы. В жизни Микеланджело было предостаточно и того и другого. Так, изучая жизнь мастера, американский специалист в области моделей человеческого поведения Роберт Дилтс обратил внимание на два важных факта раннего периода жизни этого человека: во-первых, на смерть матери, когда мальчику было всего шесть лет; и во-вторых, на его физическую слабость, что, скорее всего, приводило к проблемам в общении со сверстниками уже в самом раннем возрасте. Доказательством последнего является акцентуация творческих моделей Микеланджело на их физическом развитии и попытки доказать существование гармонии духа и тела.

Также вполне вероятным кажется, что необыкновенную страсть к живописи усилило противостояние непокорного юноши психологическому насилию со стороны отца и дяди, которые ненавидели художников и считали позором наличие в семье живописца. Неожиданно появившееся желание самому попробовать на ощупь «душу камня» и продолжать испытывать радость от рисования, совпало с посягательством близких на независимость, что вызвало у мальчика яростный и несгибаемый протест. Первое взращенное сильное чувство, которое, возможно, и переросло в пожизненное состояние души благодаря испытанным детским переживаниям и восторга от детской победы. Потому что благодаря небывалому упрямству юного Микеланджело усилия родных обернулись против них самих, ибо лишь подтолкнули молодого человека к принятию решения, изменившего всю его жизнь. В результате в возрасте тринадцати лет он поступил учеником в мастерскую известного и признанного живописца Доминико Гирландайо. Пожалуй, в то время Микеланджело мало задумывался о дальней перспективе, но некоторые важные особенности творчества наложили на будущего мастера свой отпечаток. Во-первых, творческий процесс нес успокоение для его буйного, штормового духа. Более того, когда он осознал, что творчество – это уникальный и сильный язык, с помощью которого можно любым тоном говорить со всем окружающим миром, именно оно стало теми парусами, которые начал наполнять микеланджеловский штормовой поток. Во-вторых, когда подросток заслужил поощрения за свою работу, на фоне нарастающих проблем во взаимоотношениях со сверстниками он ощутил еще большую пользу от дальнейшего углубления в работу. Творчество постепенно становилось его внутренним миром, овладевая всеми мыслями и побуждениями юного Микеланджело. По-видимому, этот двусторонний процесс способствовал и вытеснению ранних сексуальных желаний, замещая их творческими исканиями.

Так же очевидно, что уже в юношеский период начала быстро формироваться и жизненная стратегия будущего мастера, заключавшаяся в расширении человеческого представления о границах совершенства. Его ненасытное представление бесконечно поглощало и преломляло все, что получилось в процессе эволюции человека, выдавая взамен продукты этого преломления: Микеланджело уже почувствовал страстное желание высказаться. Несмотря на то что жизнь ваятеля и живописца не была последовательным движением и скорее напоминала подземные толчки землетрясения, разные по силе и направлению, его тактические ходы вполне могут сравниваться с кирпичиками, на которых медленно возводился яростно огненный образ творца. Творца, несколько зацикленного на противопоставлении физического несовершенства своего тела безупречным образам, неумолимо фиксирующего все пороки и так же неумолимо требующего их искоренения. Этот странный для понимания современниками человек фактически отказался от себя. Все, за что брался Микеланджело, он делал с таким необыкновенным рвением и таким страстным желанием, что очень скоро добивался неординарных, а порой удивительных результатов. Кажется, основой его необычной мотивации послужили, с одной стороны, уже упомянутые растущие сложности в общении со сверстниками, с каждым днем углубляющие пропасть между ним и остальным миром, и появившаяся возможность демонстрировать свое превосходство над окружающими – с другой. Не очень здоровый физически, Микеланджело жаждал доминировать над теми, с кем он общался, и живопись, а позже скульптура такую возможность дали. Достаточно трудно достоверно определить истоки проблемных взаимоотношений Микеланджело с окружающими, но, скорее всего, они находятся в семье. Учитывая, например, такие характеристики его отца, как вспыльчивость и беспокойство, а также упоминания биографов о противостоянии Микеланджело и его родителя. Так или иначе, он определенно некоторое время испытывал внутреннюю дисгармонию и нуждался в духовной «отдушине» – возможности испытывать духовное наслаждение и добиться равновесия внутреннего и внешнего мира. И без того острая восприимчивость мальчика требовала выхода, выражения, активности. В биографии мастера можно найти множество подтверждений наличия у него гипертрофированной впечатлительности: он то с легкостью поддавался ужасающим проповедям полусумасшедшего Савонаролы, требующего, как вампир, крови и огня; то, охваченный смутными припадками страха, совершал непонятные окружающим бегства, словно пытался спастись от собственной тени. Вполне понятно, что и восприятие литературы, а также творческих дискуссий в мастерской мастера Гирландайо было совсем иным, нежели у других учеников. Открыв для себя героический мир античности, Микеланджело пребывал в таком восторге, что решил стать «греческим» ваятелем. Может быть, это открытие стало первым практическим подтверждением того, что подсознательно искал Микеланджело: гармония тела и духа возможна! Не меньшее впечатление он получил и от книг Петрарки и Данте.

На первый взгляд кажется удивительным, что Микеланджело и сам начал рано писать стихи. Это, конечно, подтверждает наличие у него высокого уровня остроты восприятия действительности, и еще больше – наличие глубоких духовных проблем, выражавшихся в продолжительном поиске собственного самовыражения. Но и не только. Стихи Микеланджело, к сочинению которых он периодически возвращался в течение всей своей жизни, – это еще одно свидетельство многогранности как необходимого качества творца. Это были не стихи философа, но крик страждущего одинокого человека, не имеющего рядом ни друзей, ни духовно близких. Это были мучительные порывы беседующего с самим собой и ищущего внутренних сил для продолжения нечеловеческой работы.

Будучи постоянно неудовлетворенным искателем по натуре, Микеланджело с самого начала поднимал планку для своих будущих достижений до неимоверных высот: он ставил себе задачу быть лучше всех известных ему именитых мастеров. То есть уже на ранней стадии развития творчество стало действенным механизмом разрешения не только внутренних, но и внешних психологических конфликтов. Последние развивались тем больше, чем успешнее юноша погружался в свой туманный внутренний мир и обходился с собственным одиночеством. Нет сомнения, что этому в значительной степени способствовали физические недостатки самого живописца. В собственном воображении видя себя настоящим уродом, он безумно стремился создать совершенный образ, словно заманчивое и полуреальное единение красоты тела и духа могло защитить его от едкого сарказма окружающих. Отсюда извечная настороженность мастера: он всегда ожидал от людей подвоха. По сути, жизнь Микеланджело с детства развивалась таким образом, что он быстро стал заложником своего собственного творчества. Творчество приносило внутреннее спокойствие и гармонию, и самое главное, оно уравновешивало позицию Микеланджело-человека по отношению к окружающему миру. Работая над образами, Микеланджело вдруг открыл, что творчество в его жизни может быть и оболочкой, и маской одновременно: оно позволяло формировать и поддерживать практически любой миф о себе и при этом поступать сообразно своим желаниям. Чем больше успехов добивался начинающий художник, тем больше у него появлялось возможностей для того, чтобы приобретать атрибуты власти в окружающем его многослойном социальном пространстве. Тем больше он выравнивал сформировавшийся с раннего детства дисбаланс между самоидентификацией и восприятием его внешней средой.

Ромен Роллан в своей книге о Микеланджело указывает, что уже первые работы настойчивого и необычайно упрямого ученика имели такой загадочный успех, что о нем заговорили далеко за пределами мастерской. Это предопределило интерес к молодому человеку со стороны флорентийского герцога Лоренцо Медичи. Последний настолько ценил Микеланджело, который к тому времени оставил мастерскую живописи и перешел в школу скульптуры, что содержал его во дворце и нередко приглашал на семейные обеды.

Фактически с момента перехода Микеланджело в школу скульптуры началось заболевание идеей. Он стал одержимым, и эта странная и непостижимая одержимость создателя, ни на секунду не прекращающееся беспокойство творца стали основой его внутреннего стержня, самой действенной стимулирующей силой на протяжении всей жизни. Выражаясь более точным языком, его работа над скульптурой и картинами приобрела системность и последовательность. Однако он еще долгое время испытывал серьезные сложности с концепцией своего творчества: приверженность к античности неминуемо вступала в конфликт с христианским началом, а он мучительно стремился объединить дух человека двух совершенно разных периодов эволюционного пути.

Мыслительный творческий поиск, бесконечные пробы и ненасытные усилия найти для себя приемлемую формулу балансирования в душном пространстве своего времени – времени, в котором яростные внутренние порывы творящего духа сталкивались со сковывающей и обволакивающей энергетикой Средневековья, тем не менее, привели его к главному жизненному решению. Микеланджело Буонарроти уже в этот ранний период совершенно ясно представляет, что все свои силы посвятит творчеству: скульптуре и живописи. Причем он становится настолько отрешенным в своем призрачном желании, что творчество становится для него не просто жизненной основой, и даже не самым главным делом жизни, а, по сути, единственным делом, которым он занимается. Ему почти не нужны друзья, ему почти не нужна близость женщины – Микеланджело настолько утопает в своем жестоком и мрачном сосредоточении, что словно входит в гипнотический транс, порой длящийся по нескольку лет.

Почти нет сомнений в том, что он, сознательно развивая в себе визуализацию, жил невероятными видениями и общался с собственными образами. В леденящей тишине этих трансов он создает такие творения, которые в его самосознании служат безупречным и несомненным доказательством превосходства над всем остальным миром. Микеланджело видит себя титаном, представляет себя миру пророком, высекая из камня прообраз себя – гигантского высокомерного мраморного «Давида», который призван спустя столетия напоминать миру о великом мастере. Он, к слову сказать, совершенно осознанно взялся за работу с гигантской глыбой мрамора, которую лишь раз за четыре десятилетия до него пытался сделать другой скульптор. Он продолжал своим творчеством бросать вызов, и непременно делал это всякий раз до самой смерти. Больший объем работы и гораздо больший риск должны были принести и больший успех, подняв его над сонмищем других ваятелей, живописцев, творцов.

Сформулировав свою идею, Микеланджело перестает видеть вокруг себя кого бы то ни было: его больше не интересуют оценки критиков, ему не нужны поощрения, он твердо знает, что рано или поздно мир будет молча аплодировать ему. Но ответом миру будет сардоническая ухмылка гения, не опустившегося до обывательской беседы с современником, не желающего ничего слушать, но готового говорить языком символов, воплощенных в бессмертные творения.

Это был настрой на полную победу, и противостоять такому напору духа аморфному и бесформенному, как амеба, человечеству было бы не под силу.

Альфред Нобель

«Мой дом там, где я работаю, а работаю я везде».

Альфред Нобель

(21 октября 1833 года – 10 декабря 1896 года)

Сегодня можно смело утверждать, что по степени организации работы Альфред Нобель обогнал своих современников как минимум на столетие. Маститый ученый, хваткий бизнесмен и разочарованный меланхолик одновременно, в активе которого 355 запатентованных изобретений, Альфред Нобель не только сумел вписать свое имя в ряд великих исследователей, но и создал империю промышленников, основал премию, ставшей самой престижной на планете, ибо она призвана стимулировать наиболее важные для человечества усилия, направленные на сохранение и прогрессирование самой человеческой цивилизации. Благодаря удивительному качеству – чрезвычайной последовательности и настойчивости в движении к цели – он, выходец из разорившейся семьи, сделался гениальным инженером и… одним из наиболее успешных людей своего времени.

Альфред Нобель родился в семье видного и чрезвычайно деятельного шведского изобретателя Эммануэля Нобеля, известного тем, что, разорившись за год до рождения Альфеда (дом и все имущество Нобелей сгорели во время огромного пожара), сумел серией удивительных инноваций в разных областях не только вернуть потерянное социальное положение, но и основать в России семейную промышленную империю, почти исключительно основанную на изобретениях. Нобель-отец был превосходным архитектором и изобретателем разборных деревянных домов и разнообразных станков, системы отопления с циркулирующей горячей водой, аппарата для измерения давления воздуха, усовершенствованных барометра и манометра, мин, наконец. Когда он, перебравшись в Россию, продемонстрировал мощь собственных изобретений в военной области, российский генералитет обеспечил должное финансирование исследований.

Интересно, что именно отец развил у сыновей психологию неприятия общепринятой морали и саркастическое отношение к общественному мнению. «Люди – это всего лишь стая обезьян, которые вцепились в земной шар и поэтому не падают», – внушал он детям, и такие оценки, конечно, не могли пройти мимо их сознания. Вместе с отторжением всякого проявления стадного чувства отец привил своим сыновьям пламенную индивидуальность, бесконечное упорство и непреодолимое желание добиться чего-то большего, чем обычный обыватель планеты.

Альфред был хилым и тщедушным ребенком, но, к его счастью, родители не обделили мальчика своим вниманием и любовью и всячески поощряли сына, когда тому что-нибудь удавалось. Слабость здоровья и тщедушие не позволяли Альфреду общаться на равных со сверстниками, и он с детства был обречен на одиночество. Удрученность такого положения в ранний период жизни оставила глубокий след на всю жизнь и сформировала депрессивный темперамент, а вынужденная замкнутость привела его к чтению книг, ставшему любимым занятием. Можно утверждать, что именно интровертованность и жизнь отшельником с самого детства, а еще любовь и внимание родителей определили в нем черты будущего романтичного искателя, исследователя, полагающегося лишь на себя и отвергающего весь остальной, казавшийся ему несовершенным и отсталым мир.

Как утверждают биографы Альфреда Нобеля, он всего лишь год посещал школу (по-видимому, из-за слабого здоровья и невозможности противостоять сверстникам). В то же время он всегда поражал окружающих необыкновенными и глубокими знаниями в различных областях, особенно в степени владения иностранными языками. Позже Альфред даже написал несколько произведений на неродном английском, а великолепная способность излагать мысли на английском, французском и немецком сослужили неоценимую службу в период, когда Нобель продвигал свои изобретения и продукцию на рынки других стран и самостоятельно выступал как распространителем, так и маркетологом всего, что создавал. Даже отец, не слишком склонный к каким-либо похвалам, откровенно восхищался сыном, который благодаря нескончаемой жажде догнать сверстников в превращался живую энциклопедию. Конечно, немаловажным было то, что Нобель-отец ко времени юношеской зрелости сыновей уже мог оплачивать их частные уроки, а среди учителей были известные в стране ученые. Удивительным представляется тот факт, что в смятенной и восприимчивой душе Альфреда находилось место и для сентиментальной поэзии, и фундаментальных наук. Мотивация знаний, в которую всегда уходят корнями любые идеи, пришла к Альфреду благодаря его несчастиям – из-за болезненности и хрупкой чувствительности он всегда был изгоем в мире мальчишек-сверстников. Вначале она была просто психологической защитой, иммунитетом против вынужденного отчуждения. Со временем мальчик стал замечать, что есть области, где он может быть лучше других, а еще позже осознал, что уязвимость имеет не только физическую природу.

Чем больше проблем он испытывал от реального общения с людьми, тем более сосредотачивался на знаниях и поиске себя в научных исследованиях. Потрясения раннего детства стали для юного Нобеля неистощимым источником энергии и уникальной подпиткой для воли. Жизнь Альфреда Нобеля, никогда не учившегося в университете или другом высшем учебном заведении, является ярким доказательством того, что для реального успеха и реальных знаний формальное образование всегда являлось малозначимым, наибольшую же роль в развитии личности играли и всегда будут играть ориентация и способность быть верным однажды выбранному пути.

Что же касается Альфреда Нобеля, то его идея приобрела окончательные и понятные ему очертания после совершенного им длительного путешествия, спонсируемого отцом. Действительно, три года странствий по миру не только придали его теоретическим знаниям оттенок практичности и позволили Альфреду детально понять особенности зарубежных рынков, но и наметили будущую карьеру бизнесмена. Конечно, во многом он ориентировался на отца, но это не было слепым копированием – от своего сверхактивного предка он взял в наследство деловую хватку и настойчивость. Кроме того, не следует сбрасывать со счетов уникальный опыт, который был обеспечен Нобелю-младшему благодаря его работе на предприятиях отца, но это было уже несколько позже.

Несмотря на тоску по дому, Альфред делал значительные выводы, например понял значение открытия нитроглицерина, сделанное итальянским химиком Собреро. Развитию любви к практической химии немало способствовали также встречи со знаменитым в то время ученым Эриксоном и стажировка у Пелуза. Альфред Нобель вспомнил об итальянце и нитроглицерине, когда на заводах его отца возникла потребность в мощном взрывчатом веществе, с помощью которого можно было бы разрушать твердые породы. Захваченный весьма опасными исследованиями Альфред создал взрыватель благодаря найденной пропорции нитроглицерина и пороха, заключенных в металлическую или деревянную капсулу. Это его первое значительное открытие, сделанное в возрасте тридцати двух лет, и стало точкой отсчета в серии непрерывных исследований в течение всей последующей жизни. Он получил идею, которую надо было развить, доведя до совершенства знания человека о взрывоопасных веществах. Стимулируемый необходимостью развивать бизнес и просто жизненной активностью, которая была семейной чертой, Альфред углубился в разрешение проблемы, которая казалась ему наиболее важной.

Александр Македонский

«Оба были весьма честолюбивы, воинственны и быстры в проведении своих решений, отважны в опасностях, не щадили своего здоровья и не столько полагались на стратегию, сколько на решимость и счастье».

Аппиан об Александре Македонском и Юлие Цезаре

(лето 356 г. до н. э. – 13 июня 323 г. до н. э.)

Александр вошел в историю как один из величайших в мире полководцев, государственных деятелей и преобразователей Древнего мира. Прозванный Македонским и Великим, он прославился уже в двадцать три года, когда подчинил своей воле немыслимо огромные пространства. А следующее десятилетие в течение которого мир находился под влиянием обаяния удивительного воителя (он умер в неполных тридцать три года), изменило ход развития многих государств и оставило неизгладимый след на десятках древних культур. Сам же он, впечатленный романтической идей героизма, сверхчеловеческих подвигов и неземной власти, сумел окутать свою короткую жизнь пеленой тайн и легенд – черта, определенно присущая всем жаждущим жить в человеческом сознании потомков. Имея множество людских недостатков и совершая простые человеческие ошибки, он, тем не менее, сам стал легендой и кумиром для многих людей, живших после него.

Как полководец Македонский не проиграл ни одного сражения, как государственному деятелю ему удавалось управлять практически всем обозримым в то время древним миром. Александр презирал мечты, вернее, мечты и фантазии, однажды посетившие его, тотчас превращались в планы. Он яростно и с непреодолимым напором уничтожал пропасть между желаемым и возможным, и именно это интересно более всего – рождение установки победителя по сути, руководством в жизни которого становится лозунг: «Победа или смерть». Он был человеком-титаном, созданным собственной волей и собственной решимостью. А Фортуна, как известно, пасует перед смелыми…

Родившись в семье македонского царя, Александр провел первые годы своей жизни как и должно – при дворе, с кормилицей из знатного македонского рода. Ощущение свободы, вседозволенности и безграничности наполняло детские годы будущего титана, а чувство достижимости всего, помноженное на сверхъестественную веру в себя, впитанную с грудным молоком, – вот основные символы, который были вбиты в голову царевича и затем развивались его окружением. Мальчик получил в детстве все, необходимое для формирования сильного психологического типа, – и великую любовь, и великую свободу, и великие познания. Его неустанно делали полубогом, а когда он осознал свою роль полубога, то уже ничто не могло бы заставить его отказаться от нее. С одной стороны, он, в силу положения, впитывал суммарный опыт рода, с другой – с самого начала его жизни не существовало настоящего идеала среди живых. Лишь ушедшие из реальной жизни герои и легендарные титаны могли служить Александру ослепительными образами. С самого начала его взоры были направлены в небо…

Вовсе не удивительно, что уже в раннем детстве у Македонского стали проявляться и глубокие перекосы дворцового воспитания: он был подвержен диким вспышкам необузданного гнева, таким, что мальчик переставал руководить собой и в порыве страсти мог совершить все что угодно. Но наряду с этим сформировалась психология победителя малолетнего царевича, а с нею, по меньшей мере, подсознательно была развита и идея: сын царя не мог не получить в наследство от отца жажду высшей всепоглощающей власти.

В становлении бойцовского характера юноши и раннего проявления агрессивных, даже захватнических желаний, без сомнения, наибольшей была роль отца. Филипп, человек с железной волей и непреклонным характером, переданными сыну, был, кроме того, просто неистов в достижении своих целей, осторожен и хитер. Силой захватив власть в Македонии за три года до рождения Александра, он сумел за сверхкороткий срок внедрить ряд таких эпохальных преобразований, которые сыграли позже судьбоносную роль в жизни его сына. Вернее сказать: результатами которых умело распорядился молодой монарх, достигнув власти в Македонии. Имея в наличии людские ресурсы, Филипп создал многочисленную наемную армию, способную вести захватнические войны, – царь был изначально сориентирован на агрессию по отношению к внешнему миру, и потому вполне ясным и объяснимым становится неистовое поведение Александра-захватчика, привитое отцом на подсознательном уровне. Именно Филипп создал знаменитую македонскую фалангу и предопределил построение войск, оказавшееся революционным в определенный период развития Древнего мира. Коварный македонский царь быстро использовал военное преимущество и, захватив часть побережья и золотые рудники, обеспечил развитие древнего государства.

Боготворя сына, в светлую звезду которого он уверовал сам и заставил верить всех окружающих, Филипп пожелал, чтобы образование мальчика не ограничилось придворным обучением. Да и объективно – к тринадцати годам с ним уже не могли совладать многочисленные кормилицы и кормильцы: слишком буйный нрав и непредсказуемый характер Александра предвещали становление в скором будущем настоящего монстра, не считающегося ни с кем. Поэтому желание отца дать своему сыну греческое образование имеет, скорее всего, и подтекст управленческий – Филипп и сам уже ощущал трудности с неординарным подростком и ему хотелось, чтобы кроме черт воина тот впитал еще некоторые знания о сути вещей, что должно было бы пригодиться в будущей борьбе за выживание и расширение государства. Другими словами, Филипп вбивал в подсознание сына мысль о будущих войнах и захватах. Есть основания полагать, что стареющий царь сам ощущал определенный недостаток знаний и потому, часто руководствуясь в своей жизни более эмоциями, чем реальным расчетом, он желал для сына больших вершин, чем мог бы покорить он сам.

Итак, когда Александру было тринадцать лет от роду, Филипп пригласил к нему в качестве учителя и воспитателя знаменитого греческого ученого и философа Аристотеля, который, правда, в то время еще не был светилом философской мысли. Результатом умелой трехлетней обработки подростка (именно на такой период времени оказались связанными великий грек и молодой мекедонский царевич) и осторожного влияния ученого на его восприимчивый и легко впитывающий знания мозг стали любовь Александра к естественным наукам, безусловная власть рассудка в расчетах при подготовке серьезных кампаний, пленительная артистичность, практичность и даже некоторая осторожность, что поразительным образом уживалось наряду с его свирепым, часто необузданным нравом и стремительностью в порывах. Океанический и одновременно острый ум ученого победил в безмолвном споре о том, что первично: сила или разум? Аристотель сумел привить своему строптивому ученику любовь к греческой культуре и литературе; а когда Александр «узнал», что Геракл и Ахилл являются его древними предками, он уже никогда не расставался с «Иллиадой».

Но отнюдь не олимпийские боги, а живые люди написали первые строки биографии Александра. Остального он сумел добиться сам, уже реализовывая идею, по сути взятую у отца. Ряд потрясающих побед Филиппа, результатом которых стало покорение и объединение по сути всей Греции, возбудили жажду славы и дух преобразователя и в Александре. Именно отец готовился к дальнейшему разрушению и изменению преобразованию мира «под себя». И если бы Филипп не увяз в решении семейных проблем и не был бы убит практически в расцвете сил, именно он начал бы реализовывать идею вероломных завоеваний. С другой стороны, ранняя смерть отца поставила Александра в жесткие условия выбора: проявить недюжинную силу духа и доказать, что он достоин быть монархом, или быть сметенным с дороги другими, более сильными воителями. Самостоятельно взяв свой шанс твердой жесткой хваткой, Александр продолжил то, к чему готовился всю предшествующую этому моменту жизнь.

Многие историки и биографы приводят мифологизированный случай с конем по имени Буцефал, что как нельзя лучше отражает всю суть Александра и подчеркивает воспитанные в нем неисчерпаемую решимость и готовность к отчаянным, безрассудно рискованным поступкам. Когда однажды Филиппу предложили купить коня необыкновенно свирепого нрава, выяснилось, что его просто невозможно объездить, так как он ухитрялся сбросить всякого посягателя на его свободу. Когда же от покупки решили отказаться, присутствующий царевич с негодованием и сарказмом воскликнул: «Боги! Какого коня теряют из-за трусости!». Взбешенный и несколько опешивший Филипп предложил амбициозному и самонадеянному мальчишке самому справиться с конем, в случае же успеха пообещал, что конь будет принадлежать ему, а он, Филипп, сам внесет плату за животное. Неожиданно дерзко царевич вскочил на широкую мускулистую спину коня и погнал его по равнине… Говорят, что когда Александр через некоторое время вернулся на взмыленном и покорном Буцефале к изумленной свите, Филипп так растрогался, что благословил сына на будущие великие походы, произнеся знаменитую фразу: «Ищи себе другого царства, так как Македония для тебя слишком мала». Произошел ли этот случай на самом деле, трудно утверждать. Однако он, и особенно последняя часть легенды, наиболее интересны, ибо они являются поздним свидетельством того, что изо дня в день отец и находящиеся с ним рядом воины внушали Александру: «ТЫ ДОЛЖЕН ЭТО СДЕЛАТЬ, ПОТОМУ ЧТО ТЫ МОЖЕШЬ». В этом была главная составляющая идеи вечного искателя-воина.

Беспрерывное раздражение струны воителя в атмосфере свободы и вседозволенности не могли не побудить юношу бросить свой взор в самую высь и прислушиваться только к собственному голосу, отвергая впоследствии даже такие авторитеты, каким был его непревзойденный учитель. Для продвижения идеи необходим рост в собственных глазах, что приводит к возвышению самостоятельно выстраданного и свободно рожденного символа, которому посвящается жизнь. Идея рождается маленьким зернышком и вырастает величиной в солнце только с ростом самого героя и усилением его веры в себя. И не случайно в будущем покорение мира для Македонского стало навязчивой идеей отнюдь не ради возможных богатств и грабежа других народов, а ради удовлетворения своего внутреннего непреодолимого желания, хотя вначале он мечтал лишь о том, как подмять под себя одну лишь крохотную Грецию. В конечном счете, Александром, как и другими титанами, двигали потребность самореализации и дьявольское, почти животное чувство – жажда победы.

Случай с конем также ясно повествует о том, насколько самостоятельно и свободно вел себя Александр в детские и юношеские годы. Независимый и гордый, с необычайной самоуверенностью, которую удалось несколько охладить его не менее знаменитому учителю, Александр не мог не претендовать на реализацию самых фантастических и самые смелых замыслов. Власть или опекунство родителей над Александром длилось достаточно долго, но, к счастью для юноши, он был полностью самостоятелен, независим и, кроме того, непрестанно поощряем властным родителем.

Главным результатом воспитания и соприкосновения с окружением стало формирование у Александра положительной установки на успех, когда единственным исходом любого предприятия может быть только победа. Стоит лишь вспомнить, что Филипп однажды решился доверить Александру самый важный участок в серьезном сражении с союзными греческими войсками, назначив восемнадцатилетнего сына командиром тяжелой конницы. Этот случай вообще едва ли не самый уникальный во всей биографии полководца, ибо не будь решительной победы в тот день, преобразователя мира из него могло бы не получиться. В истории формирования гениальных натур, пожалуй, трудно найти более яркий случай, ибо после такой победы человек уже не может когда-нибудь примерить маску проигравшего. Хотя, скорее всего, непредсказуемый Филипп схитрил, поскольку Александра на этом чрезвычайно опасном участке для дальнейшей судьбы всей Македонии всегда сопровождали один или несколько опытных полководцев.

Стареющий Филипп был действительно мудр в отношении своего сына, и это доказывает последовательность в доверии к Александру. Например, за два года до знаменательного боя царь, уехав в длительный византийский поход, оставил сына руководить государством, правда под присмотром одного из своих наиболее успешных и опытных помощников. Удивительный факт: Александр уже тогда не преминул пощеголять своей дерзостью и продемонстрировать окружению, что и в шестнадцать лет можно руководить войсками – выступив против восставшего фракийского племени, юный монарх жестоко подавил нарушителей спокойствия. Рожденный в дикое время, он рано постиг законы выживания и правила управления человеческой стаей. Он был рожден молодым вожаком, и его первая победа состояла в том, что он состоялся как вожак. С первых дней Александр осознал, что презрение к опасности – необходимое условие его движения вперед. Много раз он мог погибнуть, но усвоенная им цепкость позволяла ему уцелеть, хоть тут нет ни присутствия божьего дара, ни сверхъестественной силы. Это тот пример, где воспитание дало положительные всходы и предопределило идею, способы реализации которой Александр нашел сам.

Михаил Ломоносов

«Не нахожу того совершеннее, как ежели кто приятными и беспорочными трудами пользу приносит. Ничто на земле смертному выше и благороднее дано быть не может, как упражнение, в котором красота и важность, отнимая чувствие тягостного труда, некоторою сладостью ободряет; которое, никого не оскорбляя, увеселяет неповинное сердце и, умножая удовольствие других, благодарностию оных возбуждает совершенную радость».

Михаил Ломоносов

(8 ноября 1711 года – 4 апреля 1765 года)

Гений Ломоносова поражает даже не столько своей универсальностью, сколько потрясающими изменениями представлений человека о границах его возможностей. Выходец из самого низшего социального слоя на задворках России, начавший отсчет своему движению к цели безнадежно отставшим от сверстников по возрасту, благодаря исключительно решительным действиям и настойчивости Михаил Ломоносов сумел превратиться в фигуру мирового значения и оказать несомненно колоссальное влияние на развитие не только Российской империи, но и всего Европейского региона.

Родившись в семье достаточно независимого и весьма преуспевшего в ведении хозяйства крестьянина-помора, Михаил Ломоносов, тем не менее, был изначально обречен на жизнь в узких рамках своего социального круга. Обитатели побережья Белого моря, будучи бесстрашными мореходами и страстными охотниками, исторически избежали жестокого крепостного ярма и имели относительную свободу действий, но у них не было практически никаких шансов изменить свою жизнь коренным образом. Сам факт, что Михаилу Ломоносову удалось добиться совершенно иного положения в обществе имперской России, используя лишь собственный самоотреченный труд, уже уникален. Но еще более фантастично то, что крестьянин, приступив к изучению наук намного позже своих гораздо более именитых (по званиям и родословным) коллег-оппонентов, сумел не только обойти их всех, но и сказать весомое слово в целом ряде научных направлений.

В детстве Михаила произошло несколько важных событий, существенно повлиявших на его дальнейшую биографию.

Во-первых, его отцу удалось благодаря исключительным усилиям и чисто мужицкой смекалке достичь влиятельного положения среди местного окружения. Его единственный сын, которого он с десяти лет брал с собой в морские походы за рыбой и зверем и которому доверял пасти скот и трудиться на постройках и в поле часто наравне со взрослыми, не мог не унаследовать отцовскую хватку и страсть к жизни. Ранняя самостоятельность сыграла немалую роль в становлении гения Ломоносова – благодаря отцовскому вниманию он рано научился не только принимать решения, но и, что гораздо более важно, самостоятельно приводить их в исполнение. По характеру он во многом напоминал сурового родителя: был настолько же выносливый и терпеливый в любом деле, насколько упрямый, упорный и независимый в принятии жизненно важных решений. Последнее пригодилось Михаилу отнюдь не меньше первого – лишь редкая способность отвергать авторитеты и, полагаясь на здравый смысл, самому разбираться в сути любого дела позже обеспечила Ломоносову возможность перешагнуть грани, отведенные прилежному ученику и, пользуясь опытом предшественников, двинуться много дальше их.

Во-вторых, с девяти лет он остался без матери и испытал все «прелести» общения даже не с одной, а с двумя мачехами. Последняя, в зрелые годы названная Ломоносовым «злой и завистливой», сыграла заметную роль в формировании темперамента будущего ученого. И конечно, стимулировала дальнейшее развитие его самостоятельности. Гонимый и подавляемый ею мальчик должен был найти где-то недоступный кусочек пространства, в котором можно было бы существовать. Не удивительно, что он становится замкнутым, глубоко ушедшим в себя, а порой даже озлобляется – лишь таким образом находится опора в условиях, когда всегда занятый предприимчивый предок, к тому же подверженный влиянию молодой супруги, сознательно сторонится близких контактов с сыном. Скорее всего, именно глубокое душевное одиночество, с одной стороны, и природная жажда жизни, воспитанная бушующей средой мужественных людей Севера, – с другой, заставили юношу искать решительно новые способы достижения внутренней гармонии и согласия с самим собой. Интуитивно двигаясь в беспредельном лабиринте, усеянном тупиками людского невежества (хотя в основном и беззлобного), Ломоносов все же пришел к своей заветной двери: терпение привело его в сказочный мир книг. На лету обучившись читать и писать у соприкоснувшегося с образованием соседа и дьячка приходской школы в возрасте десяти-одиннадцати лет, мальчик развил в себе просто уникальную память. Тут тоже вряд ли есть чему удивляться: набор литературы в далекой от цивилизации деревне был настолько мал, что юному Ломоносову для коррекции жестоко ущемленного самосознания и просто духовной подпитки хотелось перечитывать знакомое множество раз. Так что вскоре Михаил выучил любимые книги наизусть. Кроме того, он быстро понял, что таким образом есть возможность выгодно выделиться среди окружения и заслужить любовь многих, в том числе и отца, поощрявшего тягу к знаниям. Однако же главным устремлением было бегство из реального мира, да еще пытливость и восторг познающего, с каждым днем возрастающая в молодом человеке. Выпросив у детей другого соседа «Грамматику» и «Арифметику» и скрупулезно проштудировав книги от корки до корки, Михаил Ломоносов осознал, что внезапно стал на голову выше окружающих его. Причем не только сверстников, но и взрослых людей. С другой стороны, книги стимулировали появление такого безбрежного количества важных вопросов, что поиск ответов на них со временем стал для любознательного искателя просто навязчивой идеей.

Когда же через некоторое время Михаил Ломоносов осознал, что никогда не найдет ответов в той глуши, где родился, он всерьез начал задумываться о возможности изменить свою жизнь. В довершение к этому пребывание в родительском доме с каждым днем становилась все более невыносимым – даже для чтения ему приходилось обрекать себя на «стужу и голод», так как мачеха не давала пасынку покоя и настраивала против него отца, выставляя неисправимым бездельником. Принятию радикального решения способствовали и обескураживающие колоритом рассказы о Петре Великом (не единожды бывавшем в краю поморов), которых Ломоносов наслушался от взрослых и от которых тлеющий огонек в его глазах вспыхивал ярко искрящимся пламенем.

Так или иначе, узнав о существовании Славяно-греко-латинской академии в Москве, Ломоносов начал прорабатывать различные варианты бегства из родных мест и искать возможность выжить в огромном городе. Уже в этот ранний период жизни решение было не эмоциональным порывом, а результатом длительных размышлений, моделирования ситуаций применительно к своему образу и положению, которые, надо полагать, в течение определенного периода времени поддерживали в юноше яростную жажду жизни и непреодолимое желание протаранить жесткие рамки своего социального круга. Нет сомнения, что юношу больше волновало, как добраться до Москвы и получить место в вожделенном учебном заведении, нежели проблема разрыва с семьей, которая тормозила его движение к знаниям и к новой пленительной жизни, волнующий запах которой молодой искатель уже успел почуять в прочитанных книгах. По мере того как в Михаиле, которому уже исполнилось девятнадцать, росла жажда нового, в нем одновременно улетучивались последние сомнения. Наконец, когда представился удобный случай, он, даже не попрощавшись с родными, двинулся вслед за караваном с мерзлой рыбой.

Ломоносов и в этой нестандартной судьбоносной ситуации, и всегда в дальнейшем неизменно использовал все возможные средства, способные приблизить его к решению своей тактической задачи – несомненное качество победителей. Так, догнав караван, он умолил приказчика взять его с собою, чтобы «только увидеть» Москву, и лишь много позже, уже в самом городе, юноша раскрыл истинные замыслы и убедил зачислить себя в ряды учеников Славяно-греко-латинской академии, назвавшись при этом дворянским сыном. Несколько позже, уже в стенах учебного заведения, он еще раз пошел на беззастенчивый обман для получения допуска к большим знаниям и перспективам – чтобы попасть в состав географической экспедиции в должности священника, Ломоносов, ни секунды не колеблясь, объявил себя под присягой сыном священника. Правда, в последнем случае обман раскрылся, и он наверняка поплатился бы будущим, не прояви до этого случая исключительного трудолюбия и просто потрясающей выдержки при приобретении знаний. Все же интересно, что взращенный в достаточно религиозной среде России Ломоносов не побоялся под присягой сказать неправду ради своего будущего – кажется, уже тогда он очень близко подошел к рождению идеи.

Условия для продвижения в царстве наук в те времена в России были действительно предельно сложными: живя в полуголодном состоянии, подрабатывая рубкой дров и чтением псалмов над покойниками, чтобы самому не умереть с голоду и не сойти с ума от напряжения, Михаил Ломоносов все же неотступно вгрызался в старинные письмена Аристотеля, Цицерона, Цезаря, Сенеки, Плутарха, Гомера, Горация, Макиавелли и многих других авторов, которых его более молодые одноклассники игнорировали или бросали недочитанными. На фоне отказа от достатка в отцовском доме и перспективы получения солидного наследства его учение не просто выглядело призрачной иллюзией, а было для окружающих сродни сумасшествию.

Нужна была гигантская выдержка, чтобы победить сознание, требующее успокоительных плодов тотчас, а не через годы непосильного труда. Но скоро искатель не только почувствовал превосходство своих знаний, но и начал нащупывать рациональное зерно самовыражения. Хотя его неумолимо тянуло в гуманитарную сферу, разум ученика говорил другое: он должен освоить принципиально важное для государства, непременно прикладное дело, которое могло бы обеспечить имя ученого и исследователя. А потом уже следовать велению сердца. Выбирать не приходилось – Ломоносов был согласен освоить любое дело, которое будет предложено.

Уже после нескольких лет изнурительной учебы Михаил счел возможным самостоятельно обратиться к руководству учебного заведения с просьбой послать его на год в Киево-Могилянский коллегиум изучать философию и точные науки. Настойчивость будущего светила русской науки была порождена все тем же качеством: никогда не ждать приглашения и не бояться просить или корректно требовать помощи в том, что могло бы помочь взобраться на новую, более высокую ступень в самореализации. Но желание быть справедливо замеченным при этом у него не выглядело наглостью или самоуверенностью, поскольку великовозрастный ученик-трудоголик ярко выделялся на фоне своих по большей части заурядных коллег. Его просьба была удовлетворена, и год, проведенный в городе-колыбели Великой Руси, не прошел даром, хотя и не прояснил мучивших исследователя вопросов. Безусловно, в зрелые годы на работе самого ученого несложно найти отпечаток детально проработанных многочисленных трудов древних и современных авторов, но Ломоносов сознательно воспитывал в себе отнюдь не способность к слепому запоминанию текстов, а умение синтезировать умопомрачительный объем информации, быстро распознавать существенное и, отделяя зерна от плевел, отбрасывать шелуху. Благодаря долгим поискам и просто отверженному корпению над науками он освоил самую сложную и самую очаровательную из них – синтез чужих знаний. Причем так непревзойденно, что потом это качество опрометчивые наблюдатели всегда причисляли к божьему дару, данному ученому.

Ломоносов приступил к учебе в тот возрастной период, когда вдвойне сложно заставить себя отказаться от живого, реального и пышущего молодостью мира ради эфемерной цели, имеющей выражение в виде букв и цифр. Но раз сделав выбор, он с решимостью религиозного фанатика ежедневно совершал насилие над собой, а подспорьем в этой неравной борьбе была лишь глубокая интроверсия его диковатой для столичного жителя натуры да неугасимое желание реализовываться. Имея в день «на денежку хлеба и на денежку квасу», он не сдавался, порой делая выбор в пользу бумаги или книги, а не удовлетворения безумной плоти, вопрошающей пищи.

И первые всходы борьбы появились: когда потребовалось отправить десять лучших учеников в Петербург, среди них оказался и крестьянский сын, не оставивший никаких шансов своим более молодым коллегам. А еще позже, когда Академия наук решила отправить на учебу в Германию трех петербургских студентов, двадцатичетырехлетний Михаил Ломоносов снова был выбран наряду с двумя шестнадцати-семнадцатилетними сынками известных и весьма влиятельных особ Российской империи. При этом в официальном документе было записано, что крестьянскому сыну из Архангелогородской губернии двадцать два. Не исключено, что как раз крестьянский сын сам и оказался автором этой «ошибки».

Он все еще наверстывал упущенное в детстве, и за границей особенно преуспел в этом: пока его молодые товарищи, вдыхая пленительные запахи всего иностранного, только набирались уму-разуму, Ломоносов приехал через четыре с половиной года сформировавшимся самостоятельным исследователем. В течение этого периода он уже написал несколько собственных научных работ, которые направил в Академию наук: подготовленные под руководством немецких научных наставников две работы по физике и абсолютно самостоятельный труд о правилах стихосложения в русском языке. Он также успел обзавестись семьей, взяв в жены скромную и терпеливую марбургскую девушку; его финансовые дела пошли несколько лучше – академия присылала достаточно денег для продвижения в дебрях большой европейской науки, – чтобы не задумываться о хлебе насущном.

Именно в этот период Михаил Ломоносов начал созревать как ученый с сумасшедшими непредсказуемыми амбициями. Он впервые решительно выступил с демаршем против научной некомпетентности – пошел на открытый разрыв с саксонским горным советником, преподававшим русским студентам «химию и металлургию». Последнее свидетельствует не только о научном росте самого молодого ученого, но и о противоречиях его сумбурного экзальтированного темперамента. Во-первых, он настолько трепетно относился к своему времени, что не желал заниматься под началом посредственного ученого, хоть и известного во всей Европе, да еще слывущего в России светилом в области горного дела. Уже тогда Ломоносов осознал, что главной ценностью жизни является время, потому без укоров совести поставил на западном ученом клеймо некомпетентности, что само по себе уже было жестом настолько же смелым, насколько и эмоциональным, и даже безрассудным. Об этой «путеводной звезде» от науки он написал: «…Самые обыкновенные процессы, о которых говорится почти во всех химических книгах, он держит в секрете и вытягивать их приходится из него арканом…» Секрет же Ломоносова состоял в том, что он эти книги изучал самостоятельно, не дожидаясь чьего-либо благоволения, в то время как другие слепо доверяли наставникам, даже не пошевелив пальцем, чтобы узнать, что делается вокруг в необъятном научном мире. Уже после разрыва с преподавателем и вынужденного бегства скитающийся по оказавшейся негостеприимной Германии Ломоносов все равно не прекращает упорных занятий – практически и дня не проходит без все новых и новых шагов на научном поприще. Во-вторых наука не просто стала делом жизни, банальностью, ради которой молодой человек презрел все остальные прелести жизни. Он нащупал идею: именно вдали от родины Ломоносов почувствовал, что его самореализация должна совпасть с самореализацией Российского государства, почти безнадежно отстающего в развитии наук. Он почувствовал свою растущую силу, свое желание и способность сказать веское слово в защиту отечественной науки. Интуитивно он осознал: само время требует не отделять себя от государства, и внутреннее чувство не подвело его и на сей раз.

Прибыв в Петербург с солидным багажом знаний, Ломоносов не получил тотчас обещанной должности профессора. Но это не повлияло на интенсивность работы ученого – он с еще большим ожесточением взялся за новые исследования. Когда же осознал, что официальная должность просто необходима как для восприятия его работы окружающими, так и для решения финансовых проблем, не отказал себе в удовольствии написать соответствующее прошение прямо императрице. Того, что, по мнению Ломоносова, было напрямую связано с движением к уже поставленной цели, он готов был добиваться любыми путями, не колеблясь, обращаться в самые высокие инстанции. Тут, как и всегда ранее, у Ломоносова сработал внутренний механизм творческого созидателя – действовать, расчищая себе дорогу для истинной свободы творчества, к которой он, как любой искатель, стремился интуитивно, но неотступно. Прибывшего из-за границы амбициозного студента, уже считающего себя ученым, назначили «адъюнктом физического класса»…

Сальвадор Дали

«Позже у меня появилось четкое осознание своей гениальности, и оно так укрепилось во мне, что не вызывает никаких так называемых возвышенных чувств. И все же должен признать, что эта вера во мне – одно из самых приятных постоянных ощущений».

Сальвадор Дали в книге о себе

(11 мая 1904 года – 23 января 1989 года)

Жизнь знаменитого художника-сюрреалиста на первый взгляд кажется потрясающим и непостижимым феноменом в смысле уникальности преобразования несколько отсталого в развитии одинокого мальчика-отшельника в яркий гений художника, жившего, как улитка, в раковине собственного воображения и сумевшего с беспощадной точностью запечатлеть едкие особенности современного мира, рожденные в неуловимом вихре сбивчивых и часто непонятных фантазий. Однако это только на первый взгляд. Вглядевшись в размытый и нестройный жизненный путь художника, жившего «не по правилам», можно отыскать те ключевые повороты и изгибы, приведшие его сначала к подножью кряжистого пика, именуемого Самореализацией, а потом и на его ослепительно яркую, хоть и постоянно ускользающую вершину.

Родившись во вполне обеспеченной, но слишком обычной для воспитания сильной личности семье, тем не менее рассчитывающей сыграть мессианскую роль в искусстве, Сальвадор рос аморфным и не способным на какие-либо решения или действия. Старший брат Сальвадора, тоже Сальвадор, внезапно умерший от острой желудочной инфекции в менее чем двухлетнем возрасте, оставил неизгладимый и тревожный отпечаток на всей дальнейшей жизни экзальтированного Дали-человека и неординарного Дали-художника. Весьма любопытно, что сам Дали сознательно изменил и дату смерти брата, и его болезнь, и даже возраст умершего (он говорил, что первенец умер от менингита в семилетнем возрасте).

Своей смертью Сальвадор Дали-первый обеспечил Сальвадору Дали-второму неестественное и граничащее с безумием родительское обожание, ставшее основанием для его эгоцентризма и энергетического всепоглощения. Богатому на воображение Сальвадору, проводившему многие часы в одиночестве, казалось, что образ умершего брата неотступно преследует его, и ему всегда хотелось предпринять что-то неестественное, отличное от установленных в обществе норм, чтобы отделиться от своего «двойника». Как упоминает испанский исследователь творчества Дали Карлос Рохас, Сальвадору, подобно Винсенту Ван Гогу, также получившему в наследство от умершего старшего брата свое имя и вынужденному каждый день видеть надгробие с собственным именем, Сальвадор Дали, попадая в спальню родителей, всегда сталкивался с фотографией своего ушедшего в мир иной брата. Хотя справедливости ради стоит заметить, что любящие родители не принуждали Сальвадора соревноваться с тенью умершего – его подгоняло собственное неумолимое и параноидальное воображение. С одной стороны, мальчик рос с мыслью, что мир существует исключительно для него, и порой он был, по собственным воспоминаниям, просто опасным для окружающих, с другой – природа этого ненормального и непредсказуемого поведения крылась в желании обрести защиту пожирающего его изнутри чудовища – внутреннего Эго. Именно оно заставило Дали-художника сделать страшное признание: «Я всегда хотел доказать самому себе, что существую, что я – это я, а не покойный брат». Возможно, именно нависший дамокловым мечом над детским бессознательным неумирающий облик умершего сделал его упрямым и экзальтированным эгоистом, без каких-либо угрызений совести совершающим поступки один ужаснее другого. Сальвадор вообще не переносил и мысли о ком-нибудь другом или чьих-либо чувствах, так же ненавистных ему, как и запрет совершать что-нибудь сумасбродное. «Я писался в постель чуть ли не до восьми лет – только ради своего удовольствия… Как-то вечером я до крови исцарапал булавкой щеку моей дорогой кормилицы – только за то, что лавка, куда она меня водила покупать мои любимые лакомства, была уже заперта», – написал позже Сальвадор Дали в обескураживающих откровениях о себе.

Однако другая сторона семейного обожествления имела для избалованного мальчика более печальные последствия, ибо, как известно, детская жестокость не знает границ. Сверстники, гораздо более ловкие, приземленные и приспособленные к жизни, не только не воспринимали не умеющего контактировать с людьми Сальвадора, но и заставили его замкнуться в собственном мире – единственно приемлемой и приятной для обитания среде для существа, желающего слышать лишь собственный голос и явно не готового стать частью заурядного и ненавистно морального общества. Жалкие неполноценные контакты со сверстниками неизменно заканчивались обжигающими неудачами и неизменно стимулировали еще большую замкнутость Сальвадора в собственном мире.

Нельзя сказать, что мальчик не переживал отвержение себя детским окружением, о чем ярко свидетельствуют запечатленные им наполненные отчаянием и тревогой одинокого изгоя, видения юного периода жизни (как, кстати, и сам факт таких четких воспоминаний). К этому, пожалуй, стоит добавить и выводы ряда исследователей относительно сексуальной неполноценности Дали. Единственным способом жить для Сальвадора оказался уход во внутренний мир грез и героических мечтаний, где он всегда был победителем и замечательным героем. Именно отсюда берет начало навязчивое и непреодолимое желание что-то доказать всему остальному миру. Игнорирование Сальвадором Дали внешнего мира достигло таких катастрофических масштабов, что его внутренний мир практически безвозвратно вытеснил реальность, а возрастающая вера в собственную исключительность, последовательно и беспрерывно развивавшаяся с первых дней его жизни, позволяла противопоставить себя всему остальному человечеству. Любовь и ободрение в раннем возрасте сделали Сальвадора психологически защищенным от непонимания другими его собственного уклада мыслей – у ребенка отлично срабатывал защитный механизм вытеснения. Напротив, «борьба» с миром не только не была для него непосильным бременем, но и доставляла определенное удовольствие – предстать перед миром ярко выделяющимся оригиналом, способным на самый необузданный поступок, – это непрестанное желание сделало Дали патологически неизлечимой индивидуальностью, которую он сохранял на протяжении всей жизни и которая многое определила в его творчестве. Быть, но не как все, создавать, но не то же, что все! Это стало жизненной философией Дали, которую со временем дополнили основательные знания, конечно, полученные не в учебных заведениях, а в результате длительного внутреннего поиска, навязчивой потребности понять суть вещей, от которых его псевдоучителей отделяло поистине космическое расстояние.

Он бредил собственной гениальностью с детских лет! Уже в десятилетнем возрасте, чтобы выделиться из толпы, он совершал умопомрачительные и опасные прыжки с высоты. Иногда Дали прыгал в лестничные пролеты – он готов был подвергнуть себя смертельному риску ради привлечения внимания к своей персоне, и этом было что-то патологическое. Живя во внутреннем мире, он нуждался в доказательствах внешнего и с юных лет рассматривал его исключительно как аудиторию. Это стало ранней неестественной, но очень действенной формой самореализации. При этом Сальвадор мало беспокоился по поводу своего безнадежного отставания в школе (придя в школу, он умел лишь назвать буквы алфавита и написать собственное имя), а еще больше он привык к отчуждению. Даже тот факт, что он стал второгодником, нисколько не поколебал уверенности Сальвадора в собственной исключительности, и он так же, как и прежде, продолжал бредить своей мессианской ролью короля-гения. «Он настолько закоренел в умственной лени, что это делает невозможным любые успехи в учении» – таким было заключение учителей, заставлявшие всхлипывать родителей Дали, но отнюдь не трогавшие его самого. Вспоминая об одноклассниках, он отмечал, что «не играл и даже не разговаривал с ними». Продолжая неутомимые путешествия по загадочному саду собственного воображения, мальчик не желал впускать туда никого; что же касается учебы, то он, ненавидя какие-либо умственные усилия, укладывающиеся в некую сомнительную логическую схему, раз и навсегда поставил на ней крест.

Однако не признавать учебы в любом виде не означало для юного Дали не признавать знаний или, лучше сказать, сладостных мук познания. В поисках места уединения Сальвадор уговорил мать выделить ему прачечную под обустройство «мастерской» по собственному усмотрению. Под самой крышей дома, в умиленных наслаждениях полным одиночеством и в борьбе с желанием выскочить на шумный детский гомон на улице он создал свой непостижимый и экзотический мир. Мир одинокого короля, безнадежно больного нарциссизмом. Отец как-то подарил ему подшивку журналов об изобразительном искусстве, что, к его удивлению, дало первый ощутимый толчок к приобретению всеобъемлющей магической идеи.

Вообще же, роль родителей в становлении Дали была уникальной – они никогда открыто не препятствовали каким-либо действиям сына, а подсознательные попытки влияния на него служили еще большим стимулом для развития непредсказуемой фееричности и плодовитости будущего художника. Их ослепительная любовь была настолько бесконечной, что если и не поощряла немыслимую извращенность сына во всем, то, по меньшей мере, полностью оправдывала ее. Скорее всего, именно позиция родителей в начале жизненного пути Сальвадора Дали сделала возможным решительный поход против правил и обеспечила возрастание в геометрической прогрессии нонконформизма, родившего агрессивную личность, способную достичь настоящего успеха. Мать мастера удивительно выделялась образованностью и страстью к чтению – не исключено, что именно ее одержимость книгами дала мальчику повод заглянуть в богатую семейную библиотеку. Именно мать, когда вручила мальчику альбом для переводных картинок и вырезала для него животных, первой попыталась открыть колоссальную всепоглощающую мощь магического мира живописи. И отец, при всем его внутреннем сопротивлении необъяснимым порывам сына, сделал свой вклад в формирование художника, обеспечив ему учебу в Резиденция де Эстудьянтес.

Сальвадору, одержимому необыкновенной манией величия, нужна была достойная идея – находясь во власти бесконечных умопомрачительных мечтаний, он создал свой героический образ, ради сотворения которого готов был терпеть муки лишений. Он почти ненавидел «дебильных детей, которые выучат все, что пожелаешь», и это больше была ненависть не к людям, а к обезличиванию. Будучи восьмилетним затворником, Дали понял, что сила личности – в отличии от большинства, а еще лучше – от всего человечества, и мощь интеллекта – в том, чтобы заставить мир признать твои отличия, пусть даже порочные и гнусные, как знаки новаторства и высшего понимания мира. (Например, лишь только для того, чтобы отличаться от сверстников, Дали, будучи юношей, отпустил волосы и бакенбарды.) Живопись как идея как нельзя лучше вписывалась в эксцентризм Сальвадора Дали и давала ему полную свободу воспроизведения навязчивых фантазий, избавиться от которых он был не в состоянии.

Не без подражания известным картинам в восьмилетием возрасте Дали начал рисовать на крышках шляпных коробок, которые торжественно развешивал на стенах своей «мастерской». Следующим толчком к превращению живописи в идею стала поездка в деревенское имение семейства Пичот, глава которого был настоящим художником-импрессионистом. Восприимчивый и впечатлительный рассудок мальчика яростно впитывал не только нарисованное, но и цвета, приемы написания и сами иллюзии. Нарисовав однажды оригинальным способом на старой двери горсть вишен, Дали добился наивысшей похвалы господина Пичота, что подтолкнуло его называть себя Художником. Интересно, что отец Сальвадора, внутренне противясь неестественным, по его мнению, художественным порывам своего сына и заставляя его посещать колледж:, все же снабжал юное дарование всем необходимым для развития художественных наклонностей и продолжения занятий живописью. Сам же Сальвадор, неизменно оставаясь более чем посредственным учеником, тщательно изучал специальную литературу и с какой-то ожесточенной страстью поглощал книги семейной библиотеки. Не утруждая себя зубрежкой схоластических школьных правил, которые Сальвадор считал бесполезными, он, тем не менее, постепенно превращался в ревностного труженика художественной нивы: целыми днями юноша проводил над рисунками и картинами, не испытывая даже малейшей потребности прервать работу для игр или общения со сверстниками. Ему нравились творческие поиски, и он всегда отождествлял себя с великим первопроходцем и гением современности, независимо от того, что реально получалось на полотнах. Думая о себе как о самом значительном интеллекте, Дали передавал импульсы окружению, которому приходилось воспринимать его таковым или не воспринимать вовсе (последнее мало заботило самого Дали). Все же это было не пустым бахвальством, ибо Дали ДОЛЖЕН был соответствовать смоделированному собственному образу. Амбиции юноши уже с самого раннего сознательного возраста подкреплялись просто потрясающей работоспособностью, вызывавшей благоговение окружения и беспокойство родителей. Даже смерть обожаемой им матери вызвала в нем мстительные чувства – с ощетинившимся сердцем и неугасаемым пренебрежением к миру, он, едва проснувшись, хватал кисть, чтобы не выпускать ее до самого вечера. Все, происходящее в мире, его болезненная восприимчивость направляла внутрь – даже смерть матери он интерпретировал как яростный вызов судьбы лично ему.

Многие исследователи творчества Дали уверены, что роль отца была двойственной. Например, во многом поведение мальчика объясняется отцовским отчуждением: Дали считал, что был обделен отцовской любовью, которая предназначалась его умершему брату. И не важно, действительно ли Дали-отец плохо относился к сыну или это был плод его нездорового воображения – этим определялось его поведение. Более того, это поведение закрепилось еще до того, как Дали сумел стать известным художником, а его безумные выходки привели к тому, что отец отрекся от сына, когда последнему исполнилось двадцать пять. Это при том, что Дали подражал отцу и восхищался им, принося ему многочисленные страдания! Довольно символичным для становления Дали был тот факт, что книга последователя обожаемого им Зигмунда Фрейда – Отто Ранка – о травме рождения и отлучения от груди явилась едва ли не букварем для воспаленного сознания будущего художника. Кстати, библиотека отца, к которой он прикоснулся в довольно раннем возрасте, сыграла значительную роль в его становлении. Как утверждают биографы, юноша проглотил все книги, которые попались ему под руку. В так называемый универсальный набор книг, оказавших наибольшее влияние на становление гения, вошли, прежде всего, Вольтер и Ницше, а философия Канта и Спинозы, равно как и откровения других искателей ответа на главный жизненный вопрос, просто потрясли его и не могли не оказать влияния на будущий выбор пути и способ становления.

Работоспособность и Воля становятся определяющими внутренними стимулами молодого человека. Если он сумел выделиться эксцентричными выходками в детстве, то сумеет выделиться и необъяснимыми, но захватывающими образами своих полотен! Дали был готов к самой жестокой и изнурительной борьбе, но не к тому, чтобы принять чью-то точку зрения.

Уже перед поступлением в Мадридскую Академию изящных искусств в возрасте двадцати одного года Сальвадор достиг таких заметных успехов, что его дальнейший выбор практически ни у кого не вызывал сомнений – даже отец, жаждавший увидеть сына профессором, смирился с тем, что Сальвадор будет художником. В своем дневнике честолюбивый и терпеливый родитель отметил, что Сальвадор почти все время проводит за рисованием картин, которые потом отправляет на различные выставки, а его ранний успех уже «превзошел все отцовские ожидания». «Даже если мой сын не станет профессором, меня достаточно убедили окружающие, что его творческая направленность – не ошибка». Эти признания стареющего скептика более всего свидетельствуют о том, что в двадцать один год Сальвадор Дали был полон решимости стать художником. И если его близкие также уверовали в возможность Сальвадора пользоваться таким ремеслом в качестве профессии, то сам юноша знал – он будет великим художником. Пока еще эта вера ни разу не подводила его. Однако оценки творчества молодого Дали весьма противоречивы: если в школе на уроках рисования ему якобы предоставляли полную свободу, то даже за время пребывания в художественной академии он «ничего не создал и ничего не изобрел». В то же время вовсе не случайным кажется замечание известного испанского поэта Фредерико Гарсиа Лорки (в «Оде Сальвадору Дали»), который был близким другом молодого Сальвадора Дали, о том, что «его краски столь же незрелые», как и он сам, но что он готов превозносить «твердую волю» Дали. Это серьезное признание, подтверждающее, что Дали самоотверженно работал, а не только занимался непристойными выходками, как может показаться на первый взгляд человеку, впервые прочитавшему его биографию.

Самолюбие и тщеславие Дали не знали границ, но они не ослепляли его. Если он и отвергал одних учителей, то все же настойчиво искал других. Искал страстно, напряженно, как ищет человек на грани безысходности. Главное – он знал твердо и четко, чего он хочет. Он хотел быть великим художником и готов был умереть, но выполнить задуманное. Фанатичная одержимость, помноженная на знания, получаемые на лету буквально со всех сторон, да удивительная наблюдательность, развитая благодаря чрезмерной интровертованности и сознательной абстрагированности от внешнего мира, безответственному погружению во внутренний мир, сделали свое дело – разрушитель всего окружающего возжелал преобразовать неполноценный современный мир. А может быть, просто что-то доказать его равнодушным обитателям…

Билл Гейтс

«Я прочел о Наполеоне больше, чем кто бы то ни было; я прочел все, что мог, о Леонардо да Винчи и Франклине Рузвельте».

Билл Гейтс

(родился 28 октября 1955 года)

Для обывателей программист-миллиардер Билл Гейтс, достигший колоссальных успехов, даже не имея высшего образования, – воплощение сказочной мечты, непонятный и загадочный феномен. Для исследователя глубинных причин успеха – неизбежный результат долгих и кропотливых усилий одержимого человека, сосредоточившегося на единой идее.

Влияние этого человека на развитие цивилизации является бесспорным и глобальным: к концу XX века операционные системы Windows, разработанные Гейтсом и его помощниками, были установлены на 90 % всех персональных компьютеров планеты. Вряд ли он сознательно стремился к такому результату с юношеских лет, когда начал общаться с электронными вычислительными машинами, но в основе действий разработчика компьютерных программ была устойчивая мотивация создать нечто бесподобное – такое, чего еще не было и что является лучшим. Более того, создать это первым, что, пожалуй, является определяющим в мире безумных скоростей и жестокой конкуренции.

Основой устремлений любой личности, способной раскрыться для себя и всего остального мира, всегда неодолимое желание быть первым и лучшим и наряду с полным отсутствием жалости к себе делали больше, нежели громкое образование, именитые учителя и подаренные возможности. Билл Гейтс может считаться образцом отношения к себе, поскольку сумел научиться воспринимать изумляющий масштабами труд как большую бессрочную игру. Он всегда ощущал себя лишь участником азартной замысловатой партии; деньги же оставались только свидетельством признания обществом достижений.

Но даже если бы он не достиг статуса самого богатого человека в мире, его отношение к созданию компьютерных программ вряд ли бы изменилось. Он сумел бы занять позицию одного из самых узнаваемых людей в мире конца XX – начала XXI века. Появление преуспевающего бизнесмена и одновременно гения программирования – человека, готового терпеть любые лишения и неудобства ради хотя бы маленького шага вперед, – является, прежде всего, убедительным подтверждением закономерности того, что последовательные и настойчивые действия открывают любые двери, а границам человеческих возможностей нет предела. Успех Билла Гейтса подкупает не только тем, что, начав с нуля, он достиг уникальных результатов в программировании и стал миллиардером. Еще более важными представляются шаги этого человека после преодоления отметки всеобщего признания. Например, уход с административного поста созданной им корпорации-монстра «Microsoft», начало масштабной благотворительной деятельности и некоторые другие. Все это является свидетельством творческого духа, нацеленного на созидание и способного не быть ослепленным никакими формальными составляющими успеха, прежде всего деньгами и признанием.

Трудно сказать, был ли Билл Гейтс необычным ребенком, но его склонности к математике, поразительную память и разносторонние интересы отмечали все, кто знал его в детстве. Живя в людном Сиэтле на западе США, мальчик во многом ориентировался на жизненную позицию родителей, которые были признанными в узком мире юриспруденции авторитетами. Отец Билла был известным в городе юристом, мать будущего гения программирования была учительницей. Те, кто был вхож в семью Гейтсов, не отмечали ничего необычного. Говорили, что именно матери Билл обязан потрясающей страстью к познанию нового и необычной для маленького мальчика любовью к книгам, стимулирующим воображение. Впрочем, нельзя не отметить один важный штрих, заметно повлиявший на восприятие Биллом Гейтсом любой человеческой деятельности: его отец был профессионалом, и мальчику с ранних лет внушили, что человек, за что бы он ни брался, должен быть признанным знатоком своего дела – только в этом случае он добьется уважения окружающих.

Достаточно высокий социальный статус родителей и поглощение в юношеском возрасте огромного количества биографий великих людей не только развили в Билле Гейтсе чрезвычайную самооценку, но и стимулировало поиск такой модели жизненного уклада, которая позволила бы ему реализоваться как личности. Стоит признать, что он рано достиг высокого уровня самоактуализации, и первопричиной этого оказалась именно семейная атмосфера, стимулирующая влечение к достижениям в принципе. Развитая и неугасаемая с годами страсть к изучению биографий выдающихся людей в значительной степени способствовала развитию высокой мотивации к успеху. С такой же тщательностью, как геолог исследует породу, он проанализировал каждый штрих биографии Наполеона. Но не только жизнь великого корсиканца интересовала Гейтса: он проводил собственный детальный анализ в поисках закономерностей побед известных политиков, государственных деятелей, изобретателей. Построение жизненных стратегий успешными людьми стимулировали Билла подумать и о своем предназначении в жизни.

Уже в юношеском возрасте знакомые Гейтса отмечали его достаточно высокий интеллектуальный потенциал. Но этому потенциалу еще надо было найти применение. Поскольку, отдавая дань справедливости, стоит заметить, что способных детей, подобных Биллу или даже превосходящих его в талантах, в каждой школе можно отыскать великое множество. А родители, любя единственного сына (и второго ребенка) ровной постоянной любовью, не определили его жизненной ориентации и не предложили ему идею, которой он мог бы воспользоваться.

Идея неожиданно нашлась. Как ни странно, но первый серьезный импульс дала частная школа, которую посещал Билл Гейтс. А зародыш глобальной идеи появился благодаря распространению в мире бизнеса новых электронных машин, начинающих играть все большую роль в жизни человека второй половины XX века. Когда юноше было четырнадцать, руководство школы решилось на новаторский шаг – отыскать средства и предоставить ученикам возможность ознакомиться с многообещающей технической новинкой. Этот факт изменил всю будущую жизненную стратегию Билла Гейтса.

Итак, в четырнадцатилетием возрасте, учась в восьмом классе, Билл впервые увидел огромную вычислительную машину под названием компьютер. Он настолько увлекся программированием, что стал посвящать этому все свободное время. По всей видимости, сначала это была просто захватывающая игра, мотивированная жаждой познания неизвестного и яростным мальчишеским стремлением быть первым. Билла и еще нескольких юношей подхлестывало и отсутствие знающих учителей: то, что является недостижимым для большинства окружающих, но покоряется тебе, имеет величайшую ценность и в твоих глазах, и в оценках окружения. Именно так все начиналось у маленьких компьютерных гениев. Прилагая безумные усилия и самостоятельно осваивая машины, они рыскали в поисках любой новой информации о них.

Еще более показательным штрихом в биографии Гейтса оказалось самостоятельное решение проблемы с доступом к компьютерам, после того как школа по экономическим соображениям отказалась от предоставления ученикам возможности изучать новые машины. В какой-то степени это был переломный момент, и вполне можно утверждать, что Билл Гейтс и его товарищ Пол Аллен прошли сквозь испытание фрустрацией. Чем недостижимее казалась вычислительная машина для двух увлеченных школьников, тем изощреннее становились их подходы к решению задачи. В конце концов они убедили серьезную компанию в том, что способны помочь усовершенствованию компьютеров. Кстати, примечательно, что еще будучи школьниками, они выступили не в качестве физических лиц, а создали прообраз собственной компании, которая и подписала соглашение с компьютерным производителем. Ранняя самостоятельность способствовала не только взрослению, но и поиску неординарных решений, позволяющих школьникам вести дело на равных со взрослым миром бизнеса.

Пристальный взгляд на юность Гейтса вынуждает обратить внимание на еще два принципиальных фактора в процессе формирования личности этого человека. Во-первых, он не был здоровяком в физическом смысле и не мог рассчитывать на лидерство в кругу сверстников по силовому критерию. Это, вкупе со сложностями добычи какой-либо информации о программировании, усиливало стремление преодолеть фрустрацию на пути к значимости в своей среде, что всегда немаловажно для юных молодых людей. Это подтверждают некоторые подробности из его школьной жизни. Так, утвердившись в школьной среде как знаток программирования, Билл разработал расписание для школы. А несколько позже, ради развлечения, даже создал программу, благодаря которой он в определенный момент школьного курса был единственным мальчиком среди наиболее привлекательных сверстниц. Если бы юный Гейтс был лишен возможности демонстрировать свое превосходство в знании компьютерного программирования, вряд ли он стал бы отдавать дни и ночи этому делу с таким пылом. Во всяком случае, в школьном возрасте. Но компьютерное программирование не только было интересным само по себе, но и открыло уникальные возможности приобрести авторитет в среде сверстников. Поэтому оно всецело завладело вниманием Билла.

Конечно, позже любовь к программированию стала подкрепляться более серьезными стимулами, например возможностью зарабатывать деньги, работая наравне со взрослыми программистами. Чутье подсказывало Гейтсу: будущее компьютера более глобально, чем могло показаться американскому обывателю в 1970 году. Впрочем, это было вовсе не чутье. Скорее точный анализ, в основе которого находилась жесткая логика и понимание направления развития современного мира, десятки книг и технических статей, а также часы раздумий. Что же, вправе спросить читатель, никому другому, кроме Билла Гейтса, не приходило в голову, что компьютеры могут так перевернуть наш привычный добрый мир? Полагаем, над этим задумывались многие. Но успех Гейтса был предопределен по другим причинам. Во-первых, он оказался человеком действия: все, о чем думал, тут же делал реальностью. А во-вторых, он приступал к активным действиям тотчас, не позволяя откладывать решение задачи ни на минуту. Позже Гейтс докажет, что оперативность анализа ситуации и принятия решения является определяющим в мире, где новая информация облетает планету за считанные секунды. Наконец, в-третьих, Гейтс и Аллен научились преодолевать расстояние длиной в задачу на одном дыхании, как спринтер преодолевает стометровку. А многократное повторение этого действия позволило компаньонам надолго стать лидерами в этой области. Находясь у истоков развития нового информационного мира, Гейтс сам оказался орудием преобразования мира, и это дало ему в руки неоспоримые козыри.

Итак, знания и решимость Билла постепенно выстроили идею, следуя которой он должен был превратить знания и приобретенные навыки в перспективное будущее. Было бы наивным думать, будто бы все было гладко на начальном этапе дружбы с чудесными машинами. Однажды, работая на одну из компаний, Билл неожиданно влез в запретную зону. Его лишили возможности общаться с компьютером. Когда он нашел другую щель, чтобы добраться к фантастической машине, то опять не удержался и внедрился в тщательно защищаемую зону сети. Его снова отлучили от компьютера. Наконец, подвергаясь влиянию отца и его окружения, Билл на время забросил свои компьютеры и стал готовиться к поступлению в колледж. Но к тому времени они с Полом уже были хорошо известны в сфере компьютерного программирования, и теперь уже их отыскивали фирмы, которые нуждались в мастерах подобного плана. Трудно ответить на вопрос, почему молодые люди, к тому времени ставшие неразлучными компаньонами, пытались всякой своей работе найти коммерческую основу. По всей видимости, главная причина в сформированном в американском обществе менталитете относительно того, что именно деньги являются мерилом успеха человека. Но так же верно, что деньги не стали самоцелью ни для Гейтса, ни для Аллена, которые в работе дополняли друг друга. С другой стороны, зарабатывая солидные суммы на компьютерном программировании в столь раннем для бизнеса возрасте, они утверждались и поднимались на одну ступень со взрослыми. А также подтверждали своим близким перспективность избранного направления.

Так, разработка программы для контроля дорожного движения в Сиэтле в один год принесла им 20 тысяч долларов. Но главным успехом оказалось приглашение в крупную компьютерную фирму TRW, которая сама разыскала парней, уже ставших известными программистами. Впервые работая по найму и завершая учебу в школе, Билл уловил, что формальное образование мало что значит в жизни, но в то же время признанные программисты того времени поощряли своих молодых коллег к получению специальных знаний, которые приобретали с каждым годом все больший и больший вес. Колоритность и внушительность атмосферы программирования наталкивала на мысль, что это область будущего и что она сулит нечто значительное – такое, что еще скрыто завесой тайны от невооруженного взгляда. Знакомство с Джоном Нортоном и многими другими энергичными исследователями новой, почти неведомой человечеству области, заставило молодых людей поверить, что в программировании сделаны лишь первые шаги. Все это помогло прорасти семени, полученному в частной школе Сиэтла, которое под воздействием собственных усилий и опытного окружения начало трансформироваться в глобальную жизненную стратегию.

Но было ли определение Билла Гейтса случайным? Ни в коем случае. Он двигался осознанно и целенаправленно, и тщательно продуманные последовательные шаги привели его к важному решению посвятить жизнь программированию. В унисон Гейтсу действовал и его друг Пол Аллен, сыгравший заметную роль в его жизни. Кроме того, оба товарища-компаньона, насквозь пропитанные коммерческой атмосферой своего времени и своей среды, на ходу получали необходимый опыт ведения бизнеса и оттачивали деловую хватку. Это было одним из необходимых условий выживания в условиях отдельно взятого государства и времени, и в том числе выживания творческого начала в их общей деятельности. И не стоит сомневаться, что именно творческие струны были основой инструмента, созданного из двух родственных душ, движимых фанатическим желанием быть первыми и лучшими.

Пожалуй, наиболее трудным самостоятельным решением в раннем периоде жизни Билла Гейтса стал отказ от учебы в престижном Гарвардском университете, на юридический факультет которого он все же поступил. Наверное, это произошло «по инерции» – он не мог решиться разочаровать родителей, да и сам еще не был окончательно уверен в возможности карьерного роста без образования. Но когда Гейтс увидел, каких сумасшедших темпов набрало развитие компьютеров, он понял: если помедлит хотя бы год, компьютерное мастерство станет увлекательной историей для его внуков. Появление первого персонального компьютера просто ошарашило Билла, как электрический разряд невероятной силы, который прошел через его мозг. Отбросив все в сторону, он тотчас вместе с неразлучным Полом приступил к адаптации компьютерного языка к новой машине.

Из поля внимания двух неудержимых в своей страсти людей было вычеркнуто все, что существовало за пределами компьютерных технологий. Они ввязались в потрясающую умопомрачительную гонку: в течение нескольких недель почти беспрерывных поисков по ночам и между занятиями в университете было совершено почти фантастическое – адаптация компьютерного языка Бейсик к новому компьютеру, которого они даже в глаза не видели. Они ориентировались лишь на техническое описание в журнале! Скорость и качество стали определяющим критерием успеха в конце XX века. Гейтс и Аллен сумели объединить творческий поиск, технические достижения и бизнес. Опасения угроз со стороны конкурентов стимулировало молодых людей действовать на пределе своих творческих и физических возможностей. Компания, разработавшая новый мини-компьютер, была готова подписать договор. Всего через полгода такие известные в стране компании, как «Дженерал Электрик», «Эн Си Ар» и «Ситибэнк», купили улучшенную версию Бейсика, разработанную Гейтсом и Алленом. Еще более любопытно, что написанная юными компьютерными мастерами программа в следующие шесть лет была непревзойденной на рынке.

Важность успеха программы для персонального компьютера Altair заключалась для Билла Гейтса прежде всего в том, что он убедился в правильности и перспективности выбранного пути, а также в жизненности разрабатываемой идеи. Теперь можно было двигаться дальше. Как и следует современному деловому человеку, он с присущей истинным завоевателям успеха агрессивностью двинулся дальше. Двадцатилетний бизнесмен и программист снова проявил завидную дальновидность – он создал первую в мире компанию по обеспечению программами персональных компьютеров. Компанию, которой суждено было на долгие годы завоевать мир. В 1975 г. родилась «Microsoft», ставшая фундаментом глобальной идеи и одновременно первым шагом в реализации Гейтсом победного шествия по планете.

И до, и после создания «Microsoft» Гейтс был верен правилу: отдаваться только одному делу, и отдаваться ему до конца. Поэтому, приняв стратегическое решение, он тотчас отказался от игры на два фронта – оставил университет. Это был своеобразный Рубикон, за которым уже не было пути назад и возвращения в мир без компьютера. Несмотря на недоумение родителей, для молодого Гейтса все уже было решено: им полностью завладела идея – добиться успеха в компьютерном программировании и создать нечто уникальное. Он чувствовал превосходство и был намерен им воспользоваться.

Владимир Ленин

«Сам Ленин, конечно, человек исключительной силы… Человек талантливый, он обладает всеми свойствами «вождя», а также необходимым для этой роли отсутствием морали и чисто барским, безжалостным отношением к жизни народных масс».

Алексей Горький о Ленине

(22 апреля 1870 года – 24 января 1924 года)

За последние десять-пятнадцать лет отношение общественности к Владимиру Ульянову-Ленину серьезно изменилось, развеялся миф о герое-мученике мрачно-героического периода, превратив его скорее в фигуру одиозную, нежели в создателя нового общественного порядка. Все же, отдавая дань объективности, нельзя отрицать, что Ленин не просто оказал потрясающее влияние на развитие одной страны, и даже Европы, а практически он изменил ход мировой истории. Нельзя также отрицать, что магическое влияние этого талантливого и сверхорганизованного фанатика создало невероятное по величине и преданности течение последователей новой коллективной идеи. Даже сама ленинская идея стала именем собственным и называется ленинизмом, а ее создатель получил то, чего жаждал, – неограниченную власть своего интеллекта над сознанием гигантской массы людей. До сих пор образ Ленина является символом прокоммунистических движений, а в некоторых странах он даже служит заменителем сильной личности в коммунистической партии, возбуждая во время выборных кампаний воображение электората и стимулируя его отдать свои голоса за коммунистическое движение. Именно благодаря Ленину и через почти 160 лет после написания Марксом и Энгельсом знаменитого «Манифеста Коммунистической партии» «призрак коммунизма» все еще «бродит» по планете. Все это, а также девяностолетнее победное шествие сформированного Лениным коммунистического идеала и такой же период идолопоклонничества самому Ленину позволяют назвать его человеком, не только принесшим свою жизнь в жертву идее, но и достигшим высшей власти над другими людьми, а значит, вкусившим плоды успеха. Кроме того, он наполнил свою собственную жизнь смыслом и не упустил возможности победить… Наконец, главное – есть все основания полагать, что Ленин искренне верил в конструктивность, верность своих устремлений и в то, что исполнение его плана принесет облегчение многим и многим тысячам обитателей планеты. Подтверждением этому служит наличие и сегодня многих тысяч людей, свято верящих в праведность ленинских принципов. Несмотря на тиранию, у истоков создания которой он стоял…

Детство Владимира Ленина определило не только организационный уклад всей его будущей жизни, но и в силу созданной в семье атмосферы свободы и творчества обеспечило будущего вождя большевиков солидными знаниями, которые он употребил для борьбы за идею. Однако вовсе не знания были главным багажом, вынесенным из детства. Владимир не мог пожаловаться на недостаток материнской любви, напротив, глубокие материнские чувства и ее поддержка сделали из него непримиримого эгоиста и чрезвычайно уверенного в себе себялюбца. Благодаря поощрению со стороны родителей и учителей он легко развил в себе не по возрасту удивительный уровень тщеславия, а с ним поднял на непомерную высоту и планку собственных притязаний. Следствием этого стала и рано проявившаяся нетерпимость к любому инакомыслия. В итоге в сумме со знаниями, полученными в детстве и юности, прочные и теплые отношения внутри семьи сформировали в юноше такую высокую самооценку, что не сумей он параллельно воспитать в себе титаническую волю, направляемую на самоорганизацию, его жизнь могла бы стать серией глубоких травм и разочарований. Родители справедливо усматривали в развитии воли противовес амбициям, потому всячески либо стимулировали, либо обходили молчанием проявление твердых и даже яростных черт. Мать сохраняла спокойствие даже в тех случаях, когда выходки сына были экстраординарными. Биографы Ульянова упоминают и крайние проявления необузданного характера в юношеском возрасте. Например, когда в порыве охватившего его исступления юный Ульянов сорвал с себя нательный крестик и, яростно швырнув на пол, долго топтал его.

Но именно появлению неиссякаемой воли, твердости и развитию непримиримого, порой просто непоколебимого характера Владимир Ульянов обеспечил себе будущее восхождение к вершинам неограниченной власти.

Немалую роль в становлении личности Ленина сыграла его мать. Имея весьма высокий для русской глубинки уровень гуманитарного образования, она сумела создать внутри многодетной семьи особый одухотворенный мир и атмосферу высокого организационного порядка. Вообще привычка к исключительному порядку и редкий, даже необычайный для русского педантизм (хотя в жилах Ленина текла не только русская кровь, но также немецкая, шведская, еврейская и калмыцкая) во многом определили восхождение Владимира. Сначала в области знаний, что дало мощный толчок к зарождению идеи, а позднее в союзе с волей это превратилось в сознательную движущую функцию мозга, впитавшего в себя непонятную для обычного человека паралитическую логику. С раннего возраста дети получили фундаментальные языковые знания, неплохо разбирались в литературе, логике и истории. Причем отличительной особенностью семейного организационного уклада были присутствие конкуренции, игры и абсолютная свобода поиска, что стимулировало как самостоятельность устремлений, так и сами импульсы неистового желания доказать превосходство своего выбора. Главное, родители сумели привить практически всем детям желание познавать и преобразовывать окружающий мир, а также способность принимать ответственные решения, даже такие, которые связаны со смертельным риском. Именно семейная атмосфера глубоких поисков и самореализации определила неудовлетворенность существующим миром, а окружение всех членов семьи неподражаемым ореолом самобытности и исключительности подталкивало их к активным попыткам испытать себя в действии. Но скорее всего, это с самого начала не было бескорыстным желанием преобразовывать мир ради самого преобразования – беря во внимание ожесточенную психологию и эгоцентричный демонстративный темперамент самого Владимира Ульянова, хочется сделать вывод, что идея преобразования мира родилась в нем из осознания способности совершить это, а значит, была направлена внутрь себя, на удовлетворение воли к власти.

Взаимная любовь между Владимиром и его матерью была такой крепкой, что он на протяжении всей ее жизни чувствовал ее почти слепую и безоговорочную поддержку, а когда за год до Октябрьского переворота (или революции, как назвали советские историки приход к власти большевиков) он получил извещение о смерти матери, пережил серьезный душевный кризис. Страстное ободрение матерью всего, что делал молодой Ульянов, ранняя смерть отца и внезапная казнь старшего брата сократили период его и так далеко не безоблачной юности и рано сделали взрослым, самостоятельным, ответственным практически за всю семью и не по годам серьезным, еще больше выделяя целеустремленность среди других качеств его самобытной личности. Фактически с самого детства Владимиру приходилось предпринимать дополнительные умственные усилия, что не могло не сказаться на его способностях – к совершеннолетию он значительно превосходил сверстников в знаниях, силе духа и готовности действовать. Последнее было самым значительным достижением периода детства и юности. Воля, ответственность и готовность к действию стали основными качествами, сознательно и интуитивно приобретенными в периоде формирования личности. Именно эти качества стали главными составляющими в многолетних боях за влияние, и именно они позволили Ульянову-Ленину одержать победу в борьбе за власть. Что же касается формального школьного образования и академических знаний, то Владимир Ульянов не потому был отличником, что учился и воспринимал школу серьезно, а напротив, потому что многовекторность и широта его устремлений превосходила на несколько порядков школьные программы. Поскольку общая академическая подготовка в школе русской глубинки была поверхностной и не предполагала фундаментальных знаний, освоить предметы, выходящие за пределы гуманитарных интересов Ульянова, было несложно. Кроме того, не стоит забывать, что отец Владимира Ульянова был дисциплинированным директором всех народных училищ губернии, что, с одной стороны, требовало от его детей «не ударить лицом в грязь», а с другой – давало им некие психологические преимущества над сверстниками. Способность отбрасывать ненужное и фильтровать предлагаемые знания – удел не многих восприимчиво талантливых личностей, который был присущ молодому Ульянову и позволил продвигаться практически в одном направлении без явных временных потерь. А благодаря трагическим событиям юности рано сформировалась и его самодостаточность, а также убежденность, что людские массы есть всего лишь строительный материал для сильного архитектора.

В семье, кроме того, развилась и господствовала атмосфера радикализма во всем. Она пропитала все естество будущего вдохновителя революционного переворота, и уже в юности оно было до краев наполнено мятежной проникновенностью – основой так удивлявшей всех эмпатии (подсознательного восприятия эмоций другого человека). Если Владимир брался за что-то, то отдавался этому до конца, возбуждая каждую клеточку своего полностью управляемого организма. Проникновенность и переживание идеи он довел до такого уровня, что без труда подавлял даже физические инстинкты. Почти таким же по характеру был и его старший брат Александр, примкнувший к террористическому крылу революционной организации. И очевидно, лишь его казнь после неудачного покушения на монарха (Владимиру было в тот момент семнадцать лет), оказавшая трагическое воздействие на всю семью, заставила самого Владимира действовать более осторожными методами и опираться на более глубокий расчет и знания психологии масс. Но зато как бы по наследству Владимиру досталась идея старшего брата: захват власти и изменение мирового порядка как глобальная жизненная цель импонировали неестественно импульсивному и всегда готовому к продолжительным и часто рискованным действиям Владимиру. Только теперь изобретательный и расчетливый ум Ульянова ловко закамуфлировал внешние проявления идеи и приспособил, адаптировал к ней не только желания самого народа, но и некоторые гуманитарные науки, что он отразил позже в своих трудах. Интересно, что у будущего создателя нового общественного порядка рано начала прорываться наружу готовность бесконечно жертвовать огромными массами людей ради приближения своей главной мечты. Так, уже в двадцать один год он пришел к неожиданному и бесстрастному выводу о пользе голода для крестьянства, поскольку, «разрушая крестьянское хозяйство, он одновременно разбивает не только веру в царя, но и веру в Бога».

Радикализм Владимира Ульянова также находил проявление уже в ранней юности – именно тогда он выработал жесткость своих позиций, сыгравшую невероятную роль в будущем. Именно тогда он осуществил четкое разделение окружающего мира на своих и врагов – отличительная черта непримиримых и безнадежных параноиков. Не менее показательным явилось и его исключение из Казанского университета – подтверждение неспособности в юные годы избавиться от навязчивого импульсивно-остервенелого желания действовать стремительно, энергично и немедленно. Его не менее фанатичное стремление в кратчайшие сроки овладеть колоссальными знаниями и жить по четко установленным самим собой законам, наряду с резким отбрасыванием, неприятием всего, что он определял как второстепенное, еще более четко показывает фатальное движение к цели, свойственное лишь фанатикам с гипертрофированной волей, способным подавлять не только чувства, но даже инстинкты. Это подтверждает и тот факт, что в юности Владимир был если не равнодушен к противоположному полу, то, во всяком случае, не тратил время на общение с девушками. Все было подчинено железной, нечеловеческой воле. Воля царствовала над всем в жизни Ленина и только воля двигала всеми его поступками. Отклониться даже на полградуса от мысленно разработанного курса он не позволял себе, хотя во время стремительного самообразования и поглощения наук четко сформированной жизненной стратегии как таковой еще не существовало.

Действительно, лишь смерть брата и подсознательное, почти соревновательное желание добиться на поприще борьбы за власть больших, чем он, успехов, создали зародыш идеи, ее же определенные формы Владимир разработал гораздо позднее, уже после исключения из университета за революционную деятельность, которую в то время он поддерживал, скорее еще неосознанно и эмоционально. Это подтверждает, прежде всего, отсутствие четких планов действий во время учебы в университете, что, вообще, не свойственно Ульянову-исполнителю какой-либо роли.

Большинство объективных исследователей уверены, что наиболее важным периодом для формирования жизненной идеи и, следовательно, определения всего дальнейшего пути Владимира Ульянова было время от исключения из университета до прибытия в возрасте двадцати одного года в Петербург для сдачи экстерном экзаменов в Петербургском университете. Сам факт более чем успешной сдачи экзаменов и допуск к работе адвоката свидетельствуют не только о признании исключительного интеллекта молодого человека, но и о безоговорочном и блистательном успехе его напористого и цепкого ума, сражавшегося самостоятельно. Более того, это еще раз доказывает тяжелым трудом развитую им самим способность самостоятельно синтезировать любые глыбы человеческих знаний без помощи каких-либо учителей, а с ним и верховенство самодисциплины Ульянова над всеми сферами жизни.

Что же касается идеи, то работы Чернышевского, Маркса, Плеханова, помноженные на стремительный поиск собственного исключительного пути, не заставили долго ждать – наполовину сформированная в семье и закрепленная смертью старшего брата идея безудержно прогрессировала. По сути, Владимир уже знал, что он будет делать, он лишь выкристаллизовывал стратегию и тактику жизненного пути. Год, проведенный в русской глубинке наедине с книгами и собственными бушующими страстями, определил дальнейшую жизнь Ульянова – он уже мысленно медленно перевоплощался в Ленина, того Ленина, от появления которого содрогнулась планета.

Людвиг ван Бетховен

«Искусство! Только оно одно и удержало меня. Мне казалось немыслимым покинуть этот мир прежде, чем я выполню того, к чему чувствовал себя призванным».

Бетховен, в Гейлигенштадском завещании

(16 декабря 1770 года – 26 марта 1827 года)

Жизнь Бетховена с точки зрения исследования причинно-следственных связей успеха является уникальным примером верховенства упорства и желания победить. Феноменальная воля этого человека позволила убедительно доказать, что возможности человеческого духа не имеют четких границ, а перешагнуть рубеж, за которым начинается гений, дано гораздо большему количеству обитателей планеты, чем принято считать в современном обществе.

Из всех известных имен, которые человечеству подарила музыка, имя Бетховена, пожалуй, вызывает наиболее сильные эмоции. Он прошел через самые жестокие страдания, на его долю пришлось гораздо больше горя, чем способен вынести один человек, его жизнь была окутана непроницаемой пеленой тоски. Может быть, поэтому его музыка, наполненная бесконечными личными переживаниями, оказалась такой проникновенной?!

В начале своего сложного жизненного пути этот отчаянный человек практически не имел шансов стать знаменитым музыкантом. Но он сумел вырасти до великого композитора, подарившего миру незабываемые творения. Позже Бетховена ждало еще одно испытание: находясь в зените славы, он потерял слух. Но он продолжал бороться до последнего и вопреки неизлечимой болезни вписал свое имя в летопись успеха – не только как великий музыкант, но и как стоик, поразительные способности которого черпать силы внутри себя вызывают уважение и изумление потомков. Скорее всего, в течение своей жизни Бетховен так и не испытал ощущения счастья. Может быть, за исключением тех коротких моментов, когда видел одухотворенные лица людей, услышавших его музыку. Мрачный и угрюмый отшельник, он взошел на пьедестал успеха и, безусловно, точно знал это. Все, что он получил взамен от судьбы за свой обескураживающий содержанием и глубиной труд, было умиротворение…

Родившись в семье придворного не слишком одаренного музыканта-пьяницы, возжелавшего (больше ради легких денег, чем вследствие высоких порывов души) сотворить из своего старшего сына «второго Моцарта», Людвиг ван Бетховен уже в раннем детстве испытал всю тяжесть жестокого обхождения и изнурительной муштры.

Именно из детства, которое оказалось просто периодом стремительного взросления, будущий гений вынес непримиримость к любым посягательствам на его свободу, именно тогда была рождена его надрывная и очень тонкая чувствительность, выносившая переживания о независимости и гордости, которые легли потом навечно на нотные тетради. Биографы музыканта указывают на то, что в детстве у Людвига практически не было друзей среди детей – он «жил и трудился, как взрослый», заплатив за успех в музыке всеми детскими радостями.

Но среди этого почти безумного, невыносимого своим чудовищным «взрослым» распорядком раннего периода жизни, часто наполненного обидами и переживаниями, было и несколько важных, едва уловимых моментов, резко повлиявших на всю дальнейшую жизнь музыканта.

Жестокий и непримиримый конфликт с отцом, тем не менее, сыграл очень заметную роль в становлении Бетховена. Растущая с годами взаимная неприязнь не только способствовала быстрому взрослению мальчика, но и предопределила его раннюю самостоятельность в принятии большинства судьбоносных решений. Несмотря на конфликт и осознанное отвержение сыном роли отца, насквозь пропитый и погрязший в долгах родитель, а позже и первый сравнительно серьезный музыкант-учитель Пфейфер, встретившийся Людвигу на жизненном пути, просто внушили мальчику, что он может и должен прославиться, потому что рожден гением в музыке. Этот мотив звучал повсеместно и настолько отчетливо, что о семилетнем Людвиге уже вполне серьезно говорили во всем небольшом Бонне. В таких условиях и самому мальчику было сложно не поверить утверждениям о своем большом будущем. Наконец, убеждение Людвига добиться успеха на музыкальном поприще подкрепил еще один его учитель и весьма знаменитый в Германии музыкант – Христиан Нефе. Будучи безусловным авторитетом в небольшом городке, последний не только развил в мальчике непреодолимую мотивацию высокого творчества, но и убедил, что лишь непревзойденный талант и умения могут защитить от посягательств сильных мира сего. В большой музыке таится не только великая радость творчества, в ней одновременно можно найти щит от язвительных стрел глупцов и негодяев – вот что усвоил Людвиг ван Бетховен, едва осознанно вступив в мир.

Он узнал ноты гораздо раньше, чем буквы алфавита, поэтому в какой-то степени дальнейшая жизнь музыканта была предопределена. Внушение в раннем детстве в большинстве случаев играет ключевую роль в самоопределении и формировании ценностной ориентации будущей личности, а общение со взрослыми солидными мужами, очень серьезно утверждавшими, что Людвиг обладает большим талантом и должен стать великим музыкантом, прочно засело в его голове на всю жизнь. Когда некоторое время спустя Бетховен прочитал о себе в местной газете довольно лестную заметку как о подающем надежды гениальном музыканте, его последние сомнения рассеялись окончательно. Хотя само сообщение было не чем иным, как плодом творческой гиперболизации репортера, оно дополнило уверенность мальчика в своей непревзойденности.

В большей степени окружению юный Бетховен был обязан пробуждением на редкость устойчивой мотивации: музыканты рано открыли ему глаза на рабское положение труженика муз в современном обществе и сумели убедить, что лишь великий музыкант, принадлежащий больше возвышенному искусству, чем низменному обществу обывателей, имеет право на голос. И именно взрослое влиятельное в мире искусства окружение настояло на визите Людвига к первому музыканту Европы – Вольфгангу Моцарту. Для юного, еще не окрепшего духом Бетховена, не раз испытывавшего унижения, это имело решающее и символическое значение одновременно.

Подход отца и его музыкального окружения к обучению все же отложил положительный отпечаток на упорстве и усидчивости молодого музыканта. Привычка работать с раннего детства по распорядку взрослого человека стала пожизненным правилом. Даже в те печальные детские вечера, когда его заставляли играть до полного изнеможения или закрывали в комнате наедине с нотами, в душе Людвига не пробудилась ненависть к звукам – он находил в их плавном и трепетном колебании гармонию и успокоение для загнанной души. Музицируя и все больше импровизируя, Людвиг забывался и невольно начинал создавать новые сочетания звуков, что стало первым шагом к большому целенаправленному творчеству. С музыкой в сердце он ожесточался против людской алчности и страсти к денежным знакам, ради которых и его родной отец готов был лишать общения сына со сверстниками. Интересно, что когда из-за тех же денег Бетховен-отец отказался от бредовой идеи создания «чудо-ребенка» – за выступления маленького Людвига просто мало платили – и перестал с немым садистским упорством истязать сына музыкальными упражнениями, Людвиг не бросил играть. Это занятие стало духовной и физической потребностью. В лоне таинственного переплетения звуков был другой мир, не просто отличный от реальности, а позволявший оторваться от действительности и получить неземное духовное наслаждение, бесконечный восторг и осознание, что он может нечто такое, что другим (даже музыкантам уровня отца) просто не дано уловить. Это все равно что оседлать безумную стихию, объездить дикого скакуна или почувствовать наяву свободное падение, в котором перед самым сближением с землей вдруг появляются крылья и уносят в следующую новую реальность. Музыка давала возможность забыться, и в этом для ущербного юноши была спасительная возможность найти нить полноценной жизни – такой, чтобы не потерять свою уже рожденную в муках творчества личность.

Позже общение в небольшом кругу авторитетных людей искусства, куда Бетховен был неожиданно допущен благодаря одному из своих взрослых друзей, развило в нем стойкую мотивацию и к глубоким смежным знаниям, желанию всесторонне познать истину и соответствовать интеллектуальному уровню своих собеседников. Имея лишь начальное образование и едва умея читать, он ощущал ущербное чувство духовной неполноценности, и такая ситуация вместе с реальным мотивом постигнуть то, что скрыто завесой тайн от большинства людей, стимулировала юношу лучше всяческих наставлений. Он пришел к книгам сам, и оттого понимание им литературы было более глубоким и целостным, а проникновение в мир книг – более яростным и стремительным. Дополнительным кнутом для Людвига оказалась катастрофическая нехватка времени: все свое дневное время он посвящал музыке, читать же и наверстывать пробелы образования приходилось поздними вечерами и во время коротких периодов отдыха. Зато молодой человек научился ценить каждую минуту, отныне его беспокоило каждое потерянное мгновение.

Будучи старшим сыном в определенно неполноценной семье, Бетховен испытал на себе всю тяжесть ранней ответственности, принесшей ему, кроме независимости, еще и чувство полной внутренней свободы. Так часто случается в семьях с отцами-алкоголиками, отцами-неудачниками и отцами, болезненно воспринимающими свои нереализованные возможности. Их сыновья либо становятся жалкими подобиями родителя, либо, вынашивая в ненависти и отвращении к нему свои гневные чувства, с яростным и непонятным окружающим остервенением устремляются к успеху. Для маленького человека нет более острого стимула победить, чем отвращение и презрение к собственному отцу, рождающие безумную страсть деятельности. Бетховену, рано окунувшемуся в серьезную взрослую жизнь, была ненавистна даже мысль походить на отца поступками и делами: в глубине души он презирал его за несостоятельность, за то, что он обрек его мать на жалкое нищенское прозябание, и, самое главное, за то, что он оказался неспособным реализовать себя как музыкант. Сам же Людвиг привык с самого детства упорно утверждаться каждый день и четырнадцатилетним юношей сумел попасть в поле зрения власть имущих и получить должность помощника органиста. Он живо осознал, что оценен даже той гнусной частью общества, которая так беззастенчиво и бесцеремонно эксплуатировала таких, как он сам, двигая людьми, словно это маленькие дешевые марионетки. Гордость за себя и за свою самостоятельность позволяла ему еще глубже и четче противопоставлять себя подавленному, безнадежно опустившемуся на дно жизни отцу-неудачнику и жалкому обществу умиленных ценителей музыки в шикарных светских салонах.

Еще одной важной деталью, бесспорно повлиявшей на конструктивное мировосприятие, была глубокая духовная связь с матерью, которую Людвиг боготворил и которая так же безумно и нежно любила его. Это позволило Бетховену в мальчишеском возрасте не озлобиться окончательно, не превратиться в дикого зверька с комплексом неизлечимых духовных проблем, не позволяющих рационально общаться с окружающим миром. В большей степени благодаря матери он избежал такого сценария развития собственной жизни, хотя, несомненно, множество психологических рубцов, вынесенных из несчастного детства, не позволили музыканту построить счастливую личную жизнь. Немало внутренних комплексов, среди которых заметное место занимает чувство ущербной неполноценности (сначала в образовании и манере общения, потом в вечной гнетущей нищете и, наконец, в физическом недуге), Бетховен пронес через всю свою не слишком долгую жизнь. Его мрачная угрюмость и необыкновенная гипертрофированная гордость остались пожизненным отпечатком, лишившим музыканта возможности общаться на одном языке с представителями светского общества. Хотя впоследствии это общество все же приняло музыканта таким, каким он был, – напрочь отказавшимся от ролевой игры.

Тупиковое положение для начинающего музыканта, которое принесла смерть матери, заставшая юношу врасплох в Вене (Людвиг увидел ее практически на смертном одре), а еще через некоторое время – и смерть годовалой сестры глубоким рубцом отпечаталось на его восприимчивости. Еще больше встряхнув молодого Бетховена, эти события оказались первым и наиболее мощным формирующим звеном одержимости творчества. С одной стороны, он жаждал свободы, с другой – какая-то неведомая коварная сила подталкивала его к бегству от реального мира, в котором он испытал столько горя. И музыка всякий раз оказывалась той спасительной нишей, в которую можно было надежно спрятаться. В это время за угловатыми юношескими плечами Людвига была двухмесячная жизнь в музыкальной столице мира – Вене, и самое главное, в его активе было уже искреннее поощрение первого музыканта Европы – Вольфганга Амадея Моцарта. В мастерской прославленного маэстро никому не известный исполнитель не только был оценен по достоинству, но и сумел осознать самое главное – нельзя нескончаемо учиться играть! Чтобы не раствориться в великолепии чужих звуков и добиться подлинного успеха, нужно творить самому, создавать собственными усилиями, пропустить идею через свои чувства! Это невообразимо сложно, но без этого не рождается художник, поэт, музыкант, без этого не раскрывается творческая личность. Великий Моцарт выслушал его и благословил теплыми словами, сказав, что мир когда-нибудь будет говорить о нем, о Бетховене. А это значит, что свернуть с выбранного пути уже не представлялось возможным – крутая и неведомая дорога вела вверх, в бесконечность. Людвиг уже твердо знал, что эта дорога вряд ли сулит золотые горы, легкие деньги и роскошь. Но он так же твердо знал, что способен преодолеть этот беспредельный путь, и еще более твердо знал, как именно он должен это сделать.

Посещение Моцарта было результатом его собственного решения, приведенного в действие так же решительно, как и все, за что он брался в это время. Это акт оказался судьбоносным: Бетховен окончательно укрепился в своем намерении пройти через все возможные испытания, чтобы достичь славы и успеха. Теперь вечная бедность его больше не смущала – ему важно было реализовать свою идею. Только тогда он сможет говорить на равных с любым обитателем Вселенной, только тогда он сумеет почувствовать себя счастливым. И неважно, что окончательно спился отец, – это только подстегивало трудиться до изнеможения. Раньше он делал это по принуждению, ныне же добровольно. Горько, но не трагично, что на руках остались еще двое братьев-подростков и в доме катастрофически не хватает еды. С этим можно бороться, от этого только закаляется дух и крепнет уверенность в себе. Правда, был от такой жизни и еще один побочный результат: молодой Бетховен с каждым прожитым годом все больше отдалялся от людей. С этого времени он начал жизнь в себе, в которой воображаемое перемещение духа в пространстве и времени стало много важнее происходящего в реальности – чрезвычайное и свойственное лишь творческим гениям переживание. В лихорадочной погоне за чарующими звуками он даже в юношеский период фактически лишил себя вожделейного общения с противоположным полом. Тайно любя девушку, Людвиг лишь через год после приезда в Вену написал ей, признавшись, что ее «живое воспоминание никогда его не покидало». Общение сквозь призму собственного чувственного воображения оказалось для Бетховена более привлекательным, нежели реальные попытки достичь земного счастья. Если быть точнее, будущий композитор сам построил схему виртуального взаимодействия с миром, и в том числе с женщинами, – он убедил себя, что для него чужды иные, привычные всем формы общения.

Но он намерен был воспользоваться своим правом на успех – правом каждого человека, жаждущего большего, чем дает ему жизнь. Он хотел быть сильным и становился сильным. Судьба предлагала ему жить в каменной расщелине, а он жаждал дышать полной грудью и знал, что никакие преграды не смогут его остановить. Для этого молодой музыкант неизменно начинал день с традиционного и очень важного самовнушения: он рожден, чтобы пережить, перетерпеть все и непременно победить. В это давно верят почитаемые им люди – Нефе и Моцарт. И верит он сам! Он знал, чему посвятит жизнь.

Джордж Сорос

«По правде говоря, я с детства несу в себе могучие мессианские фантазии, которые я вынужден скрывать, иначе они могли бы доставить мне немало хлопот».

Джоржд Сорос

(родился в августе 1930 года)

Специалист по чрезвычайным положениям. Эксперт по хаосу. Мультимиллиардер и великий инвестор. Кто он? Вряд ли Джордж Сорос был бы столь интересен как личность, если бы он ограничился монотонным зарабатыванием миллиардов денежных знаков, увеличением толщины папок с ценными бумагами и прозябанием в праздности после победы над бедностью. Путь этого человека, рожденного на дне жизни и испытавшего немалые лишения в детстве и юности, интересен неослабеваемой жаждой добиться большего. Миллиардер и «величайший в мире инвестор», как его окрестили репортеры, в самом деле заслуживает более пристального внимания, ибо не только сумел добиться колоссальных успехов в мире бизнеса, но и приблизился к реализации потрясающей идеи изменение мира за свои собственные средства – путем планомерного поступательного разрушения «закрытых обществ».

Жизнь Сороса – преуспевающего делового человека, неутомимого искателя и странного филантропа – еще раз доказывает, что деньги сами по себе не могут стать идеей, не могут удовлетворить человеческую потребность быть счастливым и уж тем более не могут служить мерилом успеха и величия человеческой души. Пример настойчивого бизнесмена убедительно говорит: истинно великое заложено в человеке самом и любой может извлечь это величие из себя, если только его желание будет достаточным.

Каждый из людей, кто ощутил на своих губах сладко-горький вкус успеха, отличался, прежде всего, способностью предложить миру нечто новое. Успех любого человека зиждется на ноу-хау, причем внедренном в сознание общества. Сорос сумел это сделать, сформулировав модель так называемого открытого общества. Как разработчик новой технологии в технике получает свою долю прибыли лишь после внедрения новинки в производство, так и Сорос стал обладателем своих дивидендов после многолетней работы с массовым сознанием. И пожалуй, не так уж важно, будет ли на самом деле рождено реальное открытое общество по Соросу и будет ли оно настолько безупречным, как в идеальной утопической модели, но гораздо важнее, что Сорос заставил миллионы людей прислушаться к своему голосу и многих из них – поверить в справедливость своих устремлений. И еще один важный штрих: Сорос сделал это за собственные деньги, заработанные путем финансовых манипуляций. Пожалуй, это тоже новая технология в продвижении к успеху. К большому успеху и многостороннему реальному влиянию в мире, которое не стоит путать с быстротечной и обманчивой властью, являющейся самой по себе лишь эфемерной тенью успеха.

Джордж Сорос родился в Венгрии в весьма обеспеченной еврейской семье, глава которой, по выражению самого Сороса, «не работал, а просто делал деньги». Биограф инвестора писатель и журналист Роберт Слейтер отмечает, что от отца Джордж получил в качестве главного наследства и основной жизненной ценности искусство выживания в любых условиях. И еще понимание бессмысленности заработка денег ради самих денег.

Не вызывает сомнения, что Соросу повезло с родителями: без преувеличения можно считать, что именно им он обязан непомерно развитым чувством собственного достоинства, которое еще в раннем возрасте переросло в гипертрофированную самооценку и даже самомнение. «Я всегда был слишком высокого мнения о себе», – признался Сорос через много лет в своей книге «Алхимия финансов». Кроме того, среди качеств, явно унаследованных от отца, были умение спокойно воспринимать любые шквалы жизни и решительное противодействие любым обстоятельствам, а также тонкое, несколько философское понимание мира. Это немного ироничное и вместе с тем прагматичное отношение к окружающему миру помогло Соросу преодолеть множество психологических барьеров. Среди них, например, искреннее оправдание действий отца, который во время войны был «и за тех и за других, чтобы выжить».

Родители не усматривали ничего зазорного в том, что их ребенок считает себя Господом Богом. Впрочем, они подсказали мальчику, что не всякие свои мысли стоит предавать гласности. Гораздо важнее совершать поступки, которые сами красноречиво расскажут о величии того, кто на них решился. Отец всячески поощрял своего младшего сына и в общении с ним стимулировал развитие завышенной самооценки. Но что интересно: детские представления Сороса настолько врезались в его мозг, что реальность заметно сблизилась с вымыслом. Конечно, только в представлении Сороса о себе. Но на самом деле это очень важное признание самого финансиста, поскольку отражает его воодушевленное восприятие собственной личности, которое он сумел пронести без ощутимой трансформации через всю жизнь. Это довольно редкое явление, поскольку приземленные, а порой и суровые реалии жизни часто заставляют взрослеющих людей забыть о своих детских мечтах.

Говоря о роли образования в жизни Сороса, стоит отметить характерную для сильных, независимых личностей черту: он не был ни отличником, ни явно преуспевающим учеником. Хотя выученные три иностранных языка – английский, немецкий и французский – позже заметно помогли ему в продвижении к успеху. Будущий финансовый магнат гораздо больше значения придавал тому, что ему говорили мать и отец, а семейная атмосфера была далеко не в пользу коллективного воспитания и обучения. То, что полезно обывателю, осваивающему основы цивилизации и образования, мало подходит личности, ориентированной на свободу выбора и собственный поиск. Сорос не считал для себя возможным следовать стадному чувству и покоряться духу кем-то управляемой людской массы. Несомненно, это были последствия воспитания, поэтому посредственные успехи в школе своенравному юноше были обеспечены. В то же время он проявил замечательное рвение к самостоятельному познанию, первоначально основанному на привитом матерью интересе к живописи и переданной отцом деловитой инициативности.

Джордж замечал, что финансовые дела у его отца далеко не однозначно успешные, но его поражала способность родителя придумывать различные, порой нестандартные решения выхода из сложных ситуаций. По-детски переживая за отца, он долгими часами размышлял над этими сложными жизненными комбинациями родителя, и они оставили глубокий след где-то в подсознании. А ранняя самостоятельность нашла неожиданное выражение в одном любопытном факте: в подростковом возрасте Джордж сам в течение двух летних сезонов выпускал газету, которую умудрялся вполне успешно сбывать отдыхающим. Этот случай весьма показателен, поскольку свидетельствует не столько о самостоятельности, сколько об оригинальном мышлении, ориентированном на оперативность реализации ошеломляющих новизной шагов. Именно отец научил Джорджа просчитывать ситуации на несколько шагов вперед, всегда поощряя предпринимательские начинания сына. К примеру, Сорос-старший распродал свое имущество задолго до начала оккупации, что обеспечило наличие средств во время облав нацистов на венгерских евреев. А несколько позже он купил сыну фальшивое удостоверение личности, которое помогло подростку сохранить жизнь во время войны. Наконец, именно умение проанализировать и воссоздать версии развития событий и предопределили отъезд Сороса из Венгрии на Запад.

Джордж сумел форсировать свое движение к некой намеченной цели. Заметно повзрослев за относительно короткий период войны и став уже к своим семнадцати совершенным прагматиком, он всерьез опасался «закрытого» общества, создаваемого Советским Союзом. Он начал лихорадочно искать возможность для самореализации, не видя своего будущего в стране с ограниченной свободой. Сорос осознанно и без особой внутренней тревоги сменил понятный Будапешт на заманчивый, но незнакомый Лондон. Он отдавал себе отчет в том, что впереди могут быть немалые лишения, но вера в собственный талант подтолкнула Джорджа навстречу неизвестному. В этом возрасте он воспринимал жизнь как приключение и борьбу, определяющие движение вперед; прозябание дома было равносильно смерти для ищущей успеха дерзкой личности.

Потом наступили тяжелые испытания нищетой и одиночеством. Но голодная и полная всяческих лишений жизнь, которую Сорос вел в Лондоне, не сломила молодого человека. Напротив, заставила быстрее и смелее искать выход. Сорос твердо знал, что должен получить самое хорошее образование и вместе с ним – основательные знания. Это должно было стать базисом будущего успеха. В этот период два фактора были определяющими для дальнейшей судьбы будущего финансиста: его четкое представление о том, чего он хочет в данный момент времени, и его изумительная стойкость и жизнеспособность, основанная на ранней самостоятельности. Едва сводя концы с концами, он все же умудрился поступить в Лондонскую школу экономики. Проявляя завидную стойкость характера, Сорос продвигался путем постановки перед собой целей-вех. Каждый последующий шаг был невероятно тяжел, но помня отцовское искусство выживания, Сорос действовал на редкость последовательно. Это были комбинации, успех каждой из которых обеспечивал лишь маленькую победу. Но в отличие от разрозненных отцовских трюков, направленных на выживание, они были связаны между собой в единую и рациональную логическую цепь, ведущую к решению сверхзадачи.

Если бы это было не так, то вряд ли он бы так усердно посещал лекции известных экономистов и философов, которые и посеяли в голове будущего инвестора зачатки могучей идеи. Пока то были лишь ростки, положившие начало его собственной философии – философии победы в мире всеобщего непрогнозируемого хаоса. Как признавал впоследствии сам Сорос, формальное экономическое образование мало что дало ему в вопросе заработка денег, раздумывания же над устройством мира и полуголодное состояние, напротив, подталкивали к стремительным и решительным действиям – заработать денег, получить независимость и вернуться затем к философии – таков был несложный расчет. Уже в те времена, относясь равнодушно к своему еврейскому происхождению, Джордж Сорос, тем не менее, проявлял чисто национальную хватку авантюриста в борьбе сначала за жизнь и образование, а немного позже – и за построение уникального имиджа финансового дельца.

Для начала он связался с Еврейским попечительным советом и, прибегнув к ловкому трюку, вынудил организацию платить ему пособие, которое использовал для получения образования. С самого начала молодой человек понял, что независимо от того, даст ли ему что-нибудь образование в плане действительных знаний, он должен приукрасить им свою упаковку как привлекательного продукта на рынке труда. В то же время он нуждался и в настоящих знаниях, поэтому не жалел огромных, поистине колоссальных усилий для получения параллельно и того и другого. Как и у большинства целеустремленных людей, молодые годы Сороса в Лондоне протекали преимущественно без искрометных развлечений и веселого отдыха. Все было подчинено одной цели – выкарабкаться из ямы нищеты, заработать достаточно денег для возможности независимого выбора. В этот период он без стеснения и жалости к себе то подрабатывал носильщиком на вокзале или дежурным в бассейне, то нанимался на еще какую-нибудь временную работу, лишь бы она давала возможность существовать физически и расти духовно.

В детском и юношеском окружении Джорджа Сороса, пожалуй, не было ничего необычного. С другой стороны, довольно поздний возраст первых серьезных жизненных побед и приход к собственной идее (о Соросе всерьез заговорили, когда ему было далеко за сорок), может быть, объясняется его серым, блеклым окружением и отсутствием ярких личностей среди его учителей в раннем периоде развития личности. Можно полагать, что наиболее яркие черты его характера были сформированы именно в семье, а позже развивались им самостоятельно под воздействием проработанной литературы. Некоторые откровения Сороса относительно его университетского периода свидетельствуют о довольно четкой ориентации на самообразование и поиски адекватной цели для реализации себя как весьма претенциозной личности. Несмотря на посредственные результаты общей успеваемости, Сорос к двадцати двум-двадцати трем годам вплотную приблизился к вопросам, которые позже легли в основу его идеи. Любопытно, но его пытливость направлялась преимущественно не на освоение конкретных дисциплин, а на расширение общего кругозора и осознания глубинных процессов управления обществом. По всей видимости, если бы он сосредоточился на изучении узких экономических истин, то из него вышел бы просто хороший финансовый менеджер. Не богатый обыватель, всю жизнь зарабатывающий деньги, а человек, думающий о коренных изменениях в современном обществе. «Я пришел к выводу, что практически все наши воззрения серьезно искажены или испорчены, и поэтому сосредоточил внимание на роли этих искажений в изменении хода событий». Это замечательное признание Сороса указывает на его самоактуализацию и попытки самостоятельно проанализировать природу функционирования и взаимодействия больших групп людей, которые вписываются в обычное довольно размытое обозначение – общество. Но не только. Еще одним, более важным штрихом в портрете молодого искателя истин стало сформированное им самим осознание того, что его синтез должен получить материализованное символическое обозначение. Именно поэтому он приступил к написанию книги, выразив таким образом стремление добиться публичного успеха и признания. Уже в тяжелый период становления его мысли были далеко за пределами проблем выживания и приобретения материальных ценностей.

Итак, книги, именитые лондонские профессора и тревожная пустота в желудке явились благодатной почвой для рождения цели. Обеспечить большой заработок и приход в философскую науку, а затем попытаться сотворить что-нибудь действительно важное и замечательное – такое, что сотрясет мир, – об этом Сорос думал всегда. Еще в те детские годы, когда мнил себя Господом Богом.

Впрочем, это была уже заметно трансформированная идея, поскольку первоначально Сорос намеревался реализовать себя на академическом поприще. Но в силу мало впечатляющих результатов формального обучения он был вынужден отказаться от замысла и модернизировать концепцию создания своего будущего. В двадцать один год благодаря нахождению в избранном им учебном заведении он познакомился с двумя книгами, которые во многом предопределили его идею. Это работа Фридриха фон Хайека «Дорога к рабству», уравнявшая фашизм, социализм и коммунизм как близкие модели построения коллективного общества, в которых не может быть свободы и, как следствие, рождения продуктивной творческой личности. Второй книгой оказалось произведение Карла Поппера «Открытое общество и его враги», которое глубоко потрясло Сороса и отложило отпечаток новой перспективной идеи. Немаловажный штрих в общей активности Сороса проявился еще и в том, что он сумел разыскать Поппера и привлечь внимание знаменитого философа к собственной персоне, призвав ученого стать его наставником. Такое удается только деятельным практикам, знающим, что успех нужно брать в руки самим.

Для реализации такой фантастической задачи, как формирование «открытого общества», нужны были колоссальные ресурсы и имя, с которым бы считался весь мир. Поэтому он отложил эту идею на многие десятилетия, но всегда помнил о ней. Кроме того, прежде чем взяться за такое дело, нужно было уяснить для себя самый главный, наиболее простой и вместе с тем наиболее сложный вопрос: как устроен мир? Но вовсе не для утоления любопытства, а для выработки четкой программы действий.

Винсент Ван Гог

«…Если я не работаю, не ищу, я потерян».

Винсент Ван Гог

(30 марта 1853 года – 29 июля 1890 года)

Вряд ли кто-либо из людей, чьи достижения намного пережили их самих и чей успех нанизывает нить десятилетий, был более неудовлетворен, безнадежно несчастен и уязвим в своей действительной жизни, чем голландский художник Винсент Ван Гог. По-истине, любой человек, стоящий на пороге решения относительно необходимости реализовать собственную идею, должен еще раз пролистать наполненную трагизмом биографию Ван Гога, чтобы снова задать себе вопрос: не слишком ли высока плата за успех? Сам же художник не испытал при жизни ни сладостного вкуса успеха, ни внутреннего осознания собственного гения, а подлинный интерес к его картинам возник лишь через несколько десятилетий после его смерти. Художник никогда не задавал себе вопроса относительно платы за успех, ибо вопрос «Творить или не творить?» звучал для него в более трагической и суровой форме – «Жить или не жить?»

По сути, жизнь Ван Гога является тем уникальным и малообъяснимым явлением, когда обычный человек благодаря принятию решения и развития у себя маниакальной страсти к творчеству сумел оставить потомкам творения, названные впоследствии великими. Своей сумбурной, истрепанной, как старая брошенная книга, жизнью Ван Гог доказал миру, что даже долгие искания собственного призвания и поздний выбор пути не могут повлиять на результат самореализации, если идущий имеет для этого достаточно воли и упорства. Ван Гог сумел подавить в себе практически все остальные человеческие желания для того, чтобы сократить потраченное в юности время на самовыражение в живописи. Он подчинил свою жизнь единственному – запечатлеть свое понимание сути жизни на полотнах. И, как это ни странно, лишь благодаря живописи он жил.

Винсент Ван Гог формально не испытал лишений или бурных потрясений в детстве. Однако атмосфера, в которой он вырос, и его восприятие действительности были такими, что оставили глубокую фатальную борозду на его психике. Повышенные ожидания и трепет родителей, связанные со смертью их первенца, тоже Винсента, родившегося мертвым ровно за год – день в день – до появления на свет будущего художника, привели к жуткой и суетливой напряженности внутри семьи. Как самый обычный ребенок, Винсент ждал обыкновенной человеческой любви и ободрения от родителей, чего так и не получил на протяжении всей жизни. Вместо нее мальчик всегда был окутан такой плотной пеленой какой-то неестественной идеализации и бессмысленно-тепличной судорожной заботы, что даже возненавидел, когда кто-либо наблюдал за его действиями. Он с самого начала жизни был подвержен неестественной впечатлительности, берущей генетическое начало от нервозной материнской наследственности и усиленной демоническим образом умершего брата, похороненного возле деревенской церкви. Этот образ, словно безмолвная требовательная тень, всю жизнь сопровождала художника.

Несмотря на готовность родителей все простить первенцу, подсознательно они ощущали разницу между идеальным умершим Винсентом и реальным живым мальчиком с тем же именем, и в результате их родительская любовь оказалась сублимированной, неестественной и лишенной рискованного ободрения, что крайне необходимо любому ребенку. Эту разницу не мог не ощущать и сам Винсент, и со временем она стала для мальчика роковой, а внешним выражением этого ощущения – его безраздельное одиночество и жизнь в себе. В детские годы он внутренне протестовал против такого появления на свет – из шестерых детей пастора Ван Гога Винсент был самым угрюмым, самым нелюдимым и самым вспыльчивым. Он страшился этого неравного состязания с идеальным братом, которое навязала ему жизнь вследствие странного родительского решения, и где-то в глубине души понимал, что обречен: мертвые всегда кажутся лучше живых. Наконец, никогда не играя со сверстниками, он рано создал собственный более уютный мир внутренних переживаний, в котором детская любовь к жизни искала защиты и гармонии. Этот мир всегда был удивительно плодородной средой для рождения буйных творцов – поэтов, музыкантов и художников. А иногда писателей или великих ученых.

Не стоит удивляться, что уже к девяти годам мальчик страстно читал и сделал первые пробы рисования – и то и другое ему безумно нравилось, потому что отделяло от едкой навязчивости и неизбежной колкости действительности. Легко овладевал он и иностранными языками, изучив еще в деревенской школе сразу три. Этот факт доказывает, что уже с самого раннего возраста он вел «жизнь в себе», развивая чувственный мир воображения и фантазий. Правда, при этом в средней школе (которую он, кстати, так и не закончил, что еще раз подтверждает незначительное влияние формального образования на реализацию глобальных идей) Винсент освоил и всевозможные ругательства, которыми потом оперировал всякий раз, когда выходил из себя, словно желая протестировать отношение к себе окружающих. Это была особая форма протеста, подчеркивающая его внутреннее несогласие с семейным укладом, это было требование совсем иного внимания, не похожего на то, что ему оказывалось.

Как правило, именно трудности во взаимопонимании ребенка с окружающими, и прежде всего с родителями, приводят его к книжным полкам или деятельности, в которой могут рождаться и трансформироваться внутренние переживания, являющиеся замещением реальной жизни. По мнению одного из биографов Ван Гога – Анри Перрюшо, характерным в поведении юного Винсента было периодическое впадение в «состояние мечтательной прострации». Чем больше проблем находил Винсент на поверхности жизни, тем охотнее погружался в нереальный мир книжных героев Диккенса, Гейне, Гюго. Одинокий мальчик с упоением проглатывал десятки книг, отнюдь не останавливаясь на художественной литературе. Уже в одиннадцатилетнем возрасте переживший первую разлуку с родителями, связанную с отправкой его на учебу в интернат, Винсент испытал жестокое потрясение полного одиночества, фатальный отпечаток которого он пронес через всю дальнейшую жизнь. Сам же он считал отправку на учебу, по утверждению одного из исследователей жизни живописца Антона Ноймайра, «наказанием за несоответствие идеалу умершего первенца».

На подсознательном уровне именно в интернате, испытывая смятение и боль отчуждения, Винсент впервые почувствовал смутное удовлетворение от рисования. Хотя его образование и окружение не отличались утонченностью и глубиной, благодаря влиянию которой у него могла бы появиться неоспоримая идея творчества, все же Винсента трудно было бы упрекнуть в недостаточности остроты восприятия окружающего мира – одиночество и переживания детства, усиленные книжными ассоциациями, были достаточным стимулятором этого.

Продолжительные предусмотренные программой занятия «импровизированным рисунком» оставили довольно глубокий след в его душе, все более и более похожей на вечную ночь, раскалываемую периодическими вспышками света. Они, если и не повлияли на его будущее решение стать художником, то, несомненно, отложили глубоко в подсознании мысль о существовании могучей силы искусства. С большой степенью вероятности можно предположить, что на фоне ранней разлуки с родителями впечатлительный и ранимый мальчик забывался с карандашом в руке, находя в отображении собственного понимания природы замещение общения, которого ему не хватало. Еще более существенным основанием для тяги к замкнутому в себе творчеству стало появление глубокого чувства умиротворения и отрешенности, что для беспокойного Винсента оказалось самостоятельно открытой успокоительной микстурой.

Так как Винсент не имел сколько-нибудь подходящей идеи, на реализацию которой он мог бы устремиться со всей пылкостью и порывистостью юной души, он вяло последовал примеру родственников, несколько поколений которых занимались торговлей картин. Примечательно, что это занятие чуть было не стало для молодого Ван Гога делом всей жизни. Однако юношу определенно погубила глубина отношения к работе, которую он выполнял. Словно муравьи, за которыми он любил подолгу наблюдать в детстве, Винсент подходил ко всему настолько основательно, что это всякий раз вредило ему в отношениях с более поверхностным, чем он сам, миром. Два стремления, проистекающих из глубокого детства, толкали Винсента к краю пропасти. С одной стороны, он с ранних лет в силу своей отчужденности все носил в себе и, подвергая тщательному анализу, делал свои собственные, порой противоречащие мнению окружающих, умозаключения. А с другой – подсознательное состязание с умершим братом превратило его в человека, если и не жаждущего всегда быть лучшим, то набрасывающегося на решение задач с яростной решительностью, присущей безнадежным неврастеникам. Именно поэтому Винсент, в отличие от других продавцов картин, часами изучал работы великих мастеров в музеях и имел относительно живописи собственное мнение, вряд ли способствовавшее успешной торговле, – ведь покупателями по большей части являлись серые обыватели, которых нужно было торпедировать напором энергии искусного продавца, а не поражать глубоким пониманием живописи. Однако наряду с таким цельным подходом к работе Винсент оставался необычайно впечатлительным и внутренне податливым – об этом свидетельствуют его оценки полотен, когда часто неизвестных и не слишком талантливых живописцев он превозносил и противопоставлял пленительным краскам мастеров. Винсент готов был верить лишь себе, но одним из основных чувств, которые Ван Гог вынес из своих походов по галереям и художественным выставкам, было охватывавшее его лихорадочное состояние трепета и восторга перед увиденными образами, собственное понимание глубины мазков на полотнах и их связь с внутренним миром сотворившего эти полотна человека.

Винсент слишком быстро осознал, что взялся за явно нелюбимое дело – похоже, творческая составляющая внутри него уже была достаточно сильна и начинала безудержно рваться наружу, напрочь вытесняя коммерческую. Толчком же к принятию решения стали неудачные любовные переживания, подтолкнувшие его к окончательному отказу от карьеры торговца. Отвергнутая любовь, которую легко переживают менее впечатлительные и более экстравертированные молодые люди, сломила Винсента и усилила его отторжение от общества. Он судорожно искал новое ремесло, которое, с одной стороны, было бы духовным и позволяло бы жить в себе, а с другой – максимально приближало его к творчеству. В возрасте двадцати трех лет после тягостного решения он писал брату: «С чего теперь я должен буду начать, мне, право, неясно». Отец-священник и мать-домохозяйка, с которыми духовная связь была давно и безнадежно потеряна, не могли указать запутавшемуся юноше сколько-нибудь важный в его понимании путь, окружение как таковое вообще отсутствовало. Именно возрастающее желание самому создавать наряду со смутным чувством вины перед разочарованными родителями привели Винсента к мысли стать проповедником, пока он не окунулся в религию и не потянул этот перегруженный воз со странным упрямством вола, пока все его естество не начало сотрясаться от лживости и показной бравады религиозного.

Совершенно очевидно, что крайности, в которые впадал будущий художник при обретении каждой последующей микро-цели-идеи, позволяли ему в короткий срок разобраться в их сути и отказаться от решения реализовать какую-либо из них. Удивительно тонкое восприятие, которое присутствовало у будущего мастера из-за ранних детских переживаний и вынужденного одиночества, с силой выпущенного пушечного ядра толкало его на поиск все новых идей, которые могли бы стать достойными заменителями друзей и любви, а также удовлетворить его чувствительность, заставить забыть про душевные крушения, которые он уже пережил. Эта необычная чувствительность, переполнявшая Ван Гога в течение всей его жизни и выливавшаяся то в беспрерывные потоки писем родителям и брату, то в сумбурные, мало поддающиеся логике решения, во многом определила всю его судьбу.

В двадцать пять лет Винсент все еще не определился относительно своей миссии, но уже с уверенностью провидца отвергал устоявшиеся критерии и не считал необходимым полагаться на учителей. Примерно в этом же возрасте он сознательно начал выполнять первые эскизы, причем не по требованию наставников, а в порыве собственных желаний. Он все еще искал свою дорогу.

Еще несколько лет было потрачено в мучительных, отчаянных поисках себя: пытаясь то работать приказчиком в книжной лавке, то получить образование богослова, то стать миссионером, Винсент пребывал в состоянии ожесточенной внутренней борьбы. Итог всякий раз был одинаков: все заканчивалось жуткими разочарованиями и полным смятением. Работая в книжной лавке, Винсент посвящал время приобретению знаний, а не торговле; на богословских занятиях он часто ловил себя на непроизвольной тяге к рисованию, а нищета и горе шахтеров, которым он пытался нести слово Божье, потрясли Ван Гога настолько, что вкупе с чванливыми религиозными наставниками, не захотевшими понять его самоотверженность при исполнении миссии, навсегда отвратили его от Бога. Правда, одно приобретение этого печального периода жизни Винсента Ван Гога было неоспоримым: скованный окаменелым льдом фрустрации, находясь на грани душевного срыва, он нашел спасительный выход для своей туманящейся психики – рисование. Это освобождало мозг от мрачного напряжения, одновременно наполняя существование таинственным и умиротворяющим смыслом.

Именно в жестокой атмосфере угольных копей под Брюсселем он сознательно приступил к овладению мастерством художника, а свою комнатку проповедника превратил в мастерскую. На двадцать седьмом году жизни Винсент начал переосмысливать свою роль и снова решился изменить цель своего пребывания на земле. Но его жизненная стратегия при этом оставалась прежней – работать с утра до ночи, предаваясь делу с маниакальной страстью сумасшедшего. Идея посвятить себя искусству все больше овладевала им, заполняла, как чистый воздух, прибывающий через открытое окно некогда наглухо закупоренной комнаты. Сыграло тут свою роль и ободрение со стороны некоего священника Питерсона, время от времени писавшего акварелью. Надо отметить, что Ван Гог с самого начала своей сознательной деятельности больше делал ставки на книжные авторитеты, чем на живых людей. Он беспрерывно «подпитывался» учениями философов и мудрецов, что позже сыграло значительную роль в формировании художника-отступника. Мысленно Винсент ставил себя в один ряд с мессиями – он всегда жаждал очень больших высот, его раздражала даже сама мысль о жизни смиренного обывателя с пресным набором мирских потребностей. Теперь же потерянная было вера в себя начала медленно возвращаться – вулканическая энергия жизни нашла свой спасительный кратер. Но все-таки вспышки депрессии, вызванные по большей степени неспособностью Ван Гога найти баланс между внутренним душевным состоянием и его внешним выражением, преследовали его всю жизнь, словно неутомимая зловещая тень, от которой не избавиться.

Лишь с приближением к тридцатилетнему возрасту, в котором Винсент, по его собственному признанию, уже чувствовал себя стариком, он нащупал ту нить, которой суждено было переродиться в великую идею и дать жизнь новому титану. Немалую роль в принятии Винсентом решения сыграл визит брата, который был едва ли не единственным родным существом на протяжении всей жизни художника-мучен и ка. Уже несколько раз ошибавшийся с выбором, Ван Гог опасался новой ошибки, и ему нужна была поддержка, немного ободрения именно в самом начале нового пути. Он знал наверняка, что такой поддержки он никогда не получит от родителей, относившихся к нему как к болезненному, несчастному существу, не оправдавшему их надежд. Семья становилась все более чуждой. Но только не брат Теодор. Он был единственным другом детства и остался им почти до последнего часа Винсента, и чем больше трудностей выпадало Ван Гогу, тем более ответственным был чуткий Тео. Он прибыл незамедлительно.

Безоговорочно одобренная братом, это действительно была обрамленная в четкие рамки идея, окончательное и бесповоротное решение жить. «Мне кажется, что я страшно богат, но не деньгами, а тем, что я нашел свою работу, что у меня есть что-то, чему я отдаюсь и сердцем и душою, что наполняет мою жизнь содержанием и смыслом», – цитирует письмо тридцатилетнего восторженного Ван Гога Антон Ноймайр. Действительно, испытывал ли кто-нибудь еще столь трепетную радость от одного только принятия решения? Ликование будущего художника лишний раз свидетельствует о том, что для Ван Гога определяющим был выбор идеи – в собственной воле для ее реализации он не сомневался.

Глава 2 Реализация идеи. Прыжок в бесконечность

«Пусть твоя жизнь будет длинным рядом попыток: пусть твои удачи и неудачи будут доказательством!»

Фридрих Ницше

«Ни один победитель не верит в случайность».

Фридрих Ницше

Принятие решения на борьбу является ключевым моментом жизни будущего гения, ибо предполагает разработку стратегии и тактики продвижения к цели. И безусловно, испытание собственной воли. «Всякий сам назначает себе цену, и мы велики или малы, смотря по собственной силе воли», – справедливо заметил Смайльс. Действительно, момент принятия решения является фактической взвешенной оценкой себя и своих амбиций. Те, кто сомневались в себе, обычно проигрывали. Возможно, что проигрывали и те, кто назначал себе слишком высокую цену, – о них история молчит. Но совершенно очевидно, что сокрушительных жизненных побед достигли лишь те, кто отваживался очертя голову броситься в водоворот яростной борьбы. Это те, кто никогда не сомневался в себе и в собственной силе воли.

Фактор психологической установки прямо связан со способностью любого человека активно и целенаправленно действовать. Он чаще других оказывался решающим в жизни любого не только гениального, но и просто добившегося успеха человека. «Наша беда не в неграмотности, а в бездействии», – заметил по этому поводу Дейл Карнеги.

Действительно, наибольшим отличием гения от обыкновенного человека является его необъяснимое и, казалось бы, сверхъестественное и даже какое-то фатальное стремление к достижению цели. Настоящие титаны всегда поражали неиссякаемой энергией, работоспособностью, граничащей с патологической душевной болезнью. Но для них, как ни для кого другого, было очевидно: главной переменной в формуле успеха является то, что удается сотворить за предельно короткий период человеческой жизни.

Потому недоступные для понимания остального мира в своем остервенелом и упоительном движении к цели, они часто были отвергнуты современным светом. Но став изгоями, многие из них осознавали, что это и есть плата за бессмертие. Еще при жизни титаны взмывали в небеса и жили в воображаемом, ими созданном и несуществующем мире, презирая плотские усилия тех, кто сопровождал их эпоху. Все они стремились к одному – обогнать время. И тем, кого впоследствии назвали гениями, это удалось.

Леонардо да Винчи

«Великая любовь есть дочь великого познания».

«В природе нет ничего, кроме силы и движения; сила же есть воля счастья – вечное стремление мира к последнему равновесию, к Первому Двигателю».

Леонардо да Винчи

Уже работая в мастерской своего учителя Андреа Верроккьо, Леонардо, как утверждает биограф итальянских художников эпохи Возрождения Джорджо Вазари, умел выступить в роли искусного помощника и порой придать раскрываемому образу даже больше колорита, выразительности и чувственности, нежели сам мастер Верроккьо. Так, к примеру, произошло с работой «Крещение Христа», где еще молодой Леонардо выполнял небольшой фрагмент в виде ангела. Практически после этой работы и учитель, и ученик осознали, что их дороги очень скоро должны разойтись, так как рождение нового мастера произошло и никто из двоих не желал и не мог сдерживать его неизбежного полета.

В этот период своего становления художник, которому едва исполнилось двадцать, работал с неослабевающим усердием, чрезвычайными тщательностью и последовательностью. Сознание Леонардо не упустило, что огромная плеяда художников-ремесленников буквально грибным семейством вырастала на фоне новых исторических условий, и детский, уже несколько приглушенный, но еще сверлящий комплекс ущербности привел его к ясному пониманию необходимости выделяться из массы по большей части поверхностных искателей счастья, избравших для продвижения своего ремесла кисть и краски. Душевное смятение, внутренняя дисгармония и страстное желание изменить отношение к себе остального мира толкали Леонардо на поиски чего-то такого, что могло бы стать решающим штрихом, отделяющим его от остальных. Задавая себе гораздо больше вопросов, чем окружающие его живописцы-ремесленники, молодой художник начал искать собственный неповторимый стиль. Нужна была изюминка, глубина, отражающая нечто новое и еще не познанное, основанное на всеобъемлющих знаниях Человека и Природы. Уже начиная осознавать грань, за которой ремесло приобретает формы искусства, Леонардо твердо решил преодолеть эту высоту. Становясь истинным исследователем, он с пылкостью влюбленного ударился в поиск собственного искусства, основой которого должны были стать глубокие знания. Однако отсутствие базового образования привело начинающего живописца к сознательному и очень четкому решению – самостоятельно приобрести недостающее, опираясь больше на результаты анализа собственных наблюдений, чем на опыт предшественников, который можно отыскать в книгах. Леонардо да Винчи всегда отдавал предпочтение своим собственным изысканиям, хотя часто не брезговал интеллектуальными приобретениями человечества. Он все поддавал сомнению и искал собственных доказательств относительно любого, даже устоявшегося и принятого миром утверждения. Сомнения и поиски собственного пути в решении любой задачи – качества, неизменно сопутствующие удаче.

Отвержение авторитетов у Леонардо-исследователя уходило корнями во внутренние проблемы, порожденные несчастливыми детством и юностью: желая стать самостоятельным кристаллом и будучи невозмутимым гордецом, что, без сомнения, являлось сверхкомпенсацией внутреннего чувства ущербности, он частью не знал, к каким источникам обратиться, частью не мог их осилить из-за незнания языков, а частью не желал слышать о каких-либо авторитетах, страшась оказаться в положении невежды. Кроме того, по меткому замечанию Фрейда, обхождение без авторитетов для Леонардо связанно еще с одним штрихом его детства: он был способен на это благодаря тому, что научился обходиться без отца, отказавшегося принимать участие в его судьбе. Едва достигнув возраста Христа, Леонардо да Винчи пришел к выводу о верховенстве восприятия или эксперимента как основы опыта. Его знания не были просто накопительством – он добывал их тяжелым скорбным трудом, как будто трудился в каменоломне, и использовал все без остатка для продвижения творчества на новый, более искренний и обескураживающий уровень. Лишь жуткая страсть постичь и передать постигнутое, перенеся духовное понимание мира на материальную основу, давала страстному искателю новые грандиозные импульсы, служащие пищей для его необыкновенной формы фанатизма.

Вырабатывая почерк живописца, он кропотливо испробовал большинство существующих способов нанесения рисунка: уголь, серебряный карандаш, темперу… Все более углубляясь в анатомию для совершенного понимания строения человеческого тела и его изображения в одежде, Леонардо изготавливал модели фигур, которые облачал в пропитанные глиной тряпки. Мимо внимания страстного ученика не проходило ничего: он с тщательностью запрограммированной машины анализировал жесты, мимику, изменение осанки людей с возрастом – все то, что остальным часто казалось несущественными мелочами. Леонардо почувствовал великую связь между внутренними порывами и внешними жестами, движениями конечностей; его понимание языка тела было настолько точным и ясным, что он мог бы описать поведенческие закономерности тех, чьи фигуры и лица запечатлевал на своих полотнах с фотографической точностью. Он, бесспорно, двигался глубже, мягче и обширнее, чем его известный учитель. Он пытался забраться в самую суть, достичь корня и ответить на те вопросы, на которые мастера-современники еще не знали ответов. Хорошего художника не бывает без философии – философия же Леонардо да Винчи настолько опередила мировоззренческие стандарты его века, что ответ на этот феномен может быть лишь один – своему уникальному проникновению в глубь Человеческого мастер обязан исключительно своим самоотверженным поискам. Уже к тридцати пяти – сорока годам его жизнь приобрела такую форму, при которой не остается ничего для мирского счастья и все становится подчиненным счастью познания и победы над собой.

Небезынтересным является тот факт, что во время сложного шествия к своему художественному образу и уже по достижении определенных успехов один заказ – на «Поклонение волхвов» (от монаха Сан Донато) – Леонардо получил благодаря посредничеству отца. Даже в период, близкий к становлению, в нем продолжала жить сжигающая боль оставленного без любви ребенка, все еще жаждущего получить ее. Леонардо, как в детстве, все так же с вожделением искал возможности заполнить болезненный вакуум.

Обескураживающая искренность и бесконечная сентиментальность, пронизавшая все его творчество, была скорее всего следствием этой неугасающей внутренней боли и бегства к искусительным воздушным иллюзиям побед великого и выстраданного над мелочностью обывательщины. Леонардо поначалу не мог не верить, что своим самоистязающим творчеством он приносит себя в жертву для всего человеческого рода и будет рано или поздно им высоко оценен, но время и познание человеческой натуры убедили его, что лишь немногие будут способны ответить ему такой же любовью, какую он сам бросил к ногам человечества.

Главный перелом в душе живописца произошел в течение десяти лет после своего двадцатилетия, когда буря смятения и внутреннего натиска сменились совершенным спокойствием, ставшим главным козырем. В этот период Леонардо да Винчи пишет целую серию блистательных полотен, среди которых ставшие бессмертными «Благовещение», «Мадонна Бенуа», «Мадонна Литта» и оставшаяся недописанной, но уникальная по глубине работа «Поклонение волхвов».

С внутренним переломом и приближением тридцатилетия у художника появляется стойкое желание покинуть родную Флоренцию и начать новую жизнь. Скорее всего, такой поворот в жизни Леонардо обусловлен окончанием периода творческой зависимости и начало собственного пути в живописи. Некоторые исследователи, правда, считают, что это связано с разочарованием в любви. Вполне возможно, учитывая найденные записи о воздыханиях молодого мастера. Но так же верно, что места для женщин в сердце Леонардо было несоизмеримо меньше, чем для творчества. Поэтому скорее всего истинные причины отъезда – в первом серьезном творческом поражении, которое художник впервые испытал в этот период. Речь идет о том, что как раз в этот период происходил отбор лучших живописцев для росписи Сикстинской капеллы, и Леонардо не попал в список избранных. В то время как для работы были приглашены художники, которых Леонардо знал лично и которых не считал более одаренными, чем он сам: Боттичелли, Гирландайо и Перуджино. Самолюбие Леонардо было ущемлено настолько, что он некоторое время даже ушел в изучение музыки и создание музыкальных инструментов. Потом таких земных поражений, связанных с непониманием его устремлений, в будущем еще было предостаточно, и с каждым новым толчком-отторжением связь Леонардо с миром становилась все тоньше, но его вера в себя неизменно крепла, появлялось желание действовать, однако не для современников. Леонардо научился не воспринимать человеческие укусы, имеющие чуждую ему меркантильную природу.

Однако конкуренция всегда являлась исключительным стимулом, и особенно для сильных и терпеливых людей. И в жизни великого живописца создание им оригинальной лютни в конце концов также сыграло судьбоносную роль – его рекомендовали влиятельному в Милане вельможе. Подыгрывал ли Леонардо современному ему обществу? Бесспорно. Живя в невообразимом, возведенном своим могучим пламенным воображением мире, с одной стороны, абсолютно недоступный для окружающих – с другой, Леонардо очень даже нетвердо стоял ногами на земле, был легко уязвим и находился в глубокой зависимости от сильных мира сего. Он вынужден был следовать светским правилам еще и потому, что именно эти короли, герцоги, высочества и превосходительства, которых мастер в душе презирал, были способны оградить его от внешних мирских потрясений и отвлечения от того, что он определил своей главной миссией. Именно поэтому Леонардо, не благоговея перед придворной камарильей и слегка напуская на себя таинственности, настойчиво обещал им «приоткрыть некоторые секреты, постигнутые благодаря долгим и тщательным упражнениям».

Порой он действовал с просто блестящим использованием законов психологии, пытаясь завоевать свое место под крышей этих знатных и всесильных вельмож. Многие недоумевают, почему, посылая письмо правителю Милана с просьбой взять его на службу, Леонардо предлагает себя прежде всего в качестве опытного конструктора военных машин, создателя огнеупорных сооружений, архитектурных новинок, а уже потом – в качестве скульптора и художника. Причем прекрасно осведомленный относительно желания миланского правителя водрузить огромную конную статую своего отца, Леонардо, не мешкая, среди прочих осторожно предложил ему эту услугу. Другими словами, художник в поисках спокойного и недостижимого для грубого вмешательства пристанища для своего творчества просто перечислил все то, что хотел услышать и чего, собственно, искал герцог, причем назвал в порядке потребностей герцога, а не в порядке своих собственных желаний и интересов. Расчет мастера попал в десятку, и он добился тактической цели – работать некоторое время над своими собственными задумками, пребывая в состоянии полнейшего спокойствия и отрешенности от суетливой возни реального мира. Несмотря даже на то что порой его сильно отвлекали, беззастенчиво поручая подготовку эффектных пиршеств, разработку пышных костюмов для придворных дам и реализацию еще многих сумасбродств камарильи. Становясь известным в придворных кругах именно благодаря способности организовывать фантастические зрелища, сам ученый не придавал им практически никакого значения – его мозг был занят глобальными проблемами…

Его центростремительные чувства и непрекрагцающееся желание творить ничуть не изменились даже в период мрачного нашествия эпидемии чумы, когда страх и смятение обуяли всех, даже его богатого и властного покровителя Людовико иль Моро. Единственное, что заставило отвлечься и задуматься, – бессилие врачей. Оно же, очевидно, и подтолкнуло Леонардо к более скрупулезному изучению природы человека: его физического строения и его страстей. Как с ножом анатома Леонардо внедрялся в неведомые глубины человеческих тканей, так и пытливым, проницательным, порой фотографическим взглядом он фиксировал тайны оборотной стороны человеческой души. Он пытался воссоздать для себя цельный человеческий образ и так потом перенести его на полотно – в этом заключалась немыслимая и непредвиденная сила его могучего творчества.

Леонардо почти всегда был недоволен собой, и это сжигающее чувство толкало его на новые продолжительные поиски, которые не прекращались до самого смертного часа мастера. Именно после отъезда из Флоренции живописец приблизился к свойственному ему впоследствии почти божественному умиротворению – состоянию, близкому к полной отрешенности от существующего мира, состоянию глубочайшей силы таинственного и великого покоя внутреннего духа. Именно эта сила увела его от мирских волнений и напрочь лишила жажды земной славы. Чем дальше он шел, тем меньше ему хотелось что-нибудь кому-то доказывать – он был справедливо уверен в том, что удаляется от ныне живущих настолько далеко, что нет смысла что-либо объяснять, поскольку все равно не поймут… Мастер да Винчи становился мыслителем, посылающим свои энергетические импульсы, заложенные в его творениях, далеко за пределы эпохи Возрождения. Кроме того, именно в этот период он благодаря смелому проникновению в недра философии обнаружил свою несовместимость с религией, а это уже просто надо было скрывать.

Хотя, если быть до конца откровенными, стоит признать, что художник, начав зарабатывать деньги, не избежал мимолетных мирских желаний, таких, например, как щегольство модной одеждой. Но это была не просто дань времени или капризы молодости – корни таких не свойственных образу Леонардо поступков снова уходят в искалеченное детство – слишком сильно было гнетущее томление увидеть себя полноценной частичкой общества и продемонстрировать это окружающим. Однако позже мастер почти полностью освободил свое сознание от этого комплекса, так же как и сумел излечить свой дух от мировоззрения и страстей, присущих среднему, или просто цивилизованному, человеку своего времени.

Леонардо работал медленно и основательно – работа поглощала его целиком, так, что он жил ею. Это была другая жизнь, отличная от реальной, и для мастера было слишком тяжело возвращаться в шероховатый мир грубой и негармоничной действительности. Медлительность часто раздражала заказчиков, и порой они обращались к другим живописцам, не дождавшись окончания работ Леонардо да Винчи. Многие значительные работы он не довел до конца, что говорит не только о преследующих мастера внутренних сомнениях и жажде создать нечто совершенное и уникальное, но и о высвобождении в душе мыслителя желания служения окружающим его людям. В нем не было тщеславия и тем более чисто плотской страсти к материальному – Леонардо признавал силу тишины и леденящего безмолвия больше, чем мощь яростного урагана, и потому не гнался за обманчивым сиюминутным успехом, а шел тихой поступью гения к непостижимым далям. В этом художник видел свою миссию. Как любой из великих созидателей, известных истории, он не собирался похоронить результаты своего творчества вместе с собою. Как раз наоборот, вера в высокое восприятие своих усилий и щедрых откровений души всегда являлась истинным источником любого творческого действия, и Леонардо тут не был исключением. Даже когда творец с презрением относится к миру, его творчество, в конечном счете, предназначено для изменения этого мира. Или, по меньшей мере, для тех немногих, кто почувствует ответственность и волю изменять мир к лучшему. Потому работа была для Леонардо всем, и он вряд ли сомневался в том, что даст людям нечто такое, чего еще до него не было, что еще было скрыто для осознания современниками покровом великой тайны – не случайно исследователи жизни Леонардо да Винчи приходят к выводу, что очень многое из своего творчества он адресовал будущим поколениям.

Уже выйдя из мастерской Верроккьо, Леонардо да Винчи никогда не останавливался на своем пути, никогда не оглядывался на усталость или препятствия. Решимость предпринимать новые и новые шаги стала его повседневным кредо, а сознательное подавление всех мирских желаний ради возвышения «страсти духа» сделало его внутреннюю энергию несокрушимой. Однажды потерпев неудачу в общении с женщиной, художник сознательно направил свою сексуальную энергию на творчество и сумел найти удовлетворение в такой сублимации. Превращение психической энергии в различного рода деятельность скорее всего невозможно без потерь, как и превращение физических тел, считает Фрейд. А раз так, небезосновательно предполагает основатель психоанализа, расплатой Леонардо за его познания и умение тонко исследовать мир было отсутствие ярких страстей и жизненных переживаний. Точно так же Фрейд объясняет и отсутствие сексуального влечения у Леонардо, который еще с юношеского возраста перенес его на свою профессиональную деятельность. Именно способность направить свое либидо в страсть к исследованию Фрейд назвал «ядром и тайной его существа». Эта же способность обусловила отказ от обычной жизни и предопределила такую своеобразную расплату за гениальность. Художник сам не раз подтверждал, что не лишен желания испытывать полноту жизни, но удивительным образом он все же отказывался от поверхностных прелестей и обманчивых красок внешнего мира, перенося все картины внутренних переживаний своего воображаемого мира на полотна.

Во второй половине жизни Леонардо да Винчи оказался настолько нелюдимым, а его одиночество и эгоцентризм – настолько острыми, что он уже не мог жить в согласии с окружающим миром. Пытаясь латать болезненные бреши сознания, он приютил и обласкал однажды встреченного на улице бродячего мальчика, ставшего едва ли не единственной близкой душой, которая в течение долгих лет соединяла его с внешним миром. Многие исследователи склонны усматривать в этой странной привязанности зрелого мужчины к мальчику гомоэротическое влечение, хоть большая часть из них исключает наличие реальной физической связи между ними. Скорее всего, влечение действительно имело место, но было подавлено усилиями воли, как, впрочем, и все остальное, что могло бы даже косвенно идентифицировать мастера как мирянина и обывателя, что он ненавидел и презирал более всего на свете.

Леонардо не общался с живописцами своего времени и не приобрел друзей, хотя изредка на его пути возникали сильные интересные личности, общение с которыми так или иначе повлияло на трансформацию мировосприятия мастера. Но ни талантливый теоретик государственности Никколо Макиавелли, ни известный анатом Марк Антонио делла Торре, ни еще целый ряд исторических личностей, с которыми пришлось общаться Леонардо, не стали близкими ему людьми. Хоть правда и то, что сильные личности редко бывают близки – они обречены творить и действовать в одиночестве, поскольку им ненавистна даже мысль чьего-нибудь влияния. И Леонардо не захотел или не сумел сформировать и оставить после себя команду учеников и последователей. Единственный талантливый ученик – Франческо Мельци, скорее всего, не в счет, поскольку и ему Леонардо не передал многих своих секретов и не посвятил в главные таинства своего творчества. Может быть потому, что не верил в способность ученика нести тяжелый груз нового мышления. С точки зрения распространения своих идей и мировоззрения, это определенно был просчет, но учитывая особенности психологии живописца, например защиту своих трудов «зеркальным почерком» и различными символами, это выглядит вполне закономерным.

Несмотря на жесткое отношение к себе, великий живописец не избежал в жизни множества ошибок и потерь. Так, из-за неправильного выбора грунтов и красок были потеряны такие уникальные работы, как «Тайная вечеря» и «Битва при Ангиари», а рассредоточение энергии и фатальная медлительность не позволили завершить работу над гигантским конным всадником в Милане. Но в то же время бесстрастные размышления и ошеломляющий глубиной синтез мироздания открыли двери в такие завораживающие каморы, куда во время Леонардо еще не ступала нога исследователя и где он оказался восторженным первооткрывателем. Да Винчи испытывал и пробовал без конца, не останавливаясь на неудачах и не оглядываясь на конкурентов: он всегда шел к искомому результату, хотя, может быть, и ценой немалых потерь. Порой он пытался наверстать недостаток формальных знаний – упущение молодости, связанное с «незаконным» рождением. Уже в возрасте около сорока лет Леонардо с упоением взялся за изучение латинского и итальянского языков, отсутствие знаний которых ограничило и без того скромные контакты мастера при дворе.

Берясь за какую-нибудь часть, нить в общей цепи вопросов на пути к сердцевине мироздания и зеркально отображая свое понимание, Леонардо настолько глубоко вникал в проблему, что внезапно открывал доселе не вскрытый пласт знаний, порой достаточно далекий от живописи или слишком прикладной, чтобы восприниматься как искусство. Так было с его открытиями в анатомии, которые оказались настолько глобальными, что даже до начала XX века еще служили врачам-практикам и анатомам. Точно так же получилось с механикой и геометрией, в дебри которых он влез настолько, что оказался у истоков создания принципиально новых машин. И с проникновением в тайны Природы, где он тоже успел сказать свое слово в виде нескольких потрясающих предположений и открытий (например о том, что Солнце не движется). Результаты бесконечного упорства, нескончаемых и непрерывных сознательных усилий разума медленно направляли мастера в неведомый обычному смертному мир незыблемого, совершенного и цельного, подчиняющийся единому Закону. На закате своего чудовищно одинокого, но титанического и праведного пути Леонардо интуитивно чувствовал свое превосходство над остальным человечеством, но это знание так и осталось приобретением лишь его одного – маэстро так никогда и не поверил в возможность разделить его с современниками…

Кто-то может справедливо заметить, что в погоне за слишком многим мастер растратил себя и мог бы достигнуть большего, сосредоточив свой развитый непрерывными усилиями гений. Очень может быть, хотя никому не дано взвесить, что больше повлияло на появление дошедших до нас великих творений Леонардо да Винчи: его занятия геометрией или острая непреодолимая жажда свободы, его точные беспристрастные наблюдения за людскими страданиями за несколько секунд до смерти или отказ от мирских благ, его работа над техническими машинами и универсальной энциклопедией или познание тайн в выборе красок и цветов после долгих неудачных проб. Все это настолько переплетено и взаимосвязано, что невозможно отделить одну деталь из жизни гения от другой, назвав ту важной, а иную второстепенной. Некоторые исследователи указывают на наличие некой инфантильности в жизни Леонардо, проявлением которой были не только периоды увлечений весьма странными для подобного титана занятиями, такими как организация фейерверков и надувание бараньих кишок, но и кратковременные периоды не свойственного художнику полного бездействия наряду с целыми неделями непостижимой работы без перерыва даже для того, чтобы поесть. Однако не исключено, что странные игры с самим собой были просто способом расслабления и сознательного уменьшения концентрации мозговых центров на глобальных проблемах. Одно безусловно верно: рассредоточение усилий во многом погубило его великие начинания. И на закате жизни мастер сам признал это. Именно так можно трактовать запись Леонардо: «Как королевство катится к гибели, когда оно делится на части, так и душа становится слабой и запутанной, когда она занимается большим количеством различных тем».

Вряд ли можно найти еще в плеяде знаменитых живописцев такого, кто, подобно Леонардо, держал под уздцы свои страсти. Волевым решением мастер вычеркнул всякие попытки удовлетворения тайных желаний. «Кто не может обуздать сладострастие, тот уподобляется животным» – такой девиз, начертанный мастером да Винчи, свидетельствовал не только о внутренней борьбе сильного характера, но и о самоподавлении смутных влечений. Возможно, сознательным отречением от радостей обычной жизни он частично компенсировал рассредоточение своих усилий на множество направлений…

Подобно большинству творцов, питающихся идеей, Леонардо приучил себя работать всегда и везде. Он постоянно имел при себе карандаш и бумагу – он тотчас фиксировал все новое, что отобразил его непрестанно кипящий мозг. Мысли ученого будто всегда находились в кипящем котле – он не позволял им ни секунды пребывать в аморфном бездеятельном состоянии. Были ли это новые зарисовки увиденного, или сверлящий его вопрос для трактата о правилах бытия, или новое техническое решение, тот факт, что мастер мог заниматься этим независимо от места и времени, говорит о пребывании в состоянии работы ВСЕГДА. Из 13 тысяч рукописных листов сохранилось около половины – была ли судьба благосклонна к маэстро, настойчиво ищущему пути к великой гармонии и совершенству? И если бы даже ни одна его работа, ни одна записанная мысль не докатились до ныне трепещущих перед мифическим образом Леонардо потомков, его усилия не были бы напрасны, поскольку он дал раскрыться по меньшей мере собственному цветку, увидев его божественное, космическое цветение.

Как истинный творец и мыслитель Леонардо да Винчи был наднационален: он оценивал свое творчество выше людских споров и войн, которые считал «самой зверской из глупостей». Его возвысившийся дух не тревожили ни захват его родной Флоренции, ни смены власти, неизменно сопровождающиеся людскими бойнями и кровавыми потоками, – он был самососредоточен, самодостаточен и не желал растрачивать свою энергию на борьбу с призрачными иллюзиями масс, всегда борющимися лишь с сам о в ы рожде н и ем. Пожалуй, как никто другой, настроение великого живописца во время военных действий сумел отразить Дмитрий Мережковский: «Среди толпы обезумевшего народа – в сердце художника был вечный покой созерцания, подобный тихому свету луны над заревом пожаров…Войны, победы, поражения своих и чужих, перемены законов и правительств, угнетение народов, низвержение тиранов – все, что кажется людям единственно важным и вечным, – проносилось мимо него, как пыльный вихрь мимо странника на большой дороге». Хотя, конечно, результаты людских волнений оставили глубокие раны на творчестве Леонардо – даже возвысившись над обществом, он не нашел способа уйти от его пагубного влияния, хотя бы потому, что его труды так или иначе были призваны повлиять на это же общество, особенно в части восприятия мира. Так, к примеру, от рук ослепленной психозом, оголтелой толпы, ворвавшейся в Милан при свержении его покровителя Людовико иль Моро, погибло одно из самых величественных творений да Винчи – пятнадцатиметровая гипсовая фигура всадника, которую мастер готовился отлить из бронзы, на тот момент уже опробовав (и кстати, тщательно описав) несколько новых технологий литья.

Мастер никогда не имел собственного дома и практически всю жизнь провел «на колесах», без сожаления меняя города и государства. Для любого переезда существовало лишь одно важное условие – наличие возможности работать над претворением в жизнь своей идеи. Его отношение к материальному на закате жизни стало настолько бестрепетным, что он, мечтавший когда-то обосноваться на собственной земле, без тени сомнения отдал эти благодатные площади, некогда полученные в дар за работу, – за многие годы он так ни разу и не воспользовался этой землей. Леонардо включил в завещание всех родственников, даже сводных братьев, с которыми когда-то судился. Смутно он понимал, что лучшим доказательством непонимающим будет всепрощение – мастер заставил себя забыть, что его умирающий отец не вспомнил о нем…

Принадлежа по духу к племени великих победителей, Леонардо да Винчи до последнего дня продолжал бороться. Даже после паралича правой руки он не бросил кисть и творил, пытаясь забыть физические мучения. Маэстро заставлял себя работать до последнего часа – он всегда жил самовыражением. Он словно спешил, что не успеет досказать все то, что задумал. Еще с юношеских лет навсегда ушедший в свой собственный мир грез, Леонардо, кроме того, жил переживаниями исключительно своего внутреннего мира. Это также оказало огромное воздействие на все его творчество – всякий творец нуждается в сильном воображении и фантазии. Сложно не согласиться с Эрихом Нойманном в том, что Леонардо до конца своих дней оставался «мечтателем и игривым ребенком», а все, что он создал, было, в конце концов, «символическим выражением [его] внутренней реальности».

Главным в жизни бесконечного творца Леонардо да Винчи была его фанатичная страсть мыслить и раздвигать пределы бытия и сознания, его гордая и пламенная идея, бессмертные отпечатки которой, воздвигнутые его почти нечеловеческой волей, остались в лучших музеях мира в виде назидания потомкам – безмолвного, но заставляющего содрогнуться. Несмотря на многие поражения, он остался в восприятии мира великим универсалом, раздвинувшим представления о возможностях человека. Так или иначе, деятельность Леонардо да Винчи как художника, ваятеля и ученого психологическими корнями уходит в непреодолимое скрытое желание преобразовать несовершенный мир.

Альберт Эйнштейн

«Ничто истинно ценное не возникает из честолюбия или из простого чувства долга; оно произрастает из любви и преданности по отношению к людям и объективным вещам».

Альберт Эйнштейн

«Стремитесь не к тому, чтобы добиться успеха, а к тому, чтобы ваша жизнь имела смысл».

Альберт Эйнштейн

Исследователи жизни этого уникального человека и замечательного ученого утверждают, что переломный момент в его жизни наступил, когда ему исполнилось двадцать шесть. Альберт Эйнштейн стал доктором и только за первую половину текущего года сумел опубликовать четыре научные работы в главном европейском журнале для физиков. Стиль работы Эйнштейна был сродни периодическим длительным погружениям на океаническое дно, в ходе которых до окончания какого-либо назначенного им самим этапа никто не мог вырвать его из непробиваемых толщ тишины. Он умел уходить от мира, решительно оставляя его ради высшей цели. Его творческая производительность, явившаяся результатом таинственной одержимости, поражала даже самых талантливых и непредвзятых современников. Вулканический поток идей и их парадоксальных, но удивительно точных решений извергался из его головы. Он работал как сверхмощное взрывчатое вещество, направленными взрывами пробивая себе дорогу в глубь твердой породы непознанных пластов человеческого бытия, а промежуточным финалом его работы в первое десятилетие научных поисков, кроме сладострастного изнеможения, стала специальная теория относительности, а также ряд новых открытий в области движения света, явившихся предвестником квантовой механики.

Комичность ситуации состояла в том, что Эйнштейн в это время все еще работал в патентном бюро и использовал для исследований лишь свободное время. Другими словами, исследования в области теоретической физики все еще были его странным, не понятным окружению хобби. Стоит вспомнить, что рецензенты докторской работы Эйнштейна (в то время никому не известного самозванца) не преминули сделать справедливое замечание по поводу стиля научного изыскания – он был назван «неотесанным», а сама работа содержала множество описок и технических недоработок. В этом, очевидно, вся суть великих творцов: не замечать второстепенные мелочи, не оглядываться на тактические отклонения ради стратегических решений и глобальных побед. Творцы не бывают педантами. Пока педанты растрачивали крупицы внимания на проверку правильности оформления работ и прочие бюрократические детали, Эйнштейн и ему подобные приближались к таким далеким неопознанным объектам, вполне постигнуть которые смогло лишь уже следующее за ним поколение ученых.

Наиболее удивительным казалось то, что первоначально уникальные открытия Эйнштейна были обойдены молчанием. Не понимая, почему научный мир не отреагировал на его феноменальные открытия, Эйнштейн какое-то время был удручен и даже подавлен всеобщим равнодушием – он и не предполагал, что мир представляет собой настолько инертное болото, для пробуждения которого нужна специальная специфическая подготовка общественного мнения и не менее специальная подача информации о нем как о новом чуде света. Несмотря на просто океаническую скромность и решительное пренебрежение почестями – чувства, которые ученому удалось пронести через всю жизнь, – он запечатлел это в подсознании и в дальнейшем использовал всякую возможность, которая только служила распространению действительных доказательств справедливости его достижений. И все-таки если ученому или исследователю в большинстве случаев необходимо подтверждение значимости его работ в глазах общественности, то самые сильные и независимые личности могли обходиться без аплодисментов и действовать с опережением своего поколения, порой не воспринимая не только молчания окружающих, но и лая всегда находящихся для травли собак. Эйнштейн как раз принадлежал к плеяде таких победителей, с одной стороны, чувствующих душу толпы, а с другой – способных игнорировать ее колебания и не терять при этом любви к истинно человеческому.

Единственное, чего он действительно боялся, – НЕ УСПЕТЬ. Эйнштейн всю свою жизнь был одержимым работой – проведением все новых и новых теоретических исследований и решений все новых загадок вселенной. Он трудился ровно столько, на сколько хватало сил продуктивно мыслить. Где бы ни находился, он подсознательно искал ответы на сформулированные ранее задачи. Они были постоянной мотивацией к движению и доминировали в его сознании, вытесняя все остальное. Поэтому не удивительно, что его мозг был настроен на поиск и даже во время отдыха его мысли возвращались к эпицентрам его возбуждения – тем вопросам, решение которых не давало покоя ученому. Там, где другие, менее увлеченные искатели умели дать себе передышку, Эйнштейн, напротив, непреклонно действовал и опережал не только современников, но и само время. Он поступал словно по наитию, но это было всегда продиктовано желанием внутренней воли. Он, кроме того, ничего не принимал на веру и все подвергал жесткому анализу – это стало его чрезвычайным преимуществом уже в молодые годы.

При этом Альберт Эйнштейн всегда оставался недовольным собой. Последнее качество – возможно, самое необходимое для достижения подлинного успеха. Оно позволило ученому не только не принимать близко к сердцу многочисленные отклонения его революционных работ, но и всегда быть готовым твердо отстаивать полученные результаты. Ведь они дались нелегко: для получения ответов ему приходилось жертвовать всем временем, в том числе и тем, что было предназначено для семьи. И всеми имеющимися в наличии силами…

Независимость ума исследователя, его способность не подпадать под слепое влияние имен оказалось одним из решающих качеств для реализации себя как ученого мирового значения. Поэтому, когда через два года после рождения теории относительности руководитель факультета Бернского университета отклонил статью Эйнштейна как «невразумительную», у никому не известного исследователя хватило внутренней воли и уверенности в себе для того, чтобы объявить известного на континенте физика невеждой. Уже тогда он доверял лишь себе и был уверен, что обходит современников на многие годы. Он оказался прав, так так вписанная в работу формула о соотношении массы и энергии была практически проверена лишь через двадцать пять лет…

Никак не отразилась на его исследованиях и женитьба. Эйнштейн не собирался менять свои привычки – в этом тоже проявляется его отношение к миру: творческий эгоизм ученого не позволял ему приспосабливаться к окружающим, даже к очень близким людям, он предлагал им либо принять его такого, как он есть, либо не принимать вообще. Уже будучи отцом двух взрослых сыновей, он заметил младшему сыну по поводу его переживаний из-за безответной любви, что женщины являются восхитительной необходимостью, но было бы роковой ошибкой делать из них предмет своей главной заботы. Эйнштейн, без сомнения, любил женщин (и даже имел вполне определенные романы), порой боготворя их, но они никогда не ослепляли его и не становились на пути к его главной цели.

Уже в двадцать семь лет Эйнштейна начал посещать страх, что он не успеет завершить свои искания и доказать миру верность теории относительности, которую он представил на суд общественности в двадцатипятилетием возрасте. Будущий всемирно известный ученый-физик отдавал работе над развитием идеи практически каждую свободную минуту, даже если эта минута официально предназначалась для других дел. Он часто забывал о еде или, подобно безумцу, неутомимо работал целыми сутками напролет, отвергая все земные радости только из-за того, что это может нанести вред его темпам продвижения вперед. Позже, получив всемирное признание и проводя много времени в поездках с лекциями, Эйнштейн научился работать на ходу, не прекращая своих теоретических исследований, где бы он ни находился.

Семья лишь формально кое-что значила для ненасытного исследователя – когда того требовало дело, он не задумываясь отодвигал в сторону и семью, и женщин, и двух сыновей, которых все же безумно любил. В период, когда ему приходилось жить одному, Эйнштейн настолько погружался в свою работу, что порой с целью экономии времени и сил готовил себе пищу в одной кастрюле, смешивая при этом все, что только можно смешать. А по свидетельству его второй жены Эльзы, во время вспышек чрезвычайной активности Альберт мог по нескольку суток не выходить из своей комнаты, требуя не беспокоить его и оставлять еду на подносе у двери. Если принять во внимание, что как раз в это время вокруг бушевали безумные сражения Первой мировой войны, в работе его поистине отличала высшая степень организованности. Он практически никогда не выполнял домашней работы, очевидно, считая ее непозволительным отвлечением от реализации главной идеи. Позже Эйнштейн сумел отказаться от реальных забот о собственных сыновьях (исключая, правда, финансовую помощь, которую он исправно оказывал им в течение всей жизни), причем он сознательно устранился от встреч с младшим сыном, после того как тот оказался в клинике для душевнобольных. Практически Эйнштейн вычеркнул его из жизни, хотя не исключено, что порой остро переживал эту потерю, заботясь о финансовом обеспечении отпрыска в течение всей жизни.

Альберт Эйнштейн, как и полагалось человеку большого полета, абсолютно не был обременен тягой к материальному, его не волновали страсти по обогащению и раздражало стяжательство других. Результатом этого была дикая, просто вопиющая неприспособленность ученого к обыденной жизни и к необходимости решать множество мелких, но жизненно необходимых мелочей, которые вызывали в нем бурю отрицательных эмоций и отвлекали от обдумывания колоссальных по смелости и масштабу идей. Но это не мешало Эйнштейну абстрагироваться от несущественного – плоскость его изысканий лежала далеко за пределами материального и он научился не отвлекаться ради того, чему решился посвятить жизнь. Более того, к вещам, недостойным внимания, Эйнштейн также относил свою одежду, предметы роскоши и даже предметы туалета, необходимые, например, для бритья. Биографы утверждают, что этот «одинокий путник» искренне считал всякое имущество бременем, а для бритья довольствовался лишь обычным мылом. Он мог ходить в немодном костюме, не желая отвлекаться на поиски соответствующей одежды и заставляя мир приспосабливаться к себе. Он никогда не надевал носки, возможно, чтобы не беспокоить окружающих его женщин их чинкой, а возможно, искусно создавая свой собственный неповторимый образ, частью которого были невообразимые чудачества с одеждой и ироничным отношением к сильным мира сего. Не придавал значения Эйнштейн и домашней обстановке: на закате жизни, даже будучи всемирно признанным учеными, он не имел в кабинете ничего, кроме полок, тяжело провисающих от книг, нескольких картин в старомодных рамках да древней радиолы.

Вообще о материальном Альберт Эйнштейн вспоминал лишь когда это давало ему новые дополнительные возможности в проведении исследований. Его крошечную семью полностью удовлетворяла работа в патентном бюро, где он в течение нескольких лет лишь по вечерам и в выходные дни находил возможность синтезировать опыт физиков-предшественников. Но едва ему удалось добиться места лектора в Цюрихском университете, как он оставил прежнюю работу. Еще позже, когда Эйнштейн почувствовал, что в случае переезда в Пражский университет его исследования пойдут быстрее при увеличении жалования, он не задумываясь решил участвовать в конкурсе на замещение вакансии. Более того, ученый не колеблясь приписал себе несуществующее вероисповедание только для того, чтобы получить должность. Иногда, когда того требовала его идея, он оказывался гибким практиком и выказывал готовность совершить множество таких поступков, которые ни за что не совершил бы ради чисто материальной выгоды или семьи. А еще некоторое время спустя Эйнштейн согласился переехать в Берлин, только потому, что условия контракта резко увеличивали время для проведения его исследований и предполагали полное освобождение от лекций, которые забирали достаточно много времени. Финансовая часть контракта снова была не на первом месте при принятии нового решения. Его не останавливали ни трудности переездов, ни возрастающий немецкий антисемитизм, ни резко негативное отношение его жены к германской столице. Определяющим в таких решениях всегда было одно: возможность реализации идеи. Эйнштейн рано осознал свою наднациональность и чисто по-набоковски «страны менял, как фальшивые деньги».

Интересно и отношение Альберта Эйнштейна к людям, его окружавшим. Лишь однажды он позволил себе в течение короткого времени придерживаться светских условностей научного мира: приехав в Прагу, Эйнштейн некоторое время посещал по вечерам своих коллег по университету. Но как только он почувствовал, что это тяготит его, тотчас прекратил непривлекательную житейскую практику, вызывавшую внутренний протест и отвращение в его независимой, привыкшей к размышлениям в тишине душе. Эйнштейн навсегда решил не делать того, что ему не по душе и к тому же отбирает его драгоценное время. Отношение к этому всего остального мира его не волновало абсолютно.

В то же время Эйнштейн всегда находил время для того, чтобы поддерживать искренние творческие отношения с коллегами-учеными, обмениваться с ними новинками научных достижений и, таким образом, не позволять себе вариться исключительно в собственном соку. Со многими исследователями мирового значения – Лоренцем, Бором, Эренфестом, Планком, Гейзенбергом – у него установились личные чрезвычайно теплые отношения, а на стене в его кабинете всегда присутствовал портрет Исаака Ньютона (несколько позже домашнюю галерею дополнили портреты Фарадея и Максвелла), что говорит о признании и даже некотором почитании Эйнштейном работ предшественников и окружающих его современников. Он не был сумасбродным отшельником или таинственным провидцем от физики, никого не признающим и всех презирающим. Он был несносным и неисправимым трудоголиком, делавшим все возможное, чтобы продвинуть человеческое понимание некоторых загадок, и все, что не являлось «игрой в одни ворота», годилось для синтеза и глубокого переваривания в его внутренней мастерской. Его натренированный мозг, вынесший многие годы сверхчеловеческого напряжения, был готов поглощать и анализировать все, создаваемое рядом.

Сказать, что отношение ученого к войне было крайне отрицательным, значит ничего не сказать. Пацифист до мозга костей, он не просто был далек от политики и сути военных действий – он не понимал и не принимал войну уже как отвлечение от своей цели! Своим могучим интеллектом Эйнштейн осознавал, что человечество обречено на вечные страдания от неискоренимого инстинкта к тирании, может быть, поэтому он убедил себя в наличии более важной, более серьезной и даже более великой цели – цели, по разумению ученого, дававшей ему полное моральное право игнорировать все остальное, происходящее рядом и не имеющее отношения к научным поискам. Его идея справедливо и объективно была вне межгосударственного или межнационального соперничества – он жил в ее окутанном густым непроницаемым туманом мире, совершенном и абсолютно недоступном при внешней доступности, мифическом и недосягаемом при очевидной близости. Не то чтобы война была ничем по сравнению с нереальным сладострастием его заоблачной жизни – он просто не желал думать о ней, поскольку это несло угрозу выполнения той миссии на Земле, которую Эйнштейн определил себе сам.

Эйнштейн сделал свою жизнь рациональной и его рационализм был настолько выше войны, что ему удавалось даже вести переписку с физиками из «вражеского лагеря». Ученый также старался не обращать внимания и на дикие вспышки нацизма и антисемитизма в Германии, касавшиеся его непосредственно. И даже прямые угрозы жизни и недвусмысленные преследования его «еврейской науки», последовавшие после убийства германского министра Вальтера Ратенау, еврея по национальности, не заставили Эйнштейна покинуть страну и, тем более, прекратить научную работу. Хотя несколько позже он совершил переселение в Америку с легкостью совершенно умиротворенного человека, только затем, чтобы в незабвенной принстонской глуши продолжить свою борьбу за новую реальность и заботиться о проявлениях всего существующего в человеке нечеловеческого лишь тогда, когда надо было прибавить свой голос к отчаянному возгласу против варварства нескольких оголтелых фанатиков XX столетия.

На первый взгляд кажется забавным, что уже будучи признанным ученым, Альберт Эйнштейн то выходил к громадной аудитории в мятой одежде, то удивлял всех, беря с собой в путешествие лишь дешевые зубную щетку и порошок. Однажды он не стал надевать специально купленные для него комнатные тапочки, назвав их «ненужным балластом». Эйнштейну некогда было оглядываться на внешнюю сторону жизни – интуитивно он понимал, что рассредоточение внимания и отвлечение от ГЛАВНОГО хоть на миг может лишить его способности стремительно мыслить и находить укрытую от большинства современников логическую нить. В науке он научился двигаться со скоростью света, который изучал, а тем, кто заботился об уюте, кошельке, домах, автомобилях и еще тысячах несущественных мелочей, так же легко улетучивающихся, как и приходящих, не суждено было не только уловить виртуозные ходы его страстных рассуждений, но даже понять большинство из его открытий. Один из впоследствии прославившихся американских физиков метко заметил об Эйнштейне, что «он выглядел наивным, потому что срезал углы и сразу шел к сердцевине любой проблемы». Он не желал растрачивать время на второстепенные вещи! Он быстро осознал, что избрание другого пути лишило бы его единственной возможности успеть. При этом Эйнштейн искренне изумлялся глупости обывателя, которого интересовала отнюдь не его теория относительности, а что он ест на завтрак и с кем. Человек, жизнь которого практически всегда была расписана по минутам, не мог понять, как кто-то может растрачивать себя на такие откровенно бессмысленные вещи.

Безусловно, Альберт Эйнштейн в определенном смысле был обязан своим успехом и предшественникам. Но он никогда и не отрицал влияния на него криптомнезии, например того, что к теории относительности его привело глубокое изучение идей Эрнста Маха и Дэвида Юма. Но новаторство и величие ученого как раз в том и состояло, что никто из современников не сумел синтезировать и сопоставить, казалось бы, несовместимые явления. Никто из современников не был способен «сфокусироваться подобно лазеру», как метко заметил его биограф Дэнис Брайен, и никто не был готов продемонстрировать альтернативный способ мышления – результат колоссального умственного напряжения, приведший к великим открытиям. Однажды, когда ученый впервые посетил Америку, он сказал журналистам, что без идей Ньютона, Галилея, Максвелла и Лоренца он никогда бы не пришел к теории относительности.

Интересно, правда, что Эйнштейн, не вникая в природу обывателя и не стараясь привлечь к себе внимания широких масс, подсознательно делал это, когда участвовал в публичных выступлениях, давал многочисленные интервью и связывал свое имя с различными проектами типа создания Еврейского университета или государства для евреев. Ученый, как бы это странно ни звучало, достаточно внимания уделял мифологизации собственного образа. Не исключено, что это были чисто интуитивные или просто непреднамеренные действия, но так или иначе, они были ему присущи. Непомерное отращивание густой копны волос, хождение в мятой одежде, демонстративное нежелание надевать носки, в том числе даже в тех случаях, когда он отправлялся на официальные встречи, бесспорно, относятся к «игре в собственный образ». Эйнштейну, как и всем гигантским личностям, нужна была яркая, запоминающаяся индивидуальность, он ощущал на уровне подсознания, что должен идентифицироваться в определенном временном отрезке существования человечества. Скорее всего, к части собственного мифа относится и неприятие религии, являющейся «суеверием, сохраненным в интересах привилегированного класса», а также вера в того Бога, который является «полнотой закона и порядка в мире». Что ж, его набор «причуд» был достаточно безобидным и в то же время весьма впечатляющим для идентификации. Он как нельзя лучше подходил общему образу ученого: непритязательного, отзывчивого, застенчивого и проникновенного человека.

Но так же не вызывает сомнения, что Эйнштейн прекрасно осознавал при жизни, что его имя будет вписано в историю, причем не только физики и математики. Он осознавал, что дал миру нечто важное, и оценивал себя достаточно высоко, несмотря на действительно уникальную скромность и человечность исследователя. Он действительно верил если не в свое мессианство на Земле, то, по меньшей мере, в свою исключительную проницательность – без этого не может состояться ни один великий ученый. Что же касается Альберта Эйнштейна, то дополнительным подтверждением такой веры являются его нередкие удивительно смелые и яркие выступления на политические темы. Если бы он не верил и в свою уникальность, то в ответ на появление проблемы с визой в США из-за боязни коммунистических идей ученого никогда бы не произнес фразу: «Разве не будет забавно, если они меня не впустят? Думаю, весь мир смеялся бы тогда над Америкой». Он знал и верил, что останется для мира «великим Эйнштейном», хотя и предпочитал помалкивать об этом.

Его напряженный труд не был абсолютно отстраненным от жизни процессом – как любой искатель, он жаждал не только самовыражения, но и признания. Вернее, признание необходимо было по той причине, что являлось неоспоримым доказательством весомости вклада в науку. Кроме того, признание всегда давало дополнительные возможности высказаться, чем Альберт Эйнштейн пренебречь не мог, в том числе и для публичной деятельности, которая порой выходила далеко за рамки физики, и вообще науки. Потому, напрочь лишенный чувства превосходства и вульгарных форм тщеславия, искренне отвергая показное и будучи очень доступным в быту, он, тем не менее, никогда не отказывался позировать скульпторам и художникам, полагая, что заработал себе место в истории потом и кровью.

Но в то же время было бы смешно полагать, что ученого интересовало человечество в той части, что его исследования могли бы принести новые возможности для людей. Любя человека, Эйнштейн, подобно всем сильным личностям, не мог не презирать обывателя; суть же его исследований состояла в яростном желании познать природу и дать родиться себе. Подлинная любовь к себе и нежелание быть безразличным к собственной судьбе, как большинство песчинок-людей этой планеты, а также сжигающее чувство неутоленности искателя подталкивали Эйнштейна к беспрестанному творческому напряжению.

Было бы глубочайшей ошибкой считать, что Эйнштейн шел по жизни без потерь и добился потрясающих успехов, избежав личных жертв, слишком тяжелых для обычного человека, но вполне типичных для титанов. Ученый абсолютно отстранился от своих сыновей, посвящая им после развода с первой женой лишь несоизмеримо короткие промежутки времени. Даже когда его второй сын был признан душевнобольным, он не проявил к его судьбе сколько-нибудь внятного интереса и ограничился перепиской с друзьями, навещавшими больного. Практически Эйнштейн отказался от сына в пользу продолжения своей работы – он чувствовал, что вряд ли сумеет ему помочь, а рассредоточение сил будет более чем губительным для его работы. Не слишком много Эйнштейн дал и старшему сыну – лишь некоторыми ремарками и отдельными редкими мазками могла бы характеризоваться картина их взаимоотношений, особенно в годы, пришедшиеся на детство первенца. Работа всегда была превыше всего, и одержимость неизменно брала верх над отцовскими чувствами. Если быть полностью откровенным, Эйнштейн принес сыновей в жертву своим научным победам. Жалел ли он об этом? Возможно. Но суть победителей всегда состояла в том, что мысли об идее являются доминантными и вытесняют из головы все остальное.

Мог ли Альберт Эйнштейн приносить боль близким окружавшим его людям? Ненароком – да. Он почти не питал никаких чувств к женщине, ставшей его второй женой и отдавшей заботам о нем всю свою оставшуюся жизнь. Он отвечал на множество писем от незнакомых людей, но оказался удивительно равнодушным к смертельной болезни своей жены… Это было беззлобное равнодушие – ученый наслаждался собственной изоляцией и непроницаемостью созданного для себя мира и не хотел жертвовать ими даже для очень близких людей.

Близко знавшие Эйнштейна утверждали, что он порой выглядел настолько отстраненным от жизни, что, казалось, обладал «иммунитетом от чувств». Ученый прожил необыкновенно ровную жизнь, а едва ли не единственным его мирским развлечением оставалось катание на лодке или яхте под парусом. Он сохранил ясность ума до самой смерти в семидесятишестилетнем возрасте, скорее всего именно в силу своей ярко выраженной настойчивости и непреклонного желания двигаться – у него всегда был парус, направленный на непрерывный поиск. Ему было зачем жить. Лучше всего характеризует Эйнштейна его собственное высказывание о восприятии людей окружающими: «Существует слишком большая диспропорция между тем, что собой представляет каждый человек на деле, и что о нем думают другие»…

Зигмунд Фрейд

«…Я очень рано привык к своей судьбе быть в оппозиции и не иметь тех прав, которые имело сомкнувшее свои ряды господствующее большинство».

Зигмунд Фрейд

«Его не заботит общественное мнение. Он фанатик Истины, и ему не требуется одобрение со стороны».

Вывод из графологической экспертизы почерка 3. Фрейда

В книге о Фрейде «Страсти ума» Ирвинг Стоун утверждает, что у Зигмунда было немало тяжелых, почти критических моментов, когда он начинал сомневаться в том, что сможет взойти на вершину Олимпа и стать официально признанным ученым. Но если такие моменты и случались, то они завладевали мыслями исследователя лишь на очень непродолжительный период времени. Ибо аксиомой для любого успешного человека всегда рано или поздно становилась установка бороться до конца. Для людей, подобных Зигмунду Фрейду, успех отождествлялся с самой жизнью, и потеря веры в способность победить означала бы смерть – как духовную, так и физическую. Люди, подобные Фрейду, не привыкли останавливаться или оглядываться назад – в этом их основное преимущество перед остальным миром и в этом, очевидно, состоит главный секрет их успеха. Великие победы никогда не даются легко, иначе этот удивительный феномен не стал бы предметом многочисленных исследований.

Как только Зигмунд Фрейд обрел то, что искал многие годы – достойную идею, которой можно посвятить жизнь, он медленно, но по очень четко продуманному плану двинулся к своей вершине. Как опытный охотник осторожно загоняет сильного и опасного зверя в сложно расставленный лабиринт ловушек, так доктор Фрейд двинулся на баррикады успеха. Он понимал, что слишком связан с обществом, и его продвижение, по меньшей мере на начальном этапе восхождения, находится в обескураживающей зависимости от того, как бутафорский научный мир примет его гипотезы, результаты исследований и новые концепции. Кроме того, Фрейд пока еще не мог до конца освободиться от власти денег, хотя для него они никогда не были главной движущей силой к успеху. Чтобы раньше времени не спугнуть дичь, ему нужно было параллельно решить несколько важных задач: официально закрепить свое медицинское положение, подготовить почву для прорыва на общественном фронте в виде какого-нибудь публичного движения и взрастить ряд преданных идее сподвижников, готовых продвигать его идею как можно дальше в мир. И все это на фоне новых, заметных для медицинского мира достижений.

В тридцать лет проанализировав свой путь, Фрейд дал вполне адекватную оценку себе, позволяющую не терять уверенности на серьезный успех, и наметил жесткую десятилетнюю программу действий, а также срок для нового отчета перед самим собой. Разбивка жизни на рубежи и расстановка вех – еще один важный элемент, присущий Фрейду и многим другим успешным личностям (например, Эриху Фромму или Генри Форду), продвижение к успеху маленькими шагами, каждый из которых позволяет захватывать все новые рубежи так прочно и основательно, что лишить их раз завоеванной частички успеха становится практически невозможным.

Фрейд был порой невероятно смел. С одной стороны, он очень спешил, с другой – разве у него был выбор?! По одну сторону лежала безвестность и вечная бедность, по другую – признание, успех, слава, а также исчезновение необходимости ежечасно думать о том, как оплатить накапливающиеся счета. Поэтому доктор мало колебался относительно применения в медицине ряда новаторских и необычных, а порой и сомнительных методов. Такого, к примеру, как гипноз. Перейдя к частной практике, он с каждым днем оттачивал свое мастерство вводить пациентов в «состояние повышенной внушаемости», и нельзя сказать, что эти усилия не дали всходов.

У Фрейда почти не было друзей за пределами медицинского мира, но он научился четко разделять время на работу и отдых с семьей, с легкостью отбрасывая все, что могло стать помехой к движению вперед. Те коллеги, отношения с которыми перерастали в достаточно крепкую дружбу, должны были в конце концов принять его точку зрения относительно сексуальной основы неврозов – либо оставить его навсегда. В этом патриарх психоанализа был непреклонен до конца своих дней, и никакие переживания по поводу потери друзей не могли изменить поразительной жесткости его позиции, говорящей об основательности и остроте восприятия собственной идеи. Вера Фрейда в создаваемую теорию была незыблема, как горная система: настолько же величественна, насколько и самодостаточна. Он не ждал аплодисментов со стороны, но и не особенно тяготился непониманием большей части научно-медицинского мира. В ответ исследователь мог представить множество доказательств, проверенных практикой и подтверждающих верность гипотез, а неготовность современного общества (он был в этом твердо уверен) необходимо исправлять временем.

Вполне возможно, что вопрос дружбы Фрейд рассматривал как раз с точки зрения решения своих стратегических задач. Это как нельзя лучше подтверждает тот факт, что он, неизменно стремясь построить отношения теплой дружбы с целым рядом людей, сумел в течение жизни пронести дружбу лишь с несколькими людьми, почти никак не связанными с его медицинскими исследованиями. Возможно, его отношение к людям менялось постепенно, а после ряда разочарований и, как он трактовал, предательств роль дружбы в медицинском мире стала сводиться к решению специфических задач: обеспечения распространения идей психоанализа как можно дальше за пределы Вены. В значительной степени подтверждением этого служит проснувшаяся на закате жизни сильная привязанность к животным, и в частности к собакам. Возможно, именно нетерпимость к людям стала ее первопричиной. А страстную и довольно откровенную переписку Фрейда с друзьями разных временных периодов современные психоаналитики причисляют скорее к сублимации слишком пресной интимной жизни самого ученого и его постепенному бегству от реального мира в мир впечатлений и размышлений. Он сам косвенно подтвердил такое предположение, когда написал, что «исповедь – это освобождение, а именно в этом заключается суть психоаналитического лечения». Фрейд, по всей видимости, занимался сознательной коррекцией своего психического здоровья…

Нельзя сказать, что провал первых книг, которые почти не раскупались и вызывали лишь волны бурной критики, не волновал ученого. Но это не заставило его хоть на миг усомниться в правильности избранного пути. Более того, Фрейд был уверен, что и оголтелая ругань в его адрес вскоре окажется полезной, ибо прикует любопытных обывателей и думающих ученых к его новой и, в конце концов, весьма занимательной теории. Будут ли ее принимать – другой вопрос. Но ее будут знать, идентифицировать. А это уже половина успеха, полагал исследователь.

Конечно, он искал и опять использовал всевозможные способы изменить представление мира о себе и своем учении: книги, публикации, медицинские конференции, психоаналитическое движение. Но для успеха нужно было время. Пионер нетрадиционной медицины осознавал, что открытие – всегда результат иного мышления, нового подхода к проблеме. В конце концов он так изучил подсознание, что, как ему казалось, видел людей без какого-либо покрова и, как волхв, мог легко предсказать и объяснить их будущие поступки, словно их души были полностью обнажены. Незримым и неосязаемым скальпелем этот странный врач вскрывал очень многие нарывы, недосягаемые для скальпеля стального, и так же ненавязчиво и тихо лечил их. Неугасимое желание поскорее добиться успеха все больше стимулировалось положительными результатами практики. Оно заставляло ученого спешить, действовать решительнее и напористее, чем менее уверенные в себе коллеги и соперники. Случай совместных исследований Зигмунда Фрейда со старшим и более опытным коллегой Йозефом Брейером является классическим для понимания активной установки успешной личности. Даже имея солидный по объему и весьма колоритный по качеству материал исследований подсознания, Брейер сначала просто побоялся выступить на стороне Фрейда, а потом и вовсе отказался как от исследования нового направления, так и от самой дружбы с первооткрывателем психоанализа. Он оказался неспособным бросить вызов обществу современников и счел более приемлемым для себя отступить. Слишком огромным и неоправданным показался Брейеру риск потерять все. Хотя в душе он принимал очень многое, достигнутое в результате исследований вместе с Фрейдом. Тем, кому важно спокойствие и согласие с формальными, уже признанными лидерами, никогда не добиться чего-нибудь стоящего, ибо успех – это не только тяжелый пот и бессонные ночи, но и агрессивное, порой хищническое наступление на старое, необходимость активных, отважных, а часто и авантюрных действий. Именно так можно охарактеризовать действия Фрейда, который, бросив вызов всему медицинскому миру современников, без малейшего сомнения обрек себя на десятилетнюю изоляцию. А ведь он понимал, что такая изоляция могла бы продолжаться всю жизнь. Его не выбили из седла ни отказ от психоанализа близких друзей, ни ужасающая критика со стороны видных медиков Европы вышедших в свет книг. Можно утверждать, что это лишь закаляло его стремление донести до мира свою идею.

Интересным представляется отношение Фрейда к авторитетам. Он готов был прислушаться к гипотезе, которая казалась ему перспективной, даже если исходила от еще не известного в медицинском мире врача. Но при этом Фрейд никогда не испытывал благоговейного трепета перед именами, даже самыми неоспоримыми авторитетами. Он воспринимал только фактические результаты, достигнутые тем или иным ученым. Он, например, признавал мировой авторитет Теодора Мейнерта в области неврологии, но в то же время авторитет Мейнерта никак не отразился на ходе исследований самого Фрейда только потому, что сам Мейнерт не принимал фрейдовской концепции подсознания и сексуальной основы неврозов. Когда медицина сдержанно оценила доклад Фрейда об этиологии истерии, Зигмунд, комментируя происходящее, бросил жене: «Ослы холодно приняли ее». Эта фраза ярко подтверждает, что уровень самооценки и уверенности в себе позволял ученому философски относиться к авторитетам: «Принимаете – спасибо, не принимаете – не мешайте». Если бы он позволил себе хоть на миг оказаться во власти медицинских светил того времени, это не только лишило бы его сил продолжать исследования, но и попросту разрушило бы его самого как пионера новой области. Тот, кто не может вознестись над устоявшимися правилами и теми, кто их создал, никогда не создаст нового направления и навечно будет прикован незримыми цепями к скале консерватизма.

Зигмунд Фрейд никогда не брезговал применением знаний законов психологии, если чувствовал, что это может помочь делу. Так, узнав, что величина номер один в венском медицинском мире профессор Мейнерт занемог, он нанес ему визит, захватив с собой ящик чудесных гаванских сигар, от которых профессор был без ума. Воспользовавшись таким простым и действенным приемом, Фрейд практически выпросил у старого профессора право проводить лекции по анатомии головного мозга. Яркий и типичный для успешных людей случай, красноречиво свидетельствующий, что Фрейд, подобно многим неординарным личностям, мог легко переступить через собственную гордость, когда она становилась на пути к успеху. Он мог, когда это было необходимо, сыграть роль смущенного или покорного, он мог принести в жертву условностям медицинского мира свою гордость, с тем чтобы однажды неожиданно обойти на извилистом повороте судьбы своих менее расчетливых и менее работоспособных оппонентов и безоговорочно выиграть.

Вполне возможно, что отвержение психоанализа научным миром сыграло и свою положительную роль. Не имея путей к отступлению, Фрейд надолго погрузился в работу. Если он принимал пациентов, то работал с восьми утра до девяти вечера с небольшим перерывом на дневную прогулку – завидное трудолюбие даже для очень упорных людей. Кроме того, почти каждый день допоздна, а часто и в выходные дни, он записывал собственные наблюдения и работал над книгами. Даже если бы общество не созрело настолько, чтобы принять новые идеи о сексуальной природе человека, Фрейд даже фактическими результатами своей практики добился бы признания в научно-медицинском мире. Это упорствующий доктор без сомнения и страха брался и за те «безнадежные случаи», от которых решительно отказывались другие, опасающиеся излишнего риска врачи. Для него это была еще одна возможность испытать новые методы и подтвердить на практике формирующиеся выводы. И удивительное дело, фортуна часто оценивала смелость первопроходца науки, и то, что другим казалось немыслимым и невозможным, ему часто удавалось.

Мозг ученого в течение многих десятилетий был в постоянной работе, непрерывно прокручивая бесчисленное количество раз различные эпизоды из практики для нахождения им научной основы. Однажды он написал своему другу Флиссу: «Этиология неврозов всюду преследует меня, словно песенка о Мальбруке – английского путешественника». У Фрейда не было повода лукавить перед другом, а в том, что идея заполнила практически все пространство как внутри Фрейда, так и вокруг него, существует бесчисленное множество подтверждений. Обожая до безумия Рим и все, что связано с его историей и культурой, Фрейд много раз посещал Вечный город. Долгими часами он простаивал у статуи Моисея, но не просто любуясь детищем Микеланджело, а пытаясь вновь и вновь поддать детальному анализу каждое застывшее в камне движение, каждый внутренний порыв могучего пророка, чтобы увязать их с чувствами и психологическим состоянием ваятеля. «Там, где большинство людей видело интересную впечатляющую работу в камне, Фрейд разглядел голограмму истории и человеческого духа», – написал об исследовании Фрейдом статуи Моисея один из современных психоаналитиков Роберт Дилтс. Поразительные и порой феноменальные попытки рассмотреть «под микроскопом» жизни великих творцов говорят, что еще одной важной характеристикой феноменальных личностей всегда было увязывание и синтез того, что, на первый взгляд, не может быть связано и проанализировано.

Конечно, нельзя сказать, что сомнения не мучили Фрейда. В период изоляции в его переписке иногда появлялись пессимистические нотки. Но то были сомнения другого порядка: он не был уверен, успеет ли дожить до того момента, когда общество окажется настолько подготовленным к новому и настолько раскрепощенным, что сумеет не морщиться, воспринимая его медицинскую концепцию. Даже перешагнув порог сорокалетия, он все еще не был принят, не был понят и не был оценен современниками как ученый, сумевший преодолеть новые, до той поры неизведанные рубежи знаний о человеке. Фрейд отдавал себе отчет в том, что провозгласив себя первым психоаналитиком, он надолго заточит себя в невидимую темницу изоляции. «Эта участь гораздо привычнее евреям, чем представителям любых других национальностей», – объяснил он психологическую готовность к оппозиции.

Но то, что неминуемо должно было рано или поздно случиться, случилось. Именно тот самый Мейнерт, яростно критиковавший своего ученика и коллегу, оказался первым предвестником победы Зигмунда, вселив в него еще большую уверенность и радость ощущения, что вот-вот стена непонимания и изоляции рухнет. Почти на смертном одре старый профессор неожиданно признал правоту Фрейда, что явилось одним из наиболее сильных толчков, побудивших ученого к вежливым, настойчивым требованиям получения от научно-медицинского мира почетного звания профессора. Фрейд отчетливо понимал, что для развития учения ему как первому учителю необходим внушающий почтение официальный статус, который служил бы заменителем признания. Поэтому, с определенной долей скепсиса относясь к внешним атрибутам влияния на окружающий мир, он решительно пошел напролом, подключив к решению проблемы все возможные связи, в том числе и связи своих высокопоставленных пациентов. Ученый понимал, что блеск упаковки заставит мир быстрее вникнуть в ее содержимое. В конце концов последовательная напористость Фрейда увенчалась успехом – он стал почетным профессором. Унизительные походы к мэтрам медицинского мира, большинство из которых он вовсе не считал заслуживающими внимания учеными, были сполна окуплены. Важные черты победителя обнаружились у Фрейда во время этой подковерной битвы с консервативными мужами, находящимися на вершине научной пирамиды и не желающими ни прогрессировать, ни разглядеть величия других с мнимых высот. Ради будущей большой победы Фрейд продемонстрировал готовность на игру роли, явно не присущей его образу мышления. И даже перед теми, кого он либо презирал, либо просто не воспринимал. Истинное отношение Фрейда к запоздалому признанию, да к тому же еще лишь формальному, обнаружилось в письме к одному из друзей-единомышленников того времени: «Меня вновь зауважали, и мои самые трусливые поклонники ныне приветствуют меня на улицах!» В этих словах столько же сарказма, сколько и внутренней силы первопроходца.

Кстати, щепетильное отношение к влиятельной силе внешности Фрейд сохранял в течение всей жизни. Это выражалось не только в тщательном позировании фотографам, но и в незыблемом правиле появляться на людях исключительно с отутюженным воротничком и при галстуке. По сути, официальное звание было для Зигмунда Фрейда лишь последним штрихом для того, чтобы начать серьезное наступление, о котором еще не подозревало напыщенное медицинское сообщество, снисходительно даровавшее ему профессорство. Фрейд сделал верный расчет: если он уже сейчас, находясь в изоляции, имеет нескольких сторонников, то показав практические результаты своей работы, он расширит число единомышленников и разорвет заколдованный круг непонимания. Для того чтобы психоанализ стал практическим течением с ярким оттенком научности, ему нужны были верные последователи. Сильные, решительные и упорные люди, которые готовы были бы проповедовать психоанализ. Это было средство из разряда тяжелой артиллерии. Фрейд же был человеком действия и вел себя агрессивно и наступательно, искусно перемешивая тактику опытного хищника и обескураживающего искусителя. Причем так же быстро, как и последовательно.

Как только последняя формальность с официальным статусом была решена, Фрейд довольно оперативно создал собрание единомышленников, которое вскоре превратилось в настоящий форум прогрессивных психомедицинских идей. Скорее всего, в момент создания своего психоаналитического общества и сам Фрейд не отдавал себе отчет, сколько сторонников он обретет. Хотя, бесспорно, ему, как и многим великим первооткрывателям, было присуще глобальное понимание мироустройства – другими словами, он не только предполагал распространение своих идей в обществе, но и предопределил этот процесс. Ученый небезосновательно считал, что общество, и медицинский мир как его авторитетная часть, выработало некую психологическую защиту в силу отсутствия предпосылок принять его идею. Но и ученый решил себя защитить, обзаведясь многочисленными соратниками, учениками и последователями, что является наиболее трудоемкой, опасной и неблагодарной задачей для любого мыслителя.

Несколько лет упорного публичного продвижения психоанализа в мир дали неожиданно удивительные всходы: Венское психоаналитическое общество во главе с Фрейдом превратилось в рассадник новых идей в Европе, а немного позже учение даже перекочевало за океан и весьма охотно было принято Новым светом. Отростки-филиалы появились в Швейцарии, Германии, Венгрии, а люди, которые возглавили региональные общества, в будущем превратились в маститых ученых. Карл Юнг, Карл Абрахам, Альфред Адлер – все они начинали вместе с учителем Фрейдом и, хотя позже отошли от него и двинулись своим путем, внесли немалый вклад в развитие идей самого Фрейда. Ежегодные конгрессы напоминали научному миру, что психоанализ и «фрейдизм» живут независимо от того, готово общество их принять или нет. Несмотря на то что со временем большинство тех, на кого сам Фрейд возлагал надежды как на последователей, бросили его, они сделали свое дело. И особенно важно, что благодаря единомышленникам психоанализ неожиданно вышел за пределы медицины. Именно ставки на публичность психоанализа сделали Фрейда всемирно известным ученым и связали его имя с появлением нового учения еще при жизни автора – честь, удостоенная не многих мыслителей. Мир готов принять любую идею, лишь бы она была преподнесена убедительно. Именно такой оказалась стратегия Фрейда – когда мир оказался неготовым выслушать его одного, он вложил свою идею в уста многих лучших представителей этого мира и заставил прислушаться к коллективному голосу.

Безусловно, самой тяжкой утратой для Фрейда стала потеря Юнга. Карл Юнг не только был фигурой, равновеликой самому Фрейду в плане научных исследований и разработок, но и недюжинным организатором продвижения психоанализа как нового мирового движения. Фрейд делал серьезную ставку на своего младшего товарища и был уверен, что последний обеспечит блистательный выход «фрейдизма» в свет. Юнг должен был стать крестителем мирового движения и одновременно главным последователем, которому можно будет передать дело. И Юнг действительно стал во главе движения, но только не фрейдизма, а своего собственного психоанализа. Особенно тяжелым ударом для Фрейда был не просто уход Юнга, а его открытая оппозиция. Фрейд был очень сильным человеком, и его воля не дала трещины из-за потерь. Потери бывают на любом фронте, справедливо рассудил мыслитель. Он пошел дальше, уже без Карла Юнга. А потом и без других талантливых помощников, которые разбрелись по миру уже со своими собственными идеями. Но идея Фрейда, как незыблемая платформа, ассоциировалась с истоками нового великого учения.

Неудивительно, что отчаянные и последовательные попытки в течение всей жизни, помноженные на трезвый расчет и понимание человеческой сути, сотворили из Фрейда настоящего титана – когда ученый выступал в Америке, послушать его приехали такие известные личности, как Уильям Джеймс и Джеймс Патнем, а зал был переполнен желающими видеть и слышать знаменитого пионера. Подходя к шестидесятипятилетию, Фрейд имел больше последователей, нежели пациентов, а Лондонский университет объявил курс лекций о пяти великих философах-евреях, среди которых был и Зигмунд Фрейд. Еще при жизни его имя было поставлено в один ряд с Бенедиктом Спинозой и Альбертом Эйнштейном – это была плата прежде всего за отрешенность от внешнего суетного мира и самозабвение в упорном труде. Но и если бы ничего этого не было, Фрейд сражался бы за свою идею до конца, ибо его счастье исследователя состояло не в том, чтобы быть со щитом или на щите, а в наполнении собственной жизни великим сакраментальным смыслом. В подтверждение этих слов можно добавить, что ученый до последних минут продвигался по крутой тропе нового учения, отметая непонимание непонимающих и не зачаровываясь хвалебными возгласами восторженных. Пытаясь успеть как можно больше, в восемьдесят лет Зигмунд Фрейд работал с такой же самоотверженностью, как и в двадцать. Когда однажды, уже на закате жизни, Фрейд неожиданно встретил находящегося в расцвете творческих сил Альберта Эйнштейна, он все же не удержался и посетовал на то, что из-за бесконечных сражений с научным миром, не желавшим в свое время принимать его психоанализ, он успел сделать слишком мало. Невероятно, но Фрейд, будучи неизлечимо болен раком челюсти в течение семнадцати последних лет жизни, продолжал работать в изнурительном, почти предельном режиме, более всего заботясь о том, чтобы успеть как можно больше сделать, а не о том, как продлить себе жизнь. Как все победители, он до последнего мгновения оставался бесстрашным борцом, подтвердив, что творческая ненасытность является едва ли не самым главным условием во всегда мучительном процессе рождения великой личности. Даже фатальная болезнь, которая менее упорного человека уничтожила бы за год-два, отступила перед невообразимой силой духа мыслителя, еще более подтвердив, что изначальная цель человеческого существования есть вечная непрекращающаяся борьба, наградой за которую и будет жизнь.

Фридрих Ницше

«Если ты хочешь отдыха – веруй, если ты жаждешь истины – ищи».

Фридрих Ницше

«Сдерживайте себя, чтобы быть сильным» – это наставление старого профессора Ритчля из Лейпцигского университета Ницше запомнил на всю жизнь. Именно поэтому преподавание в Базеле с самого начала было лишь идеальной базой для развития более глубоких намерений. Кафедра, доверенная молодому ученому, превратила Ницше, как он сам выразился, «из блуждающей звезды в звезду, прикрепленную к небесному своду». Новоявленный профессор первое время не отказывался от волнующих и льстящих его самолюбию поручений: он без колебаний берется за внезапно предложенный курс риторики, тут же обещает участие в проекте нового обозрения, учрежденного его любимым учителем по Лейпцигскому университету профессором Ритчлем. Все это неимоверно отвлекает и не дает сосредоточиться, хотя идея уже вызрела. С еще большей силой и неотвратимым стремлением познания Ницше обращается к истории, снова и снова перелистывая страницы вековых творений, чтобы яснее представить себе настоящее и научиться видеть главные симптомы будущего. Почти все его будущие работы стали глубоким синтезом античного, к которому Ницше относился как к наиболее глубокому и самому откровенному периоду человеческой эволюции. В конце концов, это оказалась гигантская по замыслу и непревзойденная по смелости работа – синтезировать опыт древности и извлечь из него уроки для будущего.

Чтобы не отвлекаться на мирскую суету, Фридрих Ницше вообще не читает газет. Он живет, словно ангел, бестрепетно взирая с высоты на суету человечества и его страсти. Не захватывает молодого ученого и война – единственное спасение от суеты одинокий искатель видит в затворническом уединении. В захватывающей и всепоглощающей силе тишины он усматривает едва ли единственную возможность сосредоточенного и наполненного энергией свободы творчества. Правда, со временем переживания молодости все же взяли верх над едва выкристаллизовавшейся идеей, и рождающийся философ-мистик принял кратковременное участие во Франко-прусской войне. И даже неожиданно зажегся ложными символами патриотизма, манипулирующими во время истребления человеком себе подобных. Однако очень скоро его великие современники Рихард Вагнер и Яков Бурхардт, ставшие благодаря исключительным стараниям самого Ницше близкими друзьями, остудили его невесть откуда взявшийся пафос и опьянение проблемами нации и патриотизма.

Несмотря на патологическое влечение к одиночеству, в молодые годы Фридрих искал возможности общаться с теми, кто был способен свободно и страстно мыслить, отвергал шаблонность и мог дать подпитку еще трепещущей ницшеанской мысли. И Вагнер, и Бурхардт, и профессор Франц Овербек еще могли скорректировать направления усилий пылкого и горячего темперамента революционно настроенного Ницше. Последний же был чрезвычайно настойчив, хоть и соблюдал все тонкости внешнего такта и предупредительности. Он неизменно сам избирал себе круг людей для общения и никогда не отходил от принципа. С детства Фридрих привык быть центром вселенной и не имел намерений отказываться от внушений и самовнушений раннего периода своей жизни. Только в этом кругу избранных, чувственных и близких людей профессор-филолог осторожно «обкатывал» свои новые постулаты, созревавшие в его беспокойной голове. А смелые и даже безумные формулы жизненного бытия рождались под прессом сверлящих его мыслей: с каждым днем работа в университете все меньше беспокоила Фридриха, а бесконечные прогулки в полном одиночестве он стал посвящать тщательному синтезу устоявшихся философских истин.

В двадцать семь лет, не без благословения и помощи Рихарда Вагнера, все больше игравшего в жизни университетского профессора роль ненавязчивого наставника, молодой ученый издал свою первую книгу – конгломерат философии, истории и филологии. Несмотря на ободрение друзей, для широкой публики она осталась непонятой. А для самого Ницше – первым мучительным провалом и первым жестоким разочарованием. Он начал грубеть – с того часа большую часть времени он становится сосредоточенно мрачен. Нет, он нисколько не раскаивался, ибо написал горделивые строки о том, что «книга мирно совершит свой путь через течение веков, так как многие вечные истины сказаны там мною впервые и, рано или поздно, они будут звучать всему человечеству». Но удар был настолько тяжел для честолюбивого автора, жаждущего внешних проявлений успеха, что он даже слег и на некоторое время прекратил лекции в университете.

Но даже к тридцати годам Фридриха Ницше все еще посещают сомнения в правильности выбранного пути – временами даже «жизнь становится для него тяжелым бременем». Хотя это скорее не сомнения в направлении, а первые издержки одинокого нервного существования, первые результаты жесткого отношения к себе и обществу. В окончательном уходе философа из университета, последовавшем еще через некоторое время, скрыт самый обжигающий психологический символизм – в течение нескольких лет ощущавший постоянно растущее бремя внутренних противоречий из-за откладывания «настоящей» работы, кажущейся ему особенно важной, Ницше вместе с нелегко давшимся решением отойти от преподавательской деятельности почувствовал и некое облегчение – с того момента он окончательно и бесповоротно принадлежал лишь своей идее – гнетущей и пожирающей его душу и плоть. Этот процесс психической трансформации сопровождался такими тяжелыми приступами меланхолии, душевной слабости и упадка, что Ницше со своей хрупкой чувствительностью с трудом преодолел его. Впрочем, вся его диковатая жизнь никогда не была последовательной и состояла как раз из воображаемых падений на самое дно человеческого бытия и неожиданных возвышений на волне нового взрыва воли к жизни над душевной слабостью, во время которых он выплескивал неблагодарному миру «в лицо» все новые и все более жестокие откровения. Но решения рвать обольстительные и сладкие путы отлаженной, как хорошие швейцарские часы, светской жизни, сулящей безмятежную обеспеченность и спокойствие, являются прерогативой лишь великих искателей, лишенных покоя демонов, готовых бросить на плаху все ради единственного мига победы. Их критериями оценки жизненного пути всегда являлись мгновения и вечность, удаленные по значению как звезды, но такие же родственные по яркости и притяжению. Слабый, унылый и жутко одинокий, Ницше-изгой решился быть упрямым до конца – такое поведение диктовала ему его идея. Он должен был разрушить сам себя, чтобы потом заново родиться новой личностью, по твердости духа подобной кристаллу алмаза, и дать еще совершенно невиданный по яркости свет этому заблудшему, покорному и потерявшемуся в дебрях собственной слабости миру обывателей. Он сказал себе, что своей словесной мозаикой должен затмить солнце – хотя бы на миг. Ницше свято верил, что способен на это, иначе никогда не взялся бы за такую работу.

Пребывание в университете явно не вписывалось в жизненную концепцию профессора Ницше, причем зная об этом с самого начала своей академической деятельности, он, если бы не испытал острой обжигающей боли первого поражения, не исключено, тянул бы университетскую лямку сколь угодно долго – ведь надежда на кафедру связывалась с трибуной, открывающей врата к самому благородному, критическому и одновременно податливому разуму. Но Ницше горько ошибся, а терять время дальше не имело смысл. Словно подгоняемый невидимым бичом, щелчки которого периодически улавливало его чуткое естество, Ницше очень спешил. Что касается его отношения к ученым, то даже за первые три года преподавания он еще больше укрепился в мысли, что академические звания и должности сами по себе бессодержательны и пусты и, означая в конечном счете полный нуль, предназначены лишь для воздействия на психику слабых духом. Задолго до своего тридцатилетия Ницше собирался «ткнуть немецких ученых в такие вещи, о которых не имеют понятия их подслеповатые глаза». И все-таки тут он еще долго шел на сделку со своими убеждениями – ведь это были средства к существованию. Лишь после десятилетия преподавательской работы ученый решился на окончательный разрыв, получив при этом пенсию в три тысячи франков.

Однако постепенно Фридрих Ницше пришел к потрясающему выводу – его творчество может быть предназначено лишь для избранных – он устремился в такие дали, что неподготовленная рафинированная публика современного общества никогда не сможет подняться настолько высоко, чтобы можно было понять полет его безудержной дерзкой мысли. Ницше выдержал и этот удар. Отказавшись от желания доказать высшую мудрость всем, он отнюдь не отказался доказывать. Он твердо решил, что его жизнь должна быть подобна яркому пламени, а не тусклому тлению. Заключив, что «мыслитель не нуждается в аплодисментах», Ницше решил двигаться дальше своей абсолютно одинокой, еще не изведанной дорогой. Что она ему принесет? Великую славу или великие разочарования? Он был готов и тому, и к другому.

Он не сумел приобрести учеников, последователей или даже просто сторонников. Немногочисленные друзья все меньше понимали Ницше, и их ободрения скорее были авансом моральной поддержки, выданным в надежде на то, что этот заблудившийся в своих необузданных сентенциях станет когда-нибудь на путь истинный. Что означает – будет как все. Но Фридрих Ницше уже бросил вызов всему миру, и в нем не было и тени сомнения относительно своего феноменального превосходства над остальными людьми. Вместо того чтобы сломаться, перестать извергать из своего внутреннего естества все новые загадочные утверждения, он зажегся жаждой раскрыть глаза безумному и слабому поколению, начал отождествлять себя с мессией. Словно гипнотизер, Ницше истязал свое сознание, заставляя думать о себе как о великом. И в этом заключалась его самая удивительная победа, и в то же время самая страшная проблема человека-одиночки, позже переросшая в безумие.

Продолжая в жестоком темпе работать над синтезом древних культур, Ницше пережил еще одно потрясение, касающееся его представления о собственной миссии: он осознал, что как философу ему не суждено испытать земную славу – ведь ни один из великих философов древности не сумел увлечь целый народ. В который раз Ницше пересмотрел свою жизненную платформу – ему необходимо было принять окончательное и уже бесповоротное решение: стать великим, но безвестным мыслителем современности или искать более земной путь. Победили знания – уже созревший сказать миру нечто значительное не может отказаться сделать это в пользу осязаемого, но химеричного комфорта во время своего кратковременного земного пути. Ницше был готов к тяжелым испытаниям судьбы. Он решился противопоставить им зарождающуюся новую философию воли и силы – он знал, что рано или поздно эта философия одержит победу над обывательщиной и варварством. Ницше в который раз убедил себя, что готов заплатить за торжество своей идеи любую цену.

И началась безумная работа на износ. Она прерывалась лишь тогда, когда истощенный жутким напряжением мозга, усиливавшимся одиночеством Ницше начинал корчиться от болей в голове, глазах и желудке. Лишь когда ослабевающий организм отказывался подчиняться мыслителю, он на время прекращал свой авантюрный и очень рискованный поиск. В пути странного философа не было места ничему другому, кроме работы. Он исключил из своей жизни все возможные блага. Женщины не вдохновляли его, и, по всей видимости, он сумел направить силу своего либидо на достижение духовного удовлетворения. И хотя сквозь истерический язык его полубезумных писем часто прорывался мотив семьи, он, очевидно, жалел для этого свой энергии и времени, а может быть, с какого-то времени просто осознал, что не сможет полноценно общаться с женщинами – просто и обывательски. Ведь даже с близкими по духу друзьями общаться он так и не научился. Кроме того, подсознательно он осознавал, что это противоречило бы его ореолу великого мученика, приземлило бы его взметнувшийся ввысь непостижимый образ и сделало бы простым смертным. Он же собственноручно выткал себе ореол святого, героически страдающего ради будущих поколений. Чем дальше он шел, тем острее было чувство утраты спасительной связи с миром и тем больше он ощущал, что возврата нет.

На фоне все большего отчуждения от людей происходит неизбежное отдаление, а затем и полный разрыв с Рихардом Вагнером, которого Ницше втайне чтил, как своего учителя. Главная психологическая причина ухода из-под покровительственного крыла могучего гения композитора крылась в собственном росте ученого. Почувствовав свою внутреннюю силу и осознав, что он сам сможет высказаться, Ницше стал раздражаться неизменно растущим количеством поклонников Вагнера. И уж, конечно, он не мог позволить себе быть «одним из»… Болезненное тщеславие толкало Ницше, полубольного и почти всегда несчастного, на героические одинокие пробы, направленные в ту же сферу, что и усилия его учителя, – на нахождение алгоритма изменения общества, запутавшегося в своих целях и средствах. Более того, чем ярче был триумф Вагнера, тем больше страданий это причиняло Ницше, тем больше он впадал в отчаяние. И проблема здесь не только в необузданном честолюбии Ницше – он осознавал, что с величием Вагнера угасает его возможность общаться с этим человеком, ибо он, Ницше, считая себя гением такой же величины, согласился бы только на равные отношения. Но какие могли бы быть равные отношения между двумя гениями, один из которых находился в зените славы, а второй был лишь непризнанным экзальтированным искателем Истины. И Ницше сознательно сделал себя отверженным – он не мог позволить себе играть отводимую ему роль второго. То, что Ницше воспринимал Вагнера как соперника в философии, – факт, который признал сам ученый. Ницше не мог простить своему учителю невероятного успеха при жизни, предназначавшегося ему самому. После разрыва с Вагнером и практически до конца своей сознательной жизни Ницше подчинил свою деятельность доказательству того, что именно он является великим философом, а однажды обронил своему другу-музыканту фразу-напутствие: «Побеждайте Вагнера-музыканта, как я хочу победить Вагнера-философа». Это обстоятельство, среди прочего, подтверждает великую роль соперничества и фрустрации в процессе появления гения. У Леонардо был Микеланджело, у Юнга – Фрейд, у Ницше – Вагнер… Жажда доказательств гнала Ницше вперед лучше любого попутного ветра и заставляла преодолевать слабость тела и болезнь духа. Его герои были всегда контрлицами самого мыслителя – он наделял их теми качествами, которые были его жгучей проблемой, и в этом также была самовизуализация, помогавшая играть роль до конца и выживать.

Его самоотверженные, порой просто остервенелые попытки дать своей личности возможность возвыситься слишком долго не имели успеха – пока его учитель Вагнер праздновал неоспоримый успех, книга Ницше «Человеческое, слишком человеческое» была обойдена почти абсолютным молчанием. Но философ продолжал действовать, то и дело от перенапряжения ума и полного истощения впадая в состояние безнадежно больного человека. После официального ухода из университета он считал себя едва ли доживающим последние дни и даже дал распоряжения по поводу церемонии своих похорон, вернее, по поводу «отсутствия лживых церемоний на своих похоронах». Но с другой стороны, разве не играл Ницше роль самого себя – Великого мученика, знающего, что нужно делать заблудшему человечеству, чтобы выжить? Разве не противопоставил он религии, которую отверг, свою собственную мистическую систему ценностей, которую в течение всей жизни старался навязать миру. И Ницше начал активно создавать миф о себе.

Косвенным подтверждением актерского подхода к жизни служит желание философа творить, которое оказалось в нем сильнее действительно слишком быстро угасающих жизненных сил. Причем если в минуты болезни он бессознательно искал поддержки у людей, например у своей сестры (хотя на словах и отвергал это), то в то время, когда болезнь отпускала его и философ набрасывался на новую работу, продлевающую жизнь, как дикий голодный зверь на последнюю жертву, он видел врага во всяком, кто прерывал работу его бушующего мозга.

Ницше был настолько поглощен работой, что абсолютно не придавал значения никаким внешним сторонам жизни. Строгость жилища и одежды, простая пища, полное отсутствие роскоши и увеселительных мероприятий – и все это на протяжении всей жизни. Главным условием при выборе места обитания для Ницше была малая посещаемость людьми этого клочка планеты: он полагал вредными для себя и для своей мессианской роли излишние встречи с обывателями. Его отдых заключался в тихом созерцании природы, от которой он черпал силы, потому что отсутствие в душе искателя Бога не позволяло ему опираться на глубокую силу религии. И конечно же, Ницше, подобно людям со стратегическим образом мышления, был человеком без родины: территория и ее название не имеют значения для тех, у кого все подчинено идее. Все остальное – преходяще, а значит, вторично. Философ жил в себе – в нем практически не было зависти и злости к кому бы то ни было, ему нужно было ровно столько денег, чтобы не умереть с голоду и продолжать работу, его не интересовал никто из обитающих в том же пространстве и в том же отрезке времени – даже те немногие друзья, которые поддерживали ученого. Более того, этих же друзей он использовал исключительно для достижения своей цели – для реализации великой идеи, кажущейся современникам сумасбродной. В разработанных им правилах философ-отшельник писал: «…не читай журналов; не гонись за почестями; не посещай общества, за исключением людей высокой умственной культуры…» Порой

Фридрих Ницше, конечно, лукавил, а может, хотел обмануть самого себя. А еще более вероятным кажется, что это была неотъемлемая часть все того же мифа о герое-мученике. Если не почести, то признание было тем, чего он жаждал. Презирая аплодисменты, он ждал их, ибо хотел сверить курс – не настолько ли он противоположен, что будет напрочь и навсегда отвергнут человечеством? Подсознательно ученый осознавал, что свое влияние на мир он будет способен распространить лишь посредством взаимодействия с этим миром, вызывая цепную реакцию обратной связи.

Ни один из биографов философа не упоминает о каких-либо физических связях Ницше с женщинами. Не исключено, что в этом была еще одна внутренняя проблема ученого, угнетавшая его в течение всей жизни. Так же как его угрюмое отшельничество и одинокая борьба со всем миром, отсутствие достойной женщины рядом стало веским дополнением к основным причинам потери рассудка в 45-летнем возрасте. Дело не столько в отсутствии физических контактов с противоположным полом, сколько в сознательном волевом лишении себя всякого общения с миром, который этот вечно странствующий рыцарь считал безнадежно потерянным. Женщина рядом с творцом-затворником часто становится последним, но самым важным посредником в его взаимоотношениях с остальным миром. Ницше жаждал присутствия женщины в своем мире, но его требования к человеку, с которым можно было бы разделить очаг и судьбу, были слишком жесткими, если не сказать жестокими. Он был лишен и такого посредника, а с отходом от него почти всех из без того немногочисленных друзей жизнь в себе лишила его подтверждения своего влияния на мир. Без этого философ не может испытывать гармонию. После того как выход его очередной книги встретило гробовое несносное молчание, Фридрих Ницше совершенно серьезно заявил, что через «каких-нибудь 600—1000 лет» ему будет воздвигнут памятник. Это внезапно прорвавшееся горькое откровение – свидетельство, с одной стороны, непоколебимой веры в свою идею, а с другой – понимание, что при жизни ему не испытать успеха. Это знание свой участи и готовность к забвению подрывали здоровье Ницше, но не его желание трудиться над идеей.

И все же попытка обрести спутницу жизни была предпринята, хотя и не самим философом, а одной его доброй знакомой. Последняя, испытывая чувство сострадания и материнской ответственности за судьбу одинокого ученого, попыталась женить его на «молодой русской» Лу Саломэ. Но суровый в противостоянии со всем миром Ницше оказался настолько беззащитным и слабым в отношениях с хрупкой женщиной, что даже не сумел признаться ей в любви, хотя девушка его, безусловно, тронула. Дальнейшие отношения с ней принесли лишь разочарования и страдания, а также свидетельство трагической необходимости забыться в полном одиночестве. Увлекшись единой идеей, ставшей болезненно навязчивой, Ницше уже не мог вернуться в «нормальный» мир, где он чувствовал себя уязвимым, неприспособленным и ущербным. После провала попытки найти в лице женщины поддержку Ницше окончательно заполз в свою раковину – единственное место, где он был героем: сверхчеловеком с космическим духом. Большую часть своей жизни он обитал в нереальном воображаемом мире борьбы, который, однако, философ искусно и настойчиво проектировал на бумагу. Будучи слабым физиологическим существом, Ницше иллюзионно создавал новое существо – великое духом и подчиняющееся не искусственным правилам обитания в обществе, а высшему закону, предусматривающему полное высвобождение духа.

Чем дальше продолжалось космическое странствие мыслителя по дебрям сознания, тем меньше в душе оставалось личного – жажда божественного сияния затмила в нем все земное, а отсутствие психологической «подпитки» от людского общения неизменно вело философа в ад… Фатальный отказ Ницше от общества вызвал обратную реакцию – отказ общества от него. Если быть более точным, Ницше пренебрег условными символами современного общества и не стал тратить энергию на разработку и внедрение стратегии распространения своего учения. Он мог, но отказался использовать в покорении человечества высокие внешние звания, которых мог бы легко достичь. Было уже слишком поздно, когда Ницше осознал, что имя собственное весьма тяжело сделать именем нарицательным, если оно не обременено сопутствующими званиями и должностями. Но странный философ считал себя слишком великим, чтобы снизойти до общения с миром.

Отчаянный и непримиримый, он наконец нащупал путь к той безраздельной силе, о которой грезил, но нашел ее внутри человеческого естества. Ему были не важны ее корни – ангельские или дьявольские – они должны были дать ответ лишь на один вопрос: как управлять волей? Той, что управляет миром, – в этом он со страстью влюбленного глубоко верил Шопенгауэру. И именно оставшись после отказа русской интеллектуалки в полной тишине, в окружении спасительной живописной природы, оживленный мыслитель в десять недель полного безмолвия создал бессмертный образ сверхчеловека – Заратустру. Нереальный образ, вдохновляющий реальных людей и толкающий их на борьбу с ограничениями, которые несет действительность. В конечном счете, на поиск новых идей. И на поиск сил в себе для их реализации. Вот почему мифический, неземной и недостижимый образ, созданный отверженным философом, имел такой успех у людей – но уже много позже, когда упрямый отшельник давно отошел в мир отцов.

Но, удивительное дело, воображаемый сверхчеловек Ницше пришел на страницы книги не только для того, чтобы спасти мир – еще в большей степени он служил спасительным лекарством для самого физически умирающего, неотступного и озлобленного философа. Создавая его, Ницше оттягивал момент своего конца, и в этом психологическая драма ученого-одиночки. Ницше разговаривал с Заратустрой, а ответы мистического полубога часто предназначал самому себе, чтобы найти силы преодолеть собственную физическую слабость. Это была жестокая игра с самим собой, но иной путь для философа означал физическую смерть, к которой он не раз стремился и от которой удерживался, чтобы закончить задуманное – принести идею отвергнувшему его человечеству. За семь лет до своего безумия философ предложил новую иерархию мироздания, высшая ступень в которой отводилась творцам – людям-символам, способным синтезировать знания и создавать из них новые, еще более могучие зерна – предтечи будущих великих побед. Символической показалась Фридриху Ницше и смерть Рихарда Вагнера – как раз накануне рождения последних строк его Заратустры. Изнемогающий от одиночества, философ в своих болезненных визуализациях решает, что судьба назначает его последователем ушедшего гения-музыканта, и это дает ему новые силы жить и творить. В сущности, пророк – это сам Ницше, вечно брошенный всеми, так же как и его отверженный герой, несущий миру слово Истины.

В движении Ницше, как в деятельности любого другого человека, было много ошибок, и не раз он попросту сбивался с курса, как подмагниченная со стороны стрелка компаса. Цепь его попыток не была ни беспрерывной, ни последовательной. Но Ницше всегда восставал против действительности, презирая обстоятельства. Немощный физически и подверженный в силу удивительно тонкой чувствительности всем людским страхам и болезням, он все же возвращался на курс усилием воли. В конечном счете, экзальтированный немецкий мистик делал то, что было ему по душе. «Я авантюрист духа, я блуждаю за своей мыслью и иду за манящей меня идеей», – говорит он о себе, и ему импонирует быть горделивым отшельником, ибо как еще можно позволить себе презирать мир и оставаться в нем самым великим из смертных? Периоды грандиозного воодушевления и прилива энергии почти циклично сменялись приступами невообразимого бессилия. Жизнь Ницше была борьбой в полном смысле – он сражался с собой едва ли не каждый день, и его воля закаляясь все больше, превращала самого философа в тот идеал сверхчеловека, который много позже, рожденный из мучительной тоски, явился миру. Пожалуй, с точки зрения стратегии достижения успеха (но не реализации идеи) главной ошибкой Ницше оказался его отказ от публичности. Работай он в одном из наиболее престижных университетов Европы, даже несмотря на гневную радикальность его работ, они бы были приняты – неважно, положительно или отрицательно, но о них говорили бы. Оставив едкий мир суеты и земных проблем, Ницше не обрел полной свободы, о которой мечтал, но и не сумел возвратиться. Так никогда и не покаявшись и оставшись на перепутье, он глиссировал, пока духовные силы не оставили его, отдав в объятия дикого безумия и полного забвения.

Модель поиска этого философа заключалась в попытке найти выход для себя – как жить в согласии с собой и при этом сосуществовать с миром, который его подавлял своей неизменной обывательщиной, гнусной неприемлемой моралью и слишком узким набором ценностей. Живя в иной, неосязаемой и призрачной системе координат, он был не согласен с той, что навязывали с детства, и потому искал возможность совмещения этих координатных сеток. В пользу решения этой проблемы Ницше был согласен перекроить свой образ, но еще больше изменений и поправок необходимо было внести в алгоритм обитания самого человечества. Для этого его нужно было глубже понять, изучить, примерить все возможные варианты «спасения» – отчаянный скептик при этом ежедневно поднимал планку решения задачи своего понимания мира все выше, считая предыдущую работу лишь черновым опытом. Проваливаясь в трясину человеческого естества, Ницше все больше убеждался, что во всем мире и в каждом человеке есть только одна сила, способная земное тяготение, имя этой силы – Воля. Фактически в результате этих продолжительных и жестоких поисков, даже несмотря на полное игнорирование предыдущих произведений, на свет появились шедевры революционной философии «Воля к власти» и «Так говорил Заратустра».

Неприятие философской силы Ницше, без сомнения, ускорило фатальную развязку: с одной стороны, он был не в состоянии достичь необходимого влияния на мир, а с другой – уже не мог и не желал изменить себя. Это наибольшее противоречие выбивало почву из-под ног ученого. Но весь смысл пребывания на земле одинокого искателя сводился только к одному – успеть высказаться, изложить на бумаге то, что рвалось наружу из его мрачного неутоленного разума. После разрыва с Вагнером Ницше потерял самое главное – обратную связь. Дальше дорога вела в бездну. Ницше знал это и принял вызов.

Вера в собственную звезду у Ницше была потрясающей: даже когда в сорокатрехлетнем возрасте издатели отказались печатать его новую книгу «По ту сторону добра и зла» и он, отчаявшись после ряда неудачных переговоров, решил издать ее на свои крошечные сбережения – даже тогда он твердил немногочисленным окружающим, что «через сорок лет он станет европейской знаменитостью». Роль такого гипертрофированного самовнушения позволяла не только жить, но и создавать новые вещи без оглядки на то, что скажут критики и законодатели мод в философии и психологии. Он был одним из самых лучших фанатиков собственного имени и заставлял верить в его демонический звук всех окружающих, неустанно твердя, что «профессора в европейских университетах глупы». Самую страшную боль этому стойкому человеку доставляли моменты, когда он убеждался, что в этих обителях науки его имя не известно. Тогда его душили долгие приступы меланхолии и он ненавидел и весь мир, и себя – за просчеты в распространении своего учения. «Мы живем в разных мирах, говорим на разных языках!» – выразился он о друзьях, о которых прежде думал как о последователях своего учения. Чтобы преодолеть жестокие периоды, каждый из которых мог оборвать его жизнь, Ницше принимал даже такие средства, как индийская конопля. Но тот факт, что философ не стал рабом мощных наркотических стимуляторов, действующих на мозг, подтверждает, что всей его жизнью руководила только воля, путь же указывала идея.

И все же в конце сознательной жизни Ницше почувствовал, что ростки его мыслей осели в нескольких горячих головах, а в мире появились первые почитатели его творений. За два с половиной года до психической катастрофы ученого он получил письмо от иностранного авторитета в области философии с весьма лестными оценками его работы. Позже появилось еще несколько людей, поверивших в путеводную звезду странного гения. Философу прислали деньги – за подписку на его сочинения. Сам же он уже не надеялся, что успех может посетить его при жизни. А его последними мыслями перед тем, как рассудок помутился, были размышления о старой боли – учителе Вагнере. Последним памфлетом духовно умирающего человека был «Ницше против Вагнера». Уже в полном сумасшествии Ницше поведал миру и о второй, может, еще более сильной боли своей жизни, чем Вагнер, – о тайной безответной любви к жене умершего композитора. Козима Вагнер была символом женщины – спутницы гения, и Ницше в течение всей жизни знал, что ему никогда не достанется такое счастье, как его учителю, которого он боготворил и ненавидел одновременно.

Среди наиболее ярких откровений Фридриха Ницше – объяснение фатальной тяги к религии. В соблазне христианства беспокойный философ усматривал малодушие слабого человека смотреть жизни в лицо. Подверженность религиозным убеждениям и душевное спокойствие были для Ницше идентичны слабости воли и отсутствию готовности искать свой собственный путь. Человек верующий стал для Ницше человеком стада. Мистик был уверен, что человек «фатально впадает в христианство», если не может найти в себе достаточно сил, чтобы жить, что тождественно словам «Бороться и создавать».

Хилый и безнадежно пораженный, Фридрих Ницше всегда шел наперекор – бросать вызов было его жизненным правилом. Даже тот факт, что он несколько раз пытался покончить жизнь самоубийством, свидетельствует о его желании не мириться с судьбой – философ не мог не чувствовать приближающегося сумасшествия.

Удивительно, но благодаря своим мучительным и неустанным размышлениям о человеческой природе Фридрих Ницше вплотную подошел к мистической тайне людской гениальности: раскованность разума, свобода мысли и торжество воли над всеми предрассудками людского сообщества, скованного собственными правилами и моралью.

Гай Юлий Цезарь

«Veni. Vidi. Vici» («Пришел. Увидел. Победил»).

Гай Юлий Цезарь

«Я обнаружил в тебе наряду с другими качествами одно чрезвычайно удивительное: ты сохраняешь величие духа при несчастных обстоятельствах еще в большей степени, чем при удаче».

Гай Саллюстий Крисп – Юлию Цезарю

Трудно утверждать, что действительно существовал поворотный момент в судьбе Юлия Цезаря, учитывая, что вся его

жизнь состояла из беспрерывной цепи действий, ряда отважных и пламенных порывов, сознательно и очень продуманно направленных на утоление жажды власти. Медленный, но неуклонный рост Цезаря, постепенное приобретение им политического веса в государстве и влияния на все слои населения империи, без всякого сомнения, было результатом предшествующих яростных усилий и расчетов, бесчисленное количество раз проработанных в воображении ситуаций. Верил ли Юлий Цезарь в свою всемогущую звезду? Создается впечатление, что да, хотя историки утверждают, что он часто сомневался в себе и в правильности избранной дороги к власти. Но скорее всего, сомневался будущий император, изменивший историю Европы, не в себе и выбранной стратегии, а в проведении конкретных тактических мероприятий, связанных, однако, незримой цепью со всеми последующими. Об этом свидетельствует и довольно частая смена векторов, в направлении которых он совершал надрывные рывки в молодые годы, и принятие главного решения, давшегося не без долгих тревожных раздумий в достаточно зрелом возрасте. Просто он старался взвесить все, не потеряв ни единой детали, включая даже те стороны дела, которые в силу ограниченности окружения, предусмотреть мог лишь он один.

И все же главное достоинство Цезаря проявилось как раз в неистощимости идей для привлечения всеобщего внимания к своей персоне, и хотя многие из попыток в результате оказались провальными, но именно благодаря им он подобрался к первой ступени своего восхождения – возможности набрать и приручить могучие легионы, ставшие потом основой окончательной победы над собственным идеалом. Цезарь никогда бы не сумел стать выдающимся общественным и государственным деятелем целой эпохи с дерзко присвоенным себе правом неограниченной власти, если бы с самого начала не считал себя способным управлять народами и если бы не двигался к этой волнующей цели последовательными решительными шагами. Почему же судьба, которая в течение жизни не всегда была благосклонной к нему, все же капитулировала перед его страшным и неумолимым напором? Очевидно, потому что Цезарь никогда не ждал милости от госпожи Удачи, он сам потрудился повернуть свою судьбу в нужном ему направлении.

Восхождение Цезаря началось в двадцать семь лет, когда он внезапно (но не без помощи влиятельных родственников) был избран в коллегию жрецов-понтификов. Одним из наиболее важных решений будущего вождя нации была ставка на плебс в целом, и на самых отчаянных и оголтелых его представителей в частности, что говорит о раннем понимании Цезарем мощи толпы, массы, организованной сильной рукой. Внимательно пронаблюдав за последними веяниями в среде римской бедноты и не менее тщательно изучив историю своего народа, Цезарь получил четкое представление о психологии столичной толпы и вполне определенно знал, какие шаги необходимы для поэтапного завоевания ее расположения. Другой особенностью, сыгравшей значительную роль в судьбе Юлия, стала его неизменная и решительная психологическая установка на успех: он сумел поверить и убедить себя и окружающих в своей собственной исключительности, что дало ему силы к великому терпению, уберегло от сомнительных авантюр, погубивших менее благоразумных современников (таких как Катилина или серьезный римский полководец и самый богатый человек империи Марк Красс), и в то же время позволило придерживаться ровной линии поведения, исключавшей грубость и высокомерие. Этот имидж человека, излучающего спокойную уверенность, самообладание и твердость духа, весьма импонировал не только массам, всегда жаждущим подчинения, но и значительной части безвольного или распутного римского нобилитета, уважающей мощь и готовую поддерживать сильную личность. Тем более что Цезарь постарался убедить своих кредиторов, что он не из тех, кто забывает финансовых покровителей. Удивительным образом Цезарь научился убивать двух зайцев одним выстрелом – он получал деньги и в то же время привязывал к себе сильных людей республики, ссудивших ему значительные суммы. Он же не скупился и так же охотно покупал людей, как и делал долги. Благодаря неиссякаемому обаянию, немыслимой щедрости и откровенному подкупу (правда, практически всегда через подставных лиц) Цезарь успешно добивался расположения народных масс.

Цезарь не принимал близко к сердцу огромные, порой убийственные суммы, взятые в долг на привлечение внимания простонародья. В тридцать один год, будучи выбранным одним из двадцати римских квесторов и впервые получив доступ в сенат, Юлий сумел вызвать одобрение народа демонстрацией восхищения перед своим знаменитым дядей Марием (кстати, также почитаемым народом, но запрещенным со времен диктатора Суллы) и произнесением во время похоронной церемонии хвалебной речи своей умершей молодой жене. А в тридцать четыре, когда он уже успел побывать в Испании в свите наместника богатой провинции и рассчитаться с частью бесчисленных долгов, Цезарь был избран эдилом – должность, учрежденная для поддержания внутреннего порядка в городе и совершенствования внешнего вида самой столицы империи. Эта должность открыла просто фантастические возможности напоминать о себе небывалым расточительством, а как опытный политик Цезарь понимал, что главное искусство общественного деятеля и государственного лидера – постоянно быть на виду и ни при каких обстоятельствах не отойти в тень. Так, однажды он дошел до того, что оплатил выход на арену 320 пар гладиаторов в доспехах и с вооружением из чистого серебра. Колоссальные усилия и неиссякаемая активность Цезаря очень скоро вызвала беспрецедентную восторженную поддержку низшего класса – он сумел претворить в жизнь с трудом укладывающуюся в голове политическую эквилибристику – почти не имея средств, продемонстрировать за взятые в долг деньги такой потрясающий размах, который надолго застыл в памяти Вечного города и был связан с именем расточительного эдила, любящего дарить народу исключительные фейерверки. Но проявления благородного вкуса в украшениях комиций (места народных собраний), построение новых портиков для Капитолия, выставление напоказ зевакам редкого антиквариата и организация невыразимо дорогих зрелищ были отнюдь не пустой тратой непомерно растущих долгов. Напротив, за чужие деньги он покупал себе имя, а делая пышные подарки, «лепил» преданных людей и надолго привязывал их к своему лагерю, выбирая при этом наиболее одаренных и способных.

Долгое время сам Цезарь жил относительно скромно, а будучи магистратом, в отличие от многих других высокомерных римских политиков, не считался с трудоемким процессом личного приема простого люда и среднего класса (всаднического сословия), среди которых подкупами, подарками и обещаниями в поддержке создал целую сеть информаторов и глашатаев, тайно или открыто занимавшимися рекламой его личности. То же самое касается и переговоров Цезаря с представителями высшего и самого влиятельного класса – сенатского сословия. Действуя осторожно, но весьма решительно, он приобрел в это время поддержку многих сенаторов и известных народных трибунов, и среди них – одного из самых богатых маститых людей Рима – Марка Красса, который часто тайно одалживал Цезарю гигантские суммы.

Долги Цезаря ко времени его отъезда в Испанию в качестве пропретора достигли умопомрачительной суммы, что, правда, мало тревожило уверенного и расчетливого интригана. Дошло даже до того, что его не желали выпускать за пределы Рима, пока он не расплатится, но благодаря вмешательству Красса, неожиданно выступившего поручителем, скандал был улажен. Все это – подкупы, умение вести переговоры и плести тайные, хитроумно запутанные интриги позволили Юлию Цезарю быть выбранным в тридцать семь лет верховным понтификом – главным религиозным лицом Рима, избиравшимся пожизненно. Интересно, что Цезарь и тут отличился – вместо существующего порядка избирать верховного понтифика коллегией жрецов Цезарь при помощи влиятельного народного трибуна и своих людей в сенате изменил законодательство и ловко подкупил основную часть электората. А лишь только после оглушительного успеха на этих выборах, что означало яркую политическую победу и ознаменовало завоевание нового рубежа на политическом поле брани, Цезарь позволил себе переселиться из скромного дома в богатое государственное здание.

Пестрые изнурительные выборные баталии продемонстрировали Риму не только политическую продуктивность Цезаря, но и неистощимость его энергии, а также обескураживающую точность расчетов – он молниеносно оценивал внутреннюю политическую ситуацию и ожесточенно, с какой-то роковой готовностью брался за такие дела, которые другие считали абсолютно невыполнимыми. Его не пугали масштабы усилий – все, что годилось даже для самого незначительного продвижения вперед, пускалось в ход, и это упорство, помноженное на удивительную осмотрительность, постепенно начали приносить сочные плоды успеха. Наконец, он всегда был одинаково трезв в оценке своего собственного положения и окружающих. Подсознательно понимая, что усилить свой имидж можно путем прибавления к нему политического веса наиболее сильных мира сего, он ухитрился сделать своими друзьями сначала упомянутого уже известного в стране полководца и общественного деятеля Марка Красса, а затем и наиболее внушительного по влиянию на сенатское сословие и почти всемогущего в империи человека – Гнея Помпея. Зная, что Помпей и Красс ненавидят друг друга и в то же время готовы на все, чтобы удовлетворить свое ненасытное тщеславие, Цезарь реализовал почти немыслимый план – организовал тайный тройственный союз – триумвират, которым, по сути, ловко манипулировал в течение нескольких лет. Практически, он выбрал себе выгодную роль посредника между двумя наиболее влиятельными и ненавидящими друг друга людьми, чем обеспечил себе консульство – высшую выборную должность в древней республике.

Тут не лишним будет вспомнить, что ради консульской должности Цезарь пожертвовал триумфом – высшей почестью, которой удостаивались лишь победитель значительных сражений в пользу государства. Просто не успевая к выборам консулов, он выказал редкое благоразумие, не колеблясь отказавшись от менее важного в пользу более серьезных, хоть и призрачных перспектив.

Замечательный и изворотливый ум этого крайне амбициозного человека мастерски находил возможность выпутаться из самых, казалось бы, безвыходных ситуаций как политической, так и военной борьбы. Как-то, тайно взявшись поддержать заговорщиков вместе с Крассом (на чем настаивает большая часть его многочисленных биографов и историков), Цезарь едва не попал в смертельную ловушку после того, как заговор был раскрыт. Согласно договоренности, в случае победы Красс должен был стать диктатором, а Цезарь – начальником конницы, то есть вторым человеком в империи. Отнюдь не провидение, а длительные размышления и моделирование ситуаций определили позицию Цезаря – в последний момент он решил не участвовать в заговоре, несмотря на то, что тайно поддерживал его. Потом, когда сенат, ловко подстрекаемый знаменитым оратором Цицероном, бывшим в то время римским консулом, настаивал на смертной казни заговорщиков, Цезарь вдруг оказался в щекотливом положении, поскольку поддержка смертной казни означала бы отречение от народной партии, на которую он поставил, а выступление против – выдало бы его истинную позицию. В этот тяжелый момент Цезарь, всегда старавшийся обходить законы, обратился к ним, как их наиболее послушный почитатель. Он осудил действия заговорщиков, но при этом напомнил, что осуждение на смертную казнь граждан Рима противоречит законодательству, и склонил бы большую часть сенаторов к своей якобы умеренной точке зрения, если бы не Цицерон и один из лидеров сената – Катон, яростно выступавшие за радикальную меру наказания. Тем не менее Цезарь отвел от себя опасность, так и не выдав собственных планов.

Другим впечатляющим примером был случай с его второй женой Помпеей и юным развратником из патрицианского рода Клодием во время праздника Доброй богини. Клодий был обнаружен в доме Цезаря в женском одеянии, в результате чего разразился ужасный скандал, пикантной изюминкой которого были подозрения жены Цезаря в интимной связи с Клодием. Поскольку дело дошло до суда, Клодию грозило тюремное заключение или изгнание из города, что поставило бы точку на его многообещающих начинаниях. Все так бы и окончилось, если бы не непредсказуемая позиция Цезаря, который должен был выступить главным свидетелем. Все вдали, что он обвинит Клодия, но Цезарь внезапно заявил, что не будет выступать в суде, и, подчеркнув, что «жена Цезаря» должна быть вне даже порочащих ее слухов, тотчас развелся с нею, чем и изменил весь ход дела. Таким образом, получив лимон, наш герой сумел ловко превратить его в лимонад. Своими действиями он освободил свое имя от грязных пересудов и приобрел в лице Клодия наиболее преданного товарища по партии. Что же касается супружеской жизни, то роль женщины в тот исторический период была весьма ограниченна и ради семейной жизни Цезарь не пожелал рисковать своей репутацией, созданием которой он занимался все предшествующие годы.

Цезарь досконально овладел искусством ведения двойной жизни, что, впрочем, всегда было свойственно политикам. Однако этот расчетливый и элегантный интриган продвинулся в искусстве влияния на окружение необычайно далеко – будучи учтивым, мягким и дружелюбным ко всем без исключения в своей публичной жизни, он так виртуозно использовал свое природное обаяние, что добился расположения многих влиятельных и информированных женщин столицы. Историки и биографы Юлия Цезаря небезосновательно утверждают, что через своих многочисленных любовниц и просто страстных почитательниц его таланта он не только своевременно получал всю нужную ему информацию о замыслах во враждебном стане, но и вполне мог влиять на своих явных и потенциальных соперников через их жен и любовниц. Например, среди тех женщин, которых удалось совратить Цезарю, были Муция, жена Помпея, Тертулла, жена Марка Красса, Лоллия, жена известного народного трибуна из враждебного Цезарю лагеря Авла Габиния. Иногда Цезаря можно было сравнить с режиссером кукольного театра: он дергал за одну нить – и определенная фигура на римской политической сцене выполняла странные, только Цезарю понятные трюки; потом он дергал за другую нить – и другая, не менее важная фигура принималась за еще более сложную эквилибристику. А Цезарь, сохраняя свойственное лишь не многим гениям самообладание и спокойствие духа, почти никого не посвящал в свои планы и из тени продолжал манипулировать безвольной, податливой для сильной руки публикой.

В Риме же роль верного советника и самого непредвзятого критика продолжала выполнять его родная мать Аврелия, прекрасно осведомленная не только о подводных политических течениях Рима, но и об интимных похождениях своего сына. Кроме того, выезжая за пределы столицы, Цезарь всегда оставлял там бесчисленное множество преданных соратников и приверженцев его партии, которые не только осведомляли его о происходящем, но и действовали по его сценарию. Как политик он понимал, насколько важно сохранить свое имя на устах сограждан, пусть даже оно будет нацарапано на стенах домов.

Цезарь, не отличавшийся физическими данными исполина из древних легенд, немало внимания уделял сохранению хорошей формы как на случай военных действий, так и для своих амурных похождений. Он не ленился по многу часов упражняться в подготовке своего тела к серьезным испытаниям, и «его прекрасный бюст» (о котором упоминает итальянский историк Гульельмо Ферреро), выставленный в Лувре, был исключительно личной заслугой неистощимого воителя. Стоит упомянуть, что Цезарь практически никогда не употреблял вина во время роскошных пиршеств, что само по себе было довольно оригинально и не свойственно этому развратному и пресыщенному веку. Все у него было подчинено воле, а воля приказывала двигаться вверх, несмотря ни на что. Один сенатор из враждебного лагеря даже заметил по этому поводу, что Цезарь «один из всех борется за государственный переворот трезвым».

Одним из его уникальнейших самостоятельных нововведений исключительной важности во время первого консульства было создание прообраза современной газеты – обнародование ежедневных собраний сената, через которые Цезарь просто играл общественным мнением. Став любимцем народа, почитаемый средним классом и внушающий уважение и страх крупным рабовладельцам, он легко добился передачи в управление сроком на пять лет огромных территорий на севере страны с правом иметь армию и основывать колонии. С того момента Цезарю пришлось не только проявить свой блистательный военный гений, но и удерживать политические завоевания в Риме через подставных лиц в течение долгих десяти лет.

Действительно, самых замечательных успехов Цезарь достиг в искусстве управления своими армиями. Многое он, безусловно, перенял от своего знаменитого дяди – Мария. Например, он питался и жил в таких же, как и его солдаты, условиях. Про энергичность и хитроумные военные авантюры Цезаря еще при его жизни ходили легенды: он совершал самые немыслимые и самые рискованные действия, на которые никогда бы не решились менее отважные и менее верящие в себя. Эта уверенность и маниакальная страсть стремительных действий удивительным образом передавалась солдатам, и они чувствовали, что их ведет не человек – демон, не способный проигрывать. А непобедимость Цезаря была предопределена тщательно продуманным планом гибкого ума и безбрежной фантазии, помноженных на напористость, смелость и стремительность.

Немаловажным для людей, которыми он управлял, была постоянная связь со своим военачальником: и Цезарь, зная это, не скупился на внимание – он постоянно внезапно появлялся то тут, то там и, выучив имена и семейные проблемы более половины воинов своей армии и при удобном случае награждая солдат (или обещая им награды), имел на нее просто невероятное влияние. Как ребенку нужны любовь и строгость в обращении, постоянный физический контакт и контакт глаз, так и армии, чтобы быть однородным и сильным организмом, нужны любовь, понимание и твердая рука полководца.

Иногда Цезарь даже становился заложником своей холерической нетерпеливой натуры: так, едва прибыв в Галлию, он тут же нашел повод для войны и из-за того, что не до конца разобрался в политической обстановке в провинциях, едва не поплатился карьерой и жизнью. Лишь хладнокровие полководца и боязнь со стороны воинственного племени расплаты всемогущего Рима привели к заключению мира. Но с каждым новым боевым крещением, с каждой последующей схваткой и войной, присоединениями к империи огромных территорий и обложением народов внушительными налогами рос и авторитет Цезаря в Риме, росло и мастерство его солдат, а с ним крепла взаимная привязанность воителя и воинов, которых он щедро одаривал в соответствии с рангом. Буквально вскармливая свое войско, Цезарь придумал собственную, доселе невиданную систему поощрений и наказаний солдат. Он публично дарил наиболее отличившимся дорогое оружие и драгоценности. Хитроумно уменьшив число легионеров в легионе и увеличив, соответственно, количество самих легионов, он продвигал по служебной лестнице лучших, так что даже простолюдин мог стать генералом и завоевать силою меча богатства. Увеличением количества легионов он, по традиции, сделал два важных дела: во-первых, создал больше должностей для награждения ими своих воинов, а во-вторых, в глазах малосведущих врагов искусственно «увеличил численность» всей своей армии.

Чужеземцам он легко даровал почетное римское гражданство. Он создал такие чудесные стимулы, что сильные и отчаянные стремились попасть к нему на службу и попытать счастья, идя на смерь ради заоблачных притязаний своего полководца.

Даже находясь далеко от Рима, Цезарь львиную долю усилий тратил на то, чтобы просто произвести впечатление на жителей Вечного города: то он решается на авантюрную кампанию по завоеванию Британии, о богатствах которой в Риме ходили легенды (не без помощи тайных глашатаев самого же Цезаря), то во всеуслышание объявляет о присоединении Галлии к империи, что вызвало не просто резонанс, а взрыв в столичном обществе, тут же провозгласившим его первым полководцем империи, то, наконец, делает такие умопомрачительные переходы, что одно лишь появление его во главе войск полностью деморализует неприятеля, и последний, отказавшись от боя, сдается. И в пользу Юлия Цезаря трепещущий Рим отодвинул в тень даже славу Помпея, которому в свое время был дарован титул Великого. Цезарь, заботясь о том, какое впечатление произведет в Риме та или иная битва, предусмотрительно отправлял в столицу собственные, умело сфабрикованные комментарии, в которых умудрялся даже не выигранные сражения представить как безупречно реализованные планы. Позже, уже став диктатором, он не пожалел труда, чтобы опубликовать две книги – «Записки о Галльской войне» и «Записки о гражданской войне», в которых ловко закамуфлировал причины своего решения захватить высшую власть в Риме. (Согласно этим книгам, Римский сенат во главе с Помпеем вынудили его защищаться и применить силу.)

Судьба всегда ставила Цезаря перед выбором, и он никогда не ошибался относительно того, что является наиболее важным. Получая же в виде консульства высшую власть, Цезарь разрабатывал такие хитроумные планы, которые перерастали в просто убийственные для знати законы. Например, аграрный закон имел невероятный успех и способствовал росту его популярности среди народных масс, поскольку касался раздела части государственных земель в пользу многодетной бедноты. Цезарь был настолько активным во время одного из своих консульств, что своей деятельностью не просто затмил, а практически устранил от управления государством своего напарника (каждый год в Риме избиралось два консула). Тот год был назван в Риме годом «Юлия и Цезаря», что подчеркивало его единоличное правление при живом напарнике.

Одной из наиболее важных интриг Цезаря стал ловко организованный им брак практически первого по влиянию в империи человека Гнея Помпея со своей собственной дочерью Юлией. Этот шаг надолго устранил Помпея как возможного оппонента Цезаря, превратив его в крепкого союзника до самой смерти Юлии. Но безусловно, наибольшую пользу от консульства Цезарь извлек из возможности по окончании консульства получить в управление огромную провинцию, где в его руках была сосредоточена высшая власть с правом применения военной машины Рима. С оговоркой, конечно, что наместник сумеет обосновать для Римского сената наличие прямой угрозы империи. Наверное, излишним будет говорить, что опытный интриган-профессионал сполна позаботился о нагнетании страстей вокруг «коварства» галльских племен, их «заговоров» против империи, а также о важности присоединения новых земель для усиления могущества Великого Рима.

Цезарю позарез была необходима собственная армия – сильная, преданная и закаленная в боях. И предусмотрительный политик не преминул воспользоваться своим правом при первой же возможности. К тому же ему самому для усиления личного влияния определенно важны были великие победы. И этот страстный искатель удачи обрек себя на смертельный риск, чтобы поразить современников силой непримиримого, устремленного в неведомую высь духа. Ради маленькой, но исключительно важной для самого полководца тщеславной цели – прославления собственного имени, а также для добычи денег, необходимых для последующих подкупов в Риме, он сумел так приручить набранные легионы, что без труда отправлял десятки тысяч людей в смертельные схватки. Про щедрость уникального воителя, ориентировавшегося исключительно на победу, ходили легенды. Он умел отблагодарить, порой немыслимо одарить и обласкать командира и рядового солдата – последнего, в сущности, всегда человека из простого народа, который Цезарь на протяжение своей жизни ненавязчиво покупал и перед которым заигрывал. И который, тем не менее, презирал. Но мало кому даже из ближайшего окружения завоевателя почти всей Европы было достоверно известно, сколько раз он и все его войско действительно находилось на краю гибели, и лишь поистине неземная воля Цезаря и его непостижимо изощренный, способный на самые фантастические повороты ум спасали дело.

До нас дошли исторические факты полного опьянения окружающих и иногда даже немного странного гипнотического действия на них воли Цезаря – он играл роль стремительного военного и политического гения и подсознательно чувствовал, что массы хотят иметь над собой железную руку, могущественно указующую перстом путь к славе и богатству и, если необходимо, жестоко карающую. И он умел играть, ибо принадлежал к числу великих актеров, ставящих перед собой глобальные цели и ведущих себя сообразно необходимости, пуская в ход для управления собой и другими удивительно редкую волю.

Даже если он сомневался, этого не чувствовал никто, но зато там, где появлялся Цезарь, земля начинала гореть от избытка излучаемой им силы и энергии. Он, конечно же, иногда допускал ошибки в политике, и некоторые из них были из разряда критических, из таких, которые на редкость трудно исправлять. Но все та же смелость, упорство, порой почти немыслимая отвага и способность влиять на людей, а никак не случай, помогали превратить почти роковую ошибку в хитроумный военный замысел. Люди не могли не верить Цезарю и его обещаниям, поскольку он был лучше и сильнее их. К нему охотно примыкали буйные и холерические авантюристы, его просьбы охотно выполняли лучшие женщины развратившейся империи, а его деньгами пользовалось более половины жителей Вечного города.

Еще одна черта определенно и выгодно отличала Цезаря от своих, даже талантливых современников: он никогда не был ослеплен жаждой наживы и рассматривал деньги или другое материальное лишь как средство для прокладывания дороги к цели. Даже произведения искусства и антикварные редкости, которыми он любил наслаждаться и которые собирал, он бросил бы, не раздумывая ни секунды, если бы был уверен, что такой шаг хоть на немного приблизит его к осуществлению планов. Цезарь обладал также редчайшим даром делать из своих лютых врагов сторонников. Прекрасно проникая в область истинных желаний своих врагов, он предлагал каждому именно то, что тот хотел. Своему недругу авантюристу Куриону он открыл путь к славе и деньгам, чем купил на долгие годы его преданность; плебея Тита Лабиена (правда, позже изменившего ему) сделал полководцем; покоренным диким племенам дал почетное и важное для них римское гражданство; мужественным галльским воинам, жившим исключительно за счет войн, обеспечил возможность умножать богатства, приняв их в состав своего войска; симпатии простого плебса ненавязчиво и деловито покупал или способствовал принятию законов, которые были на руку неимущим и в считанные дни делали его популярным.

Цезарь никогда не верил в случай, при этом его риск, по мнению современников, часто граничил с безрассудством – именно внезапными, стремительными и рискованными действиями он достигал военного превосходства над неприятелями. Как любой профессионал подсознательно чувствует границы собственных возможностей, так и Цезарь тонко чувствовал свои силы и пределы своего влияния. Хотя объективно, часто он действовал, стимулируемый лишь единственным импульсом – выжить и сохранить людей. Единожды дрогнуть – означало конец всему, и закаливший свой дух полководец не мог позволить себе и своей армии расслабиться. Другими словами, он настроил свой мозг играть роль храбреца и великого полководца до конца, поэтому и показывал не единожды смелость, казавшуюся безрассудной. На самом деле это было мужество человека, загнанного в угол, для которого девиз «Победа или смерть» стал суровой реальностью. Именно способность принимать решения и брать ответственность на себя предопределили рост Цезаря как полководца и политика.

Он умело использовал малейшее замешательство среди римских магнатов и политиков, чтобы тотчас поставить их перед фактом уже свершенного действия, кроме того, всегда имеющего разумные, вполне логичные обоснования. Он рано осознал общую слабость мира и готовность аморфного общества подчиняться воле сильного человека. Он почитал общественную мораль и законы лишь в той мере, пока они не шли вразрез с его собственным честолюбием.

Жизнь Юлия Цезаря, как и жизнь всех политических деятелей, была полна удивительных парадоксов: всегда «работая» на общественное мнение, он презирал плебс и не принимал близко к сердцу все, что говорил и думал народ. Напротив, он, очевидно, был одним из первых политиков, который научился манипулировать общественным мнением.

Семья и женщины слишком мало значили в жизни этой титанической личности, хотя он искренне любил и уважал жен, боготворил свою единственную дочь Юлию от первой жены. Неизвестно, как бы сложились отношения двух самых могущественных людей Римской империи, если бы Юлия внезапно не умерла в расцвете сил и звено, связывающее Цезаря и Помпея, не разорвалось. Чувствуя в лице необычайно окрепшего Цезаря угрозу республике, сенат фактически вынудил Помпея стать диктатором и приказать Цезарю вернуться в столицу частным человеком. Кто-нибудь менее смелый и более впечатлительный подчинился бы подобным решениям, но только не Цезарь, сознательно шагавший к своей цели почти сорок лет.

Несколько дней он взвешивал все за и против, но однажды приняв решение, так стремительно двинул войска на Рим, что просто парализовал деятельность своих недругов, что в конце концов решило исход кампании в его пользу. Однако победив соотечественников в гражданской войне, он не стал наказывать их, считая позором казнить римлян, чем также вызвал расположение большинства сограждан. Правда, сосредоточив в своих руках высшую власть, Цезарь осознал, что захватить ее легче, чем удержать. Форма существования республики настолько изжила себя, что даже такому гениальному и подготовленному человеку, как Юлий Цезарь, было нелегко управлять разлагающимся обществом.

Кроме того, сам вождь в конце своей карьеры и жизни допустил ряд серьезных просчетов, способствовавших резкому снижению его популярности и росту недовольства во всех слоях населения. К счастью, Цезарь не допустил разрушения своей личности – человек действия, он в минимально короткие сроки провел десятки преобразований, направленных на укрепление империи и закрепление собственного исключительного положения. Среди них такие, как чеканка нового золотого денария со своим изображением, ужесточение наказаний за уголовные преступления, обеспечение своих ветеранов землей, обложение пошлиной ввозимых товаров, привлечение в столицу наиболее известных ученых, усовершенствование календаря и многое другое. Кроме того, он тут же сформулировал перед собой новые, еще более грандиозные цели: захватить Парфию и превзойти самого Александра Македонского, соорудить роскошные храмы, создать библиотеки, провести каналы…

Всему этому не суждено было сбыться. Ставка Цезаря на многочисленный и разношерстный народ, окружение себя преданными авантюристами разочаровали сенатское сословие, которое, к тому же, приводили в ужас последствия возможной победы Цезаря над Парфией. Цезарь стал заложником собственных успехов, разрушительной мощи и стремительного движения, в котором он намного обогнал свое поколение. Его пренебрежение к магистратурам, ставшее результатом веры в свои неистощимые силы, откровенное игнорирование римских традиций (выразившееся, например, в интимных отношениях с царицей Египта Клеопатрой), содействие собственному обожествлению, вызванное негласным соперничеством с бессмертным образом Александра, и, наконец, навязывание царского единовластия в обществе, которое исторически не было к этому готово, – все это явилось причиной сначала глубокого недовольства, а потом и заговора и убийства Юлия Цезаря в период его политического расцвета и расцвета его духовных сил. Юлию Цезарю в момент убийства было пятьдесят шесть лет…

Карл Густав Юнг

«Он говорил о своей миссии; он рассматривал свою жизнь как миссию, как служение функции сделать Бога сознательным».

Ойген Белер о Юнге

«Конечно, из того, что мы здесь открываем, нет ничего для масс – есть лишь некоторая скрытая вещь, которую можно постичь лишь в одиночестве и безмолвии. Лишь немногие люди пытаются что-либо об этом узнать; гораздо проще проповедовать универсальную панацею для всех, чем применять ее к самому себе и, как мы все знаем, все не так плохо, если все сидят в одной лодке. Сомнения не могут существовать в стаде; чем больше толпа, тем лучше истина – и тем больше катастрофа».

Карл Густав Юнг

Для достижения абсолютной и неоспоримой победы Юнг, хорошо понимавший слабости неглубоких по восприятию мира человеческих масс, выбрал симбиоз науки и мистики как способ влияния, а позже и давления на психику окружающих. Он оперировал, когда это было выгодно, то как ученый, то как неподвластный пониманию, полурелигиозный харизматический лидер. Он сменял маски с виртуозной ловкостью, почти не совершая ошибок относительно того, кем выступить в данный момент.

Его первым шагом, направленным исключительно на усиление блеска своей внешней оболочки, было написание докторской диссертации. Но в дополнение к собственной значимости он должен был также получить и официальный легализованный доступ к чужому людскому сознанию. Молодой врач рассчитал все предельно точно. Прежде всего для того, чтобы приступить к работе, надо было заручиться поддержкой Блейера – человека, который до определенного периода должен был своим достаточно известным именем прикрыть Юнга от непредвиденных случайностей превратной карьеры ученого. Он предложил Блейеру исследование феномена спиритического медиума, а для красивого наглядного примера легко решился пожертвовать своей кузиной (дочерью того самого родственника Прайсверка, так серьезно помогавшего семье Юнг в тяжелый период безденежья) и сделать вывод о ее патологической истерии. Особенно этот факт интересен тем, что начинающий психиатр-практик был отлично осведомлен о глубоких чувствах девушки к нему. Но молодой Юнг исходил из того, что как сам Блейер, так и значительная часть лидеров европейской психиатрии в тот период проявляли интерес именно к некоторым психическим явлениям, сопутствующим спиритизму и проявляющимся у так называемых медиумов-провидцев. Ассистент не ошибся ни в оценке обстановки, ни в выборе покровителя и был благословлен на работу – как само решение, так и его реализация являются свидетельством недюжинной внутренней работы ума. Уже в таком возрасте он прекрасно осознавал, что одной нечеловеческой работоспособности недостаточно для качественного рывка к славе и коренного изменения своего положения. Так или иначе, диссертация появилась ровно через два года после прихода в клинику – по оперативности срок почти невиданный и в какой-то мере шокирующий, учитывая, что Юнг работал без отрыва от практики, где он также ухитрялся преуспевать. Научная работа имела неожиданный колоссальный успех и даже озадачила старого Блейера. Выстрел начинающего психиатра попал в десятку.

Естественно, Юнг и не думал сбавлять обороты: едва переведя дух, он берется за докторскую диссертацию. Наряду с работой над ней ему хватает сил на дальнейшие исследования и постоянное внимание профессиональным публикациям: он отдает себе отчет в том, что лишь оперативное освещение собственных исследований может «зажечь» его имя и помочь совершить новый качественный скачок, адекватный неуемным амбициям. Совершенно очевидно, и это не вызывает каких-либо сомнений, что примерно в возрасте около тридцати Юнг соизмеряет свои силы относительно возможности «величия» и «гениальности» как ученого и пионера-первооткрывателя в области психиатрии. Но с другой стороны, также очевидно, что поставленные задачи не являются пустой самоцелью. Юнг жаждет большой известности, у него есть предмет-идея для эксплуатации, но он, прежде всего, увлеченный исследователь и творец, а уже как следствие таланта, развитого исключительно самодисциплиной и глубокой работой до бесконечности, он исполнитель собственной задачи, которую условно можно было бы обозначить так: «Как сделать себя великим?».

Докторская диссертация, написанная через три года после первой медицинской диссертации, и ее защита были не фееричными, но достаточно успешными, чтобы фамилия Юнг стала не просто новым звуком среди европейских светил медицины. Юнг знал, что его имя должно звучать, он должен просто идентифицироваться в как можно более широком пространстве, если хочет превратить свой творческий потенциал в реальную потенцию-власть. Конечно, в конструктивном и гуманном понимании. Почти одновременно он становится старшим врачом. И так же почти одновременно приходит к пониманию, что уже нащупал тот кряжистый хребет, когда дальше уже некому указать путь, ибо его надо прокладывать самостоятельно.

Как раз в этот момент ключевой находкой для уже становящегося маститым врачом-практиком явился Зигмунд Фрейд – титаническая фигура с колоссальным будущим, но еще не превратившаяся в монумент и нуждающаяся в молодом подкреплении для развития и распространения на планете нового уникального учения о человеческой сущности, названного психоанализом. Вряд ли стоит полагать, что встреча двух великих первопроходцев самых скрытых лабиринтов человеческой души, распространение взглядов которых так сильно повлияло на будущие поколения, была предначертана свыше. Они не могли не встретиться на таком узком пространстве, как планета Земля, – если Фрейд был озабочен поиском учеников и последователей, то и Юнгу еще было нужно подтверждение собственной внутренней силы, готовности интеллекта самостоятельно указывать путь. Ему еще не хватало самодостаточности. Зато хватило решимости сделать первый шаг навстречу Фрейду. Едва узнав о существовании неординарного человека, решившегося торпедировать общество неслыханным образом, Юнг, имеющий дальновидный аналитический ум, тотчас осознал, насколько далеко вперед ушел Фрейд в своих изысканиях. Ни секунды не колеблясь, Юнг устремился к еще не признанному ученому, чтобы предложить себя в качестве ученика.

Несмотря на изначальное несколько иное понимание природы человеческих поступков, Юнг признавался, что он «многим обязан гениальным концепциям Фрейда». Действительно, Фрейд был первым настоящим титаном на пути Юнга и это не могло не отложить отпечаток на его дальнейшем творчестве. Хотя стоит заметить, что очень тесная связь с Фрейдом была и чрезвычайно рискованной для репутации начинающего ученого европейского уровня: на момент присоединения Юнга к новому психоаналитическому течению Фрейд еще не был широко известен. Даже напротив, в то время, когда Юнг решился встать на защиту едва пустившего ростки прогрессивного движения на континенте, венского пионера психоанализа не принимал не только европейский медицинский мир, но и даже местная академическая камарилья из медицинских университетов. Более того, Фрейд в начале своего пути испытывал и натиск исступленного антисемитизма, ибо не только он сам, но и все его первые ученики были евреями. В то же время сила, смелость и проницательность молодого Юнга как раз в том и состояла, что именно он одним из первых почувствовал, что за фрейдовским учением – будущее мировой психологии. И не только психологии: очень быстро Юнг увидел в психоанализе более широкий контекст, чем просто направление медицины. Его точка отсчета уже была достаточно высока и бесспорно намного выше, чем у негибких и консервативных современников. Это был, без сомнения, результат его уникального синтеза, плод постоянных внутренних усилий и размышлений. В конечном итоге, это было следствие стремительного вмешательства его воли – воли земного существа, жаждущего большего, нежели предлагает ему судьба.

И все же: почему Юнг, влияние которого в медицинском научном мире начало возрастать, решил присоединиться к сомнительному с точки зрения успешности движению психоаналитиков, совершенно по-иному трактовавших природу психических расстройств? Ведь он отдавал себе отчет в том, как трудно вырвать из закостенелых мозгов укоренившиеся взгляды. Анализ действий молодого врача приводит к заключению, что уже тогда он подсознательно чувствовал, что ему самому в скором времени придется столкнуться с коррекцией восприятия человечеством очень многих вещей. А поддержка Фрейда (конечно же, при твердой вере в правоту его многих взглядов) означала еще и публичность, в которой Юнг нуждался для освоения совершенно новой для себя деятельности (в отличие от творчества и исследований в плодоносной тишине) – получении навыков влияния на людей, используя свои знания о них и прогрессируя на высокой волне новаторства. Когда произошла их первая встреча, Юнгу не было еще и тридцати двух, в то время как Фрейд уже разменял шестой десяток. Но несмотря на двадцатилетнюю разницу в возрасте, они проговорили тринадцать часов без перерыва. К слову, лишь через год после этой встречи произошло эпохальное для новой медицинской теории событие – первый конгресс Международной психоаналитической ассоциации.

Со многим в теории Фрейда Юнг не соглашался с самого начала и очень многое не принял, но это не помешало ему впитать лучшее из разработанного Фрейдом как в области познания психики, так и в области воздействия на психику окружающих. Особенно коллективного, так называемого ритуального воздействия, феномен которого так четко уловил отец психоанализа. Речь идет в том числе и о том, что собрания психоаналитического общества проходили согласно любопытной ритуальной схеме, такой, которую некоторые исследователи сегодня склонны рассматривать как создание атмосферы религии и поклонения, где Фрейд отводил себе незыблемое место пророка. Действительно, современные анатомы фрейдовского психоанализа довольно небезосновательно полагают, что он намного превзошел первоначально отводимую ему скромную роль нового метода лечения психических расстройств. Внутренне освобождение и достижение полной свободы на фоне превращения медицинской теории во всеобъемлющее мировоззрение со своим собственным пророком-прорицателем во главе очень много значило для осознания Юнгом, чего он, в конце концов, жаждет и каким образом следует строить жизненную стратегию.

Вряд ли будет ошибочным утверждение, что именно годы с Фрейдом дали Юнгу возможность если не ревизии, то определенной коррекции собственных целей. Именно общение с таким колоссом, как Фрейд, позволило Юнгу поверить в возможность создания собственной ветви-модели медицинско-религиозного движения, превратить ее в целостное обособленное и влиятельное направление и, возглавив дело, распространить как можно шире на планете. Что и говорить, задача, достойная титана. Но Юнг не был бы Юнгом, если бы не верил в свою правоту, в свои силы и не смотрел на себя как на мессию. Если Ницше ставил перед собой задачу изменения системы человеческих ценностей на более рациональную и приближенную к природе, Фрейд – создания нового мировоззрения, основанного на осознании роли сексуальности, то Юнг хотел быть не только создателем, но и полноправным обладателем новой харизматично-мистической религии. Юнг становится одержимым этой идеей. На ее реализацию у него ушла практически вся жизнь – от встречи с Фрейдом и до последнего для.

Ясно, что рано или поздно Юнг и Фрейд должны были разойтись, ибо ни одного из них по своей человеческой сути не устраивало второе место. Оба были самодостаточными лидерами, способными продуцировать и реализовывать идеи. Оба были готовы не оглядываться на большие и малые жертвоприношения на пути к цели. Хотя интересно утверждение историков психоанализа (например, Джона Гедо и Питера Хоманса) о том, что еще находясь в рядах фрейдовского движения, Юнг предложил старшему товарищу трансформировать психоанализ в движение, которое с помощью его «могучих прозрений смогло бы освободить целую культуру». То есть Юнг еще колебался, и, может быть, если бы Фрейд дал ему неограниченные полномочия, подкрепленные собственной поддержкой, швейцарец не покинул бы своего учителя так скоро. Более того, предложение Фрейду говорит о том, что Юнг мыслил очень рационально и готов был действовать столь же последовательно, сколь и энергично. «Две тысячи лет христианства должны получить равноценную замену», – написал он Фрейду в своих откровениях, обрисовывая, как виртуозно можно было бы обыграть психоаналитические толкования мифов с точки зрения создания мощных рычагов для воздействия на массы. Молодой Юнг придавал огромное значение символам, понимая их исключительную роль для развития религиозного течения.

Но принятие такого предложения своего лучшего ученика означало бы недопустимую модернизацию взглядов самого Фрейда, и в частности появления некоего религиозного культа, возвеличивавшего духовное и ставящего на вторые роли открытую им сексуальную природу человеческих взаимоотношений. Естественно, такого не могло бы случиться никогда – Зигмунд Фрейд был ортодоксом и ничто не могло заставить его что-либо поменять. Поэтому Фрейд отказался стать основателем религии, оставив себе роль основателя психоанализа…

И потому же Юнг, который уже почувствовал в себе силы для движения своей собственной дорогой, не желал более оставаться в учениках. Он уже знал, как придать психоанализу более широкий контекст, его учитель отказался от его предложения, значит, путь вперед был свободен. Юнг был склонен видеть впереди свет, и он видел его. Он больше не чувствовал финансовой, психологической или какой-либо другой зависимости. Он успел устроить и личную жизнь, женившись и произведя на свет детей. А отдаваясь во власть полигамии, в том числе имея интимные связи со многими своими пациентками, он избавлялся от избытка сексуальной энергии, часто свойственного активным преобразователям мира. Он также избавился от дискомфорта времен юности, устранив при помощи самоанализа большую часть собственных комплексов. Он начал строить собственный дом – будущую обитель нового, невиданного доселе учения, имеющего религиозно-мистическую основу. Он жаждал новых головокружительных высот, и бившая в нем загадочными ключами энергия позволяла строить гигантские планы. Поэтому разрыв с Фрейдом, которого он все же назвал «первым по-настоящему значительным человеком» из всех встреченных на жизненном пути, Юнг прошел психологически достаточно легко. Это была веха, точка на местности, которую следовало отметить, после чего двигаться дальше еще более быстрыми и решительными шагами. Юнг пережил разрыв намного легче, чем стареющий учитель: после разрыва судьба Зигмунда Фрейда его больше не заботила. Он достиг высот своего идеала и одновременно поднялся над ним. Он свято верил в силу харизматических движений и в то, что они нужны всегда блеклому и всегда нуждающемуся в воле человечеству. Из этой веры и родилось желание создать новую систему – набор мистических символов, который имел бы внутреннюю силу, достаточную для влияния на мир.

Со свойственной ему решительностью Карл Густав Юнг бросился реализовывать свои амбициозные планы. Во-первых, благодаря защите научных трудов он получил доступ к университетам и вообще к публичной практике – классический и очень надежный способ возвестить миру о своих идеях. Во-вторых, он не только не прекращал своих исследований, но и активизировал свои поиски, в результате чего его имя все больше звучало и звук этот становился все более внушительным. Уйдя с поста президента Международного психоаналитического общества после четырех лет управления им, Юнг уже через два года организовал собственный Психологический клуб в Цюрихе – недюжинная работа, учитывая необходимость наличия значительного количества сподвижников. И наконец, в-третьих, Юнг кардинально решил вопрос обеспечения собственной деятельности, для чего еще раньше – в возрасте тридцати четырех лет – оставил клинику и перебрался в уединенный дом на окраине тихого городка Кюснахте. Еще через несколько лет была построена «Башня» – собственный дом на берегу Цюрихского озера, оформленный в стиле пристанища одинокого и великого оракула-провидца. Подлинное творчество требовало существенного ограничения общения с людьми, а работа в уединении стала потребностью великого искателя. Высокая самоорганизация сделала его работу более рациональной и эффектной. Последнее является не таким уж простым делом, поскольку предусматривает сосредоточение на стратегически ценных направлениях, что возможно лишь посредством отказа от многого, представляющегося на первый взгляд не менее важным. История знает много примеров, когда достойные идеи не были реализованы из-за рассредоточения усилий.

По утверждению многих исследователей, выбор Юнгом сферы клинических исследований был во многом связан с желанием разобраться в себе и совершить акт собственной психокоррекции. Но тщательный и многосторонний синтез человеческой творческой деятельности привел его к совершенно неожиданным выводам, ставшим впоследствии основой всей юнговской системы воздействия на общее сознание современного мира.

Для начала Юнг сделал совершенно невероятный вывод о влиянии бессознательной памяти на творчество, на чем позже сформировал новою уникальную теорию об архетипах. Первые публичные заявления о том, что великие творения так или иначе являются в основном продуктом бессознательной переработки информации, полученной в процессе жизнедеятельности человека задолго до появления самого творения, Юнг сделал, еще работая в клинике Бургхельцли. Это открытие, хотя фактически было в какой-то степени лишь фиксацией очевидного, дало ему чрезвычайно мощный толчок для дальнейших исследований в этой области. К тому же, уже в клинике он был близок к четкому осознанию того, что гениальность не рождается из ничего, а является уникальным продуктом объединения внутреннего восприятия – синтеза человеческого опыта и движущей идеи. В этой связи весьма любопытно, что уже много лет спустя Юнг, отрабатывая и шлифуя миф о собственном посвящении, признался, что возникновению беспрецедентных полуфантастических образов в воображении он обязан прежде всего книгам по мифологии. А на закате жизни в своих воспоминаниях Юнг написал: «…все, что я создал в области духа, вышло из инициальной силы воображения и сновидений».

В то же время, из-за того что Юнг постоянно находился в двух параллельных мирах и жизнь заставляла его беспрерывно балансировать между этими двумя мирами, он без сожаления принимал такую внешнюю форму, которая была ему выгодна в определенный момент. Так, в ответ на критику своих изданий со стороны академических ученых он утверждал, что его работы (в частности, типология личностей) основаны на многолетнем практическом опыте, «который остается совершенно закрытым для практического психолога».

А уже в возрасте тридцати шести – тридцати семи лет он заговорил о своих намерениях «спасти мир». Официально разойдясь с Фрейдом, Юнг практически взялся за покорение мира. Хотя если быть до конца откровенным, Юнг приступил к своей работе задолго до расхождения с Фрейдом – на самом деле он начал готовиться к осаде мира уже после оставления клиники. Но то была еще скрытая, смутная, возможно, до конца не сформулированная в собственном сознании форма с определенной оглядкой на своего более старшего коллегу. Развивая же дальше фрейдовские разработки после прекращения отношений со своим учителем, он внезапно объявил на американском континенте, что психоанализ является религией, а не наукой, – и это было ярчайшим свидетельством глобальных притязаний Юнга. Почувствовав внутреннюю силу и уверенность в верности избранного собственного пути, он не желал считаться ни с кем и ни с чем. Он решил полностью покорить ВСЕ человеческое сознание и готов был ради этого как на титанический труд, так и на определенные уловки.

Поистине мозг этого неординарного человека в течение всей его жизни находился в состоянии нескончаемого синтеза, и попытки усилить свое собственное влияние как в среде практиков, так и в среде теоретиков говорят лишь о его стремлении к всеобъемлющему безграничному обладанию миром в разрезе своей теории. И лишь такой подход к жизни в режиме непрерывного поиска и непрекращающихся опытов сделал возможным те открытия, что в конце концов принесли ему всемирную известность и славу ученого. Ричард Нолл, написавший обескураживающие откровенностью исследования юнговских устремлений, тем не менее, заметил, что «одной из сильных сторон Юнга была его замечательная способность синтезировать крайне сложные и на первый взгляд никак между собой не связанные области исследования». Юнг был титаном, потому что уверовал в свое титаническое начало и потому что неутолимая жажда победы заставляла его постоянно думать о тех вещах, которые и сегодня кажутся недоступными большинству людей.

Так, уже через три года после разрыва с Фрейдом он развивает целый ряд собственных теорий: заканчивает структуру коллективного бессознательного и фиксирует феномен, получивший название индивидуации. Еще через три года «рождаются» знаменитые юнговские архетипы. Еще через несколько лет после этого тщательная работа с пациентами привела Юнга к выводу о значимости глобальной направленности психической энергии человека либо на свой собственный внутренний мир, либо на внешнее окружение. Исследователь создает учение о психологических типах, фокусируя внимание на таких новых вещах, как «интроверсия» и «экстраверсия». Ему было сорок шесть.

Но конечно же, он понимал, что только открытий и уникальных результатов прикладных исследований недостаточно для такого прорыва, который вызревал в его беспокойной голове. Открытия, какими бы революционными они ни были, могут оставаться мертворожденными детьми на многие годы и десятилетия. Поэтому вовсе не случайно он сосредоточился на комплексной работе, включающей, кроме всего прочего, мероприятия по распространению собственного учения.

Его научные работы поразительным образом увязывались с общественно-административной работой, направленной на внедрение своих взглядов в мир. Когда Юнг понял, каким прекрасным непаханым полем для его учения может стать американский континент, он решительно освоил чтение лекций на английском. Он в срочном порядке сформировал определенную команду, в которой его ассистенты немедленно взялись (естественно, по рекомендации учителя) за «увязку» с психоанализом таких направлений, как археология, мифология, филология и языческая античность. Юнг не только начал активно внедрять идею исключительной важности криптомнезии – синтеза памяти предков, но и сумел убедить свое ближайшее окружение в том, что «коллективная память», передающаяся по наследству, намного важнее индивидуальной – приобретенной в процессе жизни. Он действовал, словно ослепленный навязчивой мыслью фанатик, агрессивно, жестко и центростремительно. Это также содержало серьезный вызов Фрейду, поскольку подрывало его главенство в мире теории сексуальности. Интересно, что, не ставя на первое место фрейдовское сексуальное начало, Юнг в своей собственной жизни отводил сексу довольно значительное место – практически во все периоды жизни ученый имел внебрачные связи.

Величайшим приобретением для его быстро пускающего корни учения стало привлечение на свою сторону дочери американского денежного мешка Джона Рокфеллера – лишь за несколько лет тесной работы с Юнгом под влиянием его необыкновенного харизматического обаяния Эдит Рокфеллер-Маккормик позаботилась о выделении на развитие аналитического психоанализа в Швейцарии таких баснословных сумм, что счет им вскоре пошел уже на миллионы долларов. Иными словами, отдавая много творческих сил непосредственно развитию собственного учения, Юнг в то же время использовал все подручные средства для его формального внедрения. Он прекрасно осознавал, что его идеи в практической жизни будут слишком мало стоить, если никто не позаботится об их распространении. Именно это заставило Юнга стать одновременно и создателем, и менеджером нового мировоззрения, основанного на аналитическом психоанализе.

Вообще же, борьба за Америку во время первых шагов психоанализа по планете была довольно жестокой. Отвоевывая у Фрейда сферы влияния, Юнг действовал не только чрезвычайно решительно, но и порой просто агрессивно. Так, он пытался контролировать американцев и влиять на них через весьма известного в США ученого-медика Джеймса Патнэма, родственница которого обратилась к нему с целью прохождения психоаналитического курса. И хотя в конце концов Юнг проиграл в этом частном случае, маленький эпизод «передела мира» говорит о необыкновенной хватке швейцарца. Одновременно Юнг вел борьбу и за очаги психоанализа в Европе, а Р. Нолл упоминает и о том, что «Юнг вел колониальную войну с Фрейдом» за влияние в Великобритании.

Знатоки жизненного пути Юнга утверждают, что когда он убедился в колоссальной силе своих идей и способности посредством них подвергать психокоррекции восприятие мира многих других людей, он вспомнил и о Христе, а также о его опыте распространения взглядов. Многие люди, лично знавшие Юнга, небезосновательно утверждали, что последний страдает «комплексом бога».

Действительно, одержимость Юнга обладать миром и стать для человечества религиозно-научным оракулом была просто потрясающей, хотя он продвигался не так быстро, как хотел, а изнурительная внутренняя работа мозга порой доводила его до исступления. Постепенно он становился нетерпимым к инакомыслию и со временем потерял многих сильных приверженцев своего направления. Слишком сильный, чтобы принять какого-либо учителя, Бога или признать чей-либо авторитет, Юнг предпочитал быть непоследовательным в проведении своей идеи, чем наступить на горло яростной гидре собственного тщеславия. В этом состояло одно из самых главных противоречий юнговской натуры, которое не позволяло ему двигаться без потерь. Бесспорно, он был крейсером, грациозно скользящим по волнам жизни и легко преодолевающим преграды, непосильные более мелким судам, но именно это исключало маневрирование Юнга и замедляло его исторический ход. Хотя, с другой стороны, до конца жизни ему удалось сохранить умение носить несколько масок, меняя их попеременно.

Все же следует признать, что главная идея Юнга была направлена на конструктивное преобразование мира – он пытался доказать, что человечество нуждается в духовном возрождении и сознательном усовершенствовании системы ценностей. Понимая слабости несовершенного мира, он считал, что люди достойны иметь более высокие знания о себе. Он искренне верил, что возрождение человечества вполне возможно. И если Ницше твердой непоколебимой рукой просто навязывал иные ценности, то Юнг предлагал поглубже заглянуть в себя, чтобы самостоятельно совершить акт преобразования. Именно это сделало успех самого Юнга важным не только для него самого, но и для того мира, который он неустанно анализировал и который заставлял меняться. Необыкновенные эгоизм, тщеславие и воля Юнга были источниками и причинами величайшего напряжения духа, а в итоге они заставили его «произвести на свет» ряд потрясающих открытий, которые действительно во многом изменили современного человека, по меньшей мере того, который желает думать, принимать решения и изменяться.

Несмотря на отвержение фрейдовского учения, Юнг именно его взял за основу и в конце концов раздвинул границы психоанализа до философии и до целой системы мировоззрения, что сделало новое учение достоянием не только медицины, но и всего человечества. Конечно, он не сделал всего, что намечал, ибо по-настоящему демоническим образам свойственно строить такие гигантские по размаху планы, что даже реализация их малой части может поразить и ослепить мир своим великолепием. Юнг сделал себя победителем и прожил долгую жизнь победителя, по сути не только достигшего успеха, но и знавшего наверняка, что он сумел реализовать собственный потенциал.

Лев Толстой

«Я не святой и никогда не выдавал себя за такого, а человек увлекающийся и говорящий иногда, даже всегда, не вполне то, что думаю и чувствую, не потому, что не хочу сказать, а не умею, часто преувеличиваю, просто ошибаюсь».

«Бог есть жизнь».

Лев Толстой

Толстой – это высшее откровение и безупречная честность. Прежде всего, по отношению к самому себе. Он никогда не боялся признаться в том, что его терзают сомнения.

Один из наиболее ярких феноменов Толстого состоит в том, что он на собственном примере продемонстрировал практически бесконечные возможности самопреобразования посредством включения воли и установки для себя рубежей-целей, которые необходимо достичь на подступах к большой идее. Толстой в своих устремлениях и психологических установках всегда опережал время: когда литературный мир только признал его талант равным талантам корифеев времени, молодой писатель уже поднял планку до написания романов эпохи; когда мир только знакомился с появившимися произведениями, искрометный и непоколебимый русский дух уже превращался в мыслителя, пророка своего времени. Неописуемая воля, нескончаемый поиск нового и немыслимый для обычного человека ежедневный труд перекроили мягкого, податливого, впечатлительного молодого человека в монолит, лазерную установку, излучающую настойчивые импульсы с призывами современному миру измениться, чтобы выжить.

«Ни один писатель мира не явил нам таких образцов каторжного писательского труда, как Лев Толстой», – написал о нем один из многочисленных исследователей. Действительно, основа успеха Толстого – и в этом нет никакого сомнения – в его уникальной, порой немыслимой работоспособности. Все пороки, которых он не скрывал и которые искоренял со скрупулезностью хирурга, все человеческие слабости, которые он бичевал, в процессе роста мотивации движения к единственной цели исчезали, отступая пред могучей нетленной волей. Воля сделала из легкомысленного картежника и недоверчивого к людям сквернослова гениального и сурового волхва от литературы.

С самых первых несмелых творческих шагов Толстой проявил себя удивительно терпеливым тружеником. Порой он работал целые дни напролет, что для человека обеспеченного и даже богатого означает наличие крайне высокой степени мотивации. Уже в двадцать два года Толстой просто бредил своей литературной работой, превращая ее в стойкую идею с сакраментальным философским началом. Один из исследователей-текстологов приводит любопытную запись в дневнике Толстого, красноречиво говорящую о почти немыслимом трудоголизме его автора: «Завтра. Встать рано, писать “Отрочество” до обеда – после обеда писать “Дневник кавказского офицера”». Он работал одновременно над несколькими вещами, позволяя мозгу для отдыха лишь переключаться с одного произведения на другое. И магическая мотивация, и безумная работоспособность проистекают из одного начала – неуемной жажды оставить значительный след в истории, стать признанным, обрести крылья славы.

Примечательно, что женившись, Толстой нисколько не изменил образа жизни. Любовь и семья были для него важны, но работа, замешанная на великой идее, – святое. Жена Толстого Софья вспоминала, что совместная жизнь в первые годы была «очень замкнутая». «…Мы жили в деревне безвыездно, ни за чем не следили, ничего не видели, не знали – да и не интересовались. Никаких других потребностей у меня не было, я жила с лицами из “Войны и мира”», – писала она, добавляя, что «только иногда по вечерам, уложив детей спать и отправив в Москву рукописи или исправленные корректуры, мы садились за рояль и до глубокой ночи играли в четыре руки». Более того, в течение долгого времени жена была и секретарем, и помощником, и переписчиком произведений Толстого, обладавшего к тому же ужасным почерком и неиссякаемым желанием переделывать тексты десятки раз, внося бесчисленное множество корректур. А воспоминания детей писателя свидетельствуют, что стараясь быть заботливым и чутким отцом (признавая роль домашнего образования, он даже преподавал своим детям арифметику), он, тем не менее, подчинил весь жизненный цикл семьи своей нескончаемой работе. Часто в доме Толстого абсолютная тишина властвовала долгими часами: глава семьи трудился над созданием нового романа, а его неутомимая подруга корпела над правками. В доме было железное непререкаемое правило: никто не должен был входить в кабинет писателя во время его работы! Как истинный труженик он никогда не ждал вдохновения, работая порой целый день почти без перерывов. Он не верил в дар, данный свыше, и признавал великую пользу самодисциплины. Он был абсолютно убежден, что долгие и упорные усилия в одном направлении развивают у обычного человека талант гигантских масштабов, гениальность. Правда, стоит сказать, что взамен от домашних он получил в конце концов равнодушие и непонимание. «Вера его передалась лишь трем его дочерям, самая любимая из которых, Мария, умерла. Среди своих близких он был одинок душой», – писал Ромен Роллан. Не бывает великих побед без потерь…

Но мастер шел вперед. Толстому, до умопомрачения поглощенному работой над образами, не было дела и до собственных костюмов. Один из знакомых писателя вспоминал во время работы Толстого над «Войной и миром», что у того был «только один сюртук», но «и тот с короткими рукавами и талией не на своем месте». Толстой знал цену главному и не позволял себе увлекаться второстепенным. Главным было время – нужно было так много успеть! С годами и признанием писательского гения отношение самого Толстого к внешней оболочке человека становилось еще более упрощенным. Он намеренно довольствовался малым и одевался как крестьянин – в серую суконную блузу, подпоясанную ремнем. Впрочем, не исключено, что показное выпячивание простоты служило символом самого мыслителя. Безусловно, оно пришло из глубоких внутренних ощущений и было комфортным для самого Толстого. Но в то же время подчеркнутая акцентуация писателя на простом, максимально приближенном к природе образе жизни была призвана не просто выделить мастера слова из современного общества, а провести разграничительную линию между ним самим и остальным литературным миром России. Даже кабинет писателя, согласно впечатлениям его современников, был обставлен скромно, и лишь функциональными вещами, необходимыми для работы. Везде царствовал нетленный порядок, и единственным исключением были охотничьи принадлежности. Что же касается других комнат, то, как указывали гостившие у него, в семье Толстых не слишком много внимания уделяли поддержанию идеальной чистоты, а убранство комнат было далеко не роскошным и тем более мало соответствовало графскому титулу. К слову, с возрастом отношение Толстого к материальному стало подчеркнуто безразличным; временами он даже пытался доказать, что деньги составляют существенное зло для человека и их надо уничтожить.

Можно смело утверждать, что Толстой ВСЕГДА думал о работе. Общаясь с людьми, он не упускал ни одной важной для литератора детали. Он непрерывно расспрашивал собеседников, вникая в такие детали, на которые они сами не обращали внимания; он казался дотошным сыщиком, пытающимся сопоставить все узнанное. Любопытно, что Толстой всегда намеревался вникнуть во все сам, словно усматривал во всех событиях, происходящих вокруг, потенциальные сюжеты новых произведений. Когда соседка покончила жизнь самоубийством, из-за ревности бросившись под поезд, он сам ездил на судмедэкспертизу. Другой раз, когда Толстой узнал, что в Тулу пригнали пленных турок (во время русско-турецкой войны), он тотчас бросился в город, чтобы лично познакомиться с пленниками. Писатель настолько пытался вникнуть в образ, что предпринимал невероятные психомыслительные усилия для внедрения в чужую оболочку. Более того, Толстой ставил перед собой задачу проникнуть в коллективное сознание и осмыслить психологию той или иной прослойки общества, почувствовать дух эпохи. Неудивительно, что за многие годы тщательного и чуткого труда, в основе которого было переваривание и анализ человеческих поступков, Толстой превратился в мощного психоаналитика, способного к самым изумительным визуализациям. Один из знакомых Толстого вспоминал сцену, когда, прогуливаясь вместе с Тургеневым, они неожиданно набрели на старую изможденную клячу. Толстой ни с того ни с сего стал рассказывать, что чувствует и о чем думает это несчастное существо, причем настолько ярко и правдоподобно, что трудно было усомниться в наличии реального сознания у животного. И конечно же, это не было даром природы или чем-то сверхъестественным и необъяснимым; это было результатом долгих лет упорных раздумий, неслыханного труда, которого с лихвой хватило бы на несколько других жизней.

Скорее всего, и отношение Толстого к физическому труду имело ту же природу: с одной стороны, он уверовал в нравственное очищение простым трудом, с другой – пытался самолично проникнуть в образ трудящегося. В разные периоды жизни этот странный титулованный аристократ становился то бойцом, то посетителем публичного дома, то заядлым азартным картежником, то пахарем, дровосеком или сапожником. Некоторые разнополюсные поступки Толстого действительно сложны для объяснения, но нет сомнения, что в каждом из них присутствовало исследование своих ощущений, сложный самоанализ, который позже всегда находил применение в литературных произведениях русского мастера.

Интересно, что Толстого часто упрекали в нетерпимости к людям. Это тем более интересно при наличии у него постоянного живого и уважительного интереса к простому сословию. Но такое утверждение справедливо лишь отчасти. Проблема, по всей видимости, в том, что, общаясь с простолюдинами или примитивными богачами своего времени, писатель относился к ним лишь как к объектам своих пристальных исследований. Что же касается серьезных взаимоотношений с коллегами-литераторами, основой тут всегда была идеология. И поскольку в подавляющем большинстве случаев толстовское философское начало резко отличалось от взглядов на жизнь подавляющего большинства столичных писателей, споры и даже ссоры были для деревенского затворника более приемлемы, нежели благоразумное молчание. К примеру, однажды из принципа он едва ли не навсегда поссорился с Тургеневым, с которым, хоть и не был духовно близок, обсуждал многое из литературной жизни. Правда, через шестнадцать лет Толстой первым сделал шаг навстречу, искренне принес извинения и восстановил былые отношения. Толстой был крайне тщеславен и почти не скрывал этого, очевидно считая, что жесточайшим трудом заработал себе право быть таким, каков он есть. Ромен Роллан высказывал уверенность, что время усиливало отвращение Толстого к литературной среде. «Я убедился, что почти все… были люди безнравственные и в большинстве люди плохие, ничтожные по характерам – много ниже тех людей, которых я встречал в моей прежней разгульной и военной жизни, – но самоуверенные и довольные собой, как только могут быть люди совсем святые…

Люди эти мне опротивели». Впрочем, в этом нет ничего необычного. Став на путь собственного очищения и активного преобразования личности, Толстой должен был ориентироваться на нечто более духовное и более сильное, чем столичная литературная богема. Но фактически уже через некоторое время писатель осознал, что единственным реальным и справедливым ориентиром может стать лишь его собственное представление об идеале. Люди, претендовавшие на роль проповедников, оказались в десятки раз слабее духом его самого, и осознание этого еще больше усилило мотивацию Толстого к высшим достижениям. Он четко почувствовал, что прохождение через внутреннее чистилище даст ему право в будущем самому играть роль непререкаемого пророка.

Мэтр тщательно изучал всех современных писателей, и нет никакого сомнения в том, что каждого из них он исследовал как возможного конкурента в смысле влияния на общественное сознание. И будучи безусловным мастером слова, он предельно точно характеризовал сильные и слабые стороны соперников. Так, по поводу «Братьев Карамазовых» Достоевского он заметил, что все его герои говорят одним языком, языком автора. Тургенева он тоже оценивал не очень высоко, высказавшись, что «слава его сочинений не переживет его». Сочинения иностранных авторов Толстой, по замечанию Ромена Роллана, вообще лишь перелистывал с «высокомерным пренебрежением». Пожалуй, больше всех он ценил Лермонтова и говорил о нем как о великом потенциале, прерванном смертью. Но высказываясь так о других, Толстой, прежде всего, примерял на себя маску вечности. Он был уверен, что именно его произведения должны стать классикой русской литературной мысли. Да, конечно, он считал себя идеалом! Но разве может быть иначе в судьбах победителей?! Ведь признание чьего бы то ни было авторитета может подорвать веру в себя.

Удивительно, что этот отшельник достаточно болезненно переживал назначения на высокие государственные должности своих знакомых, каждый раз словно сопоставляя их достижения со своими собственными. Но всякий раз он соглашался с внутренним голосом, говорившим о призрачности и тщетности усилий любого чиновника. «Я сделался генералом от литературы» – после такого самоутверждения этот завзятый аристократ обычно успокаивался. Всякий раз он сверял курс, сопоставлял собственный вклад в формирование эпохи с сотворенным другими активными участниками общественной жизни. К этому остается добавить еще и резко негативное отношение Толстого к участию в каких-либо публичных действах. Он четко определил свою плоскость самовыражения в создании глубоко нравственной и психологической литературы, и потому решительно отказывался растрачивать время на другие формы самовыражения. Так, несмотря на уговоры, он отверг просьбу участвовать в празднике по случаю открытия памятника Пушкину.

Такой подход к окружающему миру отражает и построение многослойного, крайне эгоцентричного внутреннего мира писателя, в котором он определил себя центром, немеркнущей звездой. Это светило зажглось для того, чтобы открыть некие вечные истины, которые не в состоянии постичь человеческое стадо. Но в то же время всепроникающий толстовский эгоцентризм был насквозь пронизан конструктивным желанием усилить мир пониманием истинной красоты и духовности, и это позволяло ему действовать сообразно воображаемому творцу-мессии: он ежечасно заставлял себя совершенствоваться, он никогда не позволял себе озираться на чье бы то ни было мнение, он с чуткостью зверя во время охоты прислушивался к собственному голосу – он шел вперед, несмотря ни на что. Потому что он был – ВСЕ, мир – всего лишь часть общего и несовершенного, к чему мыслитель устремлял свой пристальный взор решительного преобразователя. Толстой, искренне веря в победу нравственности, с каждым годом все больше погружался в мир созерцания и внутренних переживаний. С одной стороны, его сознание было подавлено растущим ощущением тщетности усилий одной короткой человеческой жизни, с другой – неуемным желанием оставить после себя нечто энергетически емкое и претендующее на долгую жизнь после физического исчезновения оболочки. Несмотря на удивительную физическую форму (даже к пятидесяти годам мыслитель выглядел подтянутым и статным, с развитой рельефной мускулатурой), Толстого преследовали периодические призрачные ощущения острой тоски и ужаса перед скорой кончиной. Но это был не физический страх смерти, а невыразимый ужас перед скоротечностью жизни и боязнь не успеть исполнить всего задуманного. Именно поэтому такие кризисы чередовались с безудержными потоками создаваемого, перерабатываемого и издающегося.

Толстой выработал в себе настолько четкое представление о нравственности и чистоте души человека, что отвергал любое проявление отклонений, даже если эти отклонения признавала целая нация. Самым ярким примером непримиримости Толстого с общественным мнением является отторжение им тематики петровской эпохи. После длительного изучения деятельности русского самодержца великий аналитик заявил во всеуслышание, что его мнение о личности Петра I «диаметрально противоположно общему». Хотя имеются черновики 17 глав начатого романа об эпохе Петра, писатель напрочь отказался продолжать работу и с тех пор стоял на своем: личность и деятельность Петра не только не имели отношения к великому, но и были явлением безнравственным, недостойным и даже позорным. Этим заявлением Толстой опять отделял себя от всех – он должен был одновременно с выражением позиций сотворить и собственный неприкасаемый образ, легко узнаваемый облик титана от литературы. И к слову, Толстой отношением к самодержцу определил наднациональность своего образа, что есть одной из наиболее характерных черт исторических личностей, признанных гениями. Как истинный преобразователь Толстой никогда не подстраивался под общество, приучая его к своей позиции, своему видению происходящего, к своей духовной мощи. И беспрерывные потоки уникальных толстовских им-пульсов-проповедей, вещаемых из сельской глуши и талантливо заложенных в его произведения, действительно превратили его в необычайного волхва, получившего исключительное право указывать обществу на его духовные болезни.

Пренебрежение Толстого условностями, царящими в светском обществе, возрастало вместе с восприятием его литературного таланта. Он не мог довольствоваться единственной возможностью самовыражения и продвижения своих идей лишь посредством художественных произведений. Когда Толстой осознал, что его имя имеет определенный политический и общественный вес, он немедленно обратился к статьям, которые вследствие жесткости позиции автора и его категорического отвержения части правительственной политики неминуемо оказывались резонансными. Но Толстой прибегал к изощренным действиям (например, передал одну из крайне резких статей английскому журналисту, который не упустил случая напечатать ее в Лондоне). Почему писатель пренебрегал реальными опасностями? Во-первых, он просто хотел высказаться. Любой литератор намеревается максимально воздействовать на аудиторию, и если он действительно творец, то никогда не будет колебаться со своими высказываниями. Во-вторых, общественно-политическая публицистика позволяла гораздо дальше и гораздо скорее распространить влияние своего имени. Толстой не мог не использовать такого внезапно открывшегося канала. Это говорит о качестве, присущем всем баловням успеха: использовать все возможные пути для того, чтобы новая идея, как джинн, выпущенный из бутылки, в которой он вызревал, распространился по миру и захватил власть над возможно большей частью человечества, не разучившегося думать. К слову, и противопоставление себя канонам существующей Церкви, и настойчивое утверждение, что Церковь и Бог – далеко не одно и то же, говорят о желании продемонстрировать миру свое высшее понимание духовности, признании Бога, поощряющего действие, а не безумное религиозное растворение личности. Тут писатель уже реально претендует на роль современного пророка, способного восстать даже против такой могучего и непререкаемого авторитета, каким пользовалась на рубеже столетий Церковь в России.

Психологи, и в частности Карл Леонгард, указывали на примечательную особенность Толстого: в его психологическом романе «Война и мир» «не выведены акцентуированные личности». «Герои романов Толстого отличаются друг от друга не как индивидуальности, а как типы», – подчеркивает психоаналитик, высказывая в связи с этим предположение, что целью писателя было показать идеи, а не мир идей, исходя из структуры личности конкретного человека. Это замечание весьма интересно, поскольку оно свидетельствует о сознательном выходе Толстого за рамки писателя-романиста и о попытке стать в ряд творцов, не только открывающих новую реальность, но и формирующих отношение к ней. Эти поступки сродни действиям Микеланджело с его собственным видением образа Моисея или Зигмунда Фрейда с новым, неведомым учением о внутреннем мире человека. Ведь в произведениях писателя всегда речь идет об идеях самого Толстого. Хотя к этому стремится каждый серьезный литератор, Толстой отличается тем, что создает объемное взаимосвязанное видение преобразовывающегося во всех измерениях мира, в то время как большинство писателей пытаются вложить в образ одного или нескольких ярких героев обособленные, а то и вырванные из жизни идеи. Хотя, безусловно, одной из сопутствующих задач, которые Толстой ставил перед собой как художник и историк, было намерение запечатлеть историческую эпоху. Надо признать, обе задачи были весьма успешно выполнены, несмотря на то что аналитики находят малозаметные психологические нестыковки в его художественных образах.

Но до Толстого фактически никто не брался за такую многогранную задачу в исключительном психологично-художественном обрамлении, и это трансформировало образ самого автора из просто популярного глубокого писателя в мыслителя, с пророческой ясностью и хирургической откровенностью представившего прошлое, настоящее и будущее человечества.

Пабло Пикассо

«Энергетический потенциал у всех людей одинаковый. Средний человек растрачивает свой по мелочам направо и налево. Я направляю свой лишь на одно: на мою живопись, и приношу ей в жертву все…»

Пикассо о главном секрете своего успеха

Несмотря на свои внутренние противоречия и приступы маниакальной депрессии, Пикассо отличался невероятной самодисциплиной. Даже будучи полуголодным, он ежедневно «выдавал» по законченному полотну. Продавая свое искусство за бесценок, чтобы не умереть с голоду, Пабло медленно, но неотступно двигался к новому стилю. И бесконечные часы размышлений в Лувре дали ему совсем иные выводы, нежели тысячам таких же искателей счастья с кистью в руках – его восприятие было сформировано задолго до этих походов, и он никогда не позволял себе поддаться давлению имен или виду гениальных творений. С юных лет он знал, что спасти его, а заодно и дать рождение великому имени Пикассо может лишь нечто ошеломляющее и трепетное одновременно, настолько новое, чтобы были отброшены самые нелепые попытки увидеть в его стиле подражание. Пикассо стремился найти такую форму выражения своих чувств, чтобы идентификация его была обеспечена раз и навсегда.

Несмотря на лишения, нестандартный художник шел по жизни настолько твердой и уверенной поступью, что магнетизм его внутреннего стержня поражал всякого, с кем он соприкасался, а неутолимая жажда бесконечного превращала его в часы мучительного поиска себя и депрессивного больного в великого оптимиста с неиссякаемой верой в победу.

И успех пришел, как всегда, внезапно. Его «Девушки из Авиньона», написанные в двадцать шесть (в 1907 г.), открыли путь новому направлению в живописи – кубизму. И хотя некоторые признанные мастера не приняли нового сразу (например Анри Матисс), главная победа Пикассо состояла в том, что он заставил спорить о своем творчестве. Это была та самая долгожданная идентификация, о которой он грезил. Пабло Пикассо переживал те же чувства, что и Христофор Колумб, увидев с корабля новую землю, неизвестно что таящую.

Однако сам первооткрыватель, вместо того, чтобы витать в облаках успеха от того, что его картины начали покорять Европу и Америку, еще больше углубился в работу. Он никогда не успокаивался, и в этом главный секрет его постоянного движения вперед, а также, не исключено, и секрет долгожительства: как в творчестве, так и в самой земной жизни. Этот до удивления нестандартный живописец, движимый потрясающей маниакальной силой, создавал за год более трехсот полотен, а его ежегодный доход после сорока лет составлял около полутора миллиона франков.

Как все талантливые художники, Пабло Пикассо не просто боготворил себя, а относился к своей особе с почтительным благоговением и искренне считал себя самым ярким гением своего исторического периода.

Однажды, демонстрируя юной Франсуазе Жило (впоследствии спутнице жизни на долгие годы) гравированные портреты известного в кругу художников торговца картинами, мастер не очень скромно заметил: «Его писали, рисовали, гравировали чаще, чем любую красавицу, – Сезанн, Ренуар, Боннар, Форен, чуть ли не все художники… Однако мой кубистский портрет является лучшим из всех». Не поэтому ли весь мир ныне уверен, что портрет, выполненный Пикассо, действительно самый лучший?

Но в то же время все это не было матерым самохвальством: Пабло Пикассо не просто старался – он страстно искал новых творческих решений, беснуясь и откладывая работу, если что-то в этих решениях буксовало. Считая живопись драматическим действом, он всякий раз пытался сотворить не просто новое и неповторимое, а, по его же словам, «кровоточащее и ранящее чувства». Он работал самозабвенно и фанатично, имея всегда с десяток неоконченных полотен, к которым прикасался тогда, когда чувствовал, что может привнести действительно уникальный и неповторимый штрих в одну из них. Но в то же время не было и дня, чтобы художник не уделил несколько часов своей работе, словно питаясь от нее и находя новые жизненные силы в вожделенном сосредоточении. Его близкие утверждали, что часто страдая по утрам приступами разрушительного уныния, мастер, тем не менее, к середине дня думал лишь об одном – как спрятаться от мира в своей мастерской с кистью в руках. Нередко его работа продолжалась до глубокой ночи – время и наваливающаяся усталость мало беспокоили художника. Говорят, что Пикассо обладал загадочной способностью видеть и вскрывать на своих полотнах самые гнойные нарывы и пороки, накопленные человечеством. Если так, то это лишь подтверждает готовность художника отдавать время и душевные силы без остатка, чтобы заглянуть в самую бездну человеческого естества. Даже став признанным мастером он был готов усердно учиться новому, при этом думать, думать и еще раз думать, чтобы однажды, после длительных неудачных попыток, выплеснуть что-то настолько оригинальное и настолько завораживающее, что оно прикует внимание всего мира. Так, например, было с его керамикой: Пикассо в течение нескольких лет отрабатывал только технологию, причем начав почти с самого нуля, он сумел добраться до вершин и этой ветви искусства. Он победил могучим терпением и удивительной выносливостью стайера, затеявшего замысловатый марафон длиною в жизнь.

Утверждая, что большинство людей лишены способности творить, художник возводил себя в ранг великих посредников, явившихся в мир, чтобы объяснить подслеповатому человечеству высшие законы и символы. Он считал себя если не мессией, то по меньшей мере одним из основных законодателей мод в искусстве для всего своего поколения.

И конечно же, Пабло Пикассо знал себе цену: он сознательно взял на себя функцию маркетинга своего творчества, и в этом заключалась одна из главных причин того, что полотна этого более чем плодовитого творца не стали дешевым и оригинальным заполнителем для удовлетворения людской потребности новизны. Тут Пикассо оказался непревзойденным – реклама, даже отрицательная или сомнительная, для художника не менее важна, чем его работы. Пикассо же готов был скорее похоронить свои картины, чем продать их дешево: он знал, что высокая цена на полотна является лучшим стимулом для распространения славы – уже при жизни от его творчества веяло чем-то таинственным и мистическим, и это была исключительная заслуга самого Пикассо. Он сумел навязать миру свое видение художественного творчества и совершил свое завоевание с агрессивностью солдата, идущего в штыковую атаку. Пикассо пришел в мир хищником и оставался таковым до конца дней. Весь мир был в его представлении огромным охотничьим угодьем, а его оружием были полотна: он метал свои работы, словно стрелы, поражая ими воображение. Повествуя о жизни мастера, Джин Ландрам упоминает, что после него осталось около пятидесяти тысяч работ, не считая подаренных и проданных. Даже для обычного высокоорганизованного человека, выполняющего механическую работу, это много. Для творческого же гения, который каждый раз обязан сказать что-нибудь новое, это просто немыслимо.

Но назначая умопомрачительные цены за свои картины, Пикассо никогда не был стяжателем. Ему нужна была неземная слава, деньги были лишь ее приданым. Его редко интересовали внешние стороны жизни – даже будучи безмерно богатым, он практически не заботился об одежде, его устраивала любая обстановка, если только в ней можно было работать, его не тревожили желания развлекаться. Кроме, пожалуй, одного – боя быков, который, как считают многие исследователи творчества этого живописца, питали его художественное воображение так же, как и многочисленные женщины, с которыми он, ничуть не стесняясь, заводил умопомрачительные романы. В целом, все в жизни Пабло Пикассо было подчинено работе – он не утруждал себя занятием чем-либо, не связанным с работой, и порой проявлял редкую непреклонность и жестокость. Например, он отказался приехать к сыну от первой жены, когда тот лежал при смерти. Ничто земное и преходящее не могло отвлечь его энергию и сосредоточение от того, что он определил главным в своей жизни. Однажды мастер поведал тайну своего успеха: «Энергетический потенциал у всех людей одинаковый. Средний человек растрачивает свой по мелочам направо и налево. Я направляю свой лишь на одно: на мою живопись, и приношу ей в жертву все…»

Что же касается людей, то, пожалуй, самым удачным определением взаимоотношений Пабло Пикассо с миром является воспоминание одной из любимых им женщин Франсуазы Жило: он обращался с людьми, «как с кеглями – ударять шаром одного, чтобы повалить другого». Живописец, когда речь шла о его интересах, мог быть неумолимым, беспощадным и даже коварным. В жизни, как и в творчестве, Пикассо демонстрировал высшую степень свирепого и порой гнусного эгоцентризма, действующую на менее волевой окружающий мир обезоруживающе. Своими поступками он, как разряд молнии, наносил подспудные удары и ввергал в шок. А потом от души веселился, превознося свою оригинальную способность действовать. Для него не существовало ничего, кроме собственного порыва – своей волей он заставлял весь мир вращаться вокруг себя.

Когда, к примеру, ему понравилась молодая жена друга – поэта Поля Элюара, он без колебаний завел с ней роман, нисколько не беспокоясь о том, насколько глубокой может оказаться душевная рана ближнего. Похоже, что и позже он был весьма неравнодушен и ко второй жене поэта, молча взиравшего на действия друга-живописца. Отношение к женщинам – особая глава жизни мастера. Или, лучше сказать, совершенно отдельная и весьма красноречивая часть его отношения к миру. Зажигаясь дикой пламенеющей страстью почти мгновенно, словно новогодний бенгальский огонь, Пикассо после завоеваний женских сердец нередко разбавлял заботливость и нежность довольно грубыми выходками, подавлял их всех своим гигантским самомнением и демонической энергетикой. Он уничтожал женщин, отталкивая и раня их, так же внезапно и основательно, как и притягивал. Его многочисленные любовницы часто становились жертвами головокружительного, бушующего, но всегда не слишком продолжительного и фатального полета с этим обольстительным, но предельно опасным дьяволом в облике художника, в конце концов с невинной улыбкой наносящим смертельные удары своим любимым. Наиболее ярким выражением его отношения к дочерям Евы, и к жизни вообще, стала картина «Минотавр, похищающий женщину» (1937 г.), где он изобразил себя существом, способным брать власть.

За всю свою жизнь Пабло Пикассо сменил потрясающее количество спутниц жизни, и всякий раз новая пассия оказывалась моложе предыдущей. От многих из них он имел детей, но привязанность к ним была скорее проявлением долга, во всяком случае по его шкале ценностей дети находились много дальше работы. Пикассо жил для себя, требовал, чтобы мир вращался вокруг него, и иногда создается впечатление, что он действовал как энергетический вампир, впитывая щупальцами живительную сочность молодости и упругости, чтобы использовать для рождения нового всплеска вдохновения и получения права новой жизни в своем стремительно меняющемся искусстве. Нет сомнения, что женщины питали его творчество, и, часто осознавая это, они были довольны своей ролью «увековечивания» собственных образов рядом со всемирно известным художником-гением. Пикассо же, без стеснения называя своих любовниц то «богинями», то «подстилками», заботился о том, чтобы они в равной степени чувствовали себя и теми и другими. В сущности, он никогда и не скрывал, что никто для него не может занять в сердце такое же прочное и основательное место, как его искусство. Хотя зачастую в общении со своими спутницами он находил и успокоение от внешнего беспокойства и нередких приступов меланхолии. «Ничто так не похоже на пуделя, как другой пудель, то же самое относится и к женщинам», – не раз говорил художник в минуты откровений, и этим лишь подчеркивается его самозабвенная и неизменная единая страсть – к идее, выражавшейся в самореализации в искусстве. Своей работе он приносил в жертву все, и своих любимых в первую очередь. Даже мать живописца, после того как он представил ей накануне свадьбы свою первую жену – русскую балерину Ольгу Хохлову, по словам самого Пикассо, в порыве эмоций воскликнула: «Я не верю, что с моим сыном женщина сможет быть счастлива. Он озабочен только собой».

Но «питался» Пабло Пикассо не только от женщин. Он настойчиво и виртуозно умел окружать себя лучшими современниками, в основном поэтами и писателями. Словно паук, он изобретал для них пленительные и завораживающие сети своей хитроумной паутины, чтобы принять живительные силы в свои липкие объятия. Они, в конечном счете, создавали язык живописи Пикассо, который сам плотоядный мастер умело подхватывал и развивал. Но конечно же, он не принимал чуждые формы, не пленялся взглядами теоретиков, отвергая все неприемлемое для чувствительной художественной интерпретации. Он лишь подпитывал себя новыми идеями, скрупулезно отбирая крупинки чужих полуфабрикатов для собственной новой идеи. Оставаясь всегда самим собой, он виртуозно эксплуатировал окружающих. Даже тех, кого Пикассо обожал, как, например, Матисса. Он либо заманивал его к себе, либо наведывался к нему сам. Но и его, и очень многих других, часто известных современников, живописец откровенно использовал, всегда больше беря, чем отдавая. «Я не даю, я беру», – заявлял он не однажды.

Некоторых, чьи имена уже были легендами, он зазывал на встречи, чтобы в конце концов внутренне подняться над ними и провозгласить триумф собственного имени. Так было, например, с Шагалом или Чарли Чаплином. Порой признавая мастерство других (как, например, способность Матисса управлять цветовой гаммой), Пикассо всегда заботился только об одном – утвердить себя хотя бы в собственных глазах как самого лучшего, самого великого и самого оригинального.

Еще одна особая тема в жизни мастера – отношение к родине. Подобно многим другим гениям, положившим свои таланты и саму жизнь на алтарь творчества, Пикассо мало заботило место для жизни. Оно должно было отвечать лишь двум требованиям – быть предельно комфортным и максимально безопасным. Не получив необходимого в родной Испании, он без колебаний сменил ее на Францию. Когда же для обретшего уют и гармонию Пикассо забрезжила опасность объединения фашистских режимов, он без колебаний попросил французского гражданства. Правда, получил отказ… Но он не бросил Париж именно за возможность работать, рискнув безопасностью и покоем…

Художник довольно много сил уделял рождению мифа о великом гении Пикассо. Он виртуозно играл роль человека, способного раскалывать действительность на части и безошибочно подбрасывать публике именно ту часть, которая шокировала более всего. Наиболее бережно он относился к своей собственной личности, презирая земные ощущения плоти и всегда поступая так, как это выгодно мифу, а не живому человеку Пабло Пикассо. И уже упомянутый факт, что он не покинул оккупированный Париж и решительно остался в «столице мира», будучи запрещенным нацистами живописцем, не имея возможности выставляться, но в то же время имея полное основание для опасений оказаться в творческом забвении. А после освобождения города Пикассо тут же вступил в Коммунистическую партию, очевидно желая поразить мир своей обескураживающей выходкой. Художник словно беспрерывно находился на сцене и действовал так, как будто целая планета была аудиторией. Его не смутил тот факт, что на фоне скандального членства в партии он стал менее популярен в США – Пикассо, нутром чувствовавший людскую породу, просчитал, что это временное явление, а резонанс стимулирует новый всплеск популярности его имени. Расчет оказался верен, ибо благодаря скандалам, сопровождавшим первые послевоенные выставки, он тотчас превратился из частного лица в общественное достояние. А как только интерес к коммунистам преуменьшился, Пикассо быстро позабыл о нем. Он достаточно берег силы, не позволяя себе слишком распыляться, чтобы не потерять нити своего искусства. Он никогда не позволял втянуть себя в спор с толпой или тратить время на объяснения с окружающим миром, считая непозволительным снизойти до такого. Когда в телеграмме его попросили написать и отправить несколько слов в защиту свободного выражения живописи, мэтр лишь усмехнулся и без колебаний отправил трепетное воззвание о содействии в корзину для мусора.

Ему импонировало внимание прессы, и для поддержания интереса к себе он часто совершал безрассудные с точки зрения обычной логики поступки. Он был настоящим мастером сцены и мог пойти на самый пикантный шаг, лишь бы это было подхвачено восторженной публикой. Пикассо всегда смеялся над условностями общества, а моральные принципы были чужды его буйному и свободному мировосприятию. Он мог не покупать себе нового костюма, но при этом устроить дорогое сногсшибательное театрализованное представление боя быков, объявленное в его честь. Он действовал как символ столетия, и такая позиции заставила мир поверить в то, что его поступки, причину которых он часто сам не мог объяснить, являются частью божественного и неприкасаемого, снизошедшего в облике этого сумасброда.

Словно упрямый бык, Пабло Пикассо пропахал глубокую борозду через целое столетие и сумел оставить в наследство так много нового и непонятого, что если не его работы, то непреклонный и чудовищно раскованный дух творца должен вселять уважение. Но все же то, что он делал, все равно не было самоцелью – поступки были частью его естества и легко вписывались в рамки его всеобъемлющей души, мятежной и привыкшей полной грудью впитывать атмосферу свободы. Живописец по сути должен всегда оставаться не только неординарным, но и недостижимым для понимания – памятуя об этом, Пикассо искренне верил, что нелепость лучше посредственности. Художник настойчиво приучал мир к собственной гиперэксцентричности: он должен был резко выделяться из толпы – и мир охотно воспринял новизну, потому что человечество нуждается в периодических потрясениях. Карл Юнг, ошарашенный откровениями живописца, усмотрел в его работах не только «мотив снисхождения в подсознательное», но и шизофрению.

И все же мастером двигало страстное стремление к совершенствованию. Пабло Пикассо, разрушая все на своем пути, грезил об одном – создать что-то предельно уникальное и божественное, передать миру по наследству не столько совершенный образ, сколько саму центробежную силу поиска, жажду жить и достигать бесконечного…

Исаак Ньютон

«Кондуитт: Не можете ли вы вспомнить, как изготавливали ваш телескоп?

Ньютон: Я сделал его сам.

Кондуитт: Где же вы взяли инструменты для этого?

Ньютон: Я сделал их сам… если бы я ждал, что кто-то сделает за меня инструменты или еще что-нибудь, я бы никогда ничего не создал…»

Из бесед Ньютона с Кондуиттом

В течение тридцати лет затворнического пребывания в Кембридже Исаак Ньютон написал лишь одно личное письмо. Да и оно, пожалуй, было написано с целью некой разгрузки мозга и отвлечения от какой-нибудь сложной научной задачи. Это были годы изумительного и непонятной для обычных людей консервации, или даже отступничества: отгородившись от человечества непроницаемой стеной отчуждения и отвергая принятые обществом негласные нормы общения, Ньютон неутомимо, с невероятной болезненной одержимостью вел неустанный поиск ответов на вопросы, порой казавшиеся внедрением в область фантастики. Впрочем, диковатое отшельничество будущего великого ученого было своеобразной мимикрией в людском мире: он как бы маскировался, стараясь привлекать к себе как можно меньше внимания. В этот самый плодотворный и самый отверженный период жизни он не только отказался от необходимости общения с людьми, но и даже свел до крайнего минимума посещение церкви, а также время на приемы пищи и сон. Для жителя Европы XVII века, к тому же весьма обремененного пуританской системой ценностей, такое решение было не просто невероятно смелым – оно свидетельствовало о необыкновенной склонности разума, развивающегося на опасной грани с паранойей.

В чем причина столь, казалось бы, жестокого обхождения с собой? Мир Ньютона, как, впрочем, мир практически любого гения, в высшей степени напоминает сложное движение канатоходца: нужно двигаться вперед, чтобы избежать падения. Бесконечное балансирование человека, не научившегося общаться с себе подобными и обратившегося к многогранному и непознанному миру природы, являлось скорее психологическим заслоном, щитом от стрел искушенного обывателя, чем сознательным намерением совершить научную революцию. Точнее, осознанность действий и, тем более, их жесткая продолжительная мотивация пришли потом, когда в результатах проявился высший смысл этой деятельности. Пожалуй, есть все основания полагать, что на первых порах создатель классической механики лишь совершал бегство от реалий, даже не подозревая, какую степень научной актуализации он сумеет пробудить в себе. В любом «нормальном» обществе он был бы тотчас признан сумасшедшим, поскольку действия и сам способ обитания Ньютона казались вопиющей социальной аномалией. С такими людьми окружающие начинают считаться лишь при наличии материализованных атрибутов их деятельности – неоспоримых плодов, являющихся доказательствами социальной состоятельности. Не важно каких, но всегда обязательно весомых для общества определенного исторического периода. Не таких ли плодов интуитивно искал Исаак Ньютон, когда стал медленно погружаться в бездонные шахты знаний и открывать скрытые завесой тайн законы природы? Может быть, он искал простого человеческого признания, но, неожиданно попав в гигантский чертог высших ощущений и познав превосходство над остальным миром, уже не стал искать обратного пути из вечного лабиринта? Внезапно обретя предназначение и четкий смысл жизни, этот человек, даже не доросший до уровня обывателя, вдруг перешагнул незримую мрачную пропасть и оказался у подножья Олимпа, где восседали гении науки. Безусловно, можно сколь угодно долго говорить об историческом моменте, заключавшемся в желании британской короны любой ценой продемонстрировать свое превосходство. И в том числе в научных достижениях, что объясняет резкое возвышение Ньютона в глазах современников. Но на самом деле это вторичный фактор: подобные находятся всегда, когда внутренние усилия и мужество отверженных рождает новую могучую личность.

С самого начала своей творческой жизни Ньютон все подчинил научным поискам. Пока он работал со страстью, мало поддающейся логическому объяснению, каждое новое научное достижение, действительно, будто оправдывало его существование в мире, который его так настойчиво отвергал. Казалось, Ньютон завоевывал право находиться в этом мире и с каждой научной победой креп духом и телом. В неотступном загадочном поиске долгое время заключалась жизнь или смерть, потому что, кроме науки, у него ничего и никого не было. Психологическая основа безумного стремления к достижению становится вполне понятной, если принять во внимание двусмысленное положение Ньютона: человек, бежавший из родового гнезда и отвергнувший идею стать хозяином поместья; человек, не имеющий средств к существованию, кроме студенческой стипендии; и, наконец, человек, ищущий уважения, признания и любви, имеющий в жизни только одно-единственное – жажду самоутверждения. За гранью науки и безумного стремления к высшим достижениям была пустота и, в конечном счете, смерть. Так же как и в раннем детстве, у Ньютона не было альтернативы. С одной стороны, он по-прежнему не умел общаться с окружающим миром и, более того, для такого общения даже не было основы; но с другой – окружающий мир готов был на уровне чуда принимать высшие научные достижения и их творцов. Осознанное и мотивированное на уровне выживания стремление Ньютона к высокой научной результативности было напрямую связано с бессознательным движением ученого навстречу окружающему миру. Но обретая социальное право общаться, ученый, вместе с тем, получал возможность возвыситься над миром и общаться с позиции великана. Потому что если в раннем возрасте сверстники не могли простить Ньютону превосходство его разума, то в зрелый период жизни они с благоговением готовы были принять то, что не могли осознать их головы, и то, что уже казалось окутанным ореолом мистики и гениальности. А сам Ньютон мог гарантированно сохранить от трансформации свою личность и, не подстраиваясь под окружающий мир, приучить его к себе. Поэтому неудивительно, что, постепенно превращаясь в живого демона в глазах современников, Ньютон ненавязчиво способствовал созданию мифа о самоотверженном герое-отшельнике, который получил свой непостижимый дар свыше и преподнес людям нечто важное, равное по значению подарку Прометея. И лишь он сам знал, что это результат каторжной работы вечного труженика. Самоотречение, таким образом, было вполне оправданным.

Отношение Исаака Ньютона к людям поражает. Однажды в школе, оценив свое магическое превосходство над сверстниками, он поверил в свою исключительность. Ясно осознав, что его мозгу подвластны такие интеллектуальные упражнения, которые кажутся сказочными чудесами окружающим, Ньютон забредал все дальше в своем бесконечном творческом поиске, основанном на нескончаемых сериях экспериментов. Первоначально – для компенсации своего социального уродства. Позже развитие мыслительных качеств не только дало ему в руки неоспоримые аргументы для внутреннего возвышения над окружающими, но и позволило не тяготиться обществом, легко и без внутреннего противоречия отвергая тех, кто так настойчиво и продолжительно отвергал его самого. По всей видимости, психическое зацикливание Ньютона на научных поисках выражалось в полной сублимации социальной составляющей в течение большей части его жизни: все, что не являлось научными изысканиями, просто отбрасывалось как отвлекающий раздражитель, ненужная помеха. Любопытно, что таковым оказывалось все, или почти все. Ученый предпочитал не общаться с людьми, если становилась ясной бесполезность такого общения для дальнейших научных опытов. Он поддерживал отношения лишь с несколькими учеными, имея практическую пользу от таких отношений. Его исключительная одержимость дошла до такой степени, что с человеком, в течение двадцати лет делившим с ним комнату и являвшимся незаменимым помощником при проведении многих научных экспериментов, он расстался практически без малейших эмоций, а их личное общение было сведено лишь к обмену несколькими записками скорее делового, чем личного характера.

Позже, когда вместе с оригинальными научными решениями появились и критики, ученый возненавидел их – как более мощные отвлекающие раздражители, которые при некоторых обстоятельствах становятся преградой на пути к намеченным достижениям. Но критики, как это часто бывает, сыграли свою положительную роль. Именно они вытащили сурового обитателя мрачной кембриджской келии на свет публичности и заставили общаться с миром. Сначала осторожно, путем длительной и детальной переписки, а затем все более откровенно и настойчиво. В какой-то момент ученый осознал, что если он не ввяжется в борьбу, многие его достижения попросту могут отобрать. Быть первопроходцем лишь перед Богом, как он хотел раньше, теперь было явно недостаточно: дельцы от науки, как полагал Ньютон, намеревались присвоить его успехи, опять оставив его ни с чем, то есть безоружным против людей. Ученый, внутренним движителем которого было скорее желание достичь высот, обеспечивающих неуязвимость, нежели любовь к сомнительному ближнему, так и не сумел заставить себя уважать соперников. Он сохранил к ним отношение униженного ребенка и оскорбленного подростка, кем ему много раз приходилось быть. Упрямец отказывался признавать в своих достижениях роль предшественников, не позволяя себе даже упоминать их имена. Хотя многие решения были так или иначе стимулированы чтением и детальным изучением научных трактатов, Ньютон упорствовал, относя результат лишь на свой счет. Он действительно невероятно развил свои способности к синтезу и научился совмещать и увязывать то, в чем никто до него не усматривал никаких связей. Но людей он признавать не мог!

Можно смело утверждать наличие у Ньютона крайней степени нетерпимости к себе подобным. Существа с язвительными языками и обывательскими плотскими желаниями вызывали у него преимущественно раздражение или, по меньшей мере, тихое презрение. Особенно это характерно для кембриджского этапа жизни ученого, когда все силы отдавались исследованиям и открытиям (позже, после переезда в Лондон, обретения славы, признания и богатства, публичный Ньютон стал гораздо спокойнее и терпимее). Интересным является замечание Галлея, аккуратно и по-дружески упрекнувшего ученого в рецензии его эпохальной работы «Начала» в том, что он никак не упомянул роль предшественников в произведенных на свет открытиях. А уже будучи состоятельным человеком и живя в роскошных условиях столицы, ученый после переиздания своих «Начал» отказался послать экземпляр признанному современнику Иоганну Бернулли. Не потому ли, что опасался даже глубоко внутри признать величие еще и тех, кто пытался идти с ним в ногу? Более того, некоторые биографы ученого небезосновательно утверждали, что знаменитое выражение Ньютона: «Если я видел дальше, то лишь потому, что стоял на плечах гигантов» – отнюдь не означает благоговения перед мудрецами, проторившими часть сложного пути до него. Учитывая, что фраза эта впервые промелькнула в переписке Ньютона с другим ученым-современником – Робертом Гуком – дотошным карликом-горбуном, в ней содержится скорее издевка, чем почитание. Но это говорит и о другом: Ньютон бесконечно ценил себя и свой вклад в науку. Он, безусловно, считал себя мессией от науки. Он был искренне убежден, что природа позволила ему одному проникнуть на недосягаемую глубину, чтобы понять и объяснить подслеповатым современникам многие тайны мироздания. Общаясь с внешним миром, он будто просил не мешать ему двигаться дальше. И если первоначально он предпринимал попытки объяснить что-либо вопрошавшим его ученым, то, наткнувшись на едкие уколы и вызовы предприимчивых современников, мыслитель предпочитал спрятаться в свою раковину подобно улитке и на долгие годы похоронить себя во мраке университетской келии, нежели доказывать свои достижения в обществе словоохотливых обывателей. Сделав первые открытия, он уже ни на миг не сомневался в уготованной ему роли великого ученого, приоткрывающего миру завесу тайн. И эта необыкновенная вера в себя и в саму науку заставляла его жить в полном затворничестве, отказавшись от внешнего лоска жизни. Хотя нет сомнений и том, что много позже публичный период жизни ученого сполна компенсировал отшельничество: в это время обществом были официально признаны и зафиксированы его достижения периода добровольного заключения. Сложно подозревать Ньютона в абсолютной рациональности жизни, но, тем не менее, даже период творческого истощения он сумел использовать с максимальной пользой, решив совершенно новую задачу – распространения своего влияния в глубь будущих веков.

У Ньютона, по всей видимости, никогда не было и отношений с женщинами – исследователи утверждают, что на смертном одре великий физик признался, что умирает девственником. Он, похоже, опасался всего, что может не только помешать, но даже немного отвлечь от идеи. Так же очевидно, что его либидо в процессе становления личности претерпело такую степень трансформации, при которой сексуальная энергия преобразовывалась в постоянное влечение к научным достижениям, которое с годами заметно подкрепилось острой конкурентной борьбой с коллегами, претендовавшими на роль первооткрывателей в тех же сферах научного поиска. Впрочем, канадский профессор Стивен Снобелен настаивает на наличии у Ньютона чувственности, которую тот неизменно подавлял. В письмах ученый упоминал, что борется с искушениями плоти при помощи… усиленной научной работы, а также теологических и алхимических изысканий.

Исаак Ньютон явно не вписывался в стандартную организацию быта нормального человека: в течение всей жизни он не признавал никакого другого занятия, кроме научных исканий и опытов. Думая почти исключительно о решении какой-нибудь задачи, пытаясь экономить время на всем, он тихо, но уверенно ежедневно бросал вызов всему обществу современников. Этого человека не интересовали развлечения, он почти равнодушно относился к одежде и убранству жилища. Он мог ходить со стоптанными башмаками или спущенным чулком, а главным условием места обитания считал возможность в любой момент оградиться от внешнего мира. Вызов стал его внутренним кредо. Роскошь, декорации и внешний лоск до самого заката жизни никак не волновали ученого; главной задачей было успеть представить миру доказательства своего величия, своего права жить, что так долго отвергал окружавший его мир. Ньютон не посещал театра, не гулял, не ездил верхом, не купался – он был абсолютно сосредоточен и до безумия поглощен идеей. Идея была не частью его странной жизни, она была всей его жизнью, наполняя смыслом опустошенное человеческое «Я». Довольно интересными для понимания глубинного мира ученого могут служить его замечания по поводу поэзии и скульптуры. Однажды коллекцию римских статуй известного скульптора-современника он назвал «каменными куклами», а поэзию – «наивной чепухой». Не потому, что он так люто ненавидел искусство – Ньютон просто и бесповоротно отвергал ВСЕ, что не вписывалось в рамки идеи. Порой даже кажется, что известность его тяготила, но он сознательно сделал шаг к ней, понимая, что только так его успехи будут иметь вес, а имя не будет предано забвению. Долгими, упорными усилиями он развил в себе высшую степень сосредоточения на идее.

Можно как угодно относиться к Ньютону-человеку, но нельзя не признать, что он научил себя быть человеком действия. Это оказалось одним из ключевых условий его успеха как ученого. Он всегда и во всем рассчитывал исключительно на себя, что заставляло его действовать немедленно и напористо. На склоне жизни ученый сделал любопытное замечание по поводу созданного им телескопа и инструментов для этого прибора. Его отношение к тому факту, что он не только все спроектировал, но и сделал собственными руками, в том числе инструменты для создания уникального прибора, настолько естественно, что потрясает исследователей больше, чем сами достижения. В поиске сил исключительно внутри себя кроется большая часть секрета успешности мастера: приступая к решению какой-либо научной задачи, Ньютон рассчитывал только на свои силы, и это давало ему большие преимущества перед другими искателями, поскольку требовало равной активности во множестве связанных между собой направлений.

Поражает и довольно стройная система в распределении сил при решении научных задач: работая на пределе, Ньютон, тем не менее, старался построить свою работу рационально. Хотя он использовал для продвижения к цели время, отведенное на еду и сон, все же при пристальном рассмотрении его жизни просматривается тактика экономии жизненной энергии. При решении научных задач имела место разработанная самим ученым цикличность, а позже он при помощи медицинских стимуляторов даже заставлял себя спать не менее восьми часов.

Никто никогда не видел его без работы; он не знал иного времяпровождения, кроме научных исканий, а в поздние годы, когда не знал чем заняться, просто переписывал старый текст. Очевидно, с мыслью, что где-то сумеет наткнуться на зерно новой идеи, получить новый импульс к поиску, что, в принципе, означало жить. Он признавал процесс, воодушевляясь при этом даже более, чем от получения результата. В своих собственных глазах, в собственном восприятии он, без сомнения, был счастлив. Но не благодаря открытию законов и созданию уникальных приборов. Нет! Благодаря тому, что дал себе возможность заново родиться и ощутить силу человеческой мысли и прелесть безумного, хотя и одинокого полета.

Джек Лондон

«Я апостол правильной работы. Я никогда не жду вдохновения».

Джек Лондон

Действительно, желание успеть и победить у этого человека зиждилось на необыкновенной, почти нечеловеческой воле. Жизненный путь Джека Лондона представлял неописуемую, порой фантастическую борьбу за успех. Оценивая свой небывалый поход, подбивая результаты своих неимоверных усилий в течение многих лет чудовищного напряжения, писатель так обрисовал свое жизненное кредо: «Вот три главные вещи: ХОРОШЕЕ ЗДОРОВЬЕ, РАБОТА и ФИЛОСОФИЯ ЖИЗНИ.

К ним я могу, нет, должен добавить четвертую – ИСКРЕННОСТЬ. Без нее первые три ничего не стоят».

Удивительное упрямство, постоянная тревога о завтрашнем дне и жажда победы заставляли его работать в неподвластном обыкновенному человеку темпе, за счет которого он с невероятной быстротой восполнил бреши в познаниях, оставшиеся вследствие полудикого воспитания и отсутствия образования. Заменителем того, что он мог бы получить, но не получил в детстве, стала воспитанная им же самим титаническая воля. Ей он был обязан всем. «…Упорная воля может сделать все. Такой вещи, как вдохновение, не существует вовсе, а талант – это очень мало. Усидчивость дает то, что мы принимаем за вдохновение, и, конечно, она делает возможным развитие того первоначального зародыша таланта, который, может быть, и имеется. Упорство – чудеснейшая вещь, оно может сдвинуть такие горы, о которых вера не смеет и мечтать. Действительно, упорство должно быть отцом всякой уверенности в себе».

Итак, после северной одиссеи Джек с бесстрашием обреченного на смерть приступил к реализации своей, казалось бы, эфемерной идеи. Начав писать, он не имел ни малейшего понятия, как опубликовать написанное. Он не знал лично ни одного живого редактора или издателя, не представлял даже, как может выглядеть человек, который уже опубликовал или хотя бы хотел опубликовать написанное. Короче говоря, это был новый, неведомый, зыбкий и явно непростой путь.

Джек, ежечасно подгоняя себя, начал извлекать из несметных складов своего воображения образы, создавать сюжеты и писать колоритные картины жизни, участником и свидетелем которых был он сам. Смесь фантазии и необычайной чувствительности, помноженная на продиктованные волей условия дисциплины, дала быстрый количественный результат: на свет начали появляться многие и многие вещи. Однако процесс общения с редакциями журналов, в которые он посылал свои рассказы, ничего не дал: с необратимой цикличностью все неизменно возвращалось импульсивному автору обратно.

В конце концов Джек дошел до исступления: многие месяцы изнурительной работы на голодный желудок, мучительные думы о том, что он не может не только заработать, но и даже просто прокормить мать и усыновленного ею малыша (во время путешествия Джека на Север его отчим умер, и молодой человек взял на себя все заботы о семье), привели его к старой доброй мысли, становящейся навязчивой, – продавать на рынке свои пока еще сильные мускулы. Больше всего он боялся возникновения чувства ущербности и безысходности – это действительно могло его подорвать. Те, кто хорошо знал Джека Лондона в тот период, свидетельствовали, что он настолько серьезно подумывал о суициде, что даже занялся составлением прощальных писем. Но он снова не сдался. Хотя та грань, на которой он находился, давно стала бы последним пределом для очень многих искателей счастья. Сильный человек с неустойчивой психикой, но непоколебимой волей, Лондон продолжал бороться и, пожалуй, несмотря на все свои сомнения, скорее бы умер от голода, чем сдался. Вся жизнь Джека является неоспоримым доказательством верховенства борьбы до последнего над покорностью обстоятельствам.

Джек получил настоящий впрыск свежей крови, когда в один из угрюмых, ничем не выделяющихся дней получил сразу два спасительных письма с предложениями напечатать его рассказы. Правда, первое настолько его разочаровало, что, не будь второго, оно подорвало бы его веру. Некоторое время начинающий литератор пребывал в жутком трансе: журнал соглашался напечатать его рассказ за… пять долларов, при том что, по самым скромным подсчетам, его многочасовая работа стоила долларов сорок. Его работу теперь оценили гораздо дешевле, нежели в тот период, когда он гробил себя в кочегарке, работая один вместо двоих кочегаров. Неизвестно, чем бы закончилось сражение Джека с самим собой, не получи он в тот же день второго письма: другой журнал соглашался заплатить ему сорок долларов при условии сокращения рассказа вдвое… Начинающий литератор воспрянул духом.

Однако самым большим испытанием Джека на прочность оказалось приглашение через несколько месяцев после согласия двух журналов напечатать рассказы (за эти месяцы он не смог опубликовать ни строчки) на работу почтальоном. Для изголодавшегося, изнуренного беспрерывной работой Джека это был бы не просто выход из положения, но действительно лакомый кусок – стабильные шестьдесят пять долларов в месяц казались фантастической суммой для человека, получавшего за тяжелый труд рабочего не более доллара в день и не заработавшего вовсе ничего в течение нескольких последних месяцев. Они позволили бы ему вести спокойную размеренную жизнь, обзавестись семьей и… стать счастливым обывателем своей страны.

Пожалуй, нельзя точно утверждать, сумел бы Джек Лондон справиться с таким искушением, если бы на помощь ему снова не пришла мать, со страстным пафосом возвестившая, что ее сын – обладатель истинного литературного таланта, и посему должен, обязан писать, а не думать о том, чтобы обречь себя на пожизненное безрадостное прозябание в роли безликого человека с омертвелой профессией. Забвение не для него! Экзальтированная, восторженная личность, она сумела пробудить в легко зажигающемся сыне сильные чувства, взывая к его театрализованно-романтическому началу, всегда присутствовавшему в душе Лондона. И несмотря на то, что духовное состояние Джека было далеко не в лучшей форме, он принял генеральное решение: стать писателем или умереть!

Заковав себя в новые цепи еще более жесткого режима, Джек пошел в наступление. Ни в одной тюрьме так не истязают работой заключенных, как добровольно загонял себя Джек. Он изучил структуру многих десятков журналов, чтобы определить самые существенные зерна в современной печатной продукции, позволяющие ей попасть на страницы журналов. Он стремительно писал, писал и писал, не останавливаясь и не оглядываясь. В перерывах между сражениями за место на литературном Олимпе Джек снова и снова изучал по многочисленным книгам «тайны земли, вселенной, материи и духа, мерцающего в этой материи». Когда он уткнулся в Спенсера, ему показалось, что под воздействием внезапного прозрения в голове у него начинает формироваться собственная система восприятия мира. Он потратил немалую часть времени на всевозможные каталоги слов и понятий, он заучивал наизусть целые отрывки из понравившихся книг, чтобы необходимые слова и выражения всплывали в нужный момент сами собой. Джек продвигался, как всегда, широким фронтом – атакуя редакторов и издателей с их нормами и традициями, ученых с их учениями, маститых писателей с их весомыми произведениями – всех одновременно. Его главными наставниками стали Спенсер, Ницше, Маркс и Дарвин. Его отдых заключался лишь в смене вида работы, а голод и безденежье оказались лучшими на свете стимуляторами внутренней энергии, источник которой в человеке ВОЛЕВОМ, как выяснил Джек Лондон, оказался неиссякаемым.

Главным в его поведении, внутри и снаружи, было то, что он с самого начала представлял себя состоявшимся писателем, думал о себе как о значительном литераторе, готовом не подражать известным именам, а сказать нечто новое. В глубине души он осознавал, что подстраиваться под существующие традиции равносильно самоуничтожению, а подражание у него, как у человека, сильного духом, вызывало откровенное отвращение. Джек был уверен, что окажется способным сказать миру нечто новое и нечто важное – это был результат сознательного развития особо острой формы визуализации. В душе отвергая любые, даже самые именитые голоса, он вел себя как писатель.

Джек, тщательно прислушиваясь к своему собственному голосу, не мог не стать им. Когда он убедил себя самого, ему осталось совсем немного – убедить в этом остальной мир, при этом не изменив свою жизненную философию под прессом мнений и требований редакторов, критиков, читателей, моралистов и прочей убогой духом публики, встающей на пути его самобытности и оригинальности. Джек твердо шел своим путем.

Пришлось на время вычеркнуть из своей жизни все, что не касалось работы: друзей, встречи с любимой девушкой, просто отдых. «Не было и дня, чтобы он не просиживал за машинкой и книгами шестнадцати часов, а если чувствовал, что выдержит, заставлял себя работать девятнадцать часов в сутки», – указывает И. Стоун. Было, правда, еще одно чувство, помимо желания прорвать замкнутый круг, – чисто физическое: по признанию самого Джека, во время своей долгой борьбы он всегда чувствовал невыносимый голод…

В общей сложности в течение первых пяти лет литературной деятельности отправленные в различные издательства рукописи возвращались Джеку 644 раза, прежде чем превратиться в классические рассказы и повести мировой литературы. Только «Любовь к жизни» – безусловно эпохальное произведение, увековечившее имя писателя, возвращалось к нему по меньшей мере триады, прежде чем быть напечатанным. «Я упрям, но упорно иду к своей цели, как игла к полюсу: отсрочка, уклонение, прямая или тайная оппозиция – не важно: БУДЕТ ПО-МОЕМУ!» Кто скажет, что не маниакальная страсть добиться успеха стала его виновником?! Джек Лондон доказал, что с верой в себя и достаточной силой воли возможно не только добиться успеха, признания и денег, но и стать настоящим мастером, вписав свое имя в ряд великих писателей. Это стало возможным еще и потому, что в силу своего мировосприятия Джек никогда не ждал поддержки, нигде не искал сил, кроме как в себе самом. Это отчетливо подтверждают слова одного из его писем, написанного в 1898 году, то есть тогда, когда еще не существовало главных произведений писателя, а он даже не переступил порога признания: «Мне безразлично, если мое настоящее, все, что у меня есть, погибнет, я создам новое настоящее: если завтра я буду наг и голоден, я не сдамся, а пойду нагой и голодный. Если бы я был женщиной, я бы стал отдаваться любому встречному, но я бы добился успеха, короче – я его добьюсь».

И успех пришел. Сначала рассказы Джека, появляясь то тут то там, возвестили о появлении неожиданного и совершенно нового объекта на литературном горизонте Америки. А на самом закате столетия Джек неожиданно получил извещение о готовности наиболее консервативного бостонского журнала «Атлантический ежемесячник» напечатать его короткую повесть «Северная одиссея». По сути, это решение редакции просигнализировало Джеку зеленым светом о том, что для него путь к неприступной литературной богеме свободен.

Отличительной чертой Джека было неослабевающее желание создать что-то лучшее. Это непременное чувство тревожной неудовлетворенности творца всегда было у него доминирующим. Сущая правда, что он начал работать исключительно ради денег, но так же верно, что он не был гонцом за материальными благами. Чем дальше, тем меньше деньги впечатляли Лондона. Им двигало истинное желание создателя – сказать миру нечто такое, чего еще не говорил никто. Будучи демонстративной личностью, он выжимал из себя все, на что был способен. С приходом первых успехов Джек перевел дух и стал работать более взвешенно, осторожнее и спокойнее, но отнюдь не меньше. Он уже видел в перспективе новые, гораздо более объемные и сложные произведения: повести и романы, к которым он считал себя абсолютно готовым. Проникновенное чутье лидера, присутствующее у всех баловней успеха, диктовало Джеку Лондону новые условия – для достижения настоящей победы следует идти на два шага впереди всех прогнозов, предсказаний тенденций, устоявшихся традиций и самого времени. Он знал, что должен сам формировать все это, и убедил себя, что может это сделать. Для рождения такого внутреннего чувства, без всяких сомнений, нужна определенная уверенность в своем превосходстве над остальным миром. А также известная степень презрения к безликим людским массам, порождающая жажду изменения мира. Джек Лондон, человек с чувствительной, но сильной душой, двигаясь по лестнице успеха, возомнил себя готовым преобразовывать неустойчивый, колеблющийся и всегда вожделенно ожидающий мощи мир. Внешне он подтвердил это несколько позже, когда обрел атрибуты славы. Став известным писателем, Лондон не только позволял себе публичные поучения абсолютно любой аудитории – он вообще был довольно невысокого мнения о среднем отпрыске планеты Земля. Однажды Джек написал одному из своих издателей слова (хотя и по совершенно другому поводу), ярко подтверждающие его позицию по отношению к миру: «Жизнь так коротка, а люди так глупы, что с самого начала моей карьеры, когда я только-только начал благодаря газетам приобретать сомнительную известность из-за моего юношеского социализма, я дал себе зарок никогда не опровергать газетных обвинений». Проломив силой дорогу наверх назло заурядному и рыхлому окружению, любя девушку, неспособную ответить ему из-за своей психологической слабости и душевной амебности, став первым писателем Америки, Джек Лондон считал, что имеет право на такие суждения.

После появления на свет первого сборника рассказов Лондон немедленно принялся за первый роман. Начинающего писателя не смутил провал первой пробы – вместо траты времени на горькие думы он, резко переключившись, одним духом создал одно из своих самых значительных произведений – повесть «Зов предков». Когда-то доведенный до исступления голодом, Джек Лондон развил в себе на редкость цепкую хватку, стойкость и трудолюбие; чутье же писателя было не чем иным, как длительным и детальным анализом происходящего. Плоды, долго томящиеся внутри джековского сумбурного, но необычайно богатого внутреннего мира, посыпались, как из чудесного рога изобилия…

За короткий период он начал заваливать американский рынок совершенно новой, невиданной ранее продукцией – завораживающей литературой, от которой веяло силой и жизнью. Джек решительно завоевывал аудиторию. Начав осаду писательских высот в двадцать два года, в двадцать четыре он опубликовал уже первый сборник рассказов, а в период с двадцати семи до тридцати лет создал три своих самых весомых произведения («Зов предков», «Морской волк» и «Мартин Иден»), пополнивших полки не только американской, но и мировой классической литературы.

Но просто писать для Джека Лондона было слишком мало: он научился использовать любой мало-мальски подходящий случай, чтобы активно распространять по миру не только свои идеи, но и свое имя. Узнав об Англо-бурской войне, в то время еще начинающий писатель, ни секунды не сомневаясь, бросился в пекло событий, а уведомленный в Лондоне о завершении военных действий, уникально использовал неудачную ситуацию: вместо отдыха в уютном кругу пишущей братии он «спустился на дно» к лондонским бродягам, после чего в виде «Людей бездны» появился самый откровенный и агрессивный на то время вызов сильным мира сего, а имя Джека Лондона оказалось навсегда окутанным подчеркнуто скандальным и неповторимо рискованным колоритом. Через несколько лет Джек нашел для себя новое, не менее опасное приключение – Русско-японскую войну. А еще несколько лет спустя он организовал собственное кругосветное путешествие на паруснике «Снарк», да так рьяно и с сопровождением таких скандалов, что практически о каждом действии писателя сообщали газеты. Поистине, он ничего не мог делать тихо и спокойно.

Еще одним преимуществом Джека была ежедневная тысяча слов – чистый продукт его неистовой воли. Джек никогда не ждал вдохновения и силой усаживал себя за работу – яркое подтверждение того, что и великие вещи покоряются простой самодисциплине и являются произведением внутреннего духа, а не неожиданного озарения, ниспосланного свыше. Джек просто очень интенсивно работал, не жалея здоровья и не считаясь с колебаниями, происходящими на поверхности: катаклизмами, войнами, революциями… Даже достигнув пика писательской славы, он редко позволял себе просыпаться после шести утра, а проснувшись, тотчас принимался за работу, которую не оставлял до полудня. Только тяжелая болезнь, как это произошло, к примеру, во время кругосветного путешествия на «Снарке», могла выбить его из привычного графика, построенного исключительно волей.

Конечно, отнюдь не все творческие выстрелы попали в десятку. Среди множества стрел, выпущенных Джеком, были и такие, что прошли мимо цели, а многие серьезные начинания даже окончились откровенными фиаско. Главный корень джековских проблем таился в его неимоверной эксцентричности, которую лихо использовали окружающие в пользу своих корыстных интересов. Будучи стопроцентным безнадежным холериком, и притом совершенно беспомощным в быту, все свои решения Джек принимал тотчас, практически не раздумывая ни секунды. Он чудовищно легко поддавался эмоциональным навеиваниям со стороны и потому легко становился простой и бесхитростной добычей для многих деляг. Он сам загонял себя в угол, делая безрассудные покупки и тратя гораздо больше денег, нежели зарабатывал. Так, Джек потратил тройную цену за постройку своего парусника «Снарк» только из-за нечистоплотности людей, которым он доверил дело. Позже он выложил неимоверно огромные суммы за множество навязанных и ненужных ему земель с виноградниками, отвратительно увяз в сельском хозяйстве, сооружая дорогие помещения для еще более дорогостоящих животных. И ссужал, ссужал, ссужал доллары окружающим, давая без разбора деньги всем, кто причислял себя к его друзьям или даже просто к нуждающимся. Из зависти кто-то из окружения Джека поджег его Дом Волка, одним махом напрочь уничтожив его мечту и баснословные денежные вложения. Его обманывали на каждом шагу, а он поражал всех тем, что прощал и… продолжал отдавать деньги. В результате необходимость работать все больше и больше начала превращать любимое дело в скорую поденщину и откладывать тяжелый отпечаток усталости и загнанности в душе.

Но хотя его достаточно часто использовали, Джек умел заботливо относиться к собственному имиджу. Внутреннее чутье подсказывало, что ему необходимо иметь привлекательную товарную оболочку – ведь от того, что скажут газеты относительно тех или иных его поступков в какой-то мере зависит и спрос на написанные им новые вещи. Даже к тому времени, когда он стал профессиональным, известным в стране писателем и осознал, что любой сделанный им шаг моментально попадет на страницы газет, Джек слишком мало просчитывал, каким именно окажется результат от столкновения этого шага с кисейным восприятием публики. И если принятые им суматошные решения в подкорке мозга все же соизмерялись с тем внешним эффектом, который они могли вызвать, Джек Лондон наверняка знал лишь одно: он должен быть оригинальным, ни на кого не похожим и таким же правдоподобно сильным, как и все его героические образы. К счастью, ему мало приходилось играть, чтобы соответствовать эффектному образу – появление искреннего, великодушного, волевого и способного отчаянно играть с жизнью Джека и так оказалось в диковинку для неподготовленного заскорузлого общества, вековые традиции которого почти не заботили смутьяна из Окленда. Даже слишком поспешная повторная женитьба Джека тотчас после получения развода с первой женой, несмотря на бесспорный вред крайне непродуманной акции для его репутации, привела к увеличению количества читателей его книг.

Некоторые шаги Джек Лондон все-таки сделал очень продуманно. Так, например, было с социализмом, которым он пропитался до мозга костей и который практически стал частью его имиджа. Со временем Джек научился его умело эксплуатировать. Причем даже став частью капиталистической системы, он усердно ратовал за социализм во время публичных выступлений. Это было новое и скандальное, а потому действовало безотказно. С бесстрашной откровенностью он вызывал немыслимые волнения государственных масштабов, зажигался во время речей таким искренним пламенем революционного задора, что не раздумывая обвинял богатую часть американской аудитории во всех грехах… А в результате – спрос на его книги резко подскакивал вверх, свидетельствуя, что он на правильном пути, а сопровождающие писателя скандалы – лучше самой дорогой рекламной кампании. Джек с первого и до последнего дня оставался неисправимым максималистом.

Корни его публичной деятельности, многочисленных выступлений, которые не приносили ни гроша, но от которых Джек Лондон не отказывался даже в периоды самой жуткой нищеты, лишь отчасти уходят в глубины его демонстративного темперамента. Да, он готов был трепетно и неподдельно играть на публике, как непревзойденный актер гигантского театра, сценой которого становился весь мир, но он научился и извлекать пользу из публичности.

Что значили женщины в жизни Джека Лондона? Как часто бывает с людьми, обладающими жарким темпераментом, весьма много, и очевидно поэтому этот вопрос обойти невозможно. Хотя женщины не были важнее работы, Джек действительно не мог долгое время жить законсервированным. Он все в своей жизни сделал рано – рано познал и прелесть отношений с женщиной. Уже после двадцати лет он сознательно стремился к созданию полноценной семьи, в которой супруги – одновременно и духовные братья, и страстные любовники. Он бы, наверное, создал семью, если бы не голодное время, когда он был кораблем без парусов и руля. Интересно, что он так и не нашел варианта одновременной духовно-физической близости и в жены взял не возлюбленную девушку, оказавшуюся слишком слабой, чтобы переступить через морально-социальные условности общества, а невесту погибшего друга, которая неожиданно стала помогать Джеку редактировать его произведения, признавая его сильный литературный талант. Очевидно, духовная близость все же брала у Джека верх над физической, ибо еще большая духовная близость была характерна для первоначального периода отношений со второй женой – эта пара стоила друг друга. Они вмести преодолевали океанские волнения на маленьком паруснике, причем эта женщина наравне с мужчинами отстаивала смены у штурвала. Они вместе скакали десятки миль на лошадях, не зная усталости, а каждый день она исправно помогала мужу в работе, перепечатывая написанное им накануне. Джек нашел в ней на какое-то время психологическую защиту от внешнего мира – несмотря на общительность и порой даже странную экстравертированность, в творчестве он оставался одиночкой, подобно всем настоящим искателям истины. Ему, лишенному в детстве любви, не знавшему даже игрушек, нужна была сильная опора, и он как будто нашел ее в образе женщины, остававшейся с писателем до самого смертного часа. Однако отношения с женами оказались недолговременными – женщины не поспевали меняться так же стремительно, как их избранник. А кроме того, ни одна ни другая не смогла подарить ему сына. А их нежелание или неспособность помочь писателю быть более практичным стало фатальным для последнего. В результате, оказавшись в жизненном тупике, Джек обратился к алкоголю и не сумел модернизировать угасающую идею или найти ей достойную замену – это была жестокая расплата за феерически быстрое восхождение к вершинам успеха…

Когда после пожара Дома Волка на Джека навалились новые финансовые проблемы, под прессом непостижимых долгов он начал ощущать, что извлекать из себя романы, повести и рассказы становится все труднее. К этому времени он уже стал автором пятидесяти книг, самым знаменитым и высооплачиваемым писателем в мире, получая более 70 тысяч долларов в год. И именно потому, что имя теперь работало на него, он не желал разрушать его, поставляя некачественную продукцию. А Джек чувствовал себя опустошенным и разочарованным в людях. Он, как сбившийся с пути корабль, плыл некоторое время, доверившись течению. Попробовал найти новую идею в сельском хозяйстве, но это не могло стать эрзацем такого духовно высокого самовыражения, как создание литературных произведений. Слишком рано исчерпав себя, Джек почувствовал, что не сможет создать лучше того, что уже создал. Скорее всего, именно эта мысль, став навязчивой фобией, а также подкрепленная алкоголем, разочарованиями в жене и друзьях, подтолкнули его к мысли ускорить развязку…

И все же Джек Лондон своей жизнью разрушил миф о наследственной гениальности, ибо добился восхитительных успехов лишь благодаря собственной воле, собственной неиссякаемой вере в себя, собственной удивительной внутренней энергии и собственному порой просто нечеловеческому ежедневному труду. В течение всей творческой жизни работая по пятнадцать-восемнадцать часов в сутки и отводя на сон лишь пять часов, всегда имея при себе лишь молчаливых, но дьявольски красноречивых мудрецов в разных переплетах, он в кратчайший отрезок времени покорил сознание современников. Джек Лондон ушел слишком рано, так же внезапно и загадочно, как и ворвался в этот мир. Многие уверены, что его смерть была самоубийством, ведь и в молодые годы он нередко подумывал о суициде. Скорее всего, это так, но он, пожалуй, имел право на такой шаг. Он всегда все решал сам и сам приводил в действие решение посредством включения механизмов крепкой, как алмаз, воли. В случае с Джеком не стоит говорить о слабости характера, скорее о силе, способной определить для себя и эту самую главную черту. Он слишком любил жизнь и очень четко осознавал, что эта любовь не имеет ничего общего с продолжительностью пребывания на земле. Он жег свечу с обоих концов, причем старался жечь ее как можно быстрее…

Отто фон Бисмарк

«Талант дожидаться развития ситуации является одним из существенных требований практической политики».

Отто фон Бисмарк

Что по-настоящему удалось Бисмарку уже на первых порах становления как государственного деятеля – так это стать заметным. Этому делу он отдавал значительную часть своих сил и не ошибся.

Семье он традиционно уделял минимум времени и внимания, предпочитая общаться через письма. Даже став отцом, Бисмарк почти не отрывался от политической жизни столицы – еще одно подтверждение способности окунаться с головой в реализацию собственных идей и умения отмежеваться от всего, что могло бы стать на пути к достижению собственных целей. Черта, которую Бисмарк периодически демонстрировал и позже, придя к власти. Более того, впервые став прусским послом во Франкфурте, он сумел настолько ловко использовать свое приближение к первым лицам, что предложил принцу и руководителю внешнеполитического ведомства стать крестными отцами его сына. Все это говорит о присутствии строгого расчета в деятельности начинающего дипломата – он одинаково хорошо заботился как о внешней, чисто дипломатической работе, не брезгуя ненавистными его характеру формальностями, так и о внутренней стороне дела: построение связующих звеньев команды своих сторонников он считал едва ли не самым главным в вопросе достижения вершин власти на благодатной почве государственности. Довольно любопытно, что едва ли не с самого появления Бисмарка на политико-дипломатической ниве у него появилась феноменальная и коварная идея объединения германских земель в империю.

И все же на впечатлительный и не поддающийся ничьему влиянию темперамент будущего железного канцлера влияли внезапные порывы, имеющие довольно сомнительную природу, – свидетельство уникальной способности откликаться на самые сумасбродные авантюры, которые были такими губительными в молодые годы. Речь идет о том, что смутные связи или совершение такой критической ошибки, которая могла бы погубить его, очевидно, благодаря способности Бисмарка чувствовать меру и вовремя возвращаться в водоворот общественной жизни остались всего лишь занимательными историями. Например, достаточно легкомысленное и очень чувственное увлечение им молодой Екатериной Трубецкой-Орловой и возникновение между ними довольно глубоких, хотя и платонических отношений не нанесли удара по бисмарковской карьере даже тогда, когда Бисмарк напрочь забывался и переставал читать газеты. Однако прозрение наступало так же внезапно, как и решение окунуться в бездну романтической чувственности и сентиментальной влюбленности. Уже много позже, когда, даже находясь на пороге власти, Бисмарк с неожиданной легкомысленностью увязался за четой Орловых, желая еще хоть немного побыть рядом с возлюбленной, он все же нашел в себе достаточно воли для поддержания переписки (хоть и запоздалой) с Берлином. Хотя формально его поведение было критической ошибкой, Бисмарк, очевидно, осознавал, что в глобальном смысле в тот момент уже ничто не могло повлиять на развитие событий – он находился в том удивительном положении, когда последнее слово относительно его судьбы должен был сделать монарх. Другими словами, как бы ни забывался Бисмарк, его интуиция, развитая многолетним опытом и обдумыванием событий, контролировала происходящее. Однако говоря о якобы легкомысленных поступках дипломата, нельзя умолчать о его необыкновенной предусмотрительности: именно срочная телеграмма от высокопоставленного представителя прусского правительства известила его о необходимости срочно прибыть в Берлин, ибо политическая ситуация там благоприятствовала приходу к власти. Именно агрессивному приходу, почти захвату должности, а не покорному ожиданию решения кем-то своей судьбы! Бисмарк хорошо заботился об информаторах и источниках информации, и в этом также одна из составляющих его успеха.

Почти не вызывает удивления пробудившийся интерес короля Вильгельма к личности Бисмарка – флегматичный, слабовольный и нерешительный консерватор по натуре, король не мог не остановить свой взор на молодом политике, чья воля искрилась от соприкосновения с внешним миром, а решимость и знания позволяли не только дать трезвую оценку происходящего в мире, но и уверенно очертить возможности и пути преобразования с точки зрения немецких интересов. Правда, именно последнее долго отпугивало от Бисмарка аморфного короля, хотя и не помешало его притягательности как умелого реформатора. На первый взгляд, уникальное мастерство Бисмарка встречаться и «решать вопросы» с лицами первого семейства удивительно. Однако и тут просматривается тонкий расчет, помноженный на необыкновенную решительность, приправленную недюжинным обаянием. Молодой политик без колебаний не только искал встреч с монархом и его наследником, но и охотно использовал встречи с «первыми» леди для «впрыскивания» в их мозги собственных реформаторских идей. Сами идеи, естественно, мало интересовали приближенных к властному

Олимпу женщин, но волевое начало бисмарковского характера и поистине бесподобный талант изысканного общения так часто оставляли глубокий след в сознании собеседниц, что союзничество на критические моменты было обеспечено.

Чрезвычайная активность и деятельность не могла остаться за пределами внимания политиков, государственных деятелей и монарха. Кроме того, после потрясений времен наполеоновской империи Германия нуждалась в духовном возрождении и националистическом подъеме, и именно Бисмарк старался, как никто другой, сыграть на национальном патриотизме.

Однако победы, даже самые мелкие, поначалу давались крайне тяжело, а жизненный путь политика все еще сопровождался порой грубыми просчетами. Правда, ошибаясь, он тут же все компенсировал еще большим рвением, еще большими хитросплетениями интриг и еще более профессиональной сценической игрой. Каждый миг он чувствовал себя игроком большой сцены, и это помогало сосредотачиваться и все чаще страховало от неизбежных просчетов. Он, например, боролся за место в парламенте, который позже с легким сердцем не раз распускал, так, словно это была последняя битва в его жизни, и преграды расступались. Добившись известности на критике официальной позиции, проницательный политик и государственный деятель вскоре, казалось бы, неожиданно сменил позицию на более выгодную для монарха. В то время он не стеснялся работать на всех фронтах – например, появляться в обществе лишь для того, чтобы поддерживать знакомство с влиятельными в высшем обществе женщинами. В конце концов усилия Бисмарка увенчались успехом – король Вильгельм предложил ему быть посланником Пруссии во Франкфурте.

В тридцать пять лет, почти через три года после скандального выступления в парламенте, началось практическое восхождение к образу человека-легенды – железного канцлера. С новым назначением от Бисмарка требовалось избавиться от темпераментных выходок и стать уравновешенным дипломатом. Нельзя сказать, что он легко преодолел эту ступень. Но он заставил себя вникнуть в суть дипломатии и даже… был готов учиться. Бисмарк неустанно работал, чтобы быть оригинальным, что было особенно нелегко в то время, когда практически все дипломатические должности были заняты военными.

По своему личному разумению и с целью улучшить качество дипломатической работы посол предпринял ряд частных визитов, например во Францию и Великобританию, где использовал все свое обаяние для того, чтобы «запомниться» монархам и дипломатам. На этом отрезке своей жизни он сделал все, чтобы его идентифицировали как будущее главное действующее лицо

Пруссии. Логика такой тактики была основана на взаимовлиянии первых лиц ключевых европейских стран. Сознательно или интуитивно, но Бисмарк начал разыгрывать такую схему, когда первые лица своей державы должны были получить «правильную» информацию о нем, Бисмарке, от влиятельных лиц других государств. Это было особенно нелегко еще и потому, что интересы европейских держав всегда пересекались, и всегда по-разному. Необходимо было тонко чувствовать и знать, какое именно мнение, какого именно дипломата или монарха, какой страны может помочь, а какое навредить делу. При этом не менее важным оказывалось мгновенное понимание психологии собеседника, чтобы разыгрываемая роль оказалась верной. Но тот факт, что далеко не юный дипломат отважился на такие рискованные шаги, говорит не только о вере в себя и свои силы, но и о готовности к большой игре – использовании того шанса, который лишь иногда дается игроку, но, не применив который, он отбрасывает момент реализации цели на многие годы и десятилетия назад, а порой и навсегда. Не слишком обходительный с женщинами, Бисмарк научился очаровывать: встретившись на одном из балов с английской королевой, он сумел произвести на нее такое впечатление, что последняя не преминула упомянуть об этой встрече в своем дневнике.

Все же бурная и потрясающе динамичная деятельность не была в жизни столь же эффективной, как в планах. Многофакторность влияния на карьеру любого политического или государственного деятеля сказалась и на судьбе Бисмарка-дипломата. В погоне за влиянием на короля он выпустил из виду состояние его здоровья и, как следствие, недооценил позиции принца Прусского. В результате, когда из-за резкого ухудшения здоровья короля было введено регентство, принц, не питавший особой любви к радикализму и потенциальной тяги к риску Бисмарка, отправил последнего в политическую ссылку – послом Пруссии в Петербург. Не помог повлиять на позиции Бисмарка даже чрезвычайно объемный и исключительно оригинальный анализ прусской внешней политики, создание которого, к слову, демонстрирует сформировавшуюся еще в юные годы привычку Бисмарка бороться до конца, используя в том числе и самые необыкновенные и нетрадиционные средства. Не исключено, что именно этот труд и сохранил Бисмарку дипломатическую карьеру, учитывая, какую объемную чистку произвел новый управитель государства. Бисмарк слишком хорошо знал, что бездеятельность есть болезнь, имя которой – нерешительность. В его действиях всегда присутствовали решимость, смелость и большая доля риска, и главное – он всегда действовал…

И все же редкий изворотливый ум Бисмарка сумел не только пережить нелегкие времена, но и превратить полученный кислый лимон в сладкий лимонад. Впечатление, произведенное на русского царя и влиятельного министра иностранных дел Горчакова, оказалось настолько серьезным, что даже спасло уполномоченного посланника от увольнения, когда он позволил себе отнюдь не присущую матерым дипломатам ошибку – возмутиться действиями принца-регента в присутствии того же царя, о чем тут же донесли прусскому лидеру. Вкупе с большой отдаленностью от Берлина она отбросила его далеко назад от успешной карьеры. Какое-то время даже ему самому казалось, что дальнейшая борьба бесполезна. Но и в такие трудные минуты он сумел побороть собственные человеческие слабости и депрессию, чтобы оставаться последовательным в своем движении к цели.

Когда Бисмарку исполнилось сорок пять и король Фридрих испустил дух, казалось, на дальнейшем восхождении по служебной лестнице можно поставить крест. Но и тут незаурядная выдержка и просто немыслимое для бисмарковских темпов терпение были вознаграждены: внутренний кризис в Пруссии и отсутствие в стране серьезной политической фигуры заставили вспомнить нового короля о колоритности неустрашимого Бисмарка. Король достаточно долго колебался, не назначить ли эту бушующую, жаждущую деятельности натуру министром, но его природная нерешительность так и не позволила сделать окончательный шаг. Вместо этого он, очевидно, чтобы с относительно близкого расстояния рассмотреть восходящую звезду, отправил Бисмарка посланником в Париж. Для последнего это было еще одно поражение, удар судьбы, которым он уже потерял счет. На самом деле это была не воля рока, а лишь расплата за многочисленные ошибки и за слишком не свойственную дипломату резвость.

Все-таки Бисмарк к тому времени уже добился того, что ни один сколько-нибудь следящий за событиями в Европе политик не мог не видеть в сокрушительной личности немецкого дипломата перспективного государственного деятеля. Это была исключительная заслуга Бисмарка. Он работал с удвоенной энергией, абсолютно не зная усталости, он думал о себе как о будущем государственнике европейского уровня – об этом свидетельствуют его письма того периода. Уже между приездом из России и назначением послом во Францию в письме своей жене Бисмарк упомянул об условиях, на которых он согласился бы сформировать правительство. Для дипломата, чья карьера вряд ли могла бы быть названа блестящей, это было дерзостью. Любопытно, правда, что он не скрывал своих амбиций и от тех, кто близко общался с королем и мог напоминать монарху о существовании постоянного кандидата. Но вера в себя и в победу не покидала его! Нужно было, не теряя ни дня, убедить в своих потрясающих способностях короля и его окружение!

И победа тоже не оставила его. Но, кстати, король не самолично принял решение – не кто иной, как Бисмарк, которого прекрасно информировали о том, что происходит в столице, ринулся навстречу монарху, как только почувствовал его психологическую готовность подчиниться стремительной и неукротимой воле этого не похожего на остальных дипломата, уже свято верящего в собственную миссию. И король сдался под немыслимым и ни на секунду не ослабевающим напором: после долгой аудиенции загнанный в угол внутриполитической ситуацией и собственной неспособностью принимать сильные решения король решился переложить проблемы на плечи вселявшего уверенность Бисмарка. Последнему недавно исполнилось сорок семь…

Поражает решительность, тонкость и гибкость одновременно в деле подбора нужных людей и устранения от двора опасных – тут Бисмарк превзошел самого себя, не жалея при этом никого. Он быстро научился «перехватывать» своего суверена где-нибудь в дороге для решения вопросов чрезвычайной важности и срочности, устранив таким образом сколь-нибудь существенное влияние на короля со стороны своих оппонентов и просто не внушающих ему доверия приближенных первого лица. Однако верха мастерства и превосходства над европейскими лидерами Бисмарк достиг на внешнеполитической арене – он понимал, что для настоящей славы и настоящего успеха нужна серьезная сцена. Национально-объединительная и общенемецкая идея как нельзя лучше подходила для такой цели.

Не отличаясь жестокостью, канцлер, сумевший за долгие годы нахождения у власти создать имидж «железного» (применяя в том числе и чисто искусственные методы), никогда не думал о людях иначе как о строительном материале для своей идеи. Существует множество подтверждений этому утверждению: то в письме своей сестре он заметил, что надо «содрать с поляков кожу, чтобы они пожалели о том, что родились на свет», то без тени сочувствия развязал войну с Австрией, то для скорейшей победы в войне с Францией практически применил тактику выжженной земли, не жалея ни стариков, ни детей. Но так или иначе, все эти действия были подчинены большой цели. Например, польское восстание он использовал для развития отношений с Россией, что для Бисмарка выглядело гораздо важнее, нежели вся польская нация. И такова была философия этого государственного деятеля во всем.

В отношениях с людьми Бисмарк действовал со всем великолепием знатока человеческой психологии и тонким пониманием особенностей их природы. Психически слабого короля-консерватора с неустойчивой волей канцлер периодически весьма успешно шантажировал возможными отставками, французов – возможностью начала войны, русских – заговором в Европе, англичан – нарушением мирного сосуществования ключевых европейских игроков и т. д. Ради первой личной значительной победы – присоединения двух герцогств Шлезвига и Гольштейна – Бисмарк не побоялся развязать почти братоубийственную войну с Австрией, для возвышения над Францией – не менее разрушительную войну с соседом. Не испытывал он чувства смятения или благоговения пред величием городов и святостью их многовековой пыли: канцлер почти требовал начать разрушение Парижа при помощи дальнобойной артиллерии, когда надо было во что бы то ни стало быстро сломить сопротивление французов. Но надо отдать ему должное: именно он позже и прекратил обстрел Парижа, а также разработал условия капитуляции, что характеризует канцлера как прагматичного реалиста. Вообще Бисмарк всегда был готов жертвовать массами ради идеи. «Самый насущный вопрос будет решен не речами и большинством голосов, а железом и кровью», – высказался он как-то.

Достигнув высокого государственного поста, открывающего возможности для реализации своих помыслов, Бисмарк после двух неудачных покушений на его жизнь искренне возомнил свои действия мессианством. Убежденность в том, что он является избранником, и осторожное распространение мифа об этом немало способствовали не только возрастанию роли канцлера как великого реформатора нации, но и придавали ему сил для решения новых, подчас действительно фантастических задач, сформулированных перед самим собой. А еще больше эта мысль помогала оставаться уравновешенным перед лицом психологического натиска и давления оппозиции внутри страны. Все же если говорить о стратегии Бисмарка, то он был уверен в невозможности и губительности составления планов на далекую перспективу. Он был уверен в важности гибкости и динамической, оперативной реакции на события. Можно вспомнить очень известные слова самого канцлера: «…В политике нельзя составить план на длительный период и слепо следовать ему. Можно лишь в общих чертах придерживаться избранного направления; его, правда, нужно придерживаться непоколебимо, однако пути, по которым мы идем к цели, нам не всегда знакомы».

Железный канцлер, даже находясь на вершине власти, более чем часто терпел поражения. Его победы зависели от слишком многого: от настроя короля, от расклада сил на дипломатических полях сражений, от того, как сработает пресса… Но долгие годы непрерывной борьбы и постоянного напряжения настолько закалили его, что дух канцлера стал невосприимчивым к фиаско и уколам любого масштаба. Еще только чувствовался провал одного плана, как у Бисмарка, мозг которого был сродни кипятпему вулкану, уже была готова достойная замена, поражавшая противника как внезапностью, так и удивительной изощренностью. Биограф Алан Палмер небезосновательно утверждает, что виртуозный интриган Бисмарк «всегда видел особую эффективность проведения в жизнь сразу нескольких альтернативных политических линий». Так, например, когда король, проявив небывалую слабость духа, отказался от притязаний на герцогства Шлезвиг и Гольштейн, Бисмарк ловко довел дипломатическое противостояние до такой ситуации, что не начать войну «за утверждение силы» для Пруссии было бы немыслимо.

Одним из главных козырей на пути к достижению своей цели у Бисмарка было четкое знание того, чего он хочет, и четкий план для каждого отдельного хода, как именно это сделать. Причем на самом деле планов было несколько, они разрабатывались канцлером параллельно – он всегда был в готовности на ходу заменить один другим, порой не менее эффектным, но почти всегда гораздо более изощренным. Он ясно представлял себе не только ближайшую цель, но и все возможные способы ее достижения. При этом он всегда сосредотачивался исключительно на решении самой близкой задачи, и только расправившись с ней, этап за этапом двигался дальше.

Объективности ради следует признать, что Бисмарк потратил немало сил и на внутренние интриги, направленные исключительно на укрепление собственных позиций. Это, конечно, приземляет его и позволяет еще яснее увидеть в нем человеческое – сомнения, коварство и хитрость. Тут, как, впрочем, и всегда, он действовал по принципу: «Для достижения целей хороши все средства!». К примеру, вместе с подготовкой новой конституции он не только утвердил авторитарный стиль руководства страной, но и ловко изменил свой личный статус – из министра-президента он вырос до канцлера с новыми обширными полномочиями. К слову, Бисмарк очень заботливо относился к своему имиджу – зная влияние формы на окружающих, он после войны с Австрией появлялся в свете исключительно в строгом, напыщенном и воинственном мундире генерала. Такой вид придавал его образу грандиозность и торжественность, он излучал волю и отделял от остальной придворной камарильи единственного и неповторимого! Воздействие на психику слабого большинства было более чем достаточным.

Позже, когда он усмотрел в особе одного из влиятельных дипломатов – после Германии в Париже Арниме, – угрозу собственному положению, он стал просто доканывать императора тем, чтобы учинить расправу над ненавистным оппонентом. Естественно, настойчивость Бисмарка взяла верх. Во время франко-прусской войны он, исключительно благодаря своему личному влиянию, необыкновенному обаянию и развитому таланту интерпретировать события в выгодном ему свете, сумел добиться ограничения роли Генштаба в решении политических вопросов – достижение небывалое, учитывая тот факт, что война была в разгаре. В результате после окончательной победы именно канцлеру, а не руководителю Генштаба доверили вести дальнейшие переговоры.

И все же все свои основные силы Бисмарк сосредоточил на реализации главной идеи, лежавшей в области внешней политики. Именно наличие рациональных и грандиозных по масштабам планов по изменению роли своей страны в мире и ставит Бисмарка в ряд великих преобразователей, для которых позиционный формальный успех являлся не самоцелью, а лишь средством для создания более великих и уникальных по своей сути моделей. Величие железного канцлера как государственного деятеля состоит прежде всего в том, что имея формальную власть, он сумел использовать ее для того, что навязать мысль о доминировании Пруссии на мировой арене не только внутри государства, но и далеко за его пределами. Удивительный интриган и мыслитель, преуспевший дипломат с необычным для такого рода деятельности темпераментом, научившийся обуздывать парламентские страсти и ловко использовать прессу, он, тем не менее, заявлял: «Мы не станем сильнее, занимаясь политикой на парламентских сессиях или в прессе, нам надо участвовать в большой политике, каждый раз прибегая к соответствующим методам борьбы». Он, борясь даже с оппозиционными мыслями, тем не менее, всегда думал не о том, как удержаться на вершине власти, а о главной цели – как сделать свою страну великой. Ибо прекрасно понимал, что его личное обаяние и величие растут прямо пропорционально возвышению Пруссии. Создание рейха было уникальным способом самореализации, но осознание этого нисколько не преуменьшает заслуг самого создателя, так как национальная идея еще долго будет оставаться движущей силой не только личностей, но и всей нации. Если бы благодаря усилиям Бисмарка после победы под Седаном не была создана империя, победа в войне так и осталась бы просто обычным военным достижением, а о роли в нем канцлера, не исключено, никто бы и не вспомнил через несколько десятков лет.

Стоит также сказать несколько слов и о том, при каких обстоятельствах или в каких условиях зарождались наиболее пламенные океанические по размаху идеи Отто фон Бисмарка. С годами он все более отдалялся от реального мира, словно понимал, что мирская суета и давление множества мелочей есть главный враг творчества. Вполне справедливым будет признать, что деятельность создателя Второго рейха в большей степени, чем это можно себе представить, была творчеством хитроумного ваятеля Европы, человека, чье воображение было развито и натренировано настолько, что могло ясно себе представить развитие целой группы стран, наиболее взрывоопасного региона, бывшего в XIX веке политическим и культурным центром планеты. Все это было достигнуто им самим путем долгих размышлений и беспрерывного напряжения разума. Необыкновенные обаяние и гибкость ума, фантастическая способность управлять своими чувствами, демонстрируя, в случае необходимости, то сочувствие, то лесть, то лютую звериную жестокость, а также стремительность в принятии и реализации решений, позволили этому удивительному человеку, искренне уверовавшему в свое мессианство на Земле, в течение двадцати семи лет фактически управлять не только Германией и построенным рейхом, но и настроениями всей Европы.

Вольфганг Амадей Моцарт

«… – Это ваше любимое сочинение?

– Мое любимое сочинение то, над которым я в данный момент работаю».

Вольфганг Амадей Моцарт

Действительно, уникальность Моцарта, возможно, состоит в том, что зрелость его идеи проявилась в столь раннем возрасте, когда многие еще не думают о том, чему посвятить жизнь. Конечно, родители и изысканное окружение дали ему многое, что можно назвать предтечей жизненной победы. Но только поверхностному искателю истины могло бы показаться, что путь маленького композитора к славе был прост и гладок. На самом деле жизнь отнюдь не устилала коврами его путь, а бесчисленные проблемы подстерегали юное дарование на каждом шагу.

Это продолжалось в течение всей его жизни. Особенно тяжелым оказался период, когда он уже перестал быть чудо-ребенком, но еще не воспринимался как непревзойденный создатель музыки. Окажись Вольфганг послабее духом или менее преданным музыке, он неминуемо был бы сломлен навсегда, смятен и подавлен, невзирая на титанические усилия отца. И если со слабым здоровьем в противоборство вступала всегда неподкупная немецкая воля, то против равнодушия ценителей музыки и подлости завистников найти адекватное оружие было почти невозможно. С этими препятствиями Вольфганг столкнулся еще в раннем возрасте.

Осознанно поднимая планку своего внутреннего потенциала, в двенадцать лет Вольфганг выказывал готовность сочинять практически любые по объему и смелости музыкальные произведения. И когда ему, возможно, больше с надеждой прекратить пленительное восхождение юного таланта, предложили сочинить оперу, мальчик с удовольствием принял условия «дуэли». Первая опера – написанные за два месяца пятьсот пятьдесят восемь нотных страниц – вышла отличной. Даже по мнению ценителей музыки того времени. Но вот ставить ее решительно отказались, ловко воздвигнув сотни невидимых препятствий: зависть и злость всегда идут рядом с успехом, подстерегая его в поисках возможности смертельно атаковать… В случае с первой оперой Моцарту не помогли ни аудиенция у самой императрицы, ни специально организованный для высшей знати концерт – для коллективного тестирования его способностей. Не в силах бороться с низменными человеческими чувствами, семья снова вернулась в маленький родной Зальцбург.

Творческой личности, с пяти лет формирующейся в дальней дороге, во время бесчисленных встреч в высшем свете, испытывая обаяние лучших представителей немногочисленной касты творцов, трудно было усидеть на месте в маленьком городке. Понятие родины становилось все более расплывчатым, а стремление создавать самые неожиданные и самые поразительные вещи все больше диктовало стиль жизни и выкройку дальнейшей жизненной дороги. Словно какая-то путеводная звезда неумолимо манила его в гордые, кипящие жизнью столицы, а жажда сказать свое слово в музыке и быть услышанным заставляла часами просиживать за письменным столом, чтобы успеть записать кружащиеся в голове сочетания звуков. Так уж выходило, что Моцарт с самого раннего детства впал в пожизненную зависимость от слушателя и вообще критика. Его социальный статус требовал поиска новых и новых слушателей для дальнейшего распространения своих идей. Писать музыку «для себя» имело не слишком много смысла еще и потому, что творчество было единственным источником доходов. Этим Моцарт стал заниматься лишь тогда, когда окончательно убедился, что большинство его слушателей слишком ограниченны, чтобы понять всю глубину и остроту его творческих возможностей, разделив с ним часть переживаний. В такой ситуации обычно кроется как опасность, так и благо. Опасность раствориться в посредственных вещах вследствие гонки за золотой монетой. И благо, выражающееся в необходимости продолжать творить, потому что окончание творчества одновременно означает и окончание физического существования.

Вольфгангу Моцарту удалось избежать этой опасности: его главным оружием против рутинной обывательщины было сосредоточение. Этот редкий дар, открытый отцом и развитый до пластического совершенства собственной волей, позволял ему отрешиться от всего – для решения единственной творческой задачи. Один из биографов Моцарта Дэвид Вэйс приводит в своей книге о композиторе эпизод, в принципе являющийся характерным для его творческого стиля. Находясь в Сикстинской капелле и слушая сакраментальное песнопение «Мизерере», Вольфганг задался целью запомнить на слух все произведение. Он был так сосредоточен, что не обращал внимания ни на росписи Микеланджело, ни на помпезные декорации, ни на окружающих. И конечно, он запомнил все произведение, чем наповал сразил духовных особ. В этом заложена вся творческая стратегия музыкального гения: он определял для себя главное, легко и без колебаний отбрасывал все второстепенное в данный момент времени и неукоснительно следовал внутреннему зову, управляемому непоколебимой внутренней установкой. Может показаться невероятным, но множество чарующих мелодичностью произведений Вольфганг написал в дороге или во время короткого отдыха между переездами. Он научился использовать любую внезапно открывающуюся возможность, чтобы сочинять и думать о единственном деле всей жизни. Неудивительно, что большинство этих попыток оказывались на редкость плодоносными. Это еще раз подтверждает высокую степень управляемости творцом своими внутренними процессами, нанося вместе с тем удар по теории, согласно которой все великие произведения создавались во время кратких периодов вдохновения, ниспосланных творцам свыше. Вдохновение для Моцарта и подобных ему гениальных преобразователей мира являлось не чем иным, как разрядкой внутренней энергии, венцом длительного напряженного умственного процесса в одном тщательно выверенном направлении.

Несмотря на провал первой оперы, выразившийся в отказе поставить ее в Вене, это никак не сказалось на самооценке юного Моцарта. Этот факт чрезвычайно важен, поскольку подтверждает, что творец-мыслитель высокого полета – это в большей степени «вещь в себе», то есть вера в себя к какому-то моменту жизни должна стать настольно несокрушимой, что восприятие собственного самовыражения окружающим миром хоть и остается важным, все же находится на втором плане. Моцарт был решительно убежден, что не форма и содержание музыкального произведения стали причиной внезапно выросших баррикад, на которую наткнулось его творчество в Вене. Молодой Моцарт чувствовал себя древним воином, оказавшимся без оружия перед вооруженным кольцом копьеносцев, которые, выставив свое остроконечное оружие, преградили ему путь в храм счастья. Но противодействие никак не повлияло на его намерения все же создать оперу. Напротив, оно еще больше укрепило в нем это желание. Это походило на накипь в чайнике: она неприятна, но не в силах повлиять на кипение воды. А демонстрация умопомрачительной активности в периоды дополнительных трудностей всегда была отличительной чертой успешных людей.

Для дальнейшего восхождения просто была изменена тактика: Моцарты решили пробить дорогу в театр в Италии. Это не просто удалось, неожиданно результат оказался потрясающим. Опера двадцать раз ставилась в Милане, и всякий раз зал был полон. Домой, в Зальцбург, отец и сын возвращались с явной победой: юный Вольфганг сам дирижировал во время постановки собственной оперы, его лично принял папа Клемент XIV, а еще раньше видный и влиятельный в Италии кардинал Паллавичини пожаловал юноше-музыканту символический золотой крест рыцаря Золотой шпоры.

Еще более весомой в жизни маэстро была открытая родителем решительная жилка использовать все имеющиеся возможности, чтобы поднять планку своей известности. Известность всегда была особым оружием музыкантов и художников, и ее важность резко возрастала в условиях вынужденной изоляции творцов. В случае с Моцартом показателен период его жизни во время правления архиепископа Колоредо: то ли из ревности и сущего безразличия к музыке, то ли из еще более низких побуждений он запрещал Моцарту путешествовать с концертами по Европе и приобретать по праву принадлежащее маэстро мировое значение в музыке своего времени. Находясь в провинциальном Зальцбурге, как птица в маленькой, бесконечно тесной клетке, Моцарт неустанно искал ключ к свободе и своему счастью. Наконец, когда все отчаянные попытки найти понимание правителя завершились фиаско, музыкант написал прошение об увольнении. Такой шаг граничил с безумством: отныне добыча средств к существованию целиком зависела от собственных усилий музыканта и ожидать помощи или элементарного снисхождения было абсолютно неоткуда. Но, движимый непреклонной жаждой самореализации и исполненный великой любви к музыке, он решился на это испытание.

Вырвавшись из невидимого плена, Моцарт все так же использовал любую зацепку, чтобы получить новый шанс самоутверждения в музыке. Речь шла в том числе и о физическом выживании, поэтому попытки были с каждым разом все отчаяннее. Вольфганг не стеснялся деликатно задавать вопросы о своем будущем первым особам державы и их приближенным; он использовал для этого любую возможность, которую часто сам и создавал. Например, участием в таких концертах, которые явно не сулили прибылей, но обеспечивали публичность и возможность показать свои таланты императору или богатым вассалам. Моцарт действовал настолько активно, играл настолько искусно и создавал так много новых произведений, что не заметить его было просто невозможно. Часто валясь с ног от полного изнеможения, он не отказал в написании музыкальных произведений практически ни одному из знатных любителей музыки. Даже тогда, когда за это ничего не платили, а заработать на пропитание было непросто. Еще более поразительной была развитая с детства потрясающая способность Моцарта сочинять музыку на ходу, как бы между делом: он умел писать проникновенные симфонии и потрясающие глубиной и четкостью выражения сонаты в дороге, в гостях, где угодно. В бешеной спешке и нечеловеческом темпе, почти не отдыхая и отводя на сон не более пяти-шести часов, Моцарт создавал непревзойденную оперную музыку. Он всегда думал о музыке и о том, что должен добиться в жизни успеха, – эта навязчивая мысль с пяти лет не выходила у Вольфганга из головы. Его мозг был настолько прикован к музыке, что маэстро запоминал сочиненные концерты целиком и часто выступал, не имея перед собой ни единой ноты и пользуясь во время исполнения перед холеной публикой лишь собственной памятью.

Моцарт рисковал. Крайняя степень риска всегда была характерна для гениев, поскольку это та категория людей, для которых любовь к жизни никак не связана с жаждой продлить себе век, а единственно важным делом являлась самореализация. Думая о торжестве своих идей, творцы часто пренебрегают благосостоянием, покоем и даже собственной безопасностью. Именно жажда успеха, признания и удовлетворения в музыке толкнули молодого Моцарта на окончательный уход от своего хозяина. Это был подлинный вызов судьбе и проверка идеи на прочность: когда после нескольких успешных выступлений в Вене архиепископ не позволил своему придворному музыканту выступать перед властной элитой Австрии, и в том числе на концертах, где присутствовал император, Моцарт пошел на решительный и окончательный разрыв с ним. При этом молодой композитор поставил на кон не только благополучие и уют среднего музыканта, а также духовную связь с отцом, но и даже физическую свободу, поскольку реально вполне мог оказаться пожизненным узником деспота. Хотя Вольфганг Моцарт видел большой свет с шести лет, действительно его первым самостоятельным решением был отказ от службы. В это время две чаши были заполнены до критического уровня: во-первых, Моцарт осознал и поверил, что его музыка лучше, чем музыка ВСЕХ существующих в то время композиторов, а во-вторых, он почувствовал, что добровольный отказ от поединка сулит ему забвение. Он четко знал, что не желает повторить жизнь своего отца – талантливого музыканта, не решившегося разорвать кольцо обязанностей и условностей, чтобы с риском для жизни попытаться поймать настоящее счастье.

Надолго осев в Вене – наиболее перспективном музыкальном центре Европы, Вольфганг, как искусный полководец, начал длительную хитроумную осаду австрийского двора. Двадцатипятилетний музыкант без труда конкурировал с признанными кумирами, но доказать это императору было вовсе непросто. И еще более сложно было попасть к нему на службу. Хотя надо сказать, что извечная конкуренция пошла творцу на пользу. Более всего музыкальная Европа того времени аплодировала Глюку и Пиччини. Вовсе не считая себя слабее, Моцарт поневоле осваивал ненавистные ему искусства дипломатии и интриги. Что было делать, если его судьба, независимо от уровня таланта, целиком зависела от благосклонности императора Иосифа. Впервые очутившись один на один с миром, Моцарт осознал, что безмятежные времена чудо-ребенка, покорявшего публику грациозной игрой и детской непосредственностью, давно позади. Отец не мог больше помогать ему в столь рискованном предприятии: оставшись на службе у архиепископа, он взял на себя заботы о финансовых проблемах, растущих потрясающим снежным комом. А смерть матери во время отчаянной и безуспешной попытки привлечь к своей музыке парнасских вельмож многое перевернула в восприятии музыканта. Вольфганг стал решительнее, жестче и хитрее. Столкнувшись с суровым лицом Жизни, музыкант заставил себя быть менее принципиальным, более изворотливым и наряду с творческими усилиями больше уделять внимания хитроумным придворным приемам, без которых, как он понял, пробиться наверх в течение отведенных ему лет пребывания на земле было невозможно. Презирая большинство из тех, кто выступал ценителями его творчества, Моцарт был вынужден принять правила социума своего времени: кланяться тем, кто мог быть его заказчиком, и улыбаться тем, кто выступал его партнерами в грандиозных театральных проектах, наконец, посвящать свои произведения бездарным толстосумам и влиятельным, но беспринципным государственным персонам.

Он принял и не без отвращения освоил все правила светского жителя столицы. В душе ненавидя поединки между музыкантами, Моцарт принимал вызов в угоду сильным мира сего. Однажды победив итальянского виртуоза изысканностью и проникновенностью исполнения своих произведений в присутствии австрийского императора и российского наследника престола, Вольфганг заметно усилил свое влияние как композитора и исполнителя. Но, пожалуй, самое удивительное в Моцарте-композиторе было то, что даже достигнув признанного окружающими совершенства, он продолжал изучать музыку и других знаменитых сочинителей не менее проникновенно, чем делал это в пяти-шестилетнем возрасте. Больше всего мастер восхищался Иоганном Себастьяном Бахом и Иосифом Гайдном. И нисколько не стеснялся этого. Он не просто боготворил музыку, созданную до него, а прорабатывал ее в деталях, осваивая при этом новые музыкальные формы и глубже вникая в преимущества тех или иных инструментов. Реализация жизненной стратегии подразумевала непрерывное движение вперед, и он не жалел сил для поддержания оборотов своего внутреннего двигателя. Он продолжал жить только музыкой, и только звуки имели над ним силу.

В силу того что с раннего детства отец нес тяжелое бремя бытовых забот и сам занимался часто весьма запутанными клубками сопутствующих проблем, эта сторона жизни волновала композитора лишь в той ее части, где она была призвана обеспечить сносные условия для творчества. Деньги существовали лишь для того, чтобы соответствовать образу светского музыканта, каким он был обязан являться, выступая среди обескураживающей роскоши дворцов перед знатными персонами и первыми лицами многих государств. Даже женщины, хотя порой безумно волновали Моцарта, не играли особой роли в его творческой жизни. Фактически восприятие им роли женщины было также унаследовано от отца: жена должна быть рядом, безропотно исполняя роль покладистой женщины-избранницы, целомудренной женщины-матери и покорной женщины-домохозяйки. Это позволяло меньше всего отвлекаться от творчества, которое было ВСЕМ. Все, вся жизнь вокруг творца подчинялась только музыке. Он, безусловно, увлекался другими женщинами, но остается большой знак вопроса, заводил ли он настоящие романы. В любом случае, женщины не могли изменить его, как и получить хоть какую-нибудь видимую власть над ним. Кроме того, Моцарт, зависящий от светского общества, слишком бережно относился к своей репутации. Многие исследователи жизни композитора не без оснований указывают, что отношения с женщинами исключительно ради физической близости были ему по меньшей мере противны. Боялся Вольфганг разрушить кропотливо собираемый, словно замысловатая мозаика, образ великого и гордого маэстро. Поэтому жена должна была оставаться единственной женщиной, его бессменным ангелом-хранителем, пронося тепло сквозь года в глубь истории. Даже тот факт, что Моцарт после отказа любимой девушки не слишком утруждал себя поисками, а в конце концов остановил свой выбор на ее сестре, тоже говорит о многом. Но его болезненное самолюбие не позволило потом простить свою первую избранницу – отторжение было мгновенным и сделанным навсегда. Для человека, колышущегося в колыбели вечной великой музыки где-то очень высоко в небесах, уничтожить в сознании нечто мирское оказалось делом несложным.

С годами Моцарту все больше импонировало одиночество – наедине с самим собой он был счастлив более всего и легко создавал новые музыкальные композиции, от которых его душа переполнялась радостью. Усилия в детстве породили привычку быть одному, чтобы творить, а привычка со временем переросла в потребность, изменить которой было невозможно. Моцарт был настолько поглощен творчеством и жизнью в себе, что будучи в душе чутким и добрым человеком, без сожаления оставил новорожденного сына на руках у тещи. Он потерял первого ребенка, возможно, вследствие отсутствия понимания или подсознательного непринятия роли отца, которая была в общем-то чужда его существу. Об этой роли музыкант начал задумываться после смерти второго ребенка, но восприятие мироздания им в корне отличалось от отцовского и потому не претерпело серьезной трансформации. Запрограммированный отцом в раннем детстве исключительно на творчество, он и действовал, словно маленький уникальный робот, выдавая периодически несравненные шедевры, но почти не снисходя до земного… Естественно, что Моцарт не стал корпеть над музыкальными способностями своего сына – единственного ребенка, уцелевшего между четырьмя детскими смертями, – так же, как это проделывал Леопольд Моцарт с ним самим. И так же понятно, что он никогда не умел правильно расходовать тяжело зарабатываемые средства, как не научился экономить или отказывать ближним.

Моцарт помышлял о службе у австрийского императора, но не потому, что жаждал теплого места, а из-за того, что служебное положение позволило бы не тратить времени на добычу денег, на тягостные думы о том, как прокормить семью, и решать периодически возникающие финансовые проблемы. Композитор хотел лишь творить – заниматься тем, что ему лучше всего удавалось и что приносило состояние душевного счастья, согласия с самим собой и равновесия. Тут он не щадил себя: он работал по ночам, забывая о еде и не обращая внимания на все то, что происходило вокруг. Когда он брал в руки перо, чтобы записать прорывающиеся наружу звуки, весь мир замирал, исчезали условности, а физическое изнеможение отступало пред мощным напором мыслительной активности гения. Земное счастье композитора отождествлялось лишь с созданием чего-то нового и такого же совершенного, как сама Природа. Как и все истинные творцы, Моцарт не испытывал трепета перед территорией: ему было решительно все равно, где жить, в Германии, Англии или Франции, лишь бы условия позволяли творить, не думая о куске хлеба.

Признание приходило, хотя и не так быстро, как хотелось бы музыканту. Все чаще он оказывался в центре внимания на концертах и выступал по заказу, получая предложения написать что-либо для значительных людей державы или приближенных императора. Но он знал, что настоящий успех лежит исключительно через оперу. Поэтому когда друзья свели его с известным итальянским либреттистом Лоренцо да Понте, предложившим поработать над «Свадьбой Фигаро», началась совершенно новая веха в творчестве Вольфганга Моцарта. Эта опера вознесла его творчество на немыслимую высоту – он наконец-то ощутил на себе, что значит безоговорочное поклонение окружающих его таланту. А в Праге, куда маэстро был приглашен на премьеру своей оперы, он ненадолго почувствовал себя счастливым, свободным и… обеспеченным.

Но период сладострастия истек быстрее, чем это можно было бы ожидать. За ним снова была тяжелая кропотливая работа без сна и отдыха, и по большей части за кусок хлеба. Моцарт увидел, какое лицо у славы, но он не ожидал, что этот восхитительный облик так быстро исчезнет из виду. Словно это было манящее в бездну привидение. А он так и не научился быть практичным и сделать из музыки бизнес. Он слишком зависел от своего времени, войн, вкуса императора, но мужественно стоял на своем, не пытаясь подстроить силу великого искусства под скоротечную моду или лишенные вкуса пожелания поверхностной и толстокожей публики, часто не способной выдержать глубины его музыки. Обыватели, как, впрочем, это было во все времена, испытывали трепетное благоговение перед бравурно-простыми и легкими для запоминания мелодиями, но не в состоянии были подняться до Моцарта. А он, великий и несчастный одновременно, не желал и не мог спуститься до вычурного и безликого. Моцарт не мог писать простенького и продаваемого, а его пленительные и бессмертные симфонии, будучи неисполненными, мертвым грузом ложились в ящики семейного сейфа. Борьба за существование, за то, чтобы удержаться между срывом и славой, продолжалась.

Как обычно, облегчение приносил новый заказ. В Праге ожидали новую оперу, и последовавшая затем победа «Дон-Жуана» была такой же ослепительно яркой, как и победа «Фигаро». Публику пленила величественная и уверенная музыка, но еще больше покорила сила духа ее создателя. Очередной спрос на Моцарта, а также появившиеся в газетах статьи о том, что знаменитый композитор может навсегда покинуть страну, наконец произвели впечатление и на австрийского императора, который после кончины своего главного придворного музыканта Глюка все-таки пожаловал высокую должность и Вольфгангу Моцарту. Правда, не столь высокую, как Глюку: Моцарт при своей необычайной творческой плодовитости стал лишь третьим музыкантом после более приближенных Сальери и Бонно. Жалованье Моцарта оказалось в три раза меньшим, нежели у Глюка, и его никак не хватало, чтобы свести концы с концами. Но когда вскоре после этого ушел из жизни престарелый Бонно, императорским капельмейстером стал не Моцарт, а более посредственный Сальери, сумевший благодаря интригам приблизиться к императору. Еще большим потрясением для музыкального мира оказалась смена императора. Нового же монарха слишком мало интересовала музыка и проблемы музыкантов. Безуспешной оказалась и попытка Моцарта устроить свою жизнь в Германии. А предложение попытать счастья в Англии он принять не рискнул – из-за болезни жены.

Наперекор всему Моцарт продолжал творить – в этом было спасение для его загнанной души. Композитор сознательно доводил себя до состояния, когда он обессиленным падал на кровать. Напряжение творческого труда было единственным, что связывало мастера с миром. Миром, оказавшимся слишком суровым и абсолютно не готовым к тому, чтобы принять гения. И его подстегивало не только безденежье, хотя оно почти всегда оказывалось основным стимулом. Моцарт все меньше справлялся с наплывом мирских проблем, захлестывающих его своей лавинообразной мощью. Не помог и успех его новой оперы – в то время, когда публика восхищалась непреодолимой мощью «Волшебной флейты», ее создатель был уже на смертном одре.

Был ли Моцарт отравлен, был ли его отравителем Антонио Сальери, со сменой императора переставший быть «первым композитором империи»? Многие современные исследователи склонны реабилитировать Сальери, оставляя версию отравления венского кумира его недругами. Но тайна смерти великого композитора и мыслителя до сих пор остается за завесой неведомого. Ее раскрытие важно для историка и музыковеда, но уходит на второй план, когда мы пытаемся постичь природу гения. Говоря же о гениальности Моцарта, стоит более всего помнить, что он всегда оставался всего лишь человеком: слабым, ранимым мучеником, бросившим вызов судьбе. Моцарт достиг бессмертной славы не потому, что его вела по жизни незримая рука провидения, а скорее вопреки этому провидению, в дикой жуткой схватке с этим провидением, в течение всего жизненного пути борясь с низменными людскими страстями и уйдя из жизни с полной уверенностью, что красота должна спасти этот мир, столетиями медленно сползающий в бездну безумия.

Наполеон Бонапарт

«Если кажется, что я всегда ко всему подготовлен, то это объясняется тем, что раньше чем что-либо предпринять, я долго размышлял уже прежде; я предвидел то, что может произойти. Вовсе не гений внезапно и таинственно открывает мне, что именно мне должно говорить и делать при обстоятельствах, кажущимися неожиданными для других, – но мне открывает их мое размышление. Я работаю всегда, я работаю во время обеда, работаю, когда я в театре; я просыпаюсь ночью, чтобы работать».

Наполеон Бонапарт

Нет сомнения, что те из исследователей жизни гения Наполеона, которые приписывали наличие у него невероятной работоспособности к дарам щедрой и благосклонной к нему природы, ошибались. Природа относится ко всем земным существам одинаково, предлагая равные шансы, но вот та их часть, которую мы привыкли именовать homo sapience, имеет всегда различные восприимчивость, самооценку и волю. Поэтому формирование каждого индивида происходит различными путями. Наиболее важный критерий успешного развития личности – способность к упорным и, главное, целенаправленным систематическим усилиям – качество, проистекающее из четкой мотивации и чрезвычайного уровня воли к победе и дающееся не многим. Первое просыпается в человеке с появлением идеи – при условии, что он сам захочет ее разбудить. Второе рождается в мучительной борьбе с самим собой. Разумеется, это лишь поверхностное понятие двигательных процессов рационального развития личности, на которую в процессе становления влияют сотни различных факторов и реагирование на эти факторы, но названные качества характера, тем не менее, являются ключевыми. Без них невозможна ни одна сколько-нибудь значительная победа.

Наполеон сумел развить весь набор ключевых качеств, необходимых для реализации отнюдь не новой идеи – достижения неоспоримой власти. После того как его имя стало известным в высших политических кругах Франции, он небезосновательно уповал на получение нового назначения и проведения успешной военной кампании. И такой случай представился, когда под знамена Наполеона было определено несколько десятков тысяч солдат – для вполне второстепенного участка войны в Италии. В какой-то степени такое назначение было неблагодарным и даже могло оказаться роковым, поскольку риск был велик, а победы предполагались минимальные. Может быть, поэтому никто из маститых военачальников Франции не возражал против попытки протестировать на этом фронте корсиканского самозванца. Так что опять, как и в сражении с мятежниками, двадцатисемилетнему Наполеону досталось весьма сомнительное дело. Но он не был бы Наполеоном, если бы не превратил опасную военную кампанию в триумфальное шествие, великолепием и артистичностью поразившее воображение не только соотечественников, но и военачальников далеко за пределами Франции.

Как указывают историки, моральный и физический дух доставшейся молодому полководцу армии был даже ниже, чем в наспех собранном народном ополчении. Более того, в некоторых ее подразделениях генерал застал полный развал: один из вверенных ему батальонов накануне назначения отказался выполнить приказ передислоцироваться в другой район – из-за отсутствия сапог. Наполеон проявил необычайную даже для военного времени жестокость, расстреливая непокорных и одновременно давая надежду на обогащение и славу тем, кто готов был пойти вслед за ним. Искренне считая своих солдат пушечным мясом, Наполеон, тем не менее, проявил себя в общении с войсками как незаурядный психолог. Тут, скорее всего, сказалось детальное изучение военных походов полководцев Древнего мира. Конечно, как Цезарь, Ганнибал или Александр, он начал с личной храбрости, доходившей до безумия. В одном из таких первых сражений, чтобы раз и навсегда закрепить у подчиненных солдат и офицеров представление о себе как о крайне отважном человеке, он во главе небольшого отряда бросился под самый яростный шквал орудийного огня. Он славно поработал на свой имидж, получив, кроме победы над неприятелем, еще и имя легендарного воина, что потом стало частью великого мифа о Наполеоне-мессии. Одним из наиболее важных тактических шагов нового главнокомандующего стало внедрение в войска многих принципов профессиональной армии, которые стимулируют самих солдат к героизму и выполнению уникальных военных задач. «Вместо плети я управлял честью. Солдат дерется из-за славы, отличий, наград», – коротко резюмировал Наполеон позже. Впрочем, не особенно скрывая, что солдаты для него – не более чем «пушечное мясо». А если точнее, Наполеон рассматривал армию, преданных генералов и министров только как средства достижения цели – он видел лишь себя центром Вселенной и заставлял мир вращаться вокруг этого центра. Вторым важным качеством Бонапарта являлся тот факт, что он вел сражения всегда не ради самих побед, а исключительно для достижения политических успехов. То есть, едва став на тропу большой войны, он стал мыслить как стратег, что не преминули заметить в Париже.

Идя на итальянскую войну едва известным генералом, Наполеон возвратился победителем лучших австрийских армий и сразу же стал центральной фигурой в Европе. Любопытным можно считать эпизод с заключением мира с австрийским императором: генерал Бонапарт осторожно, но последовательно и твердо постарался не передать в чужие руки добытых кровью побед. Во-первых, он проявил себя как виртуозный дипломат, проведя с противником искусные переговоры о мире и в конце концов подписав его на чрезвычайно выгодных для Франции условиях. А во-вторых, он сознательно не дождался посланника Директории, отправившей его на войну, и самолично подписал соглашение. Первым шагом он показал Европе, что является не только серьезным полководцем, но и отменным политиком, вторым – что он является политиком вполне самостоятельным. Другими словами, Бонапарт-победитель повел себя так, что проницательным наблюдателям стало ясно: во Франции появился новый лидер, причем очень крупного масштаба. Будучи крайне демонстративной личностью, Наполеон вполне осознанно направлял свою деятельность таким образом, чтобы попасть в зону особого внимания всей Европы. И он в короткий срок добился этого.

Хотя генерал Бонапарт достиг больших высот в искусстве представить себя окружающим в колоритно-выгодном и одновременно загадочном свете, он частенько не мог совладать со своим взрывным характером и порой, будто вулкан, извергал из себя адский гнев. Правда, относительно этих многочисленных театрализованно ярких представлений вряд ли может быть однозначное мнение, что их следует отнести к слабостям Наполеона. До мозга костей пораженный гигантоманией, он мог инсценировать (и без сомнения, не раз делал это) и разыгрывать окружающих, если только был уверен, что такой путь сулит ему психологические преимущества. Такие извержения случались уже тогда, когда он только-только перешагнул рубеж, отделяющий просто добросовестного, преуспевающего генерала от амбициозного политика. Так, во время переговоров о мире с австрийским дипломатом Наполеон до того разошелся, что в припадке полузвериного остервенения начал крушить все вокруг себя, разбив при этом драгоценный фарфоровый сервис. Не исключено, что именно такое поведение оказалось асимметричным и явно неожиданным ответом маститому дипломату, прекрасно чувствующему себя «на поле дипломатической брани», но совершенно растерявшемуся от наполеоновской психологической атаки. Наполеон действительно был, кроме всего прочего, талантливым актером: качество, без которого не обойтись тому, кому нужны признание народов и власть над массами. Прекрасно изучив человеческую суть, он ловко управлялся с целыми нациями, не забывая, впрочем, о своем войске. Генералы Наполеона всегда возвращались из военных походов обогащенными. «Я бываю то лисой, то львом. Весь секрет управления заключается в том, чтобы знать, когда следует быть тем или другим», – говорил о себе полководец. Он создал совершенно нестандартную, не вписывающуюся ни в какие правила систему управления. Наполеон неустанно награждал – деньгами, чинами, орденами и публичным чествованием, он умел покорять людей совершенно неслыханной щедростью, а если необходимо, уничтожать их с сатанинской жестокостью. Особенно воздействовали на массы его карательные приказы, касающиеся уничтожения целых поселений, заподозренных в убийстве французских солдат. Наполеон решал три задачи: убеждал завоеванные народы, что противиться ему не стоит; демонстрировал своим войскам личную заботу о них и, наконец, поддерживал собственный имидж великого воителя, которому дано право распоряжаться судьбами многих людей и перед которым должны преклоняться все. И при этом он, конечно, искренне презирал народ. Но, презирая людей в целом, генерал тщательно изучал их повадки и душу. Зная народ изнутри и понимая его психологию, еще более тщательно Наполеон выбирал две категории командиров: своих непосредственных помощников и начальников самых маленьких боевых ячеек, на плечах которых лежал боевой дух армии.

Свои большие и маленькие недостатки он с удивительной простотой умел превращать в кирпичики для построения таинственного ореола сверхчеловека, блистательного провидца и внушающего чувство благоговения, государственного деятеля. Свои действия и решения он всегда выдавал за заранее обдуманный план, даже если они были результатом мгновенного порыва души. Все в жизни этого полководца и государственного деятеля было подчинено движению к новым и новым завоеваниям ради славы и власти, что он, впрочем, выдавал за необходимость, направленную на обеспечение безопасности Франции.

Сколько бы времени люди ни уделяли проработке будущих решений, ключевые шаги всегда являются неожиданными и всегда делаются моментально. Именно так поступил Наполеон, когда узнал в далеком египетском походе о нападении на Францию целой коалиции государств. Достигнув с пятью сотнями верных людей французских берегов, Наполеон в течение месяца уничтожил Республику с ее мягкотелой, неспособной к власти Директорией и провозгласил себя единоличным повелителем государства. Как удав, неподвижно и продолжительно готовящийся броситься на завороженную добычу, он стремительно совершил то, что готовился сделать долгие годы. Он знал, как себя вести, как действовать и какую иметь стратегию, потому что тысячи раз совершал эти действия в своем воображении. Хотя наибольшей козырной картой Наполеона была слабость существующего режима, его гений проявился в выборе судьбоносного момента, который, конечно же, мог пройти мимо, не обладай этот человек такой решительностью и внутренней уверенностью. При этом, прибыв в Париж, генерал Бонапарт в течение трех недель так виртуозно играл роль «шпаги» (которую ему отвели представители Директории), что до последнего момента мало кто осознавал истинные намерения этого хищника с лицом проповедника. Для достижения абсолютной власти в решающий день легко и свободно он обманул всех: взрастившую его Директорию, пребывающих в неведении самовлюбленных депутатов, беспрекословно верящую ему армию и забитый, оцепеневший в ожидании сильной руки народ… Для укрепления своего положения он сосредоточил в своих руках всю исполнительную и законодательную власть, создал неповторимую полицейскую систему, предполагающую тотальную слежку всех за всеми, и в дальнейшем повсеместно использовал свое самое главное оружие – жестокость. Квинтэссенция наполеоновского управления четко и просто укладывалась во много раз повторяемый им тезис: «Есть два рычага, при помощи которых можно управлять людьми, – страх и личный интерес». Ему было тридцать лет.

Конечно, Наполеон допускал ошибки и достаточно большие просчеты во время военных кампаний. Но его артистизм, холодные и трезвые оценки происходящего позволяли ловко выходить из невыгодных и даже чрезвычайно опасных положений. Можно вспомнить, что, осуществляя свой второй военный поход – в Египет и Сирию, Наполеон целых девять дней уделил Мальте, из-за чего потом едва не столкнулся с мощным и быстроходным английским флотом во главе с легендарным адмиралом Нельсоном. Такая встреча могла стоить ему головы.

Одной из наибольших «невоенных» проблем Наполеона было отсутствие ораторского таланта и нежелание научиться этому искусству: он был уверен, что деспотическим истреблением многотысячных армий и жесткими формами управления вполне можно компенсировать умение произносить пламенные речи перед народом и строить дипломатические комбинации для сохранения мира. Его любимая формула «Большие батальоны всегда правы» говорит о том, что генерал Бонапарт в основе приведения в действие своей стратегии видел активное силовое давление, а вся дипломатия и, тем более, вербальные игры с народом рассматривались им лишь в качестве временных тактических ходов. Будучи человеком действия, Бонапарт признавал исключительно язык действия, и причем действия агрессивного и хищнического.

Но главным отличием в военной стратегии и тактике этого полководца было нахождение неадекватных, а значит, неожиданных шагов для противника. Как Цезарь и Ганнибал, он совершал маневры, которых никак не ожидали его военные оппоненты. Например, для второго появления в Италии он избрал не просто самый сложный, а почти невозможный и, с точки зрения противника, абсолютно нелогичный тактический путь – через перевал Сен-Бернар в Альпах. Но когда Бонапарт со своей армией появился в тылу австрийского войска, в результате получился эффект внезапно разорвавшейся бомбы.

Основой же общей жизненной стратегии Наполеона был такой непревзойденный эгоцентризм и такая неприязнь к любым авторитетам, что казалось, он ставит в один ряд с собой лишь Господа Бога. Людовику, наивно полагавшему, что «первый консул Франции» жаждет восстановить монархию, властитель с иронией порекомендовал «не желать своего возвращения во Францию», ибо для этого «пришлось бы пройти через сто тысяч трупов». «Пожертвуйте вашими интересами покою и счастью Франции: история это вам зачтет», – добавил он в письме ошарашенному монарху. Разве мог он позволить какому-то там королю, уповающему на свои юридические права, возвыситься до Себя?! Сила – вот его визитная карточка и права!

Впрочем, это вовсе не означает, что Наполеон витал в облаках: он прибегал к дипломатическим тонкостям и коварной хитрости, когда это было необходимо для решения политических задач. Так было, когда он «неожиданно» решил передать русскому царю пленных солдат российской армии, да еще сшил им новую форму за счет французской казны. При этом он не только добился расположения русского царя, но и ловко избавился от нескольких тысяч ртов. В другой раз, когда надо было разорвать мир с Англией, он виртуозно разыграл вспышку гнева во время аудиенции британского посла. И наоборот, когда надо было показать русскому царю свое смятение, чтобы заманить его на Аустерлицкое сражение, Наполеон сумел это сделать, представ перед посланником русского монарха озабоченным и неуверенным.

Не менее интересно, что, веря только реальному авторитету, то есть добытому умом или силой, Наполеон вполне серьезно заботился о приобретенном декоративном авторитете, который предполагал использование всех возможных сценических механизмов влияния на людей: от получения мифических званий и рангов до навешивания орденов. Он постарался над развитием символов, с которыми так или иначе было связано его имя. Однако все манипуляции проделывались с таким мастерством и в таком стремительном вихре, что мало кому удавалось проследить за ходом мыслей властителя, и потому все выглядело если и не естественно, то по меньшей мере приближенно к этому. Наполеон руководствовался определенной логикой: имея дело с массовым сознанием, маг предпочитал его заворожить влиянием символов – чтобы избежать лишних кровопролитий и потрясений. Для этого он реанимировал влияние Папы Римского – для утверждения в стране новой идеологии и создания вокруг собственной персоны ореола величия и божественности, затем менее чем через три года после прихода к власти путем искусно организованного народного волеизъявления добился объявления себя «пожизненным консулом», и наконец диктатор короновал себя императором на глазах у застывшей в странном гипнотическом сне Европы. Европейские лидеры просто не поспевали реагировать и противостоять такому феерическому восхождению. Будучи гениальным психологом (а он не мог не стать им: скрупулезно изучая деяния талантливых полководцев и государственных мужей древности, он тщательно фиксировал в сознании все особенности человеческой природы и методы воздействия на нее), Наполеон, среди прочих рычагов управления армией, ввел так называемые товарищеские суды. Суть солдатского самоуправления заключалась в казнях тех воинов, которые, по мнению самих же участников боя, вели себя недостойно. С одной стороны, страх перед линчеванием, а с другой – возможность получить отличия и награды. Это гнало солдат на самые неприступные стены и заставляло побеждать самого яростного неприятеля. И это было частью гениального управления Наполеона и построения им универсальной военной организации.

В это же время новый вождь Европы распространил немыслимое для свободного духом европейца влияние своего имени и на территории покоренных французами держав. Для начала Бонапарт деспотическим распоряжением запретил газетам выражать мнения, противоречащие его интересам. Он хотел прослыть демоном, чтобы уже звук его имени повелевал народами. И он добился этого. Когда Наполеону вдруг вздумалось изменить государственное устройство в Швейцарии, он лишь известил об этом: учитывая наличие 30 тысяч солдат на границе да дикий нрав французского самозванца, Швейцария покорилась мгновенно и безропотно. К таким же по характеру действиям можно отнести и расстрел Наполеоном члена династии Бурбонов – герцога Энгиенского. Последнее было исполнено исключительно с целью психологического давления и устрашения, которым французский самодержец уделял особое внимание. Более того, уничтожение человека, абсолютно непричастного к каким-либо политическим событиям во Франции, Наполеон тут же ловко использовал для нагнетания обстановки тревожности и объявления себя императором.

Еще одной особенностью Бонапарта была сумасшедшая работоспособность. Он мог спать лишь три-четыре часа в сутки, почти не отрываться для обеда, но точно так же он никогда не давал расслабиться окружению.

Внутренним чутьем понимая, что массовое сознание должно воспринимать его образ с трепетом и благоговением, он делал все, чтобы соответствовать разработанной для себя роли, и играл так ловко, словно вся его жизнь была выступлением на сцене. Этот миф не раз сослужил Разрушителю добрую службу, ибо людская молва так лихо разнесла посаженные им зерна, что одно его имя на поле брани порождало замешательство и неуверенность в рядах неприятеля. Он сам непрестанно твердил, что «работает всегда», «просчитывает», «предвидит» все, что должно произойти. Люди легко уверовали в миф о герое – каждая нация нуждается в образах и не только легко соглашается поверить преувеличениям, но и заботится о продолжении мифов, если только они направлены на поддержание национальной идеи.

Способность этого полководца видеть суть в движении к своей цели заключалась, прежде всего, в том, что он, в отличие от окружения, видевшего лишь частности, умел разбираться в глобальном и представлять свои деяния как необходимые для всеобщего блага. Делая ставку на «большие батальоны», он с легкостью жертвовал этими батальонами, ибо никогда не утруждал себя размышлениями о ценности человеческой жизни. Система ценностей Наполеона формировалась в соответствии с возможностями добиться своей цели, и то, что не относилось к достижению цели, просто и легко вытеснялось. В людях он видел лишь ступеньки. Но с другой стороны, как никто другой, Наполеон понимал, что мелочей в искусстве управления людьми не бывает. Даже некоторые раны, полученные им во время сражений на поле битвы, он скрывал от масс, обходясь помощью ближайшего окружения, – очевидный пример создания образа себя (о некоторых из этих ран стало известно лишь после его смерти, когда обмывали его тело).

Наполеон, безусловно, был великим мастером образа, и свое искусство умело использовал для формирования имиджа среди солдат. Академик Е.Тарле упоминает забавный эпизод из жизни полководца во время тяжелого перехода армии из Сирии в Египет. Когда главнокомандующий отдал приказ всей армии спешиться и предоставить коней для больных и раненых и к нему подошел конюшенный с вопросом о том, какую ему оставить лошадь, Наполеон, зная, что на него смотрят солдаты, закатил сцену ярости. «Всем идти пешком! Я первый пойду!» – кричал он в неописуемом гневе, за что, конечно, снискал любовь и доверие своих солдат.

Профессиональная подготовка императора Бонапарта как военного и весьма высокий для генерала уровень гуманитарных знаний вкупе с неимоверными волей и решительностью позволяли ему в считанные секунды перестраивать мыслительные процессы и, при необходимости, не только полностью менять подготовленные решения, но и моментально приводить в действие механизм их реализации. Страстный воитель, он пытался сокрушить все молниеносным напором, но при этом всегда трезво оценивал текущий момент. Когда, готовясь к войне с Англией, французский император вдруг осознал, что против него выступила коалиция европейских держав, он не задумываясь тотчас отказался от первоначального плана и в считанные дни выступил с войсками совсем в другом направлении. А в другой раз, в течение месяца разгромив Пруссию и посеяв невиданную панику среди немцев (такую, что многотысячные хорошо защищенные крепости сдавали нескольким ротам французских солдат по их первому требованию), Наполеон воспользовался моментом для того, чтобы подорвать устои английского влияния на континенте. Другими словами, в своих действиях Наполеон был настолько раскован и гибок, что казалось, он двигает шахматными фигурами на доске Европы. На самом же деле он просто никогда не изменял своим принципам. Полная, сокрушительная победа, независимо от того, сколько жизней она стоит, сколько монархий придется смести на пути и как воспримет история все происходящее. Что касается истории, то этот человек сам настойчиво пытался ее писать и, как видно, он весьма преуспел в этом.

Наполеон, как и многие знаменитые завоеватели, действовал яростнее и решительнее в состоянии стресса и опасности – его мозг и все человеческое естество с самого детства были настроены на ритм борьбы, и чем больше впадали в состояние шока окружающие, тем более раскрепощенным становился воитель. В такие моменты последовательная цепь действий Наполеона становилась похожей на цельное упражнение воздушного акробата: начав его выполнять, спортсмен движется по четко отработанной траектории; и точно также, словно «по схеме», действовал Бонапарт. Можно с высокой долей вероятности утверждать, что раннее программирование на силовой успех и обеспечивало в течение столь долгого времени расположение Фортуны к отчаянному искателю счастья на полях сражений. Эту мысль подтверждает и тот факт, что практически все военные кампании начинал Наполеон, а не его противники. Это он стремительно двигался навстречу сражениям, вселяя ужас в ожидавших. Это он слал ультиматумы и угрозы, вожделенно желая распространения неземного влияния. Это он решительно отказывался от дипломатии и с презрением бросал вызов мирному сосуществованию, потому что оно разрушало его воспаленную психику и подрывало устои его дикой животной идеи. Ростки этой идеи, к сожалению или к счастью, в разно выраженной степени свойственные всему человеческому роду и подавляемые в глубине естества, Наполеон откровенно развил и без колебаний дал волю вырвавшемуся наружу вулкану.

Успешность усилий на ранних этапах реализации цели Наполеоном была обусловлена не только его трепетным отношением к работе, но и осознанием необходимости создания значимого мифа о себе. Действительно, хотя он все свои человеческие страсти без сожаления положил на алтарь цели, неимоверные усилия не остались просто усилиями вола, вспахивающего землю. Скорее это были усилия хищника, без устали готовящегося к схватке. С самого начала артиллерийский офицер вполне осознавал, что для стремительного восхождения по лестнице власти необходим не только набор исключительных качеств, но и знание как можно большего круга людей о том, что он такими качествами обладает. Именно поэтому Наполеон уже с самого начала пути начал создавать свой образ Человека, способного на все. Любую, даже самую маленькую победу он немедленно провозглашал результатом предусмотрительности, дисциплины и жесточайших усилий воли.

Еще одним важным достижением Бонапарта в создании безупречного механизма влияния на массы и народы и, как результат, безоговорочного восприятия ими его образа как чего-то данного свыше стало понимание Наполеоном и использование уже апробированных систем воздействия. Одним из наиболее эффективным из них он считал духовенство, сковавшее коллективный разум Европы настолько, что им можно было легко манипулировать в течение неограниченного времени. Поэтому, подавив Церковь и заставив ее служить себе, Наполеон стал действительным магом, даже сомнительные действия которого интерпретировались как божественные символы. А ведь сам Наполеон даже толком не умел выступать публично.

Правда, во всех достижениях Наполеона, так же как и в самой сути власти, существовала чрезвычайная опасность: основанная на насилии, власть всегда пребывает в ожидании еще большего насилия, чтобы пасть пред ним и покориться. Наполеон, укрепляя свои позиции на уровне целенаправленного воздействия на массовое сознание, не мог не осознавать этой жестокой, но справедливой оплошности Природы. Раз завоеванное никогда не бывает завоеванным навечно! И тут оказалась бессильной даже полнейшая, можно сказать, безупречная для руководителя его масштаба беспощадность ко всему, что вставало на пути. Будь это коалиционные армии или шайки грабителей, критикующие газеты или поднимающие головы политики – все устранялись без малейшего душевного смятения. В этом деструктивная суть побед одних людей над другими. Именно эта непреодолимая опасность толкала Наполеона-воина на поиск новых авантюр, призванных поддерживать наэлектризованным то самое массовое сознание, являющееся самым важным элементом в реализации безрассудной идеи Наполеона.

Большая часть усилий Наполеона, его захватнические походы, военные и политические победы были потрачены на создание колоритной легенды о полководце-сверхчеловеке, пришедшем в мир, чтобы преобразовать его. Тут, как всегда, он смотрел далеко в будущее: действенная легенда, сказка о герое должна была, пережив самого гения, на многие века сохранять в чужом сознании его неповторимый образ. Он хотел покорить всех, даже еще не родившихся потомков.

Обладая в высшей степени демонстративным темпераментом, Наполеон жаждал неземной славы и искренне верил в нее. Ему хотелось, чтобы тысячи людей – неважно, каких наций и из чьих армий, – к которым он приближался, восторженно трепетали и сотрясали воздух пронзительными возгласами признания. Ради этих мгновений, которых хотелось еще и еще, Наполеон готов был принести в жертву чьи угодно жизни, и в том числе свою собственною. Потому что без этого мир не был бы его миром: он был бы пресным и лишенным напряженной остроты, не дающей покоя Наполеону. Ему незачем было бы существовать в таком мире.

Все годы правления Наполеона в Европе шла почти беспрерывная завоевательная война. Он превратил свою жизнь в единый крестовый поход – военную кампанию против всего мира. Интересно, что в короткие периоды между войнами, когда Париж становился столицей мира, а большинство победителей позволяло себе расслабляться, утопая в золоте и роскошных пирах, Наполеон не увлекался этими прелестями. Его место было в походном строю или боевом порядке – лишь там он чувствовал себя уютно и гармонично с внутренними желаниями, лишь там было счастье. Но он двигался такими немыслимыми темпами и забрался так далеко наверх, что остановиться уже было нельзя, а дальше дорога вела в преисподнюю. Психоз саморазрушения уже овладел буйным разумом человека, добившегося императорского трона и начинавшего верить в собственное божественное предназначение: его сокрушительное падение после поднебесного взлета на властный олимп, казалось, было предрешено.

Снежный ком начал собираться, когда у Наполеона вдруг появился второй фронт в Испании: бесконечно храбрые испанские крестьяне, по меткому замечанию историков, первыми начали рыть могилу империи, созданной для ублажения тщеславия одного человека. Возможно, испанская военная кампания была одной из основных ошибок Наполеона, если могло быть ошибкой для этого человека новое вторжение вообще. Победы были продолжением его «Я», и он не мог отказаться от войны, так же как не мог бы отказаться от себя.

Но внешне не слишком ощутимые проблемы в Испании очень скоро отчетливо отразились на политике: союз с Россией затрещал по швам, а многие министры и маршалы победоносного воителя засомневались в целесообразности следования идее, попахивающей адом. И все же никакие близлежащие проблемы не могли остановить императора Бонапарта от новой великой военной кампании. Двигая своих пешек-солдат, пешек-офицеров, пешек-генералов на Россию, передвигая огромные массы вооруженных людей на европейском континенте, страстный искатель славы намеревался, как всегда, решить несколько проблем. Подавить Россию как потенциального сильного противника, подавить Англию как союзника России и, наконец, возвеличить себя как величайшего завоевателя и вождя в истории. Если первое и второе было средством реализации идеи и тактическими шагами, то последнее было тем, ради чего Наполеон существовал. Историки утверждают, что когда австрийский министр иностранных дел Меттерних решил спросить Наполеона, на каких условиях тот согласится на мир, последний не дал ему четкого ответа. Таких условий для корсиканского демона просто не существовало – он признавал только один лозунг: «Все или ничего!». «Я солдат, мне нужна честь и слава. Мне нужно оставаться великим, славным, возбуждающим восхищение!» – поведал Наполеон в порыве страсти свою жизненную философию австрийскому дипломату уже после войны в России.

И еще более поразительным для наблюдателя было психическое состояние Наполеона после военного фиаско в России. Он сумел легко и достаточно быстро вытеснить боль поражения из головы: полководец был настолько спокоен и исключительно сосредоточен, а анализ военного похода был настолько беспристрастным, что, как писал Евгений Тарле, это больше походило на анализ гроссмейстера у шахматной доски, чем на впечатления человека, должного осознавать собственную катастрофу. Естественно, завоеватель не сожалел о десятках тысяч людей, бестрепетно приведенных им на смерть. Напротив, он уже раздумывал о том, как расправится с Россией в новой войне. «Они [неудачи] должны быть пропорциональны моему счастью; да, впрочем, они скоро будут заглажены», – заявил французский император по дороге в Париж.

Но даже фактически проигрывая военную кампанию против многочисленных союзников в 1813 году, Наполеон неустанно готовился к борьбе. Более того, он готовился исключительно к победе. Тот факт, что он на начальном этапе переговоров с коалицией не согласился на мир на весьма приемлемых условиях, свидетельствует не столько о его негибкости и упрямстве, сколько о последовательности в реализации жизненной стратегии, выражавшейся в непримиримости к чужим условиям и любым компромиссам. Если бы только он был дипломатом, например, уровня Меттерниха, он сумел бы удержать империю в узде, пусть даже путем уступок. Казалось, он с благодарностью принял бы смерть на поле боя, чтобы только не уступить победителям и не изменить своему жизненному кредо. Но смерть не брала его (хотя, по многочисленным свидетельствам императорского окружения, он жаждал смерти на поле боя, когда осознал близость конца своей империи), а дикая самозабвенная воля требовала удовлетворения, не желая считаться с изменением ситуации. Он не мог не чувствовать, что конец гигантской империи близок: многочисленные измены вассалов на ее окраинах и помощников в самой Франции, растущее воодушевление крепнущих союзников и четко слышимый ропот в верхушке французских войск были предвестниками завершения звездной эпопеи. Но внутреннее «Я» фатального разрушителя не могло смириться с поражением и заставляло его вести на поле боя новые и новые тысячи смертников. Как и все великие победители, он умел в трудный момент сосредоточиться на борьбе еще в большей степени, чем в минуты спокойного мира. Если люди склонны терять самообладание или даже паниковать в экстремальных условиях, то Наполеон и подобные ему люди только в схватке на грани жизни и смерти обретают настоящие крылья. Именно так и было в его последней императорской военной кампании: имея перед собой почти впятеро превосходящего по численности противника, Наполеон одержал ряд блистательных военных побед. Даже будучи загнанным в угол многочисленными союзниками, Наполеон не только не падал духом, но и вселял неимоверную уверенность в своих подчиненных. А на неожиданное взятие Парижа союзниками Наполеон отреагировал не как полководец на собственную катастрофу, а как созерцатель чьего-то отличного военного замысла. Он, очевидно, считал, что пока жив физически, никакой успешный маневр противника не в состоянии остановить сатанинского движения одержимого страстью войны. Вместо того чтобы сокрушаться о проигранной кампании, Наполеон уже через каких-то пятнадцать минут имел новый план борьбы. И если бы хоть один из его маршалов поддержал этот план, гений войны ринулся бы на Париж. И скорее всего, силой вырвал бы себе еще одну отсрочку.

Дальше ему оставалось только играть роль до конца, используя весь свой актерский талант. Наполеон утверждал, что он всегда думал о Франции и о том, чтобы дать ей возможность властвовать над миром. Но конечно, на самом деле о Франции он думал меньше всего. Просто его цель легко накладывалась на национальную идею, и при условии хорошей игры свои действия всегда можно было объяснить заботой об отечестве. Этим корсиканский завоеватель пользовался сполна, как, впрочем, и другие полководцы, вписавшие свои имена в историю. Низвергнутый Наполеон, покупавший души солдат за почести, славу и деньги, думал об окончании своего парадного шествия и своей чести. И если для возвращения своего прежнего положения нужно было бы сто тысяч французских жизней, этот человек не задумался бы ни на секунду. Он был словно поражен неизлечимым вирусом одержимости. Но мысли о расплате его не тяготили; напротив, с первых секунд падения он думал лишь о новой борьбе. Такова была суть наполеоновской идеи, которая, сначала возвысив до невиданных высот, в конце концов поглотила его так же, как гигантская змея заглатывает ловко пойманного кролика.

Феноменальные сто дней правления Наполеона являются великим и неповторимым эпизодом истории тоже исключительно благодаря одержимости одного человека: ему легче было погибнуть на поле брани, захватив с собой тысячу солдат, очарованных обаянием и мастерски нарисованными перспективами, чем пользоваться спокойной роскошью предоставленного острова Эльбы. Тишина и покой для Наполеона были сродни смерти. И неумолимый непобежденный дух фанатика вновь сломал стереотипы, приблизившись к французскому берегу: сильные не решались использовать против него свою мощь, а колеблющиеся тотчас переходили на его сторону. Поступки Наполеона, такие как высадка на юге Франции с тысячей солдат, выходили за грань нормального. Но и это было на руку Наполеону: он потрясал противников психологической атакой и одновременно вписывал свое имя в анналы истории. Нельзя, правда, сказать, что Наполеон действовал как безумный. Напротив, зная, что многие связывают его возвращение к власти с началом новых изнурительных войн, Наполеон неожиданно провозгласил, что собирается «дать людям свободу внутри Франции и мир извне». Это позволило сразу же получить огромные массы сторонников и вернуть личные симпатии.

И даже кровавое Ватерлоо, положившее конец уникальной эпохе Наполеона, не перевернуло его представления о мироздании. Как всякое живое существо, идентифицирующее себя, Наполеон боролся за то, чтобы быть первым и лучшим. Он боролся за новую реальность для себя, не считаясь с болью всего остального мира. Он жаждал счастья для одного себя, пытаясь выстроить его на костях своих солдат. Несметное количество раз он и сам рисковал ради своего счастья, но ему всегда было наплевать на весь остальной мир. Удивительная отличительная черта любого победителя, вызывающая, как цепная реакция, неизменную горькую расплату. Для самого Наполеона мучительная расплата выражалась в осознании крушения всех надежд и смерти в одиночестве и забвении. Хотя он, безусловно, знал, что оставил свое имя в истории.

Он любил себя неистовой любовью, как и подобает гению, еще при жизни причислил себя к безусловным талантам, жизнь которых начинается после физической смерти. «Как? Великий человек? Я всегда вижу лишь актера, разыгрывающего свой собственный идеал!» – это восклицание Фридриха Ницше подходит более всего к Наполеону Бонапарту.

Эрих Фромм

«Главная жизненная задача человека – дать жизнь самому себе, стать тем, чем он является потенциально. Самый важный плод его усилий – его собственная личность».

Эрих Фромм

Когда Фромму было чуть больше тридцати, он всерьез задумался над проведением достаточно жесткой ревизии психоанализа и развитием его до новой, практически самостоятельной ветви, где базовые понятия должны определенно расходиться с фрейдовскими. Если Фрейд поставил во главу угла развитие либидо и внутренние сексуальные переживания человека, то Фромм усмотрел в обществе и в социальном окружении человека, а не в нем самом главную причину воздействия на характер и на его психическое здоровье. После длительных исследований всего спектра психоаналитических, философских и социологических направлений Фромм был твердо уверен в необходимости видоизменить теорию о приоритете либидо и сексуального мира Фрейда. Пытаясь развить и внедрить несколько иную теорию, по сути являющуюся вызовом психоаналитическому миру. Любопытно, но Фромм при этом даже не имел медицинского образования. «Я считаю человека существом прежде всего общественным и не думаю, подобно Фрейду, будто он прежде всего самодостаточен и только во вторую очередь нуждается в других, чтобы удовлетворять свои инстинктивные потребности» – так определил он свою позицию, едва перешагнув тридцатилетний возраст. Главное, что он сумел сделать в период своего исследовательского становления, – четко сформулировать задачу, которую намеревался выполнить. Безусловно, речь не идет о том, что ученый видел конечную цель, скорее он нащупал направление, которое было новым, интересным и достаточно противоречивым. Что касается воли, тут молодой искатель истины был полностью уверен, что доведет начатое до конца. Практически, с этого момента волевое рациональное начало окончательно берет верх во всей деятельности Эриха Фромма: все, что он сделает в будущем, станет результатом реализации достаточно четко обозначенной последовательной стратегии.

Благодаря чрезвычайно избирательному окружению (что является одним из наиболее важных отличительных качеств сосредоточенных и ориентированных на успех людей) Фромм получил приглашение работать в Соединенных Штатах. Среди прочего, следствием этого стала возможность продолжать серии на редкость смелых исследований и публикаций, а также открытое выдвижение собственной психоаналитической теории. Именно к тридцати двум-тридцати трем годам Эрих Фромм созрел для формулировки одной из собственных идей (в США он переехал в тридцать три), заключавшейся в совмещении социологии и психоанализа. В это время он окончательно отказался от фрейдовской теории, в которой либидо занимает центральное место. Это случилось тогда, когда исследователь основательно проникся мыслью, что этическое лечение и совершенствование человека возможно лишь при условии изменения общественного сознания и общественного уклада в целом. Он считал человеческий индивидуум слишком локальным и слишком зависимым элементом общества, чтобы верить в его самодостаточность. В связи с этим Фромм решился осознанно и публично отвергнуть многие предшествующие авторитетные учения, чтобы расчистить дорогу собственному учению, которое еще предстояло доказать, отстоять и внести в научный мир, как знамя, с которым революция врывается в оцепеневший город. Учению, которое должно было основываться на иных, скрытых ценностях, позволяющих, по убеждению Фромма, «обеспечить процесс рождения самого себя».

Приехав в Америку, Фромм как профессор-психоаналитик был практически неизвестен не только широким кругам, но и большинству исследователей. Да и достижения его не носили глобального характера, хотя как раз в этот период он начал мыслить поистине революционными категориями. Его смелое объединение психологии и социологии являлось абсолютно новым направлением и нашло поддержку не только в студенческой аудитории, но и с воодушевлением было воспринято рядом ученых. Он полностью сосредоточился на этой идее, стараясь развить и распространить ее по миру. Фромм прекрасно осознавал, что просто поддержки части окружения будет слишком мало для принятия его взглядов и распространения своего влияния. Для зарождения зерен в широких массах должны предприниматься активные действия по широкому фронту, среди которых первые роли должны отводиться публикации книг и статей, написанных в популярном, адаптированном для понимания большинством стиле. А также живому общению с теми, кто в будущем будет формировать мнение: с коллегами-учеными, с исследователями академических структур и, наконец, со студенчеством. Как истинный трудоголик, одержимый неодолимым стремлением достичь если не невозможного, то ощутимо высоких результатов, Фромм взялся за работу сразу в нескольких плоскостях, так или иначе соприкасающихся с его идеей. Конечно, такой подход стал возможен лишь в силу того, что он не мыслил свою собственную жизнь без всеобъемлющей творческой активности и был, прежде всего, сам насквозь пропитан духом новой теории, которая, как ему казалось, должна помочь человечеству выбраться из тупика цивилизации.

Продвижение идеи Фромма на американском континенте началось с Института социальных исследований в Нью-Йорке. Но этот форум ученых-психоаналитиков оказался лишь первичной базой для формирования нового статуса. Как только критика Фроммом фрейдовских идей стала резко выделять его из институтского коллектива, ему пришлось уйти из учебного заведения. Впрочем, этот институт и другие академические школы Фромм оставлял без особого сожаления, поскольку был уверен в том, что под развитие сильно действующей идеи всегда можно создать общественную трибуну. Потому что первична идея, а институты, звания и должности могут служить лишь декоративным обрамлением. Хотя он придавал важность блестящей упаковке, которой можно привлечь внимание к той или иной идее, Фромм никогда не переоценивал ее роль и потому никогда не шел на сделку с собственными убеждениями. Все, что мешало развитию его идеи, должно было либо немедленно устраняться, либо переставать существовать для него. То есть вытесняться из сознания. Фромм удивительно ловко обходился со своими раздражителями. Конечно, было бы преувеличением утверждать, что он был абсолютно невозмутим после различных потерь. Но уверенность в себе и высокий уровень самообладания позволяли очень скоро справляться с душевными переживаниями. После Института социальных исследований было Нью-Йоркское психоаналитическое общество, потом Американский институт психоанализа, затем Институт имени Уильяма Э. Уайта и т. д. Неважно, как это называлось; важно, как эти вывески каждый из участников предприятия мог использовать для развития своих идей и продвижения их в массовое сознание. Будем откровенны, Фромм оказался одним из наиболее преуспевающих представителей когорты американских исследователей глубин психоанализа. К примеру, создавая Американский институт психоанализа и не будучи медиком, он мог претендовать лишь на «почетное членство», но поставил свое участие в предприятии в зависимость от признания себя обучающим и контролирующим аналитиком. И сумел навязать свои условия. Впрочем, очень скоро благодаря своей откровенной неординарности Фромм вновь оказался у нового рубежа: его первая книга «Бегство от свободы» неожиданно сделала исследователя удивительно популярным среди студентов и специалистов. И хотя для ухода в поисках нового статуса были и личные мотивы (например, разрыв близких отношений с Карен Хорни, одной из основных фигур института), уже в то время Фромм осознал необходимость создания собственного предприятия-форума, в котором не было бы ограничительных линий для внедрения разработанных установок.

Именно поэтому Институт имени Уильяма Э. Уайта Фромм возглавил сам. Хотя это не было самоцелью, нужна была лишь более или менее универсальная крыша для содействия идентификации имени ученого. А позже, заботясь в том числе о дальнейшем распространении своих научных взглядов и харизматического влияния, Фромм двадцать пять лет прожил в Мексике, впрочем, почти беспрерывно курсируя между Мексикой и Америкой. При этом очень важное замечание по этому поводу сделал Райнер Функ: если в Мексике ученый позиционировал себя как психоаналитик и социопсихолог, то в США – как социальный критик и социальный политик. То есть он использовал для развития возможности воздействия, с одной стороны, разные статусы и, соответственно, разные аудитории, а с другой – постиндустриальное американское общество с более развитой информационной сетью воспринималось Фроммом как основная арена сражения. И с целью продвижения своих идей, и с целью «лечения» самого общества.

Окончательно проникшись убеждением о наличии у современного общества серьезной болезни, Фромм начал тщательно изучать коллективное подсознательное, пытаясь определить пути к гармонии и способности каждой личности стать плодотворной и творящей. Именно с публикаций первых книг, со смелых публичных выступлений в студенческой и преподавательской среде начались его первые шаги к успеху и признанию. Он преимущественно говорил то, что большинство коллег говорить не решалось, поскольку общественный резонанс неминуемо оставил бы отпечаток на карьере и положении. Подобно многим ученым-первооткрывателям новых направлений, Фромм использовал все возможные методы для того, чтобы стать заметным и узнаваемым, а также для того, чтобы приобщить к своему психосоциологическому учению как можно больше людей. Стоит заметить, что Фромм не собирался витать в облаках, замкнувшись в пределах собственного, созданного в воображении утопического мира, как нередко делали философы до него. А неожиданно открыв для себя Маркса – в той части, где он возвышает роль индивидуума в истории, – он тотчас использовал идеи великого коммуниста для развития собственной интерпретации психоанализа.

По всей видимости, поиски новых величин в создаваемом базисе социального психоанализа и привели Фромма к определению такого понятия, как общественный характер. Действительно, трудно переоценить значение предостережения исследователя относительно двусмысленной функции общественного характера, который при изменении условий существования общества начинает выполнять не стабилизирующую, а дезинтегрирующую и подрывающую социальную систему функцию. И поскольку, утверждает Фромм, поведение отдельного человека определяется целым рядом факторов, среди которых способ контакта с окружающим миром, приобретение вещей и отношения с людьми, социальная составляющая заметно влияет на направления потоков человеческой энергии. Именно отсюда, из формулировки общественного характера вытекает основной тезис, оставленный Фроммом в наследство нездоровому человечеству в качестве лечебной сыворотки. Изучая направленности человеческого характера в процессе социализации, Фромм сформулировал одну из наиболее опасных из непродуктивных ориентаций для будущего человечества – «рыночную ориентацию». Рыночный характер, по Фромму, предусматривает появление повсеместно «человека-товара» – на фоне отсутствия развития своих психических и духовных сил. Что ведет к потере идентичности и самоуважения, искореняет идеи творчества, свободы и продуктивности. Это одно из наиболее важных открытий Фромма, запечатленных в ряде книг и статей. Впрочем, его граница остается весьма размытой и требует особо тонкого восприятия от каждого, кто намерен стать успешным.

Ведь и сам Фромм в какой-то степени спешил представить себя как символ. А значит, и как некий, весьма ценный, хоть и духовный товар. Действительно, что касается вопросов презентации себя как исследователя и проповедника, Фромм всегда был весьма удачливым ваятелем собственного монумента. Может быть, потому, что он был прежде всего практиком, ориентированным на эмпирический опыт. Порой он даже стоически боролся за собственное формальное положение, хотя в действительности никогда не относился к нему слишком серьезно. В течение всей жизни Фромма прослеживается очень характерная черта: он всегда без колебаний оставлял в прошлом инструмент воздействия на массы, который либо начинал устаревать, либо становился сомнительным, либо переставал работать не на его имя. Так было с некоторыми наставниками, например Рабинковым. Так получилось с его собственной женой, достаточно неординарной женщиной, благодаря которой он вообще приблизился к психоанализу. Так в конце концов вышло с Институтом социальных исследований, который Фромм оставил, как только осознал, что его идея должна создать судьбоносное течение, а не послужить развитию ранее открытых направлений. Стоит признать, что, будучи совершенно равнодушным к материальным ценностям, Фромм становился изощренным умельцем, когда дело касалось создания и развития мифа о себе как о мессии для современного общества. Иначе и не могло быть: путь гения – это не только сами достижения и адаптация формулировок к сознанию современников, это еще и принудительное приобщение мира к новым догмам. Чтобы губка была пропитана влагой, недостаточно разлить воду. Искусство приобщения к себе не менее важно, чем искусство производить на свет сами идеи. И в каждом случае рождения гениальной личности и талантливого созидателя мы, тем не менее, наблюдаем развитие очень обостренного восприятия, не позволяющего победителю превратиться в общественный товар, о котором нас так настойчиво предупреждал Эрих Фромм.

Годы длительных размышлений над, казалось бы, известными истинами, произвели на свет изумительный фроммовский синтез бытия, позволивший взглянуть на мир под совершенно новым углом зрения, отличным от общепринятого по сути. Он обнаружил у современного человека ошеломляющее противоречие: потерю цели в пользу бесконечного и часто бесполезного развития средств. Фиксация этой чудовищной подмены понятий, доминирующей в современном мире, позволила Фромму утверждать, что основные проблемы современного человека коренятся в его безразличии к самому себе.

Достаточно уникальным является анализ Фроммом текстов Ветхого Завета, в котором его более всего потрясла истории о непослушании Адама и Евы. Глубокий синтез природы человеческого поведения и поиск истоков созидательной мотивации у обитателя планеты Земля навели мыслителя на, казалось бы, парадоксальную мысль: подлинное творческое начало основывается только на противостоянии большинству и отрицании окружающего и общепринятого.

Весьма интересной в жизни гениального исследователя была роль женщин. Он сам был существом глубоко социальным и не мог пребывать в одиночестве. Женитьба Фромма на Фриде Райхманн, на десять лет старшей его, казалась достаточно логичной, если принять во внимание тот факт, что он вместе с рядом друзей проходил у нее сеансы психоанализа. Будучи довольно сильной магнетической личностью, она долго оказывала вполне определенное влияние на его жизнь и восприятие мира. Но поскольку двум самобытным свободолюбивым людям ужиться весьма непросто, вряд ли вызовет недоумение их довольно скорый, через четыре года, развод. Впрочем, они остались добрыми друзьями. В основе еще одной связи – с Карен Хорни – также была профессиональная деятельность. Старше Фромма на добрых пятнадцать лет, она была психоаналитиком с именем и фактически ввела его в психоаналитический мир Америки. Исследователи небезосновательно утверждают, что «они оказывали влияние на мышление друг друга». Но после того как по настоянию самой Хорни, ее дочь прошла психоаналитическую подготовку у Фромма, их связь была прервана. Кстати, тот факт, что после разрыва с Карен Хорни Фромм принял к себе на работу ее дочь, является весьма красноречивым: появление еще одного сторонника казалось мыслителю важнее угрызений совести перед бывшей коллегой и любовницей. У Фромма были еще два брака, первый из которых был прерван смертью жены. Разумеется, это далеко не полный перечень связей Фромма, свидетельствующий о двух тенденциях. Во-первых, практически все женщины, с которыми он когда-либо был близок, были для него одновременно и подругами, и коллегами. А порой и учителями. Что еще раз говорит о том, что Фромму уникальным образом удалось в течение всей жизни пребывать в размышлении над собственной идеей или находиться в пределах сопутствующих областей. Во-вторых, женщины были социальной опорой ученого, который в связи со сменами своего статуса и отсутствием бремени какого-либо домашнего очага нуждался в сублимации понятий «уют» и «дом». Двигаясь к своей цели, путь к которой видел лишь он сам, Фромм нуждался, чтобы рядом была женщина и надежный помощник. Отчасти ради самой же цели. Пожалуй, эти факторы являются одной из определяющих слагаемых результативности мыслителя, не желавшего тратить силы на приобретение чего-либо и обладание им, что могло бы оказывать сдерживающее воздействие на его деятельность, связанную с распространением идеи. В связи с этим стоит вспомнить, что он легко преодолевал расстояния, находясь то в одном, то в другом географическом пункте, лишь с целью выступлений или проведения лекций. Фромма ничто не могло удержать на месте: когда он почувствовал необходимость жить на определенном удалении от постиндустриального американского общества, то без колебаний бросил Нью-Йорк и переехал в столицу другой страны (что в том числе было связано и с болезнью жены). Наконец, когда он ощутил желание не возвращаться в свой достаточно большой дом в предместье Мехико, он просто бросил его. Эти факты говорят о самоидентификации Фромма: он относился к времени и пространству как к категориям, призванным служить ему, а не наоборот, как подавляющее большинство других людей, обремененных тяжестью различных обстоятельств и вещей, которыми они обладают.

Вообще интересным является факт, что Фромм практически никогда не был одиноким. Но его всегда окружали лишь две категории людей: те, кто могли дать новый толчок его творчеству, и те, кто были его учениками и последователями. Он до конца реализовал жизненную формулу, высказанную одним из успешных талантов: «Отмежеваться от всего несущественного». Может быть, поэтому иногда может создаться обманчивое впечатление, будто бы Фромм, не испытывая излишнего напряжения, довольно спокойно стал маститым ученым мирового уровня, незаметно превратившись в колосса социальной психологии. Но это не так. Просто Фромм принадлежал к категории людей, которые жили в рамках своих идей. Реализация этих идей не была для него каторжным трудом – она была большей и лучшей частью его жизни.

Хотя на момент выхода в свет первого серьезного творения – книги «Бегство от свободы» – Фромм был уже автором множества статей, именно этот труд показал, что на горизонте появился еще один ученый, имя которого будет вписано в ряд великих исследователей самого близкого и самого неизведанного – природы человека. Тот факт, что Фромму в это время был уже сорок один год, среди прочего является ярким подтверждением того, сколь далек был мыслитель от дешевого стремления преуспеть, от обывательского тщеславия, от всего материального и «слишком земного» в негативном понимании этих слов. Приняв однажды облик мыслителя, Эрих Фромм уже никогда ему не изменял, и в этом, пожалуй, главный секрет его успеха – в спокойной последовательности и стойком желании найти истинную причину психосоциальных болезней современного общества. Именно это и еще непрерывная и очень сосредоточенная работа в одном направлении позволили ему оставить важное наследие потомкам и возвыситься над современниками.

Впрочем, Фромм был прежде всего существом земным и социальным и, конечно же, не избежал обычных земных склок. Поскольку он, хоть и был независим в творческих поисках, не мог быть абсолютно свободным от общества, над изменением качеств которого он так упорно работал. Хотя исключительная рациональность подходов ученого к жизни и работе позволяла ему находиться в стороне от очагов людской суеты, а те редкие случаи обыденных споров за доминирование в профессиональной сфере он решал часто нестандартным образом. Фромм не был привязан ни к месту, ни к достигнутому формальному положению, что без внутреннего напряжения позволяло ему оставлять коллективы и институты, организовывая на пустом месте новые, не менее колоссальные в научно-практическом отношении структуры. При этом примечательны его молниеносные решения, направленные преимущественно на сохранение собственного единожды избранного имиджа. Это то, о чем мыслитель действительно заботился с присущей ему тщательностью.

Фромму вполне удалось избежать того, чего он так не желал ослепленному тягой к материальным ценностям человечеству, – следования рыночной ориентации. Своей жизнью он продемонстрировал, что можно творить, добиться успеха и при этом никогда не быть товаром. Все его книги от «Бегства от свободы» (1941) и до «Иметь или быть» (1976) отрицают развитие человека как товара, презирают приоритетность его внешней оболочки и приобретенный авторитет, но в то же время вселяют веру в потенциальные силы каждого. Поэтому идея Фромма такая живая, а его успех – реален. Успех мыслителя определяется искренним желанием и способностью убедить потерявшегося в мире ложных целей маленького человека в том, что он владеет главным пакетом акций собственного счастья. Конструктивизм этой идеи вселяет в обывателя надежду, что он может и должен отыскать силы внутри себя, направив их на то, чтобы жизнь обрела реальный смысл. Такая идея, в отличие от многих, и в том числе религиозных ориентаций на помощь извне, подкупает, поскольку дает в руки человеку новое орудие борьбы и новые надежды. По всей видимости, именно рациональное зерно этой идеи, а также спокойная последовательность его взращивания Фроммом обеспечили ему неоспоримую победу в жизни.

Преимущественно новаторство Фромма и состоит в том, что он сумел обобщить все имеющиеся, но скрытые от не слишком пристального человеческого взгляда прогрессивные философские концепции, касающиеся развития личности и мотивации. Фромм дал каждому шанс родиться духовно, уже будучи рожденным физически, поэтому люди отплатили ему искренним признанием. Всю жизнь мыслитель следовал теории борьбы – он проделывал немалые усилия по поддержанию собственной физической и умственной кондиции: ежедневные физические упражнения, тренировка дыхания, концентрация внимания, тщательный самоанализ и медитация позволили ему практически до самой смерти в почти восьмидесятилетием возрасте сохранить не только трезвость мышления, но и способность убеждать молодых. Однажды ученому пришлось в возрасте семидесяти пяти лет делать экспромтом доклад перед аудиторией в 400 человек – в течение двух часов беспрерывного выступления ни он сам, ни слушатели не почувствовали усталости. Его глобальный труд «Иметь или быть» был написан в семьдесят шесть лет – когда большинство людей уже испытывает сложности не только с определением приоритетов, но и просто изложением своих мыслей. Это примеры, достойные стоика. Колоссальные, почти немыслимые творческие усилия – а за ними наибольшее эмоциональное удовлетворение, которое только может выпасть на долю человека, избравшего своим путем творчество.

По сути, то, что удалось сформулировать Эриху Фромму, является известным человечеству на каком-то подсознательном уровне. Но в силу суеты и безумного темпа, в котором пребывает мир, мало кто смеет задуматься над смыслом человеческих устремлений. Ученый, потративший жизнь на доказательства того, что существование современного человека по большей части деструктивно или как минимум непродуктивно, заставил своими обескураживающими откровениями тысячи людей сделать ревизию собственных устремлений и пересмотреть направления своей целеустремленности. Он предложил вполне четкий ответ на извечный вопрос: «Quo vadis?» – и потому стал таким понимаемым в современном обществе, которое уже вполне осознает, что в своем большинстве порочно, слабовольно и аморфно.

Нет никакого сомнения в том, что Эрих Фромм за долгие годы продвижения в мир своих гуманистических идей добился пророческого влияния. В зрелом возрасте этот гениальный аналитик отметил, что пророчество обязывает к провозглашению идей – не обязательно новых, но непременно с воплощением их в собственной жизни. Стоит признать, что жизнь Фромма поражает удивительной последовательностью, размеренностью и рациональностью, основой которой всегда было творческое начало и максимальная концентрация на главном. Он был пророком по жизни, счастливым и умиротворенным, что позволило открыть путь к новому, скрытому от большинства людей свету. И не только для себя самого, но и для многих тысяч идущих следом.

Огюст Роден

«Его словом было тело».

Современники о Родене

«Я испытал все муки бедности до пятидесяти лет», – сознался Роден в конце жизни, когда находился в зените такой необыкновенной славы, которой не дано было испытать ни одному из скульпторов от эпохи Возрождения до конца XX века.

Действительно, длительное время работая на мастеров с именем, Роден оставался в безвестности. Но презрев существующие каноны и наотрез отказавшись от подражания моде, он никогда не оставлял мысли пробиться наверх в качестве ваятеля нового типа. Возможно, именно поэтому первой выставочной работой он намеренно сделал сомнительную по смыслу скульптуру «Мужчина со сломанным носом». В этот период он еще не освободился от душевного протеста, и работа была направлена скорее на то, чтобы обратить на себя внимание неординарным подходом к творчеству, чем на попытку вызвать аплодисменты творческим замыслом. Но именно из-за необыкновенной реалистичности работы она была единодушно отвергнута критиками Салона – Роден чувствовал себя так, словно в его сердце был забит железный гвоздь. Упорно не признаваемому мастеру, шокирующему публику своей дикой откровенностью, оставалось одно – научиться искренне смеяться над критиками и презирать их оценки, основанные на посредственном восприятии скульптуры и дани преходящим течениям в искусстве. Критикующие отказывались принимать в небольшой элитный клуб способных генерировать идеи какого-то скульптора без имени и даже соответствующего образования только за то, что он яростно и настойчиво пытается навязать всему миру нечто такое, чего еще не было. И Роден снова оставался в оскорбительном статусе каменотеса. Но конечно, он не смирился с этим – вся его жизнь, все его бунтарские устремления были направлены слишком далеко ввысь, чтобы быть тотчас замеченными приземленными критиками.

Чтобы выжить и не потерять себя после первого и самого болезненного выставочного провала, Родену пришлось взвалить на себя мрачный труд подмастерья и упрятать смятенный аккорд на долгие годы глубоко внутрь своего мятежного естества. Он уже чувствовал растущую мощь своего интеллекта и так же безоглядно верил в него, но вынужденно заключив себя в замкнутое пространство чужой мастерской, занимался формовкой, тесал камни, как самый простой ремесленник, помогал ювелиру делать примитивные украшения. Конечно, он беспокоился о времени, которое неминуемо терял, вожделенная слава все еще ускользала, как проворная форель из рук рыбака-неудачника. «Я сожалею, что потерял столько времени, так как все те усилия, которые я потратил тогда, могли быть собраны для создания прекрасного шедевра. Но это мне пригодилось». Откровения мастера дают полное представление о его внутренних терзаниях и сомнениях того периода. Но как викинги, закаленные суровыми ветрами и снежными бурями Севера, из отчаянных испытаний вырос мастер исполинской художественной силы. В эти долгие годы Роден словно находился на краю бездны, балансируя и извиваясь, подобно канатоходцу под куполом цирка.

Лишь в двадцать четыре года у Родена появилась первая собственная мастерская – старая ветхая конюшня с зияющими дырами в гнилой черепице и мерзкой вечной стужей, от которой не гнулись руки. В этом забытом сыром помещении со стойким запахом гнили было одно-единственное достоинство – оно было достаточно светлым. Работая на разных предприимчивых дельцов, приблизившихся к искусству, Роден, тем не менее, продолжал учиться и творить, не только не изменяя своим принципам, но и непрерывно развивая их и превращая в целое художественное направление. Кое-что сугубо практичное он вынес и от хитрецов, извлекавших из скульптуры максимальную коммерческую выгоду. Работая у одного из таких скульпторов, Роден не только несколько поправил свое все еще незавидное финансовое положение, но и неожиданно почерпнул замечательную способность организации мастерской со значительным количеством подмастерьев. Там же он научился представлять одно и то же скульптурное решение большое количество раз, демонстрируя новые грани творчества и вытаскивая из бесконечных вариаций одной и той же идеи вполне ощутимые прибыли. Внезапно он понял, что одно лишь неподражаемое и отрешенное творчество является недостаточной составляющей успеха, а вот деловой подход к продвижению своих идей может очень заметно приблизить его к вожделенной победе над разумом критика. Роден верил, что он уже состоялся как ваятель, но ему было необходимо признание.

Чтобы сменить декорации, скульптор, для которого понятие родины было довольно расплывчатым, переехал в Бельгию. Важным штрихом отъезда можно считать тот факт, что его отец и возлюбленная с сыном вели настоящую борьбу за выживание. Была ли это попытка поправить общее финансовое положение за границей или доминирующим чувством Родена все-таки было движение к творческому успеху, сказать трудно. Скорее всего, последнее. Ибо к тридцати годам для Родена не существовало ничего серьезнее творческих побед. Он без сожаления бросил привычный мир, где превратился в невоспринятый художественным миром консервант, и снова начал все с чистого листа. Шесть лет бешеной борьбы за свое место в искусстве служат непредвзятым подтверждением того, что Роден в своих поисках превратился в маниакального волхва от искусства. Оттачивая мастерство, он закалял дух, одновременно делая искусство неприступным бастионом для карающего голоса критики.

Чудесные замыслы пришли вовсе не по наитию: самый великолепный из них – «Врата ада» – Роден выносил в течение нескольких лет, вместе с неразлучным творением Данте в кармане. Он продолжал непрерывно и страстно учиться, сменив полотна и скульптуры Лувра на картины Рубенса. Его жажда к серьезным книгам ничуть не притупилась. В водовороте неуемного поиска он заставил себя забыть обо всем: о женщине, родившей ему сына, об отце, о желании достатка…

Искусствоведы и биографы мастера утверждают, что творческая биография Огюста Родена начинает отсчет лишь в тридцать один год: его брюссельская выставка убедила посетителей, что плодовитый автор работ – уже давно не каменотес, а состоявшийся мастер, обладающий на редкость тонким пониманием скрытых оттенков человеческой души. Чтобы двигаться дальше, Роден осознанно посетил Италию – с одной-единственной целью: детально изучить работы великих мастеров, среди которых наибольшим авторитетом для него был Микеланджело. Он видел в работах мастера эпохи Возрождения динамику жизни, которой так недоставало современникам. Ему хотелось влить жизнь в мраморные и бронзовые фигуры, и знания порождали одуряющий энтузиазм. Отысканные до изумления оживляющие штрихи в работах давно ушедших мастеров он намеревался лучше воспроизвести новыми технологическими способами, чтобы продемонстрировать миру порывы души, заключенные в скульптуре.

Скандалы сопровождали почти весь творческий путь Родена, вплоть до тех времен, когда он стал непререкаемым авторитетом в мире искусства. Можно изумляться, но в их основе лежит сногсшибательный реализм работ скульптора. «Мужчина со сломанным носом» не замечен из-за слишком правдивого изображения детали, «Бронзовый век» – пленительно живое изображение с океанической энергетикой – был настолько близок к реальному человеку, что вызвал резонансные обвинения в снятии слепков с живой модели. «Бальзак» показался слишком очеловеченным, в то время как от Родена ожидали не проникновения в образ, а какой-то неземной героической фантазии. «Мужчина со сломанным носом» показал, как Роден оригинален в интерпретации лица. «Бронзовый век» доказал его безраздельную власть над телом», – заметил знаменитый немецкий поэт Райнер Мария Рильке, который некоторое время был у мастера секретарем и тайным лоббистом его идей. Роден платил людям нетерпимостью к ним. Много позже скульптор поссорился и расстался даже с таким преданным другом, как Рильке.

Возвратившись в Париж, Роден немедленно ввязался в борьбу за признание. Создавая множество новых работ, скульптор стремился не остаться незамеченным для общественной жизни. Хотя средства обеспечения существования еще долго оставались актуальным вопросом для скульптора, его мозг был всецело занят поиском таких творческих парадигм, которые не могли не врезаться в сознание. И если скандалы вокруг его произведений ранили самолюбие ваятеля, то они принесли с собой и потрясающую известность. Возня репортеров и рассуждения искусствоведов, может быть, оказались наилучшей визитной карточкой мастера. И хотя Родену еще долго не удавалось добиться заказов муниципальных властей на создание различных памятников, постепенно он становился все более узнаваемым в столице мира.

Но даже приобретение для музея в Люксембурге двух работ Родена, в числе которых скандальный «Бронзовый век», было ничем по сравнению с получением крупного государственного заказа для Музея декоративного искусства. Мастер превзошел самого себя, ибо совершенно не понятно, как проклинаемому критиками скульптору удалось получить не просто масштабный заказ, а предложение, которое позволило воплотить в жизнь много лет вынашиваемую творческую идею. Скорее всего, главную роль сыграли именно две приобретенные работы – самобытность и оригинальность их была не просто очевидной, а проникающей глубоко в сознание каждого, кто пытался хотя бы быть честным по отношению к автору и внимательным по отношению к самому произведению. Несколько авторитетных скульпторов к тому времени признали исключительную значительность работ Родена. И похоже, интерпретация Роденом нового создаваемого произведения оказалась убедительной для чиновника, которого мастер заставил поверить в себя. Роден понимал, что задуманные им «Врата ада» могут стать одной из главных вех в творческой жизни: фантазия творца должна иметь больше духовной силы и энергии, нежели интерпретируемое произведение Данте. Как всегда, мастер пытался решить несколько задач одновременно. Кроме вожделенной творческой жажды дать жизнь давно вынашиваемому замыслу Роден горел еще и желанием доказать критикам, что он способен без слепков идеально отобразить в скульптуре любой порыв человеческой души. Поэтому в новом произведении должно было присутствовать потрясающее количество фигур. В принципе, мастер вышел далеко за пределы творения Данте. Действительно, такой скульптуры в мире еще не было, но его нисколько не пугали титанические масштабы задуманного. «Врата ада» на самом деле должны были оказаться вратами на олимп мастеров искусства для самого Родена.

Расширяя собственное творческое влияние, Роден все больше демонстрировал деловой подход в продвижении своих идей в мир. По всей видимости, он занимался этим целенаправленно. Такой подход помог ему получить статус гораздо более высокий, чем мог иметь человек, ориентированный исключительно на творчество. Долгие годы нищеты научили ваятеля управлять собственным успехом. Со временем ему удалось превратить свою мастерскую в настоящее предприятие. Он становился похожим на Рафаэля, когда, вдыхая в скульптуру свою энергию, свой замысел и свою силу, максимально использовал труд помощников на второстепенных работах.

Примечательно, что при этом мастер сознательно избегал привлекать к работе в мастерской людей, напрочь лишенных таланта. Напротив, он старался иметь помощниками людей ярких, явно выделяющихся из общей массы собственным видением искусства. Хотя с приходом славы Роден и создавал бюсты богатых американцев, а к началу XX века (к шестидесятилетнему возрасту самого скульптора) в мастерской Родена работало около пятидесяти подмастерьев, мэтр придавал слишком мало значения собственным появлениям в свете, получаемым наградам типа ордена Почетного легиона и другим броским бутафорским атрибутам. Как свидетельствовали близко знавшие его люди, с годами он все больше предпочитал одиночество бессмысленному общению с посредственными людьми. Роден всегда оставался малообщительным и даже одиноким человеком, закрытым для большинства обывателей. Он слишком ценил время, чтобы разбрасываться минутами. Словно хотел наверстать ушедшее время в долгом пути становления и поиске признания.

Зато он не брезговал применять психологические законы для создания своей творческой харизмы. Роден хорошо понимал, что взявшись за скульптуры известных людей, можно использовать их имидж для создания своего. Отсюда появление скульптур Гюго, Бальзака и еще целого ряда знаменитостей. И еще одна хитрость, может быть, берущая начало там, где зарождаются самые искренние потребности и желания: Роден сумел снискать расположение литературного мира своей эпохи. Хотя это не была игра в одни ворота: скульптор нередко черпал творческие силы среди знаменитых писателей, пытаясь проникнуть в психологическую глубину их образов.

У каждого гения свои творческие секреты. Что касается Огюста Родена, несомненным признаком его таланта является развитая способность проникать в душу своих героев. Роден не мог просто создавать фигуры, он стремился увидеть в них человеческое, выразить в камне или металле мимолетные порывы и преходящие желания, поймать неповторимое мгновение, запечатленное в движении, позе, жесте… Ваятель передавал произведениям часть своей всепоглощающей внутренней энергии. Роден ставил перед собой задачу выразить скульптурой позицию мастера, бросающего вызов: он долго продумывал каждую деталь творения, прежде чем взяться за ее исполнение. Каждое застигнутое врасплох движение, запечатленное ваятелем, как адресованный будущим поколениям конверт, должно было содержать послание всему миру. Именно такое ассоциативное восприятие собственной роли дает любому ремесленнику перспективу вырасти до гения – творец никогда не рассматривает себя как часть общества, он, противопоставляя себя всему человечеству, всегда смотрит на мир со стороны. А вектор его основных усилий всегда направлен на достижение максимального влияния на мир. Роден для решения этой задачи научился вживаться в роль, проникая в глубины человеческой психики и передавая самые потаенные мысли и чувства.

Но так же верно, что он был великим тружеником: некоторые образы он вынашивал целыми годами, подключая воображение и знания. Рильке свидетельствовал, что, задумав образ Бальзака, Роден прожил с этой идеей не один год, а для лучшего понимания своего героя он даже посетил родину писателя и изучал его письма. Такой детальный психофизический анализ при создании произведений говорит о намерении Родена тесно связать внутренний мир своих героев с их внешними формами – он, понимая эту взаимосвязь, считал своим долгом передать некую энергетическую силу последующим поколениям.

Мастер не опасался стать в оппозицию общественному мнению. Напротив, он, похоже, считал, что жесткое противостояние скорее послужит приобщению мира к собственной точке зрения. Почти все шедевры Родена создавались в оппозиции, но затем признавались. Наиболее ярким примером стали «Граждане голода Кале», в скорбные фигуры которых он втиснул чисто человеческие переживания: смятение и боль – то, что отказывались признать оскорбленные обескураживающей простотой заказчики. Они ожидали увидеть бесчувственный и возвеличенный героизм своих сограждан, но были изумлены, столкнувшись с ликом Правды. Роден бросил вызов и победил. Просто он знал: великие творцы не подстраиваются под мир, они преобразовывают его. Рильке, описывая работу Родена над скульптурой Бальзака, настаивает на применении мастером приемов визуализации, представления образа создаваемого героя. Похоже, именно так и рождались роденовские шедевры. Но создание Бальзака проясняет еще одну сторону творчества этого человека: Роден, после того как появление скульптуры вызвало настоящий скандал, забрал ее, объявив, что останется ее единственным обладателем. Как истинному творцу, ему не нужны были аплодисменты толпы. Родену было достаточно знать, что он творит, незримо соприкасаясь с вечностью и приближаясь к непостижимому – сути человеческого бытия. Это вселяло больше уверенности, чем ободрения живущих рядом с ним. Мэтр осознавал, что, бросая вызов поколению, он тем самым ставит себя над ним. Он ввязался в борьбу с вечностью, и следующим шагом было распространение собственного интеллектуального влияния за пределы времени.

Действительно, как метко заметил Рильке, «слава – не что иное, как скопление кривотолков, образовавшихся вокруг нового имени». Но, если честно, говоря о славе Родена, нельзя не заметить, что он лично приложил осознанные очень заметные усилия для распространения славы по миру. Причем это вовсе не хаотичные случайные поступки, а выстроенная в целенаправленную, четко продуманную систему цепь активных действий. И если любой художник или скульптор стремится организовать как можно больше выставок, а политик и государственный деятель – публичных мероприятий, то система Родена носила более тонкий и вместе с тем более глобальный и агрессивный характер.

Во-первых, он начал организовывать продажи выставленных работ, что поначалу было крайне рискованно не только финансово. Провал такого предприятия мог бы серьезно подпортить имидж мастера. И наоборот, успех продаж оказался важен, и не столько вырученными деньгами, сколько распространением влияния роденовского направления в искусстве, так как многие работы покупали различные музеи всей планеты. Появились новые заказы на выставки.

Во-вторых, чтобы избежать чужих интерпретаций своего творчества, а заодно и запечатлеть для потомков результаты ежедневного кропотливого труда, мастер решил использовать дополнительную возможность для изложения информации о себе. С этой целью Роден написал ряд теоретических трактатов о скульптуре, которые, безусловно, в конечном счете посвятил себе самому и своему творческому поиску. В них он, прежде всего, развил идею своего направления в скульптуре, чем, кроме прочего, обеспечил появление последователей своей школы.

В третьих, мастер, заставив служить себе новые фототехнологии, создал гигантскую фотогалерею собственных скульптурных работ. Исследователи роденовского творчества подчеркивали, что небывалая по размеру коллекция из более чем семи тысяч фотографий немало способствовала распространению влияния мастера и росту его успеха. Он был одним из первых, кто сумел соединить коммерческую и идеологическую составляющие творчества: сбывая за мизерную цену фотокопии своих работ, Роден добился невероятного по широте распространения творческих идей. Как тяжеловесные корни величественного дуба, они всей мощью укрепились на скрижалях истории. Фотографии не только послужили документальным подспорьем журналистам, с которыми сотрудничал скульптор, но и превратились в хронологические свидетельства колоритного творческого пути этого великана от скульптуры.

Наконец, в четвертых, он решился на крайне необычный, почти экстремальный для творца шаг: знаменитый скульптор объявил о готовности передать все произведения государству в обмен на разрешение создать Музей Родена в отеле «Бирон» в центре Парижа. Для человека, прожившего первые пятьдесят лет своей жизни в крайней нужде и бедности, с приходом славы материальное становится ничем в сравнении с возможностью увековечить свое имя. И Роден сумел это сделать, получив роскошное двухэтажное здание с прилегающей территорией с помощью единомышленников и людей, поддерживающих его. Хотя старость уже навалилась на мастера непреодолимой тяжестью, он успел привести в исполнение свой, возможно, самый главный творческий замысел.

Творческая свобода и очарование женщины – это то, что бесконечно ценил скульптор. Роден много внимания уделял женщинам: они всегда зажигали в мастере неугасимый огонь творчества. Роден любил женщин и не скрывал этого. Его языком было тело, и тело женщины было так же остро необходимо ему, как глина, из которой он лепил свои ослепительные фигуры. Лишь одна из них – непритязательная и удивительно терпеливая Роза Бере – оставалась с ним на протяжении всей жизни. Она подкупила Родена своей мужественностью, преданностью и интуитивным пониманием своей женской роли; она единственная безропотно прошла с мэтром путь от холодной и мрачной первой мастерской до музейного благоговения перед величием ваятеля. Поддавшись настоянию друзей, Роден сочетался с Розой Бере законным браком лишь за месяц до смерти своей спутницы и за девять месяцев до собственной кончины в возрасте неполных семидесяти семи лет.

На сложном жизненном пути было еще множество других женщин, которые вдохновляли, оставляли неизгладимый след в его жизни или просто сопровождали творца. Это не было банальной изменой. Бесконечно ценя свою свободу, но почти не щадя чувства находящихся рядом, Роден все же был честен по отношению к своим возлюбленным. Он сохранил непредвзятость, высокий такт и уважение по отношению к каждой; он, пожалуй, дал им больше, чем взял сам. Так было, к примеру, с Камиллой Клодель, которая сама стала известным скульптором под влиянием идей Родена.

Все было прозрачно, как сама жизнь. Роден не мог жить без близости со многими женщинами – полигамный мир его обыденной жизни гордиевыми петлями переплетался с необыкновенной широтой творческих исканий. Ему нужны были потрясения и вечное ощущение влюбленности, и он, ни на кого не оглядываясь, поступал так, чтобы обыденная жизнь способствовала гармонии в творчестве.

Творческим исканиям было посвящено все в его несколько отрешенной и слишком целеустремленной для обычного человека жизни. Но благодаря собственным ухищрениям и титанической работоспособности ему повезло: его творчество не осталось вещью в себе, оно принесло в мир осознание новой красоты, а самому мастеру позволило познать радость преобразователя, ощутить себя маленькой, но олицетворенной частью великого космоса, к которому он так неуклонно стремился.

Брюс Ли

«Важно не количество ежедневной работы, важно ее ежедневное уменьшение – отмежуйся от всего несущественного».

Брюс Ли

Брюс, подобно другим победителям, поднявшимся к вершинам успеха, принадлежал к категории людей, отчетливо осознающих, что в жизни им на кого рассчитывать, кроме как на свои собственные силы. Именно эта внешняя незащищенность от жестких условий игры, выставляемых жизнью, и вырабатывала иммунитет к промежуточным поражениям и неудачам, которые люди такого покроя всегда считают временными. Борьба для них с самого начала становится обычной азартной игрой, а их заоблачные устремления тем выше и желание победить тем острее, чем яростнее их бросает Жизнь. Остервенелость их стремления победить исчезает лишь со смертью. Те, кто получили в наследство капиталы, дело отцов и легко взобрались на первые ступени благодаря мощной поддержке, редко способны продолжать борьбу, когда выступают первые капли пота и крови, когда требуется собрать воедино всю гибкость характера, изощренность ума и стойкость духа для того, чтобы выдержать немыслимое, порой нечеловеческое напряжение. Тогда-то благополучные «успешные» люди отступают, а на сужающейся тропе остаются лишь те, кто каждый шаг неизменно берет с боем и кто готов умереть, но не уступить даже сантиметра на пути к триумфу. Именно к такой породе принадлежал Брюс Ли – боец, философ и экспериментатор, раздвинувший представления человечества о действительных возможностях личности.

«Да, это верно, твое будущее зависит от того, насколько усердно ты занимался. Сейчас я завишу только от самого себя с того самого дня, как только ступил на землю этой страны. Я не трачу денег моего отца. Теперь подрабатываю официантом после занятий в школе. Скажу тебе, это не просто, старик! У меня полная запарка!» Такие слова из письма Брюса своему другу приводит его биограф Брюс Томас. Еще долгое время письма Брюса Ли будут лаконичны, неуклюжи и исполнены ожесточенности. Но всегда в них присутствовал неукротимый дух сильного человека, который искренне верит в себя, в свое замечательное искусство и правильность избранного пути. Внутри Брюса постепенно поселилась идея. Он осознал, что то, чем он обладает, находится далеко за гранью возможного не только для среднего человека Запада, но и для большинства мастеров боевых искусств на далекой родине, и это привело его к убеждению, что продемонстрировав свои впечатляющие способности, он наверняка сумеет добраться до кинематографа – системы, которая сможет стать посредником между ним и окружающим миром.

С тех пор как Брюс начал прорубывать собственную тропу к известности в американских дебрях, он понял, что без образования ему не обойтись. В его мозгу произошла настоящая революция: он проявил такую изумительную организованность в учебе, что не только хорошо закончил школу, но и сумел попасть в университет. Там он немедленно начал посещать, кроме курсов языков и борьбы, еще и лекции по психологии, китайской философии, театральному искусству и даже риторике. Это, безусловно, говорит о крайне жесткой внутренней ориентации и твердом решении получить все необходимые для будущего дела знания.

Несмотря на сногсшибательные объемы умственной нагрузки, Брюс продолжал оттачивать свое боевое искусство, порой глядя по-новому на многие вещи, которые он ранее постигал лишь интуитивно и закреплял практическим опытом. Теперь же он, напротив, стал уклоняться от каких-либо конфликтов и вступал в драку только в исключительном случае. Часами он работал над скоростью, а некоторые удары повторял по несколько тысяч раз! Он дошел до того, что отрабатывал равновесие даже тогда, когда надевал брюки или ботинки, а находясь в покое, сидя, стоя или лежа, часто представлял атакующего его противника и разрабатывал экономные и эффективные контратаки. Это были плоды маниакальной одержимости. Для Брюса Ли не существовало ничего более важного, чем его цель. Но если ранее он все же больше занимался физическим развитием, то теперь, посвящая часы глубоким размышлением, он совершенствовал такие составляющие виртуозности воина, как психологическая подготовка и философия боя.

Кто хочет выделиться из толпы, должен любыми путями стремиться достичь своей цели, считал Брюс Ли и практически всегда следовал такой теории. Немалое внимание он уделял собственному имиджу, например, всегда исключительно одевался и играл на публике терпеливо-учтивую роль, ни за что не позволяя себе взрываться.

Однажды, решив, что пора действовать, Брюс вышел на публику и продемонстрировал на городской сцене свое искусство. Его дебют произвел такое неожиданное феерическое впечатление, что вскоре к Брюсу начали обращаться с просьбами научить этому уникальному ремеслу. Очевидцы были потрясены зрелищем, когда отнюдь не богатырских размеров китайский парень задорно и грациозно играл с агрессивными гигантами. Он показал обывателям хаотического мира больших городов, что можно владеть энергией. Для просвещенной Америки это оказалось открытием с острым привкусом. Прошло еще немного времени, на протяжении которого Брюс продолжал демонстрировать свои достижения, и он не только приобрел широкую известность в бойцовской среде, но и обзавелся группой почитателей, с которыми продолжал заниматься кунг-фу уже как учитель. Со временем в маленькой школе Брюса Ли прошли обучение многие мастера, чемпионы США и мира по каратэ. И все же мало кто ясно представлял, куда направлено стремление этого неистового человека, для которого никогда не существовало пределов в совершенствовании.

Действительно, через некоторое время Брюс Ли начал понимать, что вышел за известные пределы всех классических боевых философией. Изучив и узнав большинство стилей и школ мировых единоборств, он пришел к выводу, что брать на вооружение можно лишь практические, эффективные для настоящего боя приемы, наиболее экономные с точки зрения энергетических затрат и приносящие наилучший результат. Он самостоятельно разработал или довел до совершенства не одну сотню приемов. Вплотную подойдя к созданию собственной философии, Брюс все более помышлял раздвинуть существующие границы человеческих возможностей в этой области. Он искренне проникся идеей древних учений китайских мудрецов о том, что невозможно достигнуть неуязвимости тела без развития духа. Вскоре исследователь записал в дневнике: «Если хотят понять истину в боевых искусствах, чтобы благодаря этому ясно понимать противника, то нужно забыть представления об определенных стилевых направлениях или школах, предрассудках, привычках и антипатиях. Тогда не будет никакого духовного конфликта с самим собой и тогда можно прийти к покою».

Брюс Ли становился все более философом и открывателем нового направления, нежели просто бойцом. В какой-то степени ему удалось адаптировать оторванные от жизни и потому ограниченные классические формы борьбы к современной и действенной форме владения собой. Он начал постепенно приспосабливать боевое искусство к стилю жизни стандартного человека – обитателя каменных джунглей постиндустриального государства. Но если Брюс уже был готов говорить, то мир еще не был готов его слушать. Ему нужен был новый статус, новая степень известности и новая форма власти над человеческим сознанием, чтобы донести до него силу и обворожительность обладания энергией. Достигнув фантастической виртуозности, он публично заявил о несовершенстве традиционных философских школ, что звучало целостно в общем контексте действий Брюса по привлечению внимания к себе и собственной концепции боевых единоборств.

Если бы он не действовал так активно по части продажи собственных возможностей, то никогда бы не сумел убедить снимать себя в Америке, принимая во внимание такие негативные нюансы, как акцент и принадлежность к китайской национальности. Брюс знал, что для достижения этой сладострастной цели он должен быть на целый порядок лучше своих потенциальных конкурентов в борьбе за признание продюсеров и режиссеров. Не позволяя себе ни секунды расслабления и не останавливаясь даже на миг, он осуществил глубокий, детальный анализ сотен книг, десятков фильмов, постоянно практикуясь и долгие часы размышляя над тем, как реализовать свой фантастический замысел. Из жизни мыслителя-спортсмена сознательно было исключено практически все, что он считал не существенным для движения вперед. Лишь семье было отведено определенное место в его жизни, но, правда, не настолько большое, чтобы можно было сказать, что он живет для семьи.

Все, что предпринимал Брюс, было слишком далеко от примитивной цели получить деньги, даже тогда, когда он в них сильно нуждался. Философия борьбы и высший, скрытый от обывателей смысл человеческого существования всегда были первопричиной его начинаний с тех пор, когда он серьезно начал заниматься боевыми искусствами. Брюс был уверен, что то, что он готов сказать миру, будет поучительно и важно для человечества. Задолго до того, как он воспользовался случаем сняться в кино, Брюс был готов представить новую и весьма оригинальную систему ценностей, и было бы величайшей ошибкой утверждать, что эта новая философия касалась лишь способа ведения боя. Как человек, преодолевший границы классического искусства единоборства, Брюс Ли был готов внести свое собственное слово в историю управления энергетическими силами, обитающими внутри человека, и рождение своего стиля борьбы «Джиг Кун До» было, с одной стороны, подтверждением того, что он поднялся над идеалом классического бойца, а с другой – свидетельствовало о том, что появилось новое, не уступающее предшествующим учение о возможностях человеческого духа.

Ради торжества реального мастерства Брюс разрушил традиционные таинственные догмы и убедил прагматичных современников, что бой – это гораздо больше, чем драка, а физическое совершенство возможно лишь при обладании необходимыми для этого знаниями. Другими словами, одно начинание обусловило последующие, один серьезный шаг открыл дорогу последующим: желание победить однажды привело его к решению освоить мастерство боя. Овладев же этим мастерством и поднявшись над собственным идеалом, Брюс открыл тайны высшего управления духом и наконец убедился, что ничего подобного окружающий его мир, зараженный безволием и равнодушием, не имеет. Это и подтолкнуло Брюса Ли добиться исключительных для себя условий – использовать кинематограф как трибуну для объяснения достижения человеком фантастических возможностей. Такого не удавалось никому до него. И вряд ли кто-либо из появившихся актеров-бойцов сумел сказать о философии боя столько же, сколько Брюс Ли, хотя многие из его последователей снимались намного больше.

Действительно, кинематограф был единственной возможностью для Брюса Ли ознакомить мир с собственным мировоззрением и просто актерская роль никогда бы не удовлетворила его. Пробиваясь в мир кино, он едва ли не каждый день прилагал немыслимо смелые усилия для привлечения внимания к себе: Брюс становился учителем писателей и продюсеров, он вынужденно принимал вызовы именитых и безымянных бойцов только для того, чтобы утвердить собственную непобедимость и, наконец, он предлагал себя как киноактера везде, где только мог. Его мастерство было очень велико, и неудивительно, что он сумел добиться своего: первой пробой, которую заметили, стал «Зеленый шершень», где он постарался продемонстрировать свои необыкновенные качества виртуоза.

Брюс всегда отдавал всего себя тому делу, которым занимался, будь то танцы, кунг-фу или съемки фильма. Его мозг был настроен на необычайно активную, фатально одержимую и непонятную окружающим деятельность, внутреннее программирование не предусматривало покоя или отдыха, и не случайно результатом такой маниакальной ориентации на работу стала ранняя травма позвоночника. Какое-то время Брюс не мог не только совершенствовать свое мастерство бойца, но и вообще двигаться. И все же ему удалось преодолеть и такое испытание, которое обрушилось на совершенно здоровый организм еще до достижения тридцатилетнего возраста. В борьбе с болезнью он еще раз доказал, что самой главной победой любого индивида является умение обуздать собственные слабости, преодолеть подавленность и депрессию. Даже будучи какое-то время практически прикованным к постели, он действовал: сделал записи о своих исследованиях боевых искусств, запечатлел на бумаге умопомрачительное количество приемов и их описаний – короче говоря, выражаясь языком Дейла Карнеги, превратил кислый лимон в сладкий лимонад. Биографы Ли упоминают его борьбу на психологическом уровне: он записывал негативные мысли, потом комкал листы бумаги и сжигал их. Он еще более часто, чем когда-либо, применял позитивные утверждения, беспрестанно внушая себе, что будет великим актером и непревзойденным мастером. Он не мог не победить, имея в голове такие жесткие волевые установки…

Когда Брюс наконец сумел получить первую роль в фильме о боевых искусствах в Гонконге, он трудился на съемках с таким самоотречением, что порой вызывал не просто удивление, а недоумение окружающих. Но они не могли понять этого человека, так как жили сегодняшним днем, Брюс же заставлял себя жить в двух измерениях – в сегодняшнем и в будущем. Две картины – «Большой босс» и «Кулак ярости» – были лишь заявкой, притязаниями на большее, намеком на то, что он не просто актер, а философ, жаждущий показать в фильмах, что философия боя – это философия самой жизни. Жестокая, но справедливая, она призывала заглянуть внутрь себя – в этом заключалось главное стремление исследователя Брюса Ли.

Он внезапно стал национальным героем, и его имя отныне было на устах у целого народа. Но даже это не могло принести ему удовлетворения, и высокомерие и непринятие внутреннего мира обывателя, в чем часто обвиняли мастера Ли, было лишь его реакцией на бесцельность и безыдейность потонувшего в противоречиях уродливых форм бутафорского блеска роскоши и потрясающей нищеты современного мира. Брюс мечтал преобразовать мир вокруг себя и потому взял на вооружение кинематограф – наиболее действенное средство XX века, чтобы донести свои идеи современникам. Будучи неисправимым эгоистом, готовым совершенствовать собственную личность до бесконечности, он в то же время доводил себя на съемках до полного изнеможения лишь для того, чтобы дать понять, что его нельзя воспринимать просто как бойца и авторитетного знатока единоборств. Он пытался заставить окружающих воспринимать себя как человека, постигшего глубину человеческой природы и готового передать знания об этом другим.

Брюс Ли создал себя от начала до конца: от убогих и небезопасных кварталов Гонконга и до звездного часа великого кинобойца. Ни единого протеже в течение всей короткой, но невыразимо яркой жизни. Высшая мотивация и необыкновенная смелость решений, фантастическая энергия титана и одухотворенность, свойственная лишь редким мыслителям, сотворили ему репутацию чувствительного самобытного героя. Брюс всегда обитал на свободе и ненавидел любую форму подчинения. Он достиг поставленных перед собой целей в короткий срок, не подстраиваясь под мир, а заставив мир принять его таким, каков он есть. При том, что сам он иногда определял интеллект как «способность личности успешно приспосабливаться к своему окружению или приспособлять окружение к своим нуждам». Чаще всего он руководствовался в жизни именно последней частью высказывания.

Кстати, мастер Ли не избегал и использования возможностей влить свое новое мышление через средства массовой коммуникации и принимал участие во многочисленных интервью и шоу. Несмотря на частое коверкание прессой смысла того, что он хотел донести, он терпеливо писал статьи и отвечал на многочисленные вопросы. Конечно, для высокого честолюбия Брюса Ли было важно, чтобы его имя звучало на устах почитателей, но все же рискуем предположить, что наиболее важным в общении с прессой являлись дополнительные возможности объяснить свое понимание природы человека и свою философию. Насколько серьезно он подходил к каждому новому шагу, свидетельствует тот факт, что при подготовке к съемкам фильма он специально прочитал десяток книг о кинопроизводстве. Это говорит о попытке тотального контроля над всеми сферами деятельности, в которых он участвовал, – тоже одна из черт победителей. Брюс хотел писать сценарий, быть режиссером и играть главную роль одновременно. Маниакальная страсть жить!

Его невероятные усилия имели еще одну причину – Брюс не желал считаться с мнением кого-либо. Он был единицей и жаждал жить так, как считал нужным. Это было чрезвычайно тяжело для звезды. Но Брюс Ли всегда оставался самим собой, чего бы это ему ни стоило. Взрывной, совершенно неожиданный успех совершенно не изменил его; напротив, он стал еще мнительнее и совершенно забыл об отдыхе. Психическое напряжение достигло такого накала, что Брюс пристрастился к легким наркотическим веществам, чтобы хоть как-то расслабляться. Но наркотики и внебрачная связь не выбили почву из-под ног. Иногда он работал ночи напролет, и это еще раз говорит его нездоровой страсти к реализации идеи, о его жажде объять необъятное. Возможно, он уничтожил себя невероятными нагрузками, как это утверждают некоторые из его биографов. А может быть, это был результат плохо контролируемого употребления наркотиков. В любом случае, он уничтожил себя сам. Так же решительно, как и создал… Не пытаясь найти истиной причины смерти «самого здорового человека в мире» в возрасте тридцати двух лет, заметим, что он никогда не верил в удачу и сам создавал ее. Он писал для себя сценарии, был актером, режиссером и постановщиком одновременно.

Он работал действительно в безумном, нечеловеческом темпе, словно чувствовал, что может чего-то не успеть. И при этом не то чтобы игнорировал – не воспринимал славу, деньги и все остальные декорации малозначащей светской жизни. Брюс жил по своим собственным принципам, и его мозг был ориентирован на победу при любом раскладе сражения – и как истинный воин он готов был потерять все и даже умереть в любой момент. Независимость и свобода безумного, непоколебимого и одержимого мозга, помноженные на бесконечные часы изнурительной работы над собой, сделали из дерзкого драчливого юноши, мыслителя и философа, создателя нового направления в искусстве боя и искусстве достижения успеха.

Карл Маркс

«Сомнительная слава преследовала его повсюду».

Френсис Уин, автор книги «Карл Маркс»

«Как Дарвин открыл закон эволюции человеческой природы, так Маркс открыл закон эволюции человеческой истории».

Фридрих Энгельс, из речи на похоронах Карла Маркса

На первый взгляд может показаться, что Маркс в течение длительного периода жизни не выстраивал собственной стратегии, так же как и не имел ясного представления о том, чему он должен посвятить свою жизнь. На самом деле его стремление к необъятной власти находило выражение в параллельном претворении в жизнь двух колоссальных по масштабу намерений.

Первое заключалось в том, чтобы во что бы то ни стало завладеть безраздельным вниманием политиков и специалистов в близких к политике областях. Прежде всего, вырастая в их глазах как крупный теоретик и неординарный мыслитель, Карл Маркс намеревался распространить свое влияние на широкие слои общества. Неотъемлемым механизмом внедрения марксовских утверждений в сознание обывателя должна была служить журналистика. И действительно, она с собачьей верностью работала на Маркса даже тогда, когда он уже вырос в своих аналитических изысканиях до уровня титана. Однажды освоив это ремесло, Маркс постоянно пользовался средствами массовой информации как промежуточным звеном в искусно отлаженном цикле продвижения своих идей. Он стремился к тому, чтобы манипулировать сознанием наиболее развитой части общества – интеллектуалов, которые должны были продвигать его идеи дальше в глубь общества. Правда, стоит заметить, что Маркс не преувеличивал мощи газет, отдавая предпочтение глобальным работам, призванным отвечать на ряд ключевых вопросов. Когда сотрудничество с газетами становилось обременительным, он просил подключиться к написанию статей Фридриха Энгельса. Исследователи утверждают, что значительная часть подписанных Марксом газетных материалов была написана именно его соратником и ближайшим другом, который жертвовал частью своего авторитета в пользу непревзойденного стратега.

Вторая часть избранной стратегии заключалась в том, чтобы практически внедрять разработанные идеи при непосредственном контакте с тщательно отобранными из людской массы посредниками. Но часто она оказывалась для Маркса малопригодной. Чрезвычайно тяжелый в общении, беспощадный критик всего, что не совпадало с его мнением, а порой и просто редкий нахал в будничной жизни, он, как оказалось, просто не выносил людей. Порой Марксу просто доставляло удовольствие уничтожать их своим мощным крупнокалиберным интеллектом, что почти неминуемо приводило к разрыву навеки. Поэтому первые попытки возглавить и эффективно управлять Организацией оказались если не тщетными, то малоэффективными. Хотя нет сомнения и в том, что Союз коммунистов сыграл в жизни разработчика революций уникальную роль. Сформулировав для своей Организации глобальную цель в виде «свержения буржуазии» и установления «власти пролетариата», Маркс пытался руководить ею преимущественно дистанционно, рассылая директивы в лучшем случае с Энгельсом. Он был слишком замкнут и слишком практичен одновременно. Тратя же поневоле уйму времени на решение административно-организационных проблем, он слишком скоро осознал, что такие темпы преградят путь быстрому появлению и проникновению в общество его глобальных аналитических исследований. Работа с людской массой оказалась крайне неблагодарной: Маркс погряз, кроме всего прочего, в судовых процессах и внутренних разборках, не приносивших ничего, кроме разочарований и опустошенности.

Главным, что он вынес из первого периода работы с Организацией, стал «Манифест коммунистической партии». Это лаконичное и в то же время чрезвычайно емкое программное изложение действий Организации оказалось монументом Марксу и Энгельсу, поскольку в один момент вывел их в ранг основоположников-теоретиков развивающегося движения. «Манифест» вышел за двумя подписями, хотя его написал один Маркс, поступивший довольно расчетливо, потому что не только навсегда втянул друга в свое Дело, но и фактически обязал помогать ему в течение всей оставшейся жизни.

На этот период жизни Маркс определился, четко решив для себя, что наиболее выигрышной деятельностью будут теоретические исследования, анализ и генерирование идей. После «Манифеста» он понял, что этот путь гораздо более эффективный и более приемлемый для его природы. Лучше за пультом управлять человеческими умами, завладевая ими постепенно и безраздельно, чем пытаться строить неуклюжие массы на баррикадах. Если верить историку Кирку Уиллису, к тридцати двум годам Маркс совершенно отказался от формирования живых последователей своих идей в среде пролетариата, зато совершенно точно сформулировал для себя усовершенствованный план действий – «интеллектуальный разгром классической политэкономии». Другими словами, Маркс оказался способным самокритично и непредвзято оценить свою предыдущую деятельность и быстро скорректировать свой жизненный курс, сформировав новую стратегию реализации идей. Он решил сделать из себя великого пророка, предсказателя грандиозных потрясений общества и изменений существующего миропорядка. И неизменно верный Энгельс его полностью поддержал, уже через несколько лет называя партии «стадами ослов» и считая абсолютно неприемлемым для себя и для Маркса серьезные связи с какими-либо общественными или политическими течениями.

Однако на деле существовало еще слишком много дополнительных препятствий, мешавших Марксу без остатка отдаться упоительной работе. Вырабатывая новые подходы к объединению политики и экономики, он продолжал сумбурно и непостоянно работать в различных журналах. Всегда до тех пор, пока обеспокоенные власти не изгоняли его страны. Лишь после того как он, сменив несколько неуютных пристанищ в Европе, смог наконец осесть в Лондоне, Маркс твердо решил уменьшить революционный бунтарский пыл, оставить попытки руководить Союзом коммунистов и сосредоточиться на создании основополагающих емких творений. Это имело ключевое значение – Маркс оставался человеком действия, напрочь отвергая какие-либо мечтания.

Кроме того, в обыденной жизни Маркса присутствовало слишком много интриг и бесшабашного пьянства. Впечатляющие разрядки в пабах все же оставляли слишком заметный след на темпах работы. И на более чем скудном семейном бюджете. Пожалуй, вследствие этого искусительного расслабления и особенно из-за почти непрерывного растрачивания сил на непримиримую борьбу с ветряными мельницами в виде оппозиционеров марксовским идеям в рядах коммунистов и просто недоброжелателей, работа вовсе застопорилась бы (создание «Капитала» и так растянулось почти на полтора десятилетия). Если бы не два существенных «но»… Во-первых, он компенсировал своей уникальной работоспособностью большую часть временных потерь. А во-вторых, он напрочь отказался думать об исполнении обязанностей главы все разрастающегося семейства в нормальном понимании этого слова. Этот могущественный аналитик просто не желал думать о необходимости улучшить благосостояние семьи. Вернее, он твердо решил закрыть финансовые бреши за счет чего угодно, но только не собственной работы. Часть средств он получал за свои книги и статьи, часть выбивал из богатых родственников или получал в виде завещаний от них. Но этого никогда не хватило бы, чтобы оплатить даже часть амбициозных запросов самого Маркса. Львиную долю вечно недостающих денег он периодически получал от доброго друга Энгельса, который, работая в торговой сети своего состоятельного отца, тайно субсидировал непримиримого основателя коммунизма. К этому стоит добавить, что Маркс без каких-либо угрызений совести превратил свою жену Женни – некогда привыкшую к уюту и роскоши романтическую баронессу фон Вестфален – в феноменально неприхотливую женщину. В женщину-соратника, которая вскоре заменила ему секретаря и помощника, став одной из тех немногих людей, кто был способен разобрать крайне путаный почерк Маркса. Главное – ему удалось приспособить окружающий мир под удовлетворение своих часто нескромных потребностей. Конечно, Маркс отчаянно пытался, насколько это было возможно при нищенских доходах, дать своей любимой Женни возможность отдохнуть на берегу моря или, используя другие хитрые механизмы, напомнить ей, что она женщина знатного рода. Но только без ущерба для его работы, которая была всем. С того момента, когда Маркс непосредственно прикоснулся к формированию своей идеи и, тем более, к поиску эффективного пути для решения поставленных перед собой задач, ему стало решительно безразлично, что творится с окружающим его миром и находящимися возле него людьми. Лишь изредка вопли семьи, почти всегда находящейся на грани нищеты, отрывали Маркса от полуреального мира и на непродолжительное время возвращали к действительности. Этого человека не остановила даже гибель четверых детей, которых дикое нищенское существование в Лондоне если и не убило, то, безусловно, незримо способствовало фатальному развитию болезней. Детская смертность в семье Марксов – это в большей степени результат, вызванный удивительной одержимостью и эгоцентризмом отца семейства, его отношением к жизни и к окружавшим его людям. Если подвести общую черту под действиями Карла Маркса по отношению к окружающим, то его позицию можно трактовать не иначе как энергетический и ресурсный вампиризм. Себя он считал ВСЕМ, весь остальной мир – НИЧЕМ!

Безусловно, наиболее важным качеством Карла Маркса, которое обусловило его невероятный успех, была способность тотчас увидеть в настоящем то, что может оказать влияние на будущее. Во многих трудах о Марксе не раз упоминается его пренебрежительное отношение ко всему преходящему, он всегда размышлял о последствиях, и развитие такого аналитического синтеза, непременно трансформированного на практические области жизни, давало этому человеку возможность создавать яркие образы прогнозирования. Наиболее характерный пример марксовского подхода к анализу приводит в своей книге о нем Френсис Уин, когда упоминает о первом знакомстве ученого с моделью железнодорожного электрического двигателя. Будущий патриарх коммунизма тотчас принялся просчитывать, что может дать такое преобразование человечеству. Однако если в экономическом прогнозировании он был далеко не первым и, естественно, отнюдь не одиноким, то перенос экономических последствий на политическую плоскость действительно был в высшей степени новаторством.

Не менее удивительным в общей мыслительной стратегии Маркса является развитый им подход к изучению трудов предшественников. Не доверяя никому, он с точностью ювелира перешлифовывал пласт за пластом уже известных и принятых за аксиому учений. Но вовсе не для критики. Слабые места в старых теориях были нужны ему для развития новых направлений и формирования совершенно новых подходов к решению известных проблем. Карл Маркс таким образом не только отыскивал еще не разработанные месторождения знаний, но и параллельно намечал для себя пути превращения неизведанных залежей в руду, преподнесенную подслеповатому обществу в своих книгах. Именно благодаря тщательному синтезу имеющегося материала Маркс преподнес новое видение частной собственности, что впоследствии стало одной из основ его знаменитого «Капитала».

При этом остается лишь присоединиться к современникам Маркса и изумляться тому, как удавалось этому мыслителю создавать всеобъемлющие уникальные труды в бытовых условиях, абсолютно для этого не предназначенных. В этом проявление еще одного исключительного качества, присущего лишь одержимым навязчивыми великими замыслами. Для того чтобы дать им жизнь и состояться самим, они учатся приспосабливаться к невозможным условиям и обстоятельствам. Космические по масштабам планы неуклонно заставляют их продвигаться все дальше вперед. Маркс обычно работал за большим столом в гостиной, где, как утверждали очевидцы процесса, можно было найти и детские игрушки, и тряпочки, и лоскуты ткани, и грязные чашки с отбитыми ручками, и еще много других предметов, присутствие которых никак не способствует развитию творческого анализа и глубокого синтеза. Пожалуй, списать все это придется на удивительную способность Маркса к сосредоточению и развитому им же уникальному таланту молниеносно отыскивать главное в огромных информационных завалах.

Объективности ради стоит оговориться, что подготовку и публикацию своих эпохальных трудов Маркс откладывал на долгие годы – главным образом вследствие уже упомянутой борьбы с выступающими против его теории людей. Но ничто не могло выбить его из седла окончательно: с мрачной сосредоточенностью узника, навечно приговоренного трудиться над листом бумаги, он был неизменно верен однажды избранному курсу. Бури и шторма трепали его корабль, часто приостанавливая, но Маркс со свойственной ему остервенелостью запускал паровые машины и направлялся дальше.

Хотя в порывах отчаянного безденежья он намекал Энгельсу на желание заняться «каким-нибудь бизнесом», мыслитель, скорее всего, лукавил. Однажды Маркс даже попытался устроиться клерком на железную дорогу, но не сумел. Очевидно, он слишком мало стремился к этому, а вялую попытку предпринял больше для собственного самоуспокоения. В другой раз в переписке с Энгельсом он упоминает, что его дети не ходят в школу, потому что предыдущий семестр не оплачен. А однажды после полного истощения от борьбы с нищетой Маркс и Женни решили отправиться в приют для нищих, предварительно отдав старших дочерей в гувернантки (хотя не исключено, что все эти страсти раздувались с одной лишь целью – вызвать побольше сочувствия у друга Энгельса, который затянул с отсылкой очередной подачки).

Бесчисленные беды сопровождали Маркса на протяжении всей его жизни: они словно вытянулись в бесконечную цепь, сковавшую его крепче любого железа. Но никакие деньги, никая роскошь и уют для семьи не заставили бы его отказаться от завершения идеи. Он был словно околдован; но околдован самим собой, своим самовнушением. В результате идея правила его мозгом и руководила всеми его действиями. Это было сродни сумасшествию.

Может показаться невероятным, но Карл Маркс значительное внимание уделял своему имиджу и внешнему лоску. С самого раннего возраста он учился производить яркое и неотразимое впечатление, что должно было тотчас ставить его в ряд не просто интеллектуалов, а феноменов и даже провидцев. Будучи слабым и легко уязвимым человеком, что особенно видно по переписке с Энгельсом, он, тем не менее, был настолько тщеславным, что вел себя с окружающими вызывающе, относился к себе как к прорицателю и того же требовал от окружения. Не исключено, что это было сублимированной компенсацией продолжительной несостоятельности. Так или иначе Маркс непрерывно подавлял свое окружение, причем не только потрясающим интеллектом: он умел быть язвительным и дерзким, чувствовал, когда можно оскорбить или жестко задеть собеседника, преследуя при этом лишь одну цель – он должен при любых обстоятельствах оставаться первым номером. Похоже, вовсе не случайно многие из тех, на ком Маркс отрабатывал все чудесное оружие, сравнивали его неожиданные выпады с интеллектуальным терроризмом. Имиджевая стратегия Карла Маркса заключалась в том, чтобы по возможности непрерывно демонстрировать колоссальную мощь мыслительного гения, философа-практика, готового дать миру нечто новое и бесконечно важное. Все, кто сталкивался с ним в жизни, отмечали соответствие внешних форм внутренним стремлениям, выражавшимся в безудержной тяге к лидерству и беспредельной власти. Намеренно отращенная грива из волос и густые бакенбарды прорицателя, пламенеющий и испепеляющий любое сопротивление взгляд, походка хищника…

Центростремительное влечение, ощущение растущей интеллектуальной мощи, а порой даже просто упоение собой наряду с довольно очевидными провалами письменных трудов заставили Маркса вновь вернуться на публичную сцену борьбы за коммунизм. На первый взгляд может показаться абсурдной тактика Маркса, который много лет назад оставивший Союз коммунистов с тем, чтобы посвятить себя творчеству, вдруг опять с новыми силами окунулся в гадливый омут интриг, хитросплетений и часто низменных страстей. Однако, с другой стороны, возвращение к малопродуктивной, но изнуряющей общественной жизни и ставки на Интернационал довольно легко объяснить: человеку, отчаянно сражающемуся за власть и политическое влияние в тиши кабинета, которому не удалось стать демоном после долгих лет мученического труда над своими статьями и книгами, нужны были новые потрясения и новые формы достижения успеха. Тем более что во всем этом было и практическое зерно – общественная организация разрасталась и приобретала все большее влияние в Европе, а усиление виртуального влияния на общество со стороны средств массовой информации открывало новые возможности поднаторевшему в работе с информацией Карлу Марксу. Он снова неожиданно проявил гибкость, сумев в подходящий момент скорректировать стратегию продвижения к успеху.

В конце концов ставки искателя успеха на коммунистическом поле оправдались: после многочисленных интриг, по большей части преувеличений и откровенного блефа, а также постепенного распространения «Капитала» и других менее значительных, но более легких для чтения трудов Маркс сумел добиться признания. Он научился с ловкостью бейсболиста ловить момент и мастерски внедрять свои интерпретации происходящего. Остальное за него сделали газеты, выставившие Маркса не просто одиозной личностью, а «зловещим», «крестным отцом терроризма и хаоса», «верховным вождем», который поставил себя во главе «широкого заговора», направленного на построение коммунизма. Но даже крайне негативные публикации, в которых Маркс был назван «вредным, склонным к излишествам немцем», стали хорошим довеском к формированию в коллективном воображении общества гневного образа мессии, несущего со своими прорицаниями новый миропорядок. Конечно, Маркс не мог всего этого просчитать в деталях, но начиная новый виток борьбы, он не мог не осознавать, что избранные им формы продвижения к власти и влиянию вызовут общественный резонанс. Когда учителя коммунизма в ряде европейских газет откровенно начали изображать чудовищем, он сделал вид, что раздражен и готов добиваться опровержений. Но скорее всего, Карл Маркс прекрасно понимал, что скандалы, внезапные изобличения и таинственные, порой мистические открытия журналистов, связанные с его именем, окажутся лучшей рекламой его проповедей. Наверняка Марксу импонировал приобретаемый ореол призрака, бродящего по Европе, – не о нем ли он писал много лет назад в своем «Манифесте»?

Теория и практика в жизни этого заболевшего неизлечимой коммунистической идеей человека сочетались с титаническим трудом. Может быть, потому, что он без остатка отдавал себя достижению даже одного частного результата, не оставляя никаких надежд для параллельное развитие другого дела. Именно так обстояло с теоретическими исследованиями и общественной деятельностью Маркса. Он чувствовал, что не в силах взвалить на свои плечи две ноши одновременно и потому был вынужден оставлять одну, пока силы уходили на «перетаскивание» другой. Именно поэтому после того, как Интернационал выполнил свою миссию в продвижении самого Маркса на олимп мыслителей, отец коммунизма умышленно отправил его штаб-квартиру за океан. Чтобы Интернационал больше не мешал ему в Европе, но и не давал развиваться конкурентам на его благодатной взрыхленной Марксом почве. Главной причиной такого шага была гораздо большая тяга прорицателя к теории и книгам – тут можно было прикоснуться к вечности, а не довольствоваться преходят ним мигом славы на поприще политических интриг.

Может показаться удивительным, но именно человек, написавший «Манифест» и провозгласивший установление «власти пролетариата», был одновременно человеком, люто этот пролетариат презиравший. Это презрение позволило ему сделать смелое предположение, которое воплотил в жизнь его более практичный последователь – Владимир Ленин. А заключалось предположение в том, что революция не может вызреть в массах, ее ростки способны прорасти лишь в небольших элитных группах.

На редкость умелыми действиями Маркс заложил неослабевающее внимание к своей персоне как со стороны полицейских ведомств Европы, так и со стороны средств массовой информации. Может быть, он даже несколько переиграл, потому что однажды этому «безобидному оппозиционеру» было отказано в британском подданстве. Для газетчиков он представлял собой всегда живую скандально-таинственную, а значит, увлеченно читаемую тему. Причем, Маркс вовсе не случайно был удивительно доступен для представителей различных изданий – он хорошо знал цену публикациям и волнам, которые они могут вызвать даже во время тихой политической погоды. Правда, чем старше становился патриарх коммунизма, тем меньше его беспокоили изобличения прессы. А может быть, они даже забавляли его – к старости Карл Маркс стал известным, довольно популярным и даже знаменитым. Тем не менее он всегда оставался верен рабочему ритму: за исключением болезней, он ежедневно по многу часов отдавал корпению над книгами, своими или чужими. Это была непрерывная и очень тщательная работа воспламененного мозга, и было бы удивительно, если бы в такой кипящей голове не родились уникальные идеи.

Отвечая на вопрос, почему ему это удалось, необходимо прежде всего обратить внимание на такие мощные звенья единой цепи, как великолепное самообразование, уникальная работоспособность и жертвование абсолютно ВСЕМ ради достижения результата.

До сих пор невозможно однозначно и наверняка определить степень правоты утверждений Карла Маркса, как и взвесить, сопоставить позитив и негатив его деятельности для человечества. Удивительно, но «Капитал», который он писал многие годы, был прочитан слишком малым количеством людей, чтобы можно было однозначно утверждать эпохальность этого произведения. Оно оказалось настолько трудным, что даже не все друзья и приверженцы Марека сумели одолеть этот труд. Однако вкупе с выступлениями, многочисленными статьями, руководством Интернационалом, а также непрерывными сериями скандальных статей о нем самом Маркс к закату жизни преобразовался в весомую в Европе политическую фигуру. Даже при жизни Маркс почувствовал, что мир считается с ним, всерьез опасается его и готов слушать его. Невозможно отрицать, что степень его влияния на человечество оказалась не просто колоссальной – его учение потрясло, перевернуло мир и до сих пор держит его значительную часть в оцепенении, противопоставляя коммунизм всем остальным формам устройства общества. Это сделало Маркса титаном, человеком, дерзнувшим подняться до самых заоблачных вершин успеха. Благодаря неуклонному курсу и каторжному труду пером он воздвигнул себе памятник на долгие века, который, пожалуй, переживет многие материализованные…

Микеланджело Буонарроти

«Необыкновенная ревностность в труде отдалила Микеланджело от людей, почти от всякого общения с ними».

Кондиви

Он знал, что должен быть самым лучшим, потому что пожертвовал всем ради реализации одной великой идеи: создания таких необъяснимых и священных шедевров, которые обеспечат его безоговорочное возвышение над людьми. Может показаться странным, что, презирая людей, он трудился для того, чтобы предоставить им плоды своих мучительных усилий и поисков. Но Микеланджело, как многие подобные ему творцы, был связан с окружающим миром множеством незримых нитей, еще более прочных и основательных, чем связь с обществом безнадежного обывателя. Потому что если для последнего общение с себе подобными лежит в пределах зоны базовых потребностей, то для ваятеля и живописца рукоплескание и признание означает жизнь, а холодное равнодушие – смерть.

Вполне естественно, что все, что могло подвергнуть сомнению диковатое самомнение Буонарроти, угнетало этого удивительно эгоцентричного человека. Высокомерие скульптора и художника Микеланджело было таких колоссальных размеров, что однажды, обиженный папой Юлием II, он тут же, ни секунды не раздумывая, умчался из Рима. Если обывателей Микеланджело презирал, то своих соперников люто ненавидел. Тщеславный до безумия, он не признавал даже искрометного глубинного таланта Леонардо да Винчи, творившего в ту же эпоху. Один раз встретившись с ним на улице, Микеланджело злобно оскорбил великого флорентийца – он интуитивно опасался самодостаточной благородной силы Леонардо, происходившей из такой же непоколебимой тишины, как и его сила. И скорее всего, в глубине души он отдавал должное гению своего соотечественника и удивлялся тому, что Леонардо так мало заботился о бессмертии. Это порождало смутные сомнения относительно эффективности собственной жизненной стратегии, но не в привычке Микеланджело Буонарроти долго озираться по сторонам. Он продолжал быстрыми и уверенными шагами продвигаться вперед, видя перед собой единственный ориентир – развитие своего творческого гения.

Чтобы еще больше выделиться, вознестись даже над талантливыми современниками, Микеланджело так же тщательно, как и свои скульптуры и полотна, не жалея красок, создавал колоритный миф о себе. «Никто так не изнурял себя работой, как я. Я ни о чем другом не помышляю, как только день и ночь работать». Эти строки принадлежат Микеланджело. Он действительно действовал отрешенно, спешил неведомо куда, чтобы завершить одну работу и тут же начать новую. Будучи человеком богатым, он едва успевал проглотить кусок и жил бедняком, навечно прикованным невидимыми цепями к своей странной работе. Но только на первый взгляд. Потому что в действиях мастера определенно была доля хитрого расчета: он должен внушать уважение, равное тому, что излучает пророк. Микеланджело окутал себя мистической завесой, заглянуть под которую не позволялось никому. Для живых людей он должен был всегда оставаться вызывающим смутные чувства призраком – так мастер чувствовал себя менее уязвимым. Он хорошо понимал, насколько слаба и недолговечна человеческая плоть, он знал, что, разрушаясь, она ослабляет и дух. Но он, великий Микеланджело, должен быть неосязаем и непостижим, потому что никто не должен понимать, где заканчивается сила титана и начинается слабость одинокого несчастного человека. Ради этого он готов был жить исступленным мучеником и изнурять себя адской работой. Он придумал себе эту обязанность работать. Так же как выдумал жестокую нужду и непримиримую злость ко всему окружающему. Он всегда носил маску, пока не вжился в однажды избранную замысловатую роль окончательно. Микеланджело был уверен, что, выделившись из общества и слепив из себя НЕЧТО отдельное и обособленное, он легче добьется поклонения этого общества.

К сорока годам Микеланджело, по его собственному признанию, уже чувствовал себя настоящим стариком. Недосыпал, недоедал и был всегда сосредоточен на работе, словно боялся не успеть. Работая над бронзовой статуей Юлия II, Микеланджело имел всего одну кровать для себя и еще троих помощников. Биографы указывают, что он зачастую укладывался спать не раздеваясь и не снимая обуви, а однажды, после того как ноги мастера опухли, ему пришлось разрезать голенища сапог, чтобы стащить их, и вместе с сапогами слезла и кожа. Ради мифа о герое-мученике он готов был много страдать и, похоже, даже испытывал странное удовлетворение от этих физических страданий. Его попытки контролировать весь рабочий процесс одновременно, не исключено, были связаны с боязнью, что подмастерья могут украсть или приписать себе часть его славы. Именно о такой опасности писал Микеланджело в своих письмах, адресованных отцу.

А приступив к росписи Сикстинской капеллы, мастер даже не допустил до работы присланных ему в помощь флорентийских художников – для него ненавистна была сама мысль разделить успех с кем-либо. Поэтому для отверженного скульптора, пораженного маниакальным и почти безумным стремлением к творчеству, было гораздо предпочтительнее выполнять самому работу и мастера, и подмастерьев, не деля ее на грязную и благородную.

В то же время миф Микеланджело не был порождением абсурда: плодовитость творца проистекала из просто дьявольской сосредоточенности, старательности, равных которой не было в среде его современников, и ревности дикого ненасытного зверя. Червь, точивший Микеланджело изнутри так же старательно, как он тесал камни, развил в нем мнительность небывалых размеров. Чувство собственной неполноценности и ущербности, навечно застрявшее в его сознании, толкало на новые и новые неистовые поиски, словно он вел захватническую войну, и только приобретая славу победителя, он мог на некоторое время успокоиться. Многочисленные творения служили Микеланджело защитой от терзающих его сомнений и пессимизма.

Было бы явной ошибкой утверждение, что творческий путь Микеланджело являлся реализацией последовательной и продуманной стратегии. Напротив, самой большой проблемой этого мастера, пожалуй так же, как и проблемой Леонардо, было распыление сил. Будь он более последователен, было бы вообще невероятно сложно оценить возможный уровня его достижений – настолько мастер был упоен работой. Не однажды из-за своей необычайной мнительности и желания все держать под личным контролем силы мастера были распорошены и он, несмотря на невероятные усилия, оказывался неспособным окончить работу или создать задуманное. Даже при рассредоточении сил, создании для самого себя бесчисленного множества несуществующих проблем в виде необходимости самому отбирать мрамор в каменоломнях, самому организовывать его транспортировку или решительно отказываться от труда подмастерьев он выигрывал лишь тем, что в его жизни не существовало вообще ничего, помимо каторжного труда. Микеланджело преодолел целые кряжи собственных ошибок, но сумел пройти их отрешенно, не останавливаясь и не оглядываясь, так что они почти не повлияли на темп продвижения к цели.

Несмотря на то что мастер всегда вел тщательную бухгалтерию своих доходов и расходов, он, по-видимому, почти равнодушно относился к деньгам. Как и для многих других знаменитых творцов, деньги в его жизни оставались лишь средством к существованию и условием обеспечения творчества. Подтверждением этого служит необыкновенная легкость, с которой Микеланджело отдавал заработанные жестоким трудом деньги мнительному отцу и ленивым братьям, фактически содержа всю семью. А также то, что он никак не сумел использовать заработанные средства – они мертвым грузом лежали до самой смерти мастера. Удивительно, но знаменитый ваятель при этом нисколько не заботился о своем жилище. Там не только не было украшений или предметов роскоши, но и напрочь отсутствовали даже некоторые необходимые для нормальной жизни вещи. Его спальня была «как могила», его жилище служило лишь одной цели – скоротать ночь, которую он и без того часто не в состоянии был выдержать, то и дело судорожно вскакивая для того, чтобы продолжить работу. По-истине, даже если образ жизни мастера и был частью его странного мифа о герое-мученике Микеланджело, то все равно бессмертная слава давалась ему нелегко.

По всей видимости, не много влияния имели над ним и женщины. Во всяком случае, потребность общения с противоположным полом была для Микеланджело далеко на заднем плане по сравнению с работой. Лишь достигнув старческого возраста, он серьезно увлекся одной особой: в течение десятилетия дружба с Витторией Колонна поддерживала его угасающую веру на плаву, отодвигая приступы безудержной меланхолии и бессилия. Если были и другие увлечения (о чем указывают некоторые биографы Микеланджело), то, по всей видимости, они оказывались только кратковременными, ни к чему не обязывающими шагами, сделанными во время более чем коротких остановок его рвущегося естества, на всех парах стремящегося неизвестно куда.

Существенным и постоянно растущим тормозом в реализации жизненной стратегии Микеланджело были его взаимоотношения с внешним миром: он непрерывно наживал себе все большее количество врагов, которые то сталкивали его с конкурентами, разжигая распри, то подбрасывали хитроумные идеи властителям – с тем чтобы загнать творчество мастера в глухой угол защиты. В то же время, чем больше проблем возникало у Микеланджело при решении конкретных творческих задач, тем с большим воодушевлением и даже каким-то звериным остервенением он бросался в водоворот безумной работы. Он словно превращался в хищника, набрасывающего на собрата, что забрел на чужую территорию, – в этом проявлялась ненасытная страсть одинокого творца к лидерству и его неуклонное стремление к превосходству, спасение от которого было лишь в творческой разрядке и создании таких шедевров, которые молчаливо и гордо указывали бы остальному миру на его величие.

Нет сомнения в том, что самореализация Микеланджело своими корнями глубоко уходила в его самую проблемную область – чувство собственной ущербности, которое он вынес из детства. Его творения позволяли, прежде всего, по-иному воспринимать себя: каждое рожденное произведение высвобождало его собственную личность из тисков мнительности и ошибочной самоидентификации. Они, являясь плодами сверхкомпенсации внутренней слабости, в конце концов превратили мастера в признанного гения. Лишь подтверждение современниками неоспоримого таланта позволило Микеланджело почувствовать себя освобожденным от детских страхов, среди которых боязнь остаться невыслушанным, никем не понятым, брошенным, а значит, ущербным, занимала центральное место в его эгоцентричном начале. Тут находится и объяснение его противоречивого отношения к отцу, которому он перечил в выборе жизненного пути, но которого одновременно боготворил. Тут также заложены причины ненависти Микеланджело к современникам Леонардо да Винчи и талантливому архитектору Браманте из Урбино. И скорее всего, именно тут есть логическое объяснение отказа Микеланджело от удовлетворения даже сексуальных порывов, которые оказывались заглушенными более мощными и почти беспрерывными импульсами, требующими выхода творческой энергии. Эта же энергия большей частью компенсировала и более чем скверное отношение Микеланджело к окружающим, что он, не стесняясь, бесцеремонно высказывал при любом удобном случае.

В то же время нельзя сказать, что действия Микеланджело в отношении окружающих носили бесконтрольный характер, – он прекрасно знал границу дозволенного и не менее искусно пользовался возможностями скрытого влияния на людей. Один из наиболее ярких примеров такого поведения Микеланджело служит эпизод его разрыва с папой Юлием II, которого он решил проучить за холодное отношение к себе и к заказанной святым лицом работе. Стоит, правда, оговориться, что это холодное отношение Микеланджело заработал вполне осознанно – благодаря открытой вражде с Браманте. Так или иначе, художник предпринял попытку бегства от опеки папы и отказался вернуться по его требованию в Рим; когда же духовное лицо затеяло войну и деваться верноподданному скульптору было практически некуда, он сумел напустить на себя вид несчастного изгнанника и во всеуслышание попросить прощения у святейшества. Таким образом, ему удалось снова приблизиться к папе, пробудив у последнего новый интерес к заказам. Этот эпизод, кроме прочего, свидетельствует о том, что Микеланджело не мог находиться на вторых ролях. Его жизненное кредо выражалось в цезаревской формуле: «Всё или ничего».

Как и у Леонардо, многое в реализации творческой идеи Микеланджело зависело от случая и судьбы его заказчиков. Так, многолетние усилия ваятеля, направленные на создание грозной бронзовой статуи папы Юлия II, были в один миг сведены на нет, а само творение превращено груду бесполезного лома, пригодившегося позже лишь для того, чтобы отлить пушку. Зависимость от обстоятельств раздражала гения, но не сломила его. Он шел дальше, чтобы полученный опыт применить для свершения еще более гигантских планов. Мозг Микеланджело решительно вытеснял поражения и освобождал себя для поиска совершенно новых идей и поразительных решений, оказавшихся впоследствии воплощенными в уникальные творения. Они рождались в страшных муках поиска, усугублявшихся дополнительными преградами: плесень разъедала только что созданные фрески, родня докучала непрерывными просьбами о помощи, лишенные профессионализма подмастерья лукавили или просто не справлялись с порученным, а дух подтачивал червь сомнения в собственной силе художника.

Но несмотря на часто появляющиеся упаднические настроения, Микеланджело воспитал в себе непоколебимый дух, способный переносить любые невзгоды. Он неистово метался, плакал, доводил себя до исступления, однако все же находил новые силы успокоиться и взяться за работу, напрочь отрешаясь от внешних потрясений. Микеланджело преодолевал не только невзгоды – изощренный мозг этого необычного творца умел находить такие нестандартные решения, которые превращали явные поражения в неоспоримые победы. Есть мнение, что папа Юлий II доверил ему роспись Сикстинской капеллы после ловких трюков конкурентов. Расчет был прост: живописец, понятия не имеющий о технике фрески, завалит работу и опозорится. Риск усиливался тем, что как раз в это время уже ставший знаменитым Рафаэль приступил к росписи Ватикана. Но что сделал Микеланджело? Да, он бесспорно нервничал, и даже писал, что пал духом. Но скорее всего, такие письма имели психотерапевтический эффект: он как бы встряхивал себя, моделируя результаты, которые может принести внутренняя слабость. После таких встрясок художник с удвоенной силой брался за работу, многие и многие часы изнуряя себя в неестественных позах на соборных лесах. Его мало заботила и коммерческая часть этого предприятия – куда важнее было с честью выдержать такую подставу. В самом деле, соперничество могло нанести значительный удар по его имени в глазах не только власть имущих, но и люда, который он презирал, но от оценки которого зависело немало.

Микеланджело остался верен себе: он, конечно, освоил искусство фрески; истощенный и измученный, больше похожий на тень или призрак, за долгие четыре года он превратил капеллу в гигантский символ человеческой красоты и памятник величию духа. Свое же имя в день открытия капеллы он сделал легендой.

После непревзойденных фресок Микеланджело опять возвратился к обожаемой скульптуре – быть может, пребывая в уверенности, что статуи живут дольше картин. А возможно, желая завершить давно задуманные работы, намеченные много лет назад для гробницы папы Юлия II и вынашиваемые в течение полутора десятков лет. Так или иначе, но «Моисей» и «Рабы» признаны специалистами наиболее яркими произведениями флорентийского мастера. Как и в других творениях, в них запечатлена беспредельная сакраментальная гармония духа и тела – некий баланс в момент тихой, на мгновение застывшей мощи, готовой уже в следующее мгновение проявить себя в неистовом порыве. Можно соглашаться или не соглашаться с Фрейдом, утверждавшим, что «Моисей» стал своеобразной метафорой отношений мастера с папой Юлием II, для украшения гробницы которого предназначалась статуя. Но бесспорным является одно: это творение стало не только результатом сложных многолетних визуализаций Микеланджело, но и выражением его личной свободы. Все время он следовал строгим указаниям папы, в большинстве случаев внутренне противясь им и уступая лишь из благоразумия. И после его смерти ваятель наконец получил возможность поработать над тем, что волновало его лично. Позже мастер признавался, что «проклятая судьба заставляет» его «делать не то, что хочется». Тот факт, что статуя предназначалась для гробницы усопшего папы, не имела для Микеланджело никакого значения. Просто ему удалось удачно приурочить свою работу к сложившейся ситуации и навязать свою точку зрения. Моисей, разбивший скрижали с заповедями, – это сам Микеланджело, преступивший устоявшиеся законы морали и иронически бросающий вызов сильным мира сего. Человек, прошедший чистилище и исполненный немыслимой духовной силы, способный самовыражаться и бороться одновременно.

Но пытался ли Микеланджело что-либо доказать современникам? Вряд ли. Его неустанная борьба была в конечном счете лишь бесконечным сражением с самим собой. Сидя в каменоломнях и отбирая мрамор, он написал: «Покорить эти горы и обучить здешних людей искусству… Да легче воскресить мертвых!» Эти слова мастера, написанные в одном из писем и приведенные в своей книге о Микеланджело Роменом Ролланом, как нельзя лучше свидетельствуют о неверии мастера в людей. Он не признавал никого, контактируя с людьми лишь в силу жизненной необходимости и с большей радостью общался со своими каменными изваяниями, чем с живыми представителями рода человеческого. Мастер всерьез думал лишь о своих образах, о том, чтобы быть лучшим среди избранных, первым ваятелем и первым живописцем – окружающий мир в его глазах был лишь диковинным обрамлением, навязанным ему Создателем.

Хотя, объективно, потрясения мира порой отражались на восприимчивом Микеланджело куда больше, чем на его великих соотечественниках Леонардо или Рафаэле. Например, странным и непостижимым образом Микеланджело был вовлечен в восстание и даже… возглавлял фортификационные работы. Естественно, такое распыление сил крайне негативно отразилось на работе: не чувствуя в себе сил сосредоточиться, он на несколько лет практически прекратил творческие поиски. Казалось, он сам загонял себя в тупик и в конце концов снова работал на тех, против кого только что сражался. Трудно сказать, откуда проистекало такое противоречивое и более чем странное поведение Микеланджело; может быть, в его основе были бесплодные поиски спокойствия. Он знал, что ему надо творить, но попытки обогнать самого себя и контролировать все приводили к ускользанию главного, того, ради чего все было затеяно, ради чего он жил. Серии ошибок, скрепленные в единую цепь, сковывали мастера, но он успевал создавать шедевры, которые спасали ему имя, а порой и жизнь.

Хотя есть существенное различие между одиночеством Микеланджело и одиночеством Ницше, его противостояние окружающему миру не осталось незамеченным. До смерти презирая безликость, делая ставки на исключительное самовыражение и при этом злобно смеясь на всем родом людским, Микеланджело заставил его признать собственное величие, выражавшееся не только во многочисленных заказах, но и в благоговении перед образом мастера и его творений. Когда у него как-то спросили, почему у статуи отсутствует сходство с человеком, которого он ваял, Микеланджело, едко, со свойственной ему иронией рассмеявшись, ответил вопросом на вопрос: «Разве это будет видно через десять столетий?» Он был не просто уверен, он жил с мыслью, что творит историю, а его работы сделают имя Микеланджело бессмертным.

Но так же верно, что к концу жизни мастера все больше поражал недуг равнодушия – бесконечное услужение папам, отсутствие покоя и теплой человеческой любви, частое разрушение его творческих замыслов внешними обстоятельствами – все это, подрывая веру, нагнетало ком уныния и мрачного беспокойства. Несмотря на это, как и подобает великим творцам, он продолжал трудиться до самого смертного часа, силой воли отодвигая пришествие вечного покоя и удивляя окружающих своей стойкостью. Прожив почти девяносто лет, Микеланджело практически до последнего дня ездил верхом, жил нелюдимым аскетом и думал лишь об одном – о работе. К закату жизни он работал все больше механически, по привычке, осознавая, что лучшие творения уже не повторить. Но неестественная любовь к искусству, заменившая в его скорбной жизни все, его умиленное стремление к возвышенному и незримому, движение к бесконечности – все это дало Микеланджело-смертному власть над будущим – через творения, запечатленные в памяти человечества.

Альфред Нобель

«Если среди тысячи идей, которые возникают у меня в течение года, хотя бы одна хорошая, я удовлетворен полностью».

Альфред Нобель

Итак, сознательное восхождение Альфреда Нобеля началось в возрасте 30–32 лет, после того как он совершил свои первые серьезные открытия, направленные, правда, лишь на деловые цели – получение как можно большей прибыли. И все же деньги не имели над исследователем реальной угрожающей власти. Нобель, став на путь науки и философии, всегда оставался прежде всего самозабвенным искателем и ученым, а уже потом бизнесменом и деловым человеком.

Но когда он совершил открытие взрывателя, это действительно явилось настоящей революцией и поворотом в судьбе, прежде всего самого Альфреда Нобеля. Правда, победа Нобеля-ученого еще не была победой Нобеля-бизнесмена, а он, будучи последовательным и организованным деловым человеком, непременно желал получить практические результаты от внедрения инновации в повседневную жизнь. Когда позже Альфред Нобель стал баснословно богатым благодаря своей практичности, напору и смелому применению на производстве каждого нового открытия, газеты, как правило, писали о нем как об «удачливом промышленнике», однако мало кто представляет, насколько сложным был реальный путь от взрывателя к собственным лабораториям и заводам в целом ряде стран.

Так, когда то тут то там стали происходить потрясающей силы взрывы нобелевского нитроглицерина, общественность возмутилась против смелого и настойчивого химика. Но его не остановила даже смерть брата Эмиля, погибшего во время одного из самых ужасных взрывов, который в один миг похоронил целый завод в Швеции. Эта катастрофа выбила почву из-под ног старика Эммануэля Нобеля, приковав его на последующие восемь лет – до самой смерти – к постели (хотя даже в таком состоянии мозг Нобеля-отца оставался светлым; так, к примеру, он сумел изобрести фанеру).

Сам же Альфред не только не отступил, но и, активно продолжая исследования свойств нитроглицерина, начал кампанию его рекламы в разных странах. А в ответ на протест властей против опасного вещества, которое он производил и пропагандировал, Нобель отважился на почти немыслимый шаг: начать производство на плавучей барже посреди озера. Такими яростными и отважными действиями он продемонстрировал, насколько глубока была его вера в себя и в собственную идею. Ученый действовал на редкость последовательно и отважно, а совершая немыслимо опасные и изнурительные путешествия, во время которых проводил рекламу продукции собственного изобретения, он шаг за шагом шел к признанию. Нобель был действительно неутомим в ведении многоплановой борьбы с консервативным и отсталым миром, никак не желающим признать окончание эпохи порохов. Неистовым энтузиазмом и волей он добивался жесткой организации и порядка в лабораториях и на заводах, которые основывал. Это обеспечивало почти безопасные условия даже во время таких несносных и чрезвычайно опасных предприятий, как производство нитроглицерина кустарным способом посреди озера. При всем этом он успевал продвигать исследования все дальше и дальше. Мозг Нобеля был настроен исключительно на волну активности, и как это бывает с великими исследователями, Альфред жертвовал всем, даже личной жизнью, ради головокружительного и почти рокового восхождения. Если бы Нобель был просто добытчиком денег, никакой азарт и никакие другие силы не заставили бы его предпринимать бесконечные рискованные эксперименты со взрывоопасными веществами.

Альфред устраивал целые серии публичных испытаний нитроглицерина, что требовало от него немалых знаний психологического воздействия и убеждения, причем не каких-то ограниченных людей, а по большей части образованных и предусмотрительных дельцов. Он успешно освоил главный принцип – воздействовать на воображение и подкреплять немногочисленные убеждения яркими, потрясающими практическими примерами. И чаще всего именно взлетающие в воздух твердые скальные породы пробивали путь к успеху. В конце концов Альфреду Нобелю удалось убедить в преимуществах своего изобретения ряд правительственных структур, среди которых был Государственный комитет по железнодорожному транспорту, признавший эффективность нитроглицерина для ведения строительства. Наряду с локальными победами Нобелю вскоре удалось и привлечь инвестиции, что стало базой коммерческого успеха всего предприятия. Альфред Нобель создал первое в мире предприятие, занявшееся промышленным производством нитроглицерина. Ему было тридцать два года.

Но естественно, ученый не останавливался в то время, и наконец серии бесчисленных опасных опытов закончились фантастическим успехом: смешав нитроглицерин с кизельгуром, он получил нечувствительную к ударам и практически безопасную массу с ударной силой, впятеро превышающей существующий порох. Нобель назвал новый материал динамитом, а в 1876 году, в возрасте сорока трех лет, запатентовал изобретение, которому суждено было не только пережить своего создателя, но и обеспечить ему посмертную славу.

Стоит отметить, что как его отец, так и сам Альфред с сарказмом относились к окружающему миру. Нобеля-младше-го вовсе не волновало, что о нем думает общественность и ограниченный средний человек. Он, по всей видимости, хорошо усвоил отцовскую формулировку: «Люди – это лишь стая бесхвостых обезьян, которые вцепились в Земной шар и поэтому не падают». Нобель-младший, как и его деловые братья, был с головой увлечен своей идеей, которая не оставляла в голове места для чего-то менее важного. А отношение к нему общественности или мифических авторитетов, возведенных в культ обществом, не имело для него даже грошовой ценности.

Конечно же, жизнь исследователя, живущего в конфликте с обществом, не была гладкой. Причем, она не была гладкой никогда – даже когда он был обладателем миллионов. Существенные неприятности были от многочисленных взрывов, даже от тех, к которым Нобель не имел никакого отношения. Изматывала и борьба с нечистоплотными конкурентами, незаконно изготавливающими кустарный нитроглицерин по ночам. Не в пользу Нобеля закончился бой за американский рынок. Во Франции его объявили шпионом, а еще позже он ввязался в авантюрное предприятие по постройке Панамского канала, принесшее ему на закате жизни не только финансовые убытки, но и упреки за поступки, которых он не совершал. Вся пресса Европы втянулась в настоящую истерическую травлю ученого, беспрестанно нападая на него и выставляя одиозной несуразной личностью. И все же он шел своей дорогой, почти равнодушно принимая непонимание общества. В течение всей своей жизни Альфред Нобель сохранил твердую и последовательную линию, которая позволяла ему жить как бы в стороне от суетного мира и думать о нем как о чем-то жалком и несовершенном. Он считал себя слишком великим, чтобы снизойти до споров с людьми. Расплатой же за это стало вечное одиночество и изгнание гения. Лишь изредка миллионер баловал себя, устраивая пышные приемы и собирая самых известных людей своего времени. Длительные и часто искренние беседы с ними позволяли Альфреду сверять курс и демонстрировать свои уникальные знания и оригинальное видение мира, что в какой-то степени носило и рекламный характер. Подсознательно Нобель хотел запечатлеть в памяти творцов свой собственный образ маститого ученого и уникального предсказателя будущих колоссальных перемен, не лишенный, впрочем, чудачества и чисто человеческих слабостей. С другой стороны, роскошные дорогостоящие приемы служили своеобразной психологической защитой от долгого изнурительного одиночества и теми чрезвычайно редкими моментами, когда «одинокий отшельник» предпочитал людей обожаемым лошадям. Не лишним будет упомянуть, что даже в такие редкие моменты он всегда был трезв и жестко относился к себе, хоть столы у странного богача всегда ломились от угощений. И это еще один штрих к портрету Альфреда Нобеля, который говорит о том, что такие вечера в кругу знаменитостей Европы были лишь средством кратковременного бегства от жестокой организации собственного жизненного уклада.

Впрочем, достигнув славы и не испытывая какого-либо недостатка в средствах, Нобель все же позволил себе подумать и о некоторых других сторонах жизни: дав объявление о том, что некий господин ищет компаньонку, он неожиданно нашел привлекательную образованную и несколько загадочную Берту (позже ставшую фон Зутнер). Трудно сказать, не смог или не захотел уже стареющий и всегда подчеркнуто элегантный Нобель покорить молодую женщину, но этот роман не имел продолжения. Еще одно разочарование Нобеля, подстегнувшее его к почти полной замкнутости и еще большему сосредоточению на своей цели.

Практически же, результатом его спокойного и целенаправленного поиска явилось открытие в возрасте 54 лет бездымного пороха. Изобретатель предпочитал активную деятельность праздному прожиганию жизни. Единственное, что наполняло его бесстрастную одинокую жизнь, были творческие исследования и книги. По сути, одиночество стало расплатой за удивительные успехи и открытия, но, скорее всего, сам Нобель не думал об этом, поскольку воспринимал жизнь как бесконечную цепь попыток.

В конце жизни к традиционному влечению Нобеля к эксплозивам прибавилось желание писать, что, правда, воспринимается исследователями не слишком серьезно и служит лишь дополнительным средством к более полному раскрытию души искателя-одиночки. Однако если Нобель и не был великим поэтом, он, бесспорно, был достойным внимания философом и мыслителем. Подобно подлинному победителю, он, как всегда, не нуждался ни в похвалах, ни в аплодисментах. Он продолжал с бесконечным усердием и постоянным, не покидающим его трудолюбием развивать свои новые идеи, а некоторое позерство и неискренность ученого в жизни отнюдь не мешали производить на свет полные чувствительности и человеколюбия философские произведения. Кто бы ни брался за исследование жизненного пути Альфреда Нобеля, всегда отмечал чудесную универсальность его личности, ставящую Нобеля в один ряд с такими титанами, как Леонардо да Винчи или Михаил Ломоносов.

Учреждение Нобелем премии стало великолепным финальным выступлением и завершающим штрихом его универсальной натуры. Ученый в своем завещании изъявил волю, чтобы все его материальные ценности принадлежали специальному фонду, который ежегодно будет вручать премии тем, кто за истекший год внес наиболее весомый вклад в дело мира, открытия в области медицины, физики, химии, а также тому, кто подарил человечеству лучшее литературное произведение. Потрясающая фантазия! Искусный расчет, направленный, с одной стороны, на действительную помощь наиболее важным для цивилизации людям, а с другой – на прибавление их имиджа к его собственному. Он всегда жаждал быть отличным от масс. Он всегда хотел большего, даже тогда, когда добился всего, и в этом заключается движущая сила Альфреда Нобеля. Как и другие, подобные ему люди, движимые жаждой гигантского полета, Нобель был переполнен эгоизмом и тщеславием. Он всегда был недоволен собой, что подталкивало к новым, еще более фантастическим предприятиям. Он, конечно, хотел оставить заметный след в истории и нашел достойный способ, возможно даже убив при этом сразу двух зайцев. Он снова в который раз удивил человечество своим экстраординарным поступком и в то же время закрепил за собой имидж человека, который всего добился сам и не желает развращать излишней благотворительностью других, пусть даже собственных родственников. Вместо того чтобы обогатить людей, бесконечно далеких от него и имевших лишь отношение к его имени, Нобель принял смелое нестандартное решение стимулировать и поощрять движение человека вперед, желание шагнуть в бесконечность и раздвинуть границы возможного. Он сам принадлежал к такому племени и навеки связал с ним свое имя.

Александр Македонский

«Fortes fortuna ajuvat» («Судьба помогает смелым»).

«Перед вами стоит тот, кто никогда не подвергал вас опасности, не посмотрев сначала ей в лицо».

Обращение Александра к ветеранам перед ключевой атакой

Вряд ли было бы правильным утверждать, что у Александра получился легкий старт. Напротив, начиная с шестнадцатилетнего возраста он неизменно балансировал на грани между величием и падением, а порой и на грани между величием и смертью. Его же огромная заслуга состояла в развитии способности динамично реагировать на все внешние изменения, мгновенно принимать решения и любыми способами добиваться претворения их в жизнь.

Наиболее сложным в жизни Александра оказался период его девятнадцати-двадцатилетия. Царь Филипп вдруг решил вновь официально жениться, что при потенциальной возможности появления наследника создавало угрозу положению самого Александра. На этой почве его отношения с отцом разладились настолько, что молодой наследник вынужден был вместе со своей матерью уехать из Македонии. И хотя отношения отца и сына в течение следующего года восстанавливались, мать Александра так и не вернулась в Македонию. Почти в это же время произошло загадочное и в высшей степени запутанное убийство Филиппа, в результате которого сам Александр оказался в очень затруднительном положении. Скорее всего, не обладай двадцатилетний молодой человек той степенью решимости, твердости и подготовки к жизни в обществе своего времени, не имей он того авторитета в македонском обществе, которого удалось добиться в столь раннем возрасте, его участь была бы решена. Как в дикой звериной стае выживает сильнейший, так и в человеческом обществе всегда действуют неумолимые законы естественного отбора. Александр начал действовать, как всегда, молниеносно, резко и жестоко – это спасло его от гибели и падения. Для начала пообещав возвышение полководцам отцовской армии и заручившись их поддержкой, он еще во время всеобщего хаоса официально провозгласил себя новым царем. Еще не успели опомниться его реальные и потенциальные оппоненты, как серия казней наиболее неблагонадежных и просто опасных для молодого правителя людей усмирила оставшиеся буйные головы. Там, где Александр не мог действовать открыто, он посылал своих людей, без страха и сомнения приводивших в исполнение его смертные приговоры. А решительный и оперативный карательный поход в Грецию окончательно расставил все на свои места – даже Афины признали, что Александр – более чем достойная смена своего свирепого и неумолимого отца. Они еще даже не подозревали, что целеустремленный, никому не известный юноша, которому едва удалось удержаться на местном властном Олимпе и которого многие греческие музеи не только не желали воспринимать всерьез, но даже считали просто глупцом, уже вынашивает планы гигантских бросков на Восток.

Уже в двадцать один год этот неустрашимый фанатик, приводя в исполнение свои одержимые намерения, решительно вторгся в северные земли Балканского полуострова. Его блистательные победы остановили лишь вести об анти-македонском восстании в Фивах. Надо сказать, молодой полководец перенял от своего родителя хорошую для монарха привычку окутывать все сетью своих преданных лазутчиков, вовремя и качественно информировавших его, так же как когда-то царя Филиппа. Уникально и немыслимо, но ровно через тринадцать дней после начала бунта потрясенные жители мятежного города увидели под стенами уже становящееся непобедимым македонское войско. Решением молодого царя город был разрушен до основания, а все пленные проданы в рабство. Эпизод, свидетельствующий, что люди рассматривались Александром лишь как кирпичики его собственного феерического творения. Сжавшаяся от изумления и страха греческая демократия надолго лишилась дара создавать оппозиционные движения. С этого момента уже не Александр работал на свое имя, а оно стало служить ему и мечом и щитом: лишь весть о приближении полководца заставляла трепетать врагов. Царь позаботился, чтобы миф о великом преобразователе мира – полководце, посланном богами, обгонял его собственное движение в цели. Действительно, развитый еще Аристотелем артистизм позволял Александру мастерски разыгрывать пылкие, порой просто неотразимые театральные сцены, преследующие лишь одну цель – вселить в окружающих уверенность, что они имеют дело если не с полубогом, то с мессией, которого ведет по жизни высший разум. Так, стоит лишь вспомнить, как, высадившись на азиатском побережье, он не пожалел времени, чтобы сыграть роль потомка героев Трои, что немедленно было разнесено молвой среди его войск. Точно так же он организовывал выступления перед своими солдатами и генералами, не только вселяя в них удивительную уверенность, но и убеждая, что альтернативы предпринимаемым шагам нет. Наученный великим Аристотелем, он умел манипулировать наиболее уязвимыми чувствами толпы – желанием обогащения и жаждой славы, а также боязнью быть покаранными.

Но македонский царь не обольщался легкими победами – он самым тщательным образом готовился к каждому походу и каждому сражению, он держал в памяти необозримое количество исторических событий и просто сведений о противнике, дополняя их новыми данными от шпионов, и, наконец, он неустанно напоминал своим полководцам о развитии безукоризненной военной дисциплины, ибо интуитивно чувствовал, что это качество военного организма должно решать исход даже самого сложного положения в кампании. Воля и уникальный шарм полководца, его необъяснимый ореол непрерывного безудержного натиска удивительным образом действовали на окружение – вера в звезду Александра становилась непреклонной. Кроме того, македонский царь оказался новатором во всем – его гибкий ум быстро осознал все преимущества технических средств при ведении длительной войны, и потому обоз с различными, порой просто виртуозными приспособлениями редко оказывался невостребованным. А едва ли не самым прозорливым качеством молодого дарования оказалось понимание того, что прочность завоевания можно утвердить лишь благодаря проникновению далеко вглубь метко пущенных стрел, несущих новую, более совершенную культуру: в отряде Александра было немало людей от науки и искусства. Скорее всего, именно в этих сторонах всесторонней подготовки следует искать истинное величие Александра, поскольку они несут главную смысловую нагрузку причин всех его последующих действий. Неутомимому воителю еще не исполнилось двадцати двух, когда он вышел на тропу грандиозного персидского похода.

Первая же битва с персами – при Гранике – окончилась колоссальной победой Александра, хотя сам он едва остался живым в одной из жарких схваток. Очевидно, он понимал, что должен почти безрассудно идти на, казалось бы, необдуманный риск, чтобы зажечь вкусом быстрого и неоспоримого успеха свое войско. Особенно это было важно в первом бою, и натиск полководца оказался успешным. Интересно, что и позже в ключевые моменты военных кампаний Александр лично участвовал в наиболее опасных предприятиях. К примеру, когда с ходу и очень быстро надо было взять горный проход «Киликийские ворота», царь сам повел в ночную атаку отряд легко вооруженных воинов. А в решающей битве «за Азию» – при Гавгамелах – как только в рядах намного превосходящих по численности персов возникла брешь, Александр лично бросился в горящий булатный вулкан с ударной группой и снова решил исход борьбы. Часто его рывки были настолько неосмотрительны, что спасали ему жизнь лишь неимоверная скорость ведения схватки и непредсказуемость его действий для врага. Он несколько раз едва не погиб в таких боях. Так, однажды, уже в самом конце почти десятилетнего восточного похода, Александр, чтобы зажечь солдат, первый взобрался на стену осажденной крепости и прыгнул внутрь. Однако под дождем стрел и дротиков за ним поспели лишь два наиболее яростных царских телохранителя – затем в течение нескольких минут им пришлось втроем противостоять натиску озверевшей вооруженной толпы – в результате царь был тяжело ранен стрелой в грудь и не умер только благодаря своему изумляющему окружающих здоровью.

Однако первую победу он превратил в значительное шоу, отправив в Грецию пленников, а дополнительно в храм Афины Паллады – персидское оружие. Александр благоразумно помнил о тылах и уделял этому чрезвычайное значение. Везде, где далее проходил македонский завоеватель, он оставлял наместниками своих соотечественников. Но при этом часто не менял установившуюся систему управления, что подчеркивает исключительно продуманные подходы к организации формирующейся империи.

Во время персидского завоевательного похода гораздо чаще, чем до или после него, исход всей битвы зависел от личного натиска самого Александра. Во время генеральной битвы с персидским царем Дарием положение помощников Александра было настолько незавидным, что его можно было бы считать даже угрожающим. Но едва ли не в самый решающий момент фланг, которым царь лично руководил, прорвал ряды персов и ударил с боку в центр персов, где находился сам Дарий. Смятение противника, увидевшего македонского царя, было настолько сильным, что он обратился в бегство, даже бросив на поле битвы царскую мантию. Кстати, в результате позорного бегства Дария в плен к македонянам попала вся его семья. Александр становился в глазах врагов сущим дьяволом – одного вида сражающегося царя-демона было достаточно, чтобы переломить исход битвы. Возможно, поэтому он не снимал царских одежд в бою – пестрота его вида и неудержимый натиск часто психологически ломали вражеские ряды. Кроме того, победы Александра были залогом спокойствия и в Греции, где время от времени горячие головы подумывали о том, как бы освободиться от доселе неуязвимого царя.

А необузданность македонянина, подстегиваемая победами, вела его дальше. Он сознательно брался за дела, казавшиеся современникам невозможными. Ибо обеспечивал одной сокрушительной победой десятки других, в которых достаточно было лишь его слова. Кроме того, для Александра звездность его имени была важнее десятков тысяч воинов, погибших в битвах и при осадах городов. Он был разрушителем и созидателем одновременно, и если одни победы достигались им просто ради самих побед, то конечной целью все же являлась собственная причастность к преобразованию всего мироздания. В этом он видел самореализацию.

После того как он взял город Тир, что считалось технически абсолютно недостижимым, и это произвело соответствующее впечатление на весь древний мир, Александр в письме Дарию (в ответ на просьбу последнего вернуть ему попавшую в плен семью и установить мир как равный с равным) фактически провозгласил себя монархом восточных и западных земель. Интересной является легенда о военном совете, якобы созванном Александром после конкретных и очень выгодных предложений персидского царя. Сказание гласит, что лучший полководец Александра Парменион сказал на совете, что если бы он был Александром, то принял бы эти условия, дабы не подвергать себя риску войны. На что яростный македонский лидер бесстрастно ответил, что и он бы так сделал, если бы был Парменионом. «Но поскольку я Александр – я отвечу иначе», – был ответ царя. Несмотря на сомнительность этой и всех последующих легенд, они отражают прежде всего настроения и восприятие образа Александра – самовлюбленного и неустрашимого эгоцентриста, кроме того, являющего собой ярко выраженный маниакально-депрессивный тип личности. Он готов был сам быть и солдатом, и генералом одновременно, но не терпел и малейшего намека на неповиновение или осуждение.

Итак, Александр, по сути, не желал мира – он жаждал испить свою чашу до дна, чего бы это ни стоило. Максималист во всем, за что он ни брался, он горел предвкушением все новых испытаний и новых побед.

В двадцать четыре года, через два года после начала похода, он был объявлен еще и египетским царем. В глазах покоренных египтян этот неизвестный и воинственный человек, пришедший с мечом невесть откуда, был немедленно признан Богом. Основание же Александрии – города с греческим устройством и культурой ознаменовало желание Александра объединить две великие культуры – этому зову он позже следовал всегда и даже всячески поощрял браки македонских воинов с иноземными женщинами. Затем неординарное мышление привело его через далекую безжизненную пустыню в знаменитый оазис Сива к оракулу Аммона. Исследователи склонны считать, что тут сработало отнюдь не любопытство македонского царя – официально став фараоном и правителем Египта, Александр желал и в религиозном поле закрепить свою «божественность». Порой создается впечатление, что этот человек с достаточным количеством комплексов просто желал ослепить самого себя. Право, трудно утверждать, кому этот шаг был нужен больше – самому Александру для утверждения величия в своих собственных глазах и удовлетворения неиссякаемой жажды неземной славы или для покорения массового сознания своего окружения и остального мира. Скорее всего, тут смешалось и первое и второе, учитывая чувствительность его экзальтированной натуры и многочисленные театральные представления, доселе великолепно разыгрываемые македонским монархом. А также чистый и весьма холодный расчет в общении с окружением, и прежде всего с воинами.

Вскоре, после битвы при Гавгамелах, даже могущественный Вавилон сдался на милость Александра без боя – как и в Египте, это были прямые последствия умело сформированного беспрерывного психологического давления на Древний мир уникального мифа о непревзойденном воителе. Давления имени. Давления божественности. И давления бремени уже достигнутых побед. Он милостиво принял титул «царя Вавилона и четырех стран», разрешив войскам некоторое время наслаждаться плодами побед.

В двадцать шесть лет, после бесславной смерти нерешительного и слабовольного царя Дария от рук своей же знати, Александр и де-факто, и де-юре стал монархом необозримой, построенной им империи. В то же время вместе с безграничными пространствами, за которые он воевал и в которых, в конечном счете, вряд ли мог царствовать, он получил почти постоянную угрозу формирования внутренней оппозиции.

На первый взгляд может показаться, что Александр прошел свою жизнь как одну непрерывную военную кампанию. Без особых ошибок и без особых личных потерь. Это лишь половина правды. Например, в целом его восточная политика настолько противоречила мировоззрению основных его соратников, что результатом этого и стало появление не только мощной оппозиции, но и ряда заговоров против самого царя. Даже женитьба царя носила политический характер – он не только выбрал в жены иранку (Роксану), но и провел само бракосочетание по местному обычаю. А позже, уже по окончании кампании, царь дополнительно обзавелся еще двумя женами-иноземками: царской дочерью Дария и персидской принцессой. Александр чем дальше, тем больше увлекался удовлетворением собственных амбициозных планов и слишком много уделял внимания внешним атрибутам царствования. Так, монарх без объяснимых с точки зрения логики государственного деятеля ввел персидский обычай поклонения ему. Даже в одежде он отдавал предпочтение восточным нарядам. Царь слишком часто употреблял алкоголь, надолго отрывавший его от задуманных им ранее государственных преобразований. Неудивительно, что жизнь Александра все больше сопровождали всевозможные заговоры. И чем более жестоким и непримиримым становился Александр к тем, чьи имена даже косвенно связывались с оппозицией, тем сильнее и быстрее росли недовольства и ропот политикой монарха и тем скорее появлялись новые заговорщики. Отдавая силы созданию «мировой монархии» и совершая невероятные усилия для поддержания жизнедеятельности самой империи, Александр после завершения завоеваний слишком много занимался политикой и слишком мало – созиданием. Практически, он провел всю свою сознательную жизнь на войне, и его действия – действия разрушителя – вряд ли представляли бы интерес, отсутствуй тут уникальный набор личных качеств, подход и воля к достижении целей. Готовясь к индийскому, своему самому дальнему военному походу, он сумел заключить дипломатические отношения со многими индийскими князьями, провел обширную реформу своих разросшихся войск и привлек на свою сторону многих бывших врагов. Без сомнения, все это говорит о неординарной способности динамично реагировать на изменения ситуации и времени. А когда после изнурительного похода в восемнадцать тысяч километров, уже в индийских тропиках, обессилевшее войско отказалось идти дальше, полководец нашел в себе силы посмотреть в глаза реальности и повернуть назад.

Важной характеристикой Александра-полководца является изучение всех возможных путей решения проблемы. Целыми направлениями в его захватнической деятельности были инженерная служба, всестороннее обеспечение тылов и разведка всех видов. Его неоспоримым преимуществом была абсолютная быстрота и молниеносное исполнение не менее молниеносных решений. Отдельно стоит вспомнить об отношении Александра к людям. Лишенный каких-либо привязанностей, о которых можно было бы говорить всерьез, он тонко играл именно на тех чувствах окружения, которые доминировали у тех или иных людей. Жаждущего славы он мог несказанно одарить, жаждущего побед – приблизить и возвеличить. Но без всякого сожаления он отдавал карательные приказы, касающиеся даже довольно близких людей, если хоть малая доля сомнения в их верности закрадывалась в его сердце. Так, он, ни секунды не колеблясь и практически не разбираясь в деталях дела, приказал убить своего старого преданного полководца Пармениона, которого не столько подозревал в участии в заговоре, сколько опасался, что престарелый воин, находящийся за много километров от передового лагеря македонского царя, не смирится с казнью Александром его сына. (Будучи начальником конницы Александра, сын Пармениона был казнен за то, что, зная о существовании заговора против царя, не доложил об этом ему.) Александр даже не вспомнил, что именно Парменион обеспечил целый ряд значительных побед в персидском походе. Он был психологически намного сильнее всех своих оппонентов и сподвижников, и использование своей внутренней силы против тех и других никогда не было вопросом для македонского полководца. В порыве пьяной ссоры Александр броском копья убил одного из своих близких друзей – Клита, когда-то, в ходе самой первой битвы с персами, спасшего ему жизнь, а в момент ссоры занимавшего пост начальника конницы. Таким образом, люди, даже самые приближенные, всегда оставались лишь строительным материалом для этого эгоцентричного человека.

При этом характер Александра-человека был удивительно изменчивым и многопогодным. Он мог несколько дней пребывать в длительной и неподдающейся лечению депрессии, периоды величайшей нечеловеческой активности могли сменяться тяжелым бездействием, разрушающим все его естество. Однако его внутренний стержень был определенно из самого твердого и нержавеющего металла – несмотря на недуги и настроения, он мог в экстремальных ситуациях превращаться в демонический и обескураживающий окружающих образ, превращающий все вокруг себя в жизнь или в смерть, в зависимости от необходимости. Облик победителя заставлял его – великого и неуязвимого царя – двигаться пешком во главе огромного онемевшего войска под палящим зноем бесплодной восточной пустыни, чтобы личным примером вселить желание жить в тысячи умирающих солдат и людей из сопровождения, падающих на ходу.

Александр на протяжении всей своей чрезвычайно короткой жизни-войны остался удивительным и непреклонным романтиком, витающим в небесах созданного в воображении собственного мира. Он всегда презирал установленные обществом нормы морали и руководствовался исключительно собственным пониманием ситуации – он принадлежал к тем редким экземплярам, которые не сами приспосабливаются к миру, а заставляют мир приспособиться к себе. Он вышел в десятилетний поход практически без финансов и с чудовищным долгом на родине, что означало в конечном счете победу или смерть. В тридцать один год, став обладателем половины мира, он был неудовлетворен и подавлен глубокой депрессией только потому, что ему не удалось дойти до «конца света» и оставить там форпост своего пребывания.

Хотя условно походы Александра были захватническими и направленными на обогащение победителей, на самом деле богатства не имели для македонского царя практически никакой реальной ценности. Поэтому царь вспоминал о них лишь в контексте власти над людьми, ибо именно стремление к последнему было главной движущей силой всех его действий. Александр без сожаления раздавал громадные вознаграждения своим ветеранам, с легкостью основывал города, затрачивая для этих целей немыслимые суммы. Он отдавал предпочтение дню сегодняшнему пред вчерашним или завтрашним. Для усиления власти над людьми Александр раздавал всевозможные титулы и звания, сам удивляясь людской податливости и поверхностности. Например, многим представителям восточной знати он дал почетные титулы его «родственников», что имело единственную цель – сблизить его с ними. Когда же возмутилась старая македонская гвардия, царь без сомнения одарил несколько десятков тысяч македонян таким же званием и перецеловал их всех. А после распорядился организовать небывалый пир на девять тысяч человек. Короче говоря, деньги были для Александра только деньгами, власть над людьми – вряд ли больше чем просто властью. Его самоотчетность была невероятно строгой – никто бы, даже гордые обитатели Олимпа или великий египетский бог Амон, сыном которого объявил себя Александр, не могли бы спросить у него так же строго, как он сам. Едва прибыв в Вавилон после десятилетнего похода, Александр уже начал активно готовиться к новому, не менее грандиозному нашествию на Западный мир, имея намерения окончательно объединить две исторические эпохи и две культуры. Он не был покорен любовью женщины, хоть и не лишен был сексуальной активности, он не имел настоящей семьи в нормальном понимании этого слова, когда женщина является второй половиной мужчины, у него не было наследника. Александр относился к семье и женщинам так же, как и ко всем остальным людям, – он смотрел на них сквозь призму достижения своих собственных целей и не хотел слишком отвлекаться на это. Может быть, потому, что интуитивно чувствовал, что будет находиться во власти своих привязанностей. Он обладал уникальным для мужчины физическим здоровьем, но без сожаления растратил его большую часть на приближение к жизни своих фантастических идей. Его мир был в высшей степени центростремительным, и центром, безусловно, был он сам. Непревзойденный фанатик и эгоист, обладающий нечеловеческой работоспособностью, он сокрушал на своем пути все, что не совпадало с направлением его устремлений, независимо от чувств и желаний – как своих, так и окружения. Только высшая цель светила ему ослепительной немеркнущей звездой, и только она заставляла его двигаться. Но, не сраженный вражескими стрелами, недосягаемый для их мечей и копий, он умер в расцвете сил, заразившись неведомой болезнью (по-видимому, малярией) и так и не завершив своих колоссальных намерений.

Но даже сам факт того, как быстро распалась великая империя Александра после его смерти, является самым ярким свидетельством того, что среди современников ему не было равных по силе воли и духа, упорству и гибкости в решении задач и достижении целей.

Михаил Ломоносов

«Мужеству и бодрости человеческого духа и проницательству смысла последний предел еще не поставлен».

Михаил Ломоносов

«Ломоносову по необъятности его интересов принадлежит одно из самых видных мест в культурной истории человечества. Даже Леонардо да Винчи, Лейбниц, Франклин и Гете более специальны и сосредоточены…»

Акад. С. Вавилов

Тотчас после получения официального места в Академии наук Ломоносов начал развивать просто фееричную деятельность. Теперь уже отсутствовали конъюнктурные препоны для развития творческой мысли, всегда создаваемые в угоду охранителей иерархических лестниц и общественно-государственной морали. И хотя сохранилась личная неприязнь к нему администраторов, ничто уже не мешало активно действовать. Словно огнивом, он высекал искры все новых и новых идей: внес предложение о создании первой в государстве химической лаборатории, начал читать публичные лекции, предложил уникальный проект создания и производства цветного стекла.

Начинающий ученый академии понимал, что в условиях жестоких ограничений и общепринятых в государстве правил игры, отнюдь не способствующих росту авторитета отечественной научной школы, его может вынести лишь волна публичности, поскольку он уже чувствовал в себе необходимые для крупной заявки силы и знания. Уже в силу наличия последних и даже при отсутствии чрезмерного честолюбия человек сообразно своей природе должен предпринимать активные шаги; имея же высокий уровень рационального эгоизма и заоблачные амбиции, Ломоносов не мог сидеть сложа руки и дня. Какая-то непреодолимая внутренняя сила толкала его к новым публичным действиям, причем часто далеко не родственным по сути, что требовало гигантских усилий по приобретению базовых знаний в каждой из областей, к которым обращался ученый. Скорее всего, психологических причин такой активности было несколько. Главная, без сомнения, связана с детством и происхождением: его рывковые волнообразные усилия были сродни маниакальным попыткам наверстать упущенное в детстве и, начавшись с того возраста, когда он впервые осознал свое несуразное положение и слишком туманные перспективы, продолжались в течение всей жизни. Вторым чувством, которое гнало его в дебри знаний, был страх. Страх, что не слишком впечатляющие академические успехи могут положить конец его жизненной стратегии ученого. Поэтому Ломоносов всеми фибрами своей в высшей степени терпеливой души стремился не столько обогнать коллег-ученых, сколько успеть сказать в науке и в области государственности что-то чрезвычайно важное, настолько серьезное, чтобы ничто не могло уже помешать реализации его эгоцентричной идеи – влияния на становление русской науки. Поэтому нет ничего необычного в том, что он крайне щепетильно подошел к вопросам маркетинга собственной личности, популяризации своих идей и усилий. Надо сказать, в этом Михаил Ломоносов весьма преуспел, создав к концу жизни вокруг своего имени ореол действия, причем действия во имя государства.

Что касается жизненной стратегии, он принял решение – делом его жизни должны стать серии исследований в таких прикладных областях, как химия, физика и литература. На фоне становления русской науки такая деятельность, по идее, неминуемо вынесла бы его на гребень успеха, что должно было найти выражение не только в признании его, ломоносовского, вклада, но и в появлении национальной научной школы и привлечении к ней широких слоев одаренной и просто жаждущей знаний молодежи. Неизвестно, на каком этапе своей деятельности ученый начал связывать ее с развитием самого государства, а себя относить к реформаторам державы в научной сфере, но когда он сумел осуществить такую привязку, результаты не только превзошли все ожидания, но оказались просто сногсшибательными. Именно этот дальновидный шаг Ломоносова, выражавшийся в ориентации на государственную позицию и тесную связь своих действий с государственной политикой в области науки (а также настойчивыми напоминаниями об этом), обусловил историческое величие его работ. Конечно, с оговоркой, что его работы были действительно новаторскими, грандиозными и ослепляющими для полуграмотной элиты империи.

С момента получения официальной должности в академии активность Ломоносова в самых различных сферах начинает возрастать с умопомрачительной динамичностью – он в немыслимо короткий срок из осмелевшего, но нетерпеливого исследователя превращается в блистательного ученого с именем и влиянием в светском обществе. Он еще мирится с выполнением третьесортных сомнительных работ «по поручению», но движется по большей части самостоятельно, как четко отлаженные часы, то и дело представляя на суд общественности красиво оформленные и еще совершенно неслыханные на русской земле идеи – однажды оценив роль публичности, Ломоносов уже до конца дней не изменял этой привычке.

Правда, природная прямота не однажды губила нового работника академии: наивно веря в справедливость Истины, он втянулся в открытую борьбу со зловредной для науки (а значит, стоящей на пути его возвышенной цели) академической камарильей и, не умея играть в грязные подковерные игры, в результате даже оказался на какое-то время под арестом. Временное отлучение от любимой работы оказалось хорошей встряской – Ломоносов вдруг осознал, что так можно себя полностью бездарно растратить себя на бессмысленную борьбу с теми, у кого нет ни жизненной цели, ни идей, но кто главным делом жизни видит либо стяжательство, либо приближение к императорскому двору ради сотворения из себя исторического монумента, отказываясь замечать, что вместо бронзы выбрано папье-маше. А времени так мало! И он твердо дал себе слово никогда не отвлекаться от самого важного – от приближения к цели. Ради получения возможности продолжать борьбу ученый даже пожертвовал самолюбием, ловко разыграв сцену прелюдного покаяния на академическом собрании, чтобы с новыми силами взяться за свою тяжелеющую ношу.

Будучи обладателями чудесных сгустков воли и энергии, дети Победы не раз демонстрировали безупречную гибкость для временного приспособления к миру, чтобы потом, обретя новые силы, приспособить этот мир к себе. Ломоносов временно обрел недостающее ему спокойствие истинного мыслителя, не оглядывающегося на несущественное. Временное, потому что, к сожалению, он не сумел выдержать стратегическую линию спокойствия и гибкости в общении с окружением, так часто ненавидевшим его за самоотверженность в работе и преданность до мозга костей Науке. Науке как системе знаний, а не как способу зарабатывания денег и положения в обществе.

Ломоносов продолжает развивать направления, которые кажутся ему наиболее важными для развития науки: работает над решением проблем, связанных с упругостью воздуха, действием растворителей на различные вещества, свойствами металлов, вплотную подходит к «кинетической теории» и создает «Краткое руководство к риторике».

Наконец, после того как ученый явственно осознал, что его дело не будет продвигаться отдельно от официоза и получения формальных званий, – так уж устроен мир, – он незамедлительно начал просить и требовать оценить свои заслуги перед наукой и присвоить ему (в случае положительной оценки) звание профессора. После долгой тяжбы и подковерных игр со старыми недругами, искусство которых он поневоле начал осваивать, Ломоносов был удостоен такой чести. К слову, он и Тредиаковский стали первыми двумя русскими профессорами, получившими это звание в стенах основанной двадцать два года до этого Академии наук. Более того, Ломоносов получил кафедру химии при академии, поскольку занимающий эту должность профессор-ботаник справедливо освободил свое место в пользу начинающего искриться светила науки. В связи с получением профессорского звания произошло еще одно важное событие: главный оппонент Ломоносова Шумахер, желая опорочить рвущегося к научной славе молодого коллегу, отправил две его диссертации для публичной оценки в Берлин наиболее весомым мировым авторитетам; ответ же признанных европейских светил неожиданно содержал восторженные отклики о работах нового русского гения науки. Когда это событие было предано гласности – не без усилий самого Ломоносова, – его статус резко изменился даже в глазах заносчивых недругов и он наконец приобрел настоящую значимость в стенах своего научного заведения. Да и другие академики почувствовали в напористом и порой упрямом ученом объединительную для русской науки силу и начали больше и, главное, открыто выказывать ему поддержку.

Очевидно, благодаря этому, а еще появлению долгожданного президента академии (правда, в лице восемнадцатилетнего Кирилла Разумовского, младшего брата фаворита императрицы Елизаветы), после четвертого по счету прошения и обоснования необходимости для русской науки создать в России первую специальную химическую лабораторию, соответствующее решение было принято. Настойчивость радетеля науки была вознаграждена, и, естественно, кому, как не Ломоносову, выпало стать первым руководителем этой лаборатории. Наконец он поднялся на первую ступень в реализации своего грандиозного по масштабу и космического по значению плана. Теперь только Михаил Ломоносов становился законодателем в своей сфере, а не исполнителем чужой, часто злой воли. Так, лишь после своего тридцатипятилетия ученый, с детства грезивший о науке и знаниях, вплотную подошел к реальной точке отсчета.

Только к этому периоду своей жизни Ломоносов научился использовать для своих целей приближенных к императрице людей, осторожно вкладывая в их головы благие цели, а в уста – свои собственные новаторские идеи. Среди наибольших приобретений, без которых ученый вряд ли продвинулся бы вперед, был фаворит Елизаветы – Иван Шувалов. Ломоносов сумел привлечь его на свою сторону, искусно пробудив в придворном музее не только любовь к высоким знаниям, но и радость причастности к переменам в России. Для начала новоявленный профессор, становясь беззастенчивым интриганом, использовал политическую силу фаворита для борьбы с теми, кто ему мешал в академии, – когда дело касалось жизненной стратегии, Ломоносова не поколебали вопросы этики. С оговоркой, что речь шла не о личных благах самого академического профессора, а о государственных делах. В конце концов именно Шувалов сыграл главную скрипку в деле предоставления Ломоносову возможностей организовать мозаичное дело и даже построить первую лабораторию-завод по производству цветного стекла, в стенах которого были созданы уникальные на тот период мозаичные картины и разработан целый ряд новых оптических приборов. Терпеливый искатель истины поставил около четырех тысяч опытов, чтобы создать российскую технологию цветного стекла. В результате он создал серию мозаичных творений, среди которых были пленительные образы Богоматери и царя Петра I.

Еще позже Ломоносов убедил своего покровителя в необходимости создания в Москве университета, причем сознательно и загодя отдал все лавры Шувалову. В нем был тот внутренний творческий стержень, позволяющий решать проблемы государственного уровня, словно из тени, являясь и бестрепетным вдохновителем, и чувственным дирижером в создании выразительных форм нового и важного – того, что для остальных оставалось скрытым и недостижимым. Хотя, конечно, он знал, что когда-нибудь историческая справедливость восторжествует и именно его имя – Ломоносова – будут связывать со вспышкой удивительных искрометных изменений в жизни научной России. Он пророчески предрек шествие эры просвещения и знаний, а взрастив зерно этого лакомого плодоносного дерева на российской земле, ученый вписал свое имя в ряд наиболее достойных преобразователей.

В это же время Ломоносов издал эпохальный для империи труд – «Российскую грамматику», – безусловно повлиявшую на формирование целой плеяды русских поэтов и писателей, пришедших вслед за великим поморским крестьянином. Продвигаясь в исследованиях, он не забывал со свойственными ему диковатой прямотой и настойчивостью просить повышения. Вряд ли Ломоносов был болен карьеризмом, когда требовал введения в академии должности вице-президента и назначения на нее себя. По мере того как расшатывали кресло под ним недруги, он прилежно заботился о контрмерах, выражавшихся в укреплении собственного положения. Прежде всего для того, чтобы никто не мог помешать вводимым им преобразованиям. С другой стороны, он, конечно же, был эгоцентричным, властолюбивым и тщеславным – набор «болезней» великих личностей был ему отнюдь не чужд. Непреклонный гордец Ломоносов знал, для чего трудится с исступлением и трепетным самоистязанием – он не собирался предать забвению свое имя…

С годами Ломоносов научился еще одному качеству – при любых обстоятельствах оставаться прежде всего бесстрастным ученым и смелым естествоиспытателем, отбрасывая все чисто человеческое. Это хорошо проявилось, когда при изучении природы разрядов молнии погиб его друг и коллега профессор Рихман: несмотря на шок от этой смерти, Ломоносов нашел в себе силы подробно описать все, что касалось физики и опыта. В этом эпизоде весь он – подчинивший свою жизнь идее, когда наука стала для него важнее вопросов жизни и смерти.

И все же Ломоносов слишком распылялся. Его извечной проблемой был не только слишком широкий диапазон интересов в науке и искусстве, но и продолжающиеся непримиримые баталии с противниками. Из-за этого он не мог сосредоточиться на нескольких главных областях и углубиться в них настолько, чтобы сказать слово мирового значения, как, например, Ньютон, Эйнштейн или Гете. Хотя, с другой стороны, он, безусловно, был оценен не только как ученый, но и как бестрепетный преобразователь и незаурядный государственный деятель от науки. Многие прогрессивные шаги ученого были преданы забвению вследствие противоборства многочисленных врагов, которых он сумел нажить гораздо больше, чем преданных друзей и последователей. Так, и мозаичная фабрика оказалась одним из примеров торжества варварства над наукой: ее закрыли, а крестьянских мастеров, подготовленных самим Ломоносовым, вновь отправили на пашню. А при создании университета он, как, впрочем, всегда, слишком увлекся административными деталями. Он, например, продумал, каких авторов следует изучать, разработал систему поощрительных мер, рассчитал, сколько должны получать учащиеся и на что должны тратиться эти деньги. Для Ломоносова никогда не существовало мелочей – он с чисто немецкой скрупулезностью вникал во все, и не исключено, что это также наносило вред его большой стратегии. Он пытался контролировать все, но это отнимало слишком много сил и времени. Первое было быстро подорвано, второе, как водится, утекло незаметно и безвозвратно. Он, конечно же, слишком многое не успел. Но какой гений будет выпестовывать хрупкую надежду на то, что все его труды достигнут цели, что он обойдется без осечек и холостых выстрелов? Напротив, опыт говорит нам, что лишь немногие творения настоящих преобразователей оказываются уцелевшими, а еще меньше из них – по достоинству оценены. Поэтому только настырные титаны, наделенные сатанинским рвением, способны пробивать себе дорогу, побеждая выносливостью равнодушие, необузданной чувствительностью – безликость, а могучей волей – закостенелость и консерватизм.

К концу жизни Ломоносов стал живой энциклопедией: он владел двенадцатью языками, был ученым европейского значения в физике и химии, поэтом и исследователем лингвистики, государственным преобразователем в области науки, наконец… И все же где-то он переиграл. Может быть, от того, что добровольно взвалил на свои плечи слишком многое, пытаясь быть всепоглощающим и вездесущим и теряя в этой обывательской возне и неравной борьбе с оппонентами свою неповторимость первооткрывателя. С одной стороны, административная работа возвысила Ломоносова как государственного деятеля, но с другой – приземлила его как самобытного искателя новой жизненной философии, не дав сказать главное слово, которое, без сомнения, вызрело в душе ученого.

Очень проблемным для продвижения идей было участие Михаила Ломоносова в различных перепалках с коллегами из другого лагеря, а порой и покровители прикладывали руку, чтобы использовать талантливого ученого в качестве универсального орудия – и Ломоносов не мог не позволить втянуть себя в скрытые, но жестокие бои – он был слишком зависим и уязвим. Он вынужден был растрачивать свою фантастическую энергию в никуда, мучаясь от этого и посылая проклятия всем – за то, что не мог быть свободным от общества и творить в тишине.

И все же он остался в памяти человечества талантливым ученым и смелым, порой мужественным и терпеливым государственником. Вся его жизненная философия уместилась в написанной им же перед смертью короткой фразе с очень емким смыслом: Multa tacui, multa pertuli, multa concessi – многое приял молча, многое вынес, во многом уступил. Ломоносов сам написал о том, какой была его плата за ощутимый им при жизни и безусловно предрекаемый самому себе посмертный успех – успех человека-титана, жаждущего познать больше, сделать лучше, понять глубже.

Сальвадор Дали

«Если ты играешь в гения, ты им становишься».

Сальвадор Дали

Недолгое пребывание в Мадридской академии изящных искусств лишь убедило Сальвадора в несостоятельности каких-либо догм для новатора. На удивление легкое поступление в академию и признание заори его таланта послужило начинающему художнику доказательством в том, что он уже состоялся и может продолжать путь по своему собственному усмотрению. Ему необходимо было сверить часы со временем современников, и, убедившись в невозможности не только идти по чьим-либо следам, но, даже взять на вооружение что-либо из существующего в академической школе искусства, Дали осознал, что готов идти своей дорогой. Лишь тот может отметать нормы, кто слишком сильно верит в себя. Сальвадор Дали верил в себя не просто слишком – он был готов признать себя героем – и это стало его самым главным оружием в борьбе за признание. «Несмотря на первоначальный энтузиазм, я вскоре разочаровался в Академии изящных искусств. Отягощенные летами и привычкой к декорированию профессора ничему не могли меня научить», – напишет он позже свой беспощадный приговор столпам живописи.

Но было бы величайшим заблуждением полагать, что только безумные амбиции руководили деятельностью этого экзальтированного живописца – чрезвычайные притязания были лишь результатом бесконечных и упорных анатомических исследований уникальной чувственности, кропотливого расчленения невероятных фантазий, что позволяло Дали называть себя реформатором живописи. Руки лишь переносили страсти бушующего ума на полотна, и в этом смысле он, конечно же, был единственным в своем роде, шедший по границе безумия и нормального, готовый предать свои действия точному и беспристрастному психотерапевтическому вскрытию и в то же время неспособный управлять собственными эксцентричными эмоциями. Первые месяцы в академии проявили истинное отношение Дали к своей мечте: долгие месяцы он жил лишь внутренней жизнью, проводя время только в академии или в своей крошечной комнате над созданием кубических полотен. «Из академии в комнату, из комнаты в академию, одна песета в день и ни сантимом больше. Моя внутренняя жизнь довольствовалась этим. А всякие развлечения мне претили». Но это не из-за страсти художника к учению, напротив, он даже не верил, что кто-то способен дать ему что-нибудь ценное. Титаническая и абсолютно изнурительная работа позволят ему в двадцать два года заявить со всей ответственностью на экзамене по теории изящных искусств, что «ни один из преподавателей школы Сан-Фернандо не обладает достаточной компетенцией», чтобы судить его. Сальвадор Дали ведет себя как настоящая агрессивная личность-победитель, как хищник, способный раздвинуть рамки чужого восприятия ради собственного восхождения.

В это самое время Испания уже начала полниться слухами о появлении нового самобытного художника, способного в будущем затмить всех доселе известных. Сам знаменитый Пикассо, проезжая через Барселону, похвалил одну из картин Сальвадора. Позже, приехав в Париж, Дали посетил великого мэтра, подчеркнув с искренним почтением, что направился к нему раньше, чем в Лувр. Кстати, почерк поступка характерен лишь для победителей, которые сами проламывают для себя проходы в лесных завалах человеческого однообразия и безвольной обыденности. Ярким подтверждением жизненной агрессии является и решительность, проявленная и для организации встречи с Фрейдом – больше чтобы утвердиться в собственных глазах и иметь новые козыри для низвержения к своим ногам окружения.

Однако первая поездка в «Центр Вселенной» – Париж – не увенчалась успехом, и перед возвращением Дали даже захандрил. В действительности вера в себя периодически оставляет даже очень сильных людей – их непревзойденность состоит в том, чтобы преодолеть тяжелые удары жизни быстро и без последствий для психики. Но никакие внешние раздражители больше не могли влиять на становление нового покорителя идей высокого искусства. Памятуя о своей исключительности, Дали создавал новые творения, ожидая скорого потрясения закованного в кандалы непостижимой морали общества. Привыкший с раннего детства все делать наперекор, Сальвадор находился в вечном поиске и постоянно ошеломлял тех, кто пытался как-то на него воздействовать. Одинаково относясь как нападкам критиков, так и «пророкам» быстрой славы, он всегда слушал только один голос – свой собственный – и ни на миг не сомневался, что именно этот голос укажет верный путь. Ничто не могло отвратить этого человека от работы. Возможно, потому что он сам относился к живописи не как к работе, а как «деятельности гения»; с другой стороны, не существовало абсолютно ничего адекватного гигантскому самомнению Дали. Пожалуй, стоит упомянуть и об отношении Дали к наставлениям отца. Последний был тверд и так или иначе внушил сыну необходимость быть защищенным от общества материальной независимостью, а само пристально-ответственное отношение Дали-старшего к семье как пример не могло не иметь косвенного влияния на Сальвадора. Кстати, в более чем откровенной книге о себе Дали говорит об отце как о данности, не пытаясь подвергнуть оценке или сомнению его позицию, а отторжение отцом от семьи его самого – едва ли не единственный нераскрытый эпизод в его собственной книге.

Вскоре Дали, всегда с пренебрежением относящийся к деньгам, заключил первый контракт на продажу своих картин, а когда ему было двадцать два года, о его картинах, выставленных в Зале Иберийских художников в Мадриде, критики отозвались весьма обнадеживающе. Торговцы полотен начали поглядывать в сторону Дали, правда, не слишком спеша делать щедрые предложения. Очевидно лишь то, что наиболее дальновидные мастера и торговцы картинами увидели в двадцатитрехлетнем Дали, смело отметающем устоявшиеся догмы, нового художника с «блестящим будущем». В действительности к этому времени Сальвадор убедился в двух закономерностях: все великие вещи, которые были написаны до него, были написаны первопроходцами, не боящимися бросить вызов любым правилам; и также в том, что для победы нового над старым необходимы полная свобода мыслительного процесса и полное непринятие каких-либо авторитетов. В это время Сальвадор Дали – неслыханный чудак с замашками параноика, не научившийся в жизни ничему, кроме живописи, был готов совершить стремительный прыжок в бесконечность. Не существовало ничего такого, что могло бы стать реальным препятствием на пути «наполовину сумасшедшего гения», как он сам себя назвал. К слову, даже миф о себе, создаваемый Сальвадором Дали в течение всей его жизни, удивительно точно соотносился с образом нового, непостижимого и находящегося на грани с понимаемым – дальновидным и исключительно точным решением художник обрек современников на вечное непонимание себя и своих творений, а значит, и на благоговение пред недосягаемым. Ненавидящий всякую «нормальность», руководствующуюся лишь «самыми строгими законами приспособляемости», Дали сумел придать себе роковой контраст с остальным миром, настолько потрясающий, что человечеству, понимающему его или нет, осталось только идентифицировать тот образ, который художник предложил в качестве официального себя. В этом также один из существенных штрихов его восхождения, ибо любого мыслителя должны узнавать по очень сильным признакам-оттенкам, свойственным лишь ему. Рождающийся мастер дал слово не обезличить себя каким бы то ни было творческим союзом, не поддаться разрушительному влиянию какого-либо коллектива. Он твердо решил навсегда остаться в одиночестве ради собственной единоличной победы. Дали всегда был верен слову, данному самому себе, – в этом его воля и вера.

Но его слова приобрели вес лишь благодаря титанической и такой же сумасшедшей работе. И если вначале его друг Лорка был не слишком щедр на похвалы, то когда Сальвадору исполнилось двадцать три, поэт написал, что потрясен «его творческой одержимостью, невероятной уверенностью и напряженностью».

Почти в это же время он нашел женщину, сумевшую принять его таким, каким он был, и сумевшую (как ни странно) отвечать его эксцентричным требованиям. Гала (Елена Дьяконова) воплотила в себе мечты творца о Градиве («ведущей вперед») и, без сомнения, сыграла значительную роль в жизни Дали, поскольку разбавила его ожесточенное одиночество и, не исключено, спасла от сумасшествия. Любовь не повлияла, тем не менее, на рваный, порой неистовый график работы Дали, еще больше возжелавшего победы, славы и величия. Иногда он мог на месяц запереться в мастерской и явиться на мир с несколькими творениями, претендующими на прикосновение к вечности и содержащими убедительный синтез его странного ума и неиссякаемого упорства.

Несмотря на то что картины кое-как продавались, Дали преследовала постоянная бедность, и лишь несравненные усилия спутницы жизни спасали маленькую семью от нищеты, а остальной мир – от экзальтированного бешенства и проклятий самого художника. «По мере того как мое имя внедрялось, как рак, в глубину общества, которое не желало слышать и говорить обо мне, практическое существование становилось все труднее», – заметил сам художник. Полностью выкладываясь и продавая картины «редким товарищам» за низкую плату, он в шутку удивлялся, что еще вообще есть покупатели, ведь он гений, а «гениям предназначено умирать с голоду». Часто нечеловеческое напряжений Дали и его Галы, всегда мужественно находящейся рядом, достигали апогея и им казалось, что самообладание покидает их, но всегда находился какой-нибудь, почти фантастический выход, позволяющий отдалить духовное истощение. Наконец один из критиков подсказал художнику еще одну возможность продвинуться вперед – выставить свои работы в Америке.

Несмотря на сомнительность результата, Дали стал одержимым этой идеей, тем более интригующей его из-за полного отсутствия средств для такого путешествия. В решении этой маленькой, на первый взгляд, проблемы проявился весь Дали – совершить во что бы то ни стало то, что хоть на миллиметр может приблизить его к цели! Едва осознав необходимость ехать, он тотчас начал решительно действовать, выбивая и выпрашивая необходимые деньги с таким осатанелым упрямством, что те, кто их имел, конечно же, отдали художнику столько, сколько могло бы обеспечить его существование на далекой заокеанской земле. Очень символично, но едва ли не наибольшую помощь в организации поездки в США оказал Пикассо. Скорее всего, Дали не лукавит, когда сообщает, что Пикассо был для него наиболее ярким ориентиром и чрезвычайно повлиял на его творчество. «Пикассо, без сомнения, тот человек, о котором – после моего отца – я чаще всего думал». Эта фраза значит очень много. Дали нуждался в идеале, и это свидетельство того, что окутывание своей личности туманом таинственной мистики – не что иное, как сознательная работа мозга в направлении покорения мира. Кроме того, это доказательство не божественности творчества Дали, а его человеческой способности и готовности пропускать через себя все великое – свойство, которое удавалось развить посредством мучительной работы лишь бесконечным труженикам.

Почти все картины Сальвадора Дали на выставке во время первого путешествия на другой континент были проданы, а его второе посещение Америки позволило говорить о «начале славы». Поездка и связанные с ее организацией финансовые сложности, возможно, заставили бы другого отказаться от сомнительного мероприятия или, по крайней мере, отложить его. Но только не Дали. Его жизнь всегда была рядом несвязанных, часто неудачных, но цепких попыток, и Америка была лишь одной из них в этом бесконечном ряду. Не получи он признание там, бесспорно, его изворотливый изобретательный ум нашел бы какие-нибудь другие решения, которые неминуемо привели бы к победе. Все было подчинено творчеству и победе как доказательству верности творчества. Сальвадор Дали, как и многие другие, в конце концов победившие, использовал Закон Действия, когда град выстрелов, прицельных и неприцельных, летит в сторону цели, и рано или поздно один из них, вольно или невольно, попадает в десятку.

Когда портрет загадочного и малопонятного обществу сюрреалиста был помещен на обложке «Таймс Мэгэзин», а все его картины были распроданы уже в день начала выставки, Дали вдруг внезапно осознал, что мир лежит у его ног – он сделал то, о чем мечтал, а именно: вбил на всю глубину общественного подсознания важность его собственного понимания мирозданья и заставил всех остальных слушать себя. Это было большим достижением, учитывая, что многие идеи Дали кажутся просто бредовыми и граничат с сумасшествием с точки зрения восприятия «нормального обывателя».

Никогда не оглядываясь назад, Дали шел дальше по крутой и тернистой тропе мастерства. С тех пор как он приучил мир к своей персоне и к своему искусству, художник был обречен на необходимость постоянно удивлять современников. К счастью для Дали, его фантазии не было предела. Стоит отметить и то, что Дали, подобно другим великим мастерам, творивших до него, жил над национальными или транснациональными проблемами. Ни войны, ни революции, ни любые другие катаклизмы не волновали его самовлюбленной эгоцентричной души – отличительный знак большинства мыслителей, осознающих или отводящих себе (что, в принципе, одно и то же) мессианскую роль. Тот, кто в шесть лет готовился стать Наполеоном, в пятнадцать сумел стать Сальвадором Дали, свято верил в то, что ему предназначено судьбой возродить испанский мистицизм и доказать своим искусством, что мир есть самовыражение Духа. Жизнь и смерть Сальвадора Дали принадлежали только ему самому – ценность, которую способен позволить себе далеко не каждый. Обычно так поступает лишь тот, кто не путает, где цели, а где средства. Дали никогда не путал, ибо с раннего детства, когда он «был злым ребенком», все было от начала и до конца посвящено одному – самовыражаться, чего бы это ни стоило!

Билл Гейтс

«Если вы не хотите работать на всю катушку и напрягаться, вам здесь делать нечего».

Билл Гейтс о правилах работы в компании «Microsoft»

Обывателю сложно поверить, что для самого богатого в мире человека и самого известного на планете компьютерного программиста деньги никогда не становились определяющим фактором движения к успеху. Более того, именно благодаря пониманию истинного предназначения денежных знаков он достиг головокружительных вершин успеха. Как в юные годы, однажды взявшись за компьютерное программирование, Гейтс трудился без устали, так и став миллиардером, он не стал меньше работать.

Годы становления «Microsoft» были временем не только бесконечных творческих усилий. Чтобы выжить и победить в среде акул бизнеса, Гейтсу и его другу Аллену пришлось многому научиться, причем делать это на ходу, не сбрасывая безумной скорости, на которой мчался их паровоз. Примечательной и на редкость успешной оказалась и бизнес-стратегия «Microsoft» на рынке, разработанная двумя неутомимыми партнерами еще в первые годы становления компании.

Во-первых, она предусматривала неуклонное расширение и рост самой компании, что говорит о чрезвычайных амбициях бизнесменов-программистов. Для этого они считали жизненно важным приобщить к своим компьютерным программам как можно большее число производителей компьютеров. Они не пожелали остановиться на одном крупном партнере, даже несмотря на невероятный рост продаж и фантастические прибыли. Другими словами, в их головах прочно засела установка распространить свои творческие идеи как можно шире в мире. Едва оперившись, два одержимых юнца, один из которых в то время еще формально оставался студентом Гарварда, уже помышляли о мировом господстве своих компьютерных программ.

Во-вторых, они избрали крайне агрессивный маркетинг. Для начала XXI века, в котором вся планета стала ареной маркетинговых войн, тут, возможно, нет ничего необычного. Но для конца 70-х XX века это новаторство дало революционный эффект. Не только редчайшая работоспособность и напористость при подготовке программ, но и совершенствование Гейтса как дипломата и маркетолога собственной продукции помогли «Microsoft» выстоять на жестком американском рынке. Эта черта очень типична для гениальных творцов любого калибра и периода времени: для того чтобы идеи завладели миром, недостаточно их произвести на свет; важно приложить собственные усилия для распространения этих идей, используя все возможные способы. И в том числе взяв на себя новые несвойственные функции: продажи и пропаганды своих идей.

Билл Гейтс не ждал ни секунды, пока придет заказчик. Он использовал для признания компании любые средства и подключал всю многогранность собственных обширных знаний. Будь Гейтс даже семи пядей во лбу, при реализации программ он добился бы не много, если бы бесконечно не торпедировал рынок и не использовал замечательные психологические приемы убеждения на переговорах с многочисленными скептиками продукции «Microsoft». Из незаурядного программиста Билл через некоторое время превратился в законодателя мод на рынке и подлинного проповедника новой компьютерной эры. Он лично провел ряд переговоров и сумел приобщить к своим программам многие компании-гиганты, авторитет и имидж которых неожиданно оказал неоценимую пользу самой компании «Microsoft». Гейтс непрерывно работал: если только он не сидел за компьютером в поисках новых программных решений, все время находился в состоянии стремительного поиска и приобщения к своим идеям все новых партнеров. Невероятная энергия и просто фантастическая память помогали этому щуплому на вид человеку, всегда неустанному и выглядевшему лет на пять-шесть моложе своего возраста, самым чудесным образом навязывать обществу свою желанную идею.

В-третьих, агрессивность, казалось бы, внешне мягкого и покладистого Гейтса неожиданно проявилась не только в продвижении программ, но и в защите своего дела. Даже тонкое чутье провидца, развитое размышлениями о будущем компьютера, не уберегло «Microsoft» от совершенно непредсказуемых проблем. Такой проблемой номер один стало незаконное копирование программ. Гейтс тотчас начал непримиримую кампанию против пиратов, которые могли свести к нулю результаты многолетних усилий программистов. Открытые письма Гейтса к американским любителям инициировали дискуссию по всей стране. Но, конечно, Гейтс никогда не отрывался от реалий и не надеялся на успехи призывов к сознанию пользователей. Он лишь использовал все имеющиеся в наличии рычаги и старался, чтобы таких рычагов в его арсенале становилось как можно больше. Много больше пользы принесли такие практичные мероприятия, как передачи программ на дисках, защищенных от стирания и копирования.

Не менее серьезной опасностью стали конкуренты, яростно ввязывающиеся в борьбу на рынке компьютерных программ. Гейтс прекрасно осознавал, что для захвата нового пространства влияния «Microsoft» необходимо расширять штат компании. Но не механически, а привлекая наиболее способных и жаждут них большого успеха людей. Гейтс не стеснялся аккуратно перекупать светлые умы, понимая, что в одиночку не в состоянии спроектировать все будущее компании. Главные ставки он делал на людей. Интересно, что первые приглашенные на работу в «Microsoft» программисты были немало удивлены: у компании не было даже помещений, и им приходилось работать на дому. Нанимая на работу новых людей, Гейтс и Аллен обращали внимание на энтузиазм и энергию, почти всегда игнорируя такие критерии, как степени и дипломы. Однако, открывая путь к свободному творчеству, Гейтс всегда оставался первым человеком в компании и программистом номер один. Этого не мог оспаривать никто – ни по творческим критериям, ни по критерию работоспособности. Работая действительно в сумасшедшем темпе, выдержать который было не под силу даже избранному окружению, Гейтс всегда находился на несколько шагов впереди своих соратников и соперников. Близко знающие его люди свидетельствуют, что порой он не покидал своего офиса несколько дней подряд. А его секретарша, приходя утром на работу, нередко заставала его спящим на полу. Может быть, в этой малообъяснимой одержимости и содержится главный секрет его компьютерного гения? Среди прочего, Гейтс доказал окружающим, что для успешного менеджмента и успешного творчества вовсе необязательно быть выпускником Гарварда или другого престижного колледжа. Более того, если человек сумел сформировать и развить у себя внутренний стержень, не обязательно даже иметь диплом. Успех зависит от движения: совмещения мыслительных процессов по формированию единой идеи с жизненной активностью в направлении внедрения этой идеи.

Не менее усердно Билл Гейтс изучал опыт известных компаний и немедленно внедрял все новое, что только подходило для «Microsoft». Немало времени он отдал юриспруденции и сам мог переработать контракт, исправив ошибки, которые не каждый видел. Кстати, юридический спор с производителем микрокомпьютеров, после продажи самой фирмы новому хозяину, подтвердил навыки Гейтса – «Microsoft» суд выиграла, а некий шум вокруг этого дела даже пошел компании на пользу. Что касается переговоров, Билл Гейтс вел их с цепкостью и деликатностью опытного дипломата, словно много лет прослужил в Министерстве иностранных дел. Вряд ли стоит добавлять, что все эти усилия его многогранного таланта были направлены на достижение успеха компании. В течение всей карьерной активности Билл Гейтс продолжал работать с выносливостью запряженного вола, по многу часов подряд не отходя от своей бесовской электронной машины.

Но несмотря на чудовищно жесткий график, Билл Гейтс всегда находил время и способы для творческого и личностного совершенствования. Он, к примеру, как и детстве, с азартом продолжал исследовать биографии добившихся успеха людей и отмечал для себя их сильные стороны. Даже став миллиардером (кстати, самым молодым из всех известных на планете), Билл Гейтс продолжал работать не менее чем по 65 часов в неделю, не считая того, что частенько засиживался за компьютером далеко за полночь, вернувшись после работы домой. Такая уникальная работоспособность редка не только среди талантов. Но при этом Гейтсу удалось сохранить собственную индивидуальность. Он не обременял себя ношением галстуков и костюмов, утверждая, что программисту ничто не должно мешать сосредоточению на работе, даже одежда. Такой же политики он придерживался и в отношении персонала компании. Правда, если случались судьбоносные переговоры, он не считал за труд принять существующие в обществе правила игры: явиться в том, что ожидали увидеть на нем деловые партнеры. А если они, случалось, ехали в «Microsoft», то там уже усердно готовились к встрече. Если, к примеру, в гости вдали представителей «Ай Би Эм», прятали все машины, кроме компьютеров этой фирмы, если, наоборот, к Гейтсу ехали партнеры из «Макинтош», то прятали машины «Ай Би Эм» и выставляли напоказ «макинтоши». Расчет был прост, но оказался весьма действенным: мало кому удается устоять против тонко расставленных капканов лести. Как администратор Гейтс не упускал даже таких, казалось бы, мелочей. И еще один штрих: любой член команды «Microsoft» – от первого программиста до секретаря – всегда точно знал, что от него требуется. В этом тоже огромная заслуга самого Билла Гейтса. Но этот щуплый человек умел говорить и решительное «Нет!». Когда дружба и партнерство с одним удачливым, но слишком авантюрным японским бизнесменом, представлявшим интересы «Microsoft» на Дальнем Востоке, зашла в тупик, именно Гейтс поставил на ней точку.

Гейтс всегда оставался заядлым и даже бесшабашным водителем, постоянно нарушающим правила и неустанно оплачивающим бесчисленное количество квитанций. Этот, на первый взгляд, курьезный факт из жизни программиста на самом деле отражает его подходы к использованию времени, а не желание «подерзить». Просто для этого увлеченного человека ничего не было страшнее минуты, потраченной впустую. Все в его жизни было подчинено идее, хотя он не становился ее рабом. Билл крайне редко отдыхал и почти никогда не позволял себе полноценных отпусков. Дениэл Ичбиа и Сьюзен Кнеппер в книге «Билл Гейтс и сотворение Microsoft» утверждают, что за первые пять лет жизни «Microsoft» у Билла было всего два трехдневных отпуска, и лишь со второй половины восьмидесятых, уже во времена очевидного успеха компании, он стал брать неделю отпуска в год.

На долгое время Билл Гейтс отодвинул и личную жизнь. Если, конечно, не считать, что компьютерные программы всегда и были наиболее весомой частью личной жизни. Похоже, для Гейтса характерна значительная сублимация сексуальной энергии и переведение ее в творческое русло. Те, кто близко общался с Гейтсом, утверждают, что у него просто нет времени на романы. Вряд ли потому, что мир компьютерных программ более многообразен и многогранен. Но в конце концов Гейтс также сделал выбор, женившись на своей подчиненной. Что, кстати, косвенно свидетельствует, что он не слишком внимательно смотрел по сторонам. Он признался ей в любви в самолете по возвращении с уик-энда и, когда получил утвердительный ответ, велел пилоту изменить курс самолета и лететь… в ювелирный магазин за обручальным кольцом. В этом эпизоде весь характер Гейтса – динамичного, эмоционального и решительного. Человека, способного на неординарные, яркие поступки.

Компьютер и программирование никогда не обременяли Билла Гейтса, хотя и держали его мозг в постоянном напряжении. Засыпая на полу у компьютера в офисе своей компании, разработчик всегда ощущал себя не безмерно уставшим человеком, а ваятелем новой реальности, которому посчастливилось обогнать мир на целое поколение.

Если говорить о хронологии, то уже через два года после появления «Microsoft» годовой объем продаж программ компании достиг 500 ООО долларов (при том, что в компании на тот момент работало всего пять человек). К этому времени влияние «Microsoft» и самого Гейтса распространилось далеко за пределы США. А еще через три почти неизвестной компании предложил партнерство такой титан компьютерного рынка, как «Ай Би Эм». В том же году, когда начался многообещающий роман с «Ай Би Эм», «Microsoft» преодолела восьмимиллионный рубеж. И наконец, в год своего тридцатилетия Билл Гейтс решился сделать свое детище открытой акционерной компанией. Через год он стал самым молодым миллиардером на планете. Впрочем, это волновало его так же мало, как ежедневные закаты и восходы солнца. У Гейтса была прогрессирующая идея, и он был готов продолжать жить в невероятном темпе, отказываясь не только от формальных почестей элитного клуба, но и от элементарного отдыха. Жизнь Гейтса-миллиардера – наиболее знаковый пример восприятия творческой личностью материального: деньги для великих созидателей всегда оставались только средством, не более. Такой подход позволял прогрессировать в течение многих лет – набранный темп и привычка анализировать новые тенденции позволяла первыми браться за проекты, очевидность реализации которых для конкурентов была сомнительной или просто недоступной для понимания. Так, если многим исследователям деятельности «Microsoft» может показаться, что Гейтс и Аллен угадали промышленный стандарт операционной системы, это, скорее всего, будет заблуждением. Так называемое чутье программистов было основано на многолетнем изучении электронных машин, скрупулезном анализе рынка и психологии массового пользователя. Поэтому им удалось уловить тенденцию, и уловить ее одними из первых на рынке. Причем они научились не только улавливать тенденции, но и активно развивать их, влияя на формирование самого рынка. Когда крупнейший игрок рынка «Ай Би Эм» сделал им недвусмысленное предложение, именно Гейтс и Аллен заставили заказчика изменить техническое задание, поскольку были уверены в преимуществе на рынке совершенно иного микропроцессора. И конечно, не ошиблись, заработав с «Ай Би Эм» миллионы долларов и славу создателей программного обеспечения номер один во всем мире.

Изменяя мир, внедряя в него технологии будущего, Гейтс начал осознавать потребность выхода на макроуровень. Непрерывный поиск нового в быстро меняющемся мире возбудил у него стойкое желание расширить границы своей идеи. Подобно выдающимся личностям, чьи биографии он тщательно исследовал раньше, Билл Гейтс развил в себе стремление достичь максимально возможного гуманитарного влияния на мир, заключающееся в изменении восприятия окружающими его статуса: завоевав мир как компьютерный гений, Билл Гейтс загорелся мыслью обрести статус общественного деятеля, способного вырабатывать судьбоносные для человечества идеи. Как работа над продвижением программы для компьютера превратила эту программу в общепризнанный стандарт, так и Гейтс задумал «создать новый стандарт» из своего собственного имени. Он начал «откровенный разговор» с обществом, и начал его с неоспоримым намерением изменить само общество. В рамках этого стандарта и необычный «Дом будущего» – 13 тысяч квадратных метров компьютеризированного мира с имением стоимостью в 60 миллионов долларов, в котором около 100 электронных машин обеспечивают комфорт и безопасность. Это и непонятное многим решение не развращать своих отпрысков безумными деньгами, стимулируя их самостоятельные достижения. Это начало малообъяснимой для обывателя филантропии – выделение значительных сумм на борьбу со СПИДом и другие благотворительные акции. Наконец, это ключевое решение оставить пост исполнительного директора «Microsoft» – с тем чтобы сосредоточиться на том, что всегда было основой его идеи, – на творческих поисках новых программ, новых реальностей, которые, может быть, потрясут мир, как некогда Word и Windows. Но даже без встряски мирового уровня совершенно ясно, что именно творческое зерно является плодоносным для выращивания дерева успеха и для создания внутренней гармонии в любой человеческой душе.

Движение вперед. Это то, что всегда оставалось главным для Гейтса и что роднит его восприятие мира с психологией других победителей. Неустанное движение навстречу новому, от одной победы к другой, независимо от того, сколько материального они приносят и сколько усилий стоят. «Счастье в основном не удовольствие, в основном это победа», – заметил в свое время знаменитый американский эссеист Ральф Эмерсон, и Билл Гейтс своей жизнью сполна подтвердил справедливость этой формулы. Дайте обычному человеку достойную идею, и он перевернет мир. Не задумываясь, сколько усилий потребуется для этого. Это правило, а не исключение, и каждый, кто поверит в него, сумеет добиться всего, чего захочет. Очередной раз это доказал Билл Гейтс, сумевший заметно расширить представление человека о нем самом.

Владимир Ленин

«Что Вы хотите, возможна ли вообще человечность в такой неслыханно ожесточенной борьбе? Была ли бы здесь уместна мягкость или великодушие?.. Когда-нибудь жестокость нашей жизни, к которой нас принуждают обстоятельства, будет понятна и оправдана».

Ленин Горькому

Владимир Ульянов отчетливо осознавал, что для деятельности, связанной с борьбой за власть, да еще в такой огромной и малопредсказуемой стране, как Россия, с традиционно преобладающим хаосом в общественном сознании, нужна не просто редкая активность, а многоплановая беспрерывная работа и, самое главное, агрессивность, способная подавить любое сопротивление на уровне подсознания масс. Обладая несоизмеримой, иногда просто немыслимой для обычного человека волей, Владимир еще в юности подготовил себя к такой изнурительной и небезопасной борьбе. Он втянулся в нее, словно пристрастился к наркотику, и, начав однажды, уже никогда не изменял цели, несмотря на то что на алтарь жертвоприношений пришлось положить не только здоровье, но и целую жизнь. Идея имела для него высший смысл: ради нее стоило жить, за нее стоило умереть, без нее жизнь была ничто.

Главным тактическим приоритетом для себя после завершения формального образования молодой революционер определил пропаганду и агитацию – чисто практическая, порой прикладная и не слишком благодарная деятельность. Ульянов настолько страстно проникся собственной идеей свержения существующего строя и установления диктатуры партии, что легко, пользуясь лишь проникновенной силой собственного убеждения, сотворил вокруг себя кольцо удивительно преданных единомышленников. Только чрезвычайно одаренные и прозорливые представители его окружения могли разглядеть в нем будущего тирана и предугадать весь ужас власти одного человека или небольшой клики. Но даже многие из тех, кто понимал, куда может их завести фанатическая одержимость Ленина, были очарованы силой духа этого неординарного человека. Они поставили на него, ибо мир всегда готов подчиниться воле, служить более внушительной силе и трепетать перед более организованным разумом.

Деятельный же Ульянов слишком хорошо понимал, что одна живая пропаганда слишком мала для осуществления крупномасштабного психологического воздействия на всю огромную Россию. А едва сдав экстерном экзамены в Петербургском университете в возрасте двадцати одного года и получив право на адвокатскую деятельность, он тотчас наметил для себя новые колоссальные задачи. С решительностью быка, атакующего тореадора, он взялся за перо, чтобы влиять своими не слишком живыми, но крепко бьющими по оппонентам работами. В начальный период, будучи еще довольно молодым по сравнению с известными теоретиками революционной борьбы, он слишком нуждался в том, чтобы застолбить свое имя на фундаментальных столбах коммунизма – имя непримиримого и ответственного лидера, готового взять на себя как все риски в общем деле, так и полноту власти. Нет сомнения, что уже в возрасте двадцати двух – двадцати пяти лет в его сознании сформировались и собственный имидж вождя, и стратегический план реализации своих замыслов. Удивительно, что в этом образе не было поисков внешних преимуществ – Ленин, в конечном счете, жил и умер ради самой власти, даже на миг не проявив желания воспользоваться вытекающими из нее внешними атрибутами. При этом неутомимый дух преобразователя постоянно находил время для собственного самообразования и порой целые ночи посвящал изучению наук, правда, все больше пытаясь их ловко привязать к собственной революционной теории. Будущий диктатор яростно и самоотверженно отметал все, что было не связано с его целью. Ни развлечения, ни женщины, ни материальные ценности не имели для него почти никакого смысла и никакой власти, с той, правда, оговоркой, что он умел использовать женское окружение для своеобразного отключения мозга и просто отдыха. По этой же причине он не работал до сорока семи лет в обычном понимании работы, за исключением полуторагодичной службы помощником присяжного поверенного. По сути, он был одним из первых так называемых профессиональных революционеров, находящихся на иждивении у масс, которых они, в свою очередь, готовили и благословляли на баррикады и смерть.

Навязчивая, страстная и почти параноическая жажда покорить и подчинить силе своего интеллекта и психологического напора все свое окружение и вообще весь мир часто вынуждала Ленина делать это бесцеремонно и даже жестоко. Чрезвычайное желание власти и обладания разумом масс сочеталась в нем с необыкновенной волей к власти, чем он и покорял окружающих. Один из достаточно близко знавших Ленина людей, Потресов, очень точно отметил, что он воплощал в себе непривычную для России железную силу воли и неукротимую энергию, в которых соединились фанатическая вера в свое дело и твердая уверенность в себе. Теоретиков, на которых в начале пути он равнялся, Ленин позже обошел благодаря способности беспрерывно действовать, чего последние не могли или не успевали за своими теоретическими исследованиями. Среди революционеров были либо ограниченные и нестерпимые фанатики, готовые к действию и выжидающие своего момента (как, например, Сталин), либо исследователи, которые охотнее создавали монументальные труды, но были решительно неспособны к действию (как Плеханов). Импульсивных и экзальтированных, подобных Троцкому, Ульянов покорял своим рациональным расчетом, оперативностью в реализации решений и последовательностью действий. Он, кроме того, одновременно создавал если и несколько однобокие и поверхностные, но все же ощутимо проникновенные произведения, и при этом успешно проникал в ограниченные мозги пролетариата, а также завладевал мыслями своих сподвижников, уверенно тесня «стариков» и смело расчищая себе дорогу к власти.

Отличительная черта Ленина состоит в том, что он работал везде, где бы ни находился – в ссылке, дома, на отдыхе (если такое случалось, когда организм изнемогал от неистового перенапряжения, в основном в борьбе со своими же). Если он не мог писать, он занимался пропагандой; если не было возможности силой слова воздействовать на окружающих его людей, снова его неукротимый бунтарский мозг создавал едкие работы или четкие программы действий для окружения или всего рабоче-крестьянского пролетариата. Он от начала до конца оставался человеком действия – ничто, даже потеря сил, полное изнеможение или болезнь не могли изменить его активности. Именно эта постоянная жажда активности и определила лидирующие позиции Ленина среди своих и сделала опаснейшим врагом как для тех, так и для других. Этот человек не признавал отклонений в избранном пути, если только речь не шла о политической гибкости или просто хитрости, как, например, объединение с меньшевиками в момент, когда они могли сослужить Ленину службу в борьбе против официальной власти. Но все же именно активность и работоспособность стали первыми качествами, обеспечившими ему восхождение на революционно-политический олимп. Точно так же, как жестокость и бездушие закрепили позже его завоевания.

Объективно, Ленин не мог быть незамеченным. Длительные умственные усилия в одной области не могли не сделать из него в некотором роде провидца, а если принять во внимание силу его убеждения и активность, несвойственную аналитикам, то становится ясным, почему шаг за шагом этот цепкий и агрессивный политик, а одновременно и весьма дальновидный мыслитель, продвигался по невидимой лестнице революционной иерархии.

Правда, на самом деле Ленин не всегда был последователен в своих действиях, а иногда даже создается впечатление, что он часто не знал определенно, каким должен быть следующий шаг (например, в первые дни революционного движения 1905 года). Однако самообладание и внушение другим, что у них нет альтернативы, приводило к тому, что массы и окружение становились околдованными его харизматично-воинственными проповедями. Чрезвычайно часто Ленин был стремителен и даже молниеносен в своих действиях. Это обеспечивало ему возможность первым и в нужный момент предложить то решение, которое еще только зрело в головах его оппонентов и соратников. И главное, он, как никто другой, мог предугадать, что именно нужно предложить низшим слоям истощенного и издерганного русского народа, чтобы они поверили в него и в свои собственные силы.

Едва ступив на путь борьбы за влияние на массовое сознание и власть, Ленин все больше развивал стратегические планы победы, которые предусматривали вытравливание из души каких-либо проявлений чувств или жалости. С момента осознания своей цели и принятия решения относительно ее реализации все должно было служить этой цели, и окружающие люди и, тем более, массы в сознании Ленина стали материалом для работы, пешками и другими фигурами, крутившимися вокруг центра – его самого. Никто, даже самый непримиримый враг, не мог бы упрекнуть большевистского организатора в бездействии или слабой организованности.

Именно в первые месяцы и годы власти он, очевидно боясь утратить завоевания, проявил наибольшую жестокость по отношению к людским массам. В его директивах то и дело проскальзывали смертельно-холодные приговоры, раскрывающие всю его демоническую сущность и сбрасывающие все маски человека, оставляя лишь звериную. «Повесить, непременно повесить», «Премия 100000 рублей за повешенного», «Тайно подготовить террор: необходимо и срочно» – такие приказы Ленин подписывал едва ли не каждый день после того, как оказался на вершине власти.

Отдавая дань объективизму, следует признать, что даже по сравнению с активными единомышленниками он был человеком-титаном. Ленин подкупал и своим непритязательным имиджем – всегда точный и аккуратный во всем и со всеми (не делая различий между видными творцами революции и простыми винтиками сложной и полной интриг игры), всегда непритязательный и готовый на лишения и всегда готовый вцепиться в горло за отстаивание любой позиции. Внешняя чистота его образа, всякое отсутствие позерства, нежелание пользоваться какими-либо льготами сильно сглаживали, а для бесхитростных людей делали вообще неприметными чудовищное тщеславие и беспощадность. Просто Ленин рассчитал, что именно такой образ будет приемлем для восприятия вождя и именно такая роль не вызовет раздражения импульсивных масс в критические моменты. В конце концов, наиболее важным все-таки было обладание общим сознанием, и прекрасно зная, как исторические образы римских цезарей, Петра или Наполеона претерпевали трансформацию в восприятии, Ленин искусно уготовил для себя абсолютно божественный и бессмертный образ. Расплатой за нечеловеческое напряжение стали пожизненная бледность, ранняя старость, потеря здоровья и отказ от личной, в нашем понимании нормальной, жизни.

Его современники, как единомышленники, так и враги, единодушно отмечали непоколебимость и готовность к таким решительным действиям, что любые сомнения, любые опасения исчезали у колеблющихся после общения с этим человеком. Со временем он так преуспел в понимании психологии как одного собеседника, так и масс в целом, что легко мог овладеть их вниманием и силой вырвать признание. С оппонентами Ленин не церемонился и сразу переходил в наступление, широко используя в спорах об общих вещах бесцеремонные приемы психологического вторжения и даже оскорбления личности, чем пытался подавить более слабых по духу соперников. В атаках большой аудитории он искусно применял броские и понятные формулировки, которые как истинный оратор постоянно повторял, не разъясняя полного смысла и доводя их до психологических установок у подсознания толпы. «Вся власть Советам!» – этот и подобные лозунги были задуманы великолепно и действовали сильно. Один из наиболее объективных и детальных исследователей уникального феномена Ленина Георг фон Раух утверждал, что «речь Ленина была больше обращена не столько к эмоциям и силе воображения, сколько к воле и решимости». А по свидетельству одного из современников самого Ленина наркома Луначарского, сила ленинских речей заключалась в том, что он мог вбить свои формулировки «в самый ограниченный ум». Без излишнего пафоса и каких-либо прикрас, он грубо и настойчиво призывал массы к действию, обещая за активность светлое будущее.

Если говорить о хронологии восхождения Ленина, то уже в Петербургском «Обществе начального образования» появление властного и неукротимого Ильича, занимающегося адвокатской практикой, стало ярким событием. В двадцать четыре года он уже обозначил свое появление на политическом бунтарском небосклоне России первой фундаментальной работой «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов», где начал остервенелые атаки на возможных оппонентов своей теории борьбы. В двадцать пять лет он, наконец, сумел выбраться за границу, где не только наладил контакты с мятежно настроенной эмиграцией, но и бесстрашно выступил в роли курьера нелегальной литературы в Россию. По приезде Ленин не преминул подключиться к волне забастовок, и позже он по возможности делал это всегда, пытаясь выступать как активный организатор движения, хотя был лишь чутким ловкачом-аналитиком, вовремя успевающим сыграть на чувствах доведенных до исступления стихийных рывков масс навстречу туманно вырисовывающейся свободе.

Прекрасно осознавая, что Петербург – это еще не вся Россия и что его голос на российских просторах может истощиться, как ручеек в огромной пустыне, Ленин на всех этапах борьбы за власть чрезвычайную роль определял печатным органам борющихся. В 25-летнем возрасте он подготовил «Дело рабочего», но выпуск газеты был заблокирован царской охранкой, в 30-летнем – добился редакторских полномочий «Искры», которую ухитрился сделать собственным рупором. В тридцать пять он решительно присвоил себе полномочия руководить еще одной большевистской ежедневной газетой «Новая жизнь», в которой не преминул призвать ко всеобщему восстанию. А после поражения, уже в Женеве, он целых два года издавал журнал «Пролетарий». Наконец, за несколько дней до его сорокадвухлетия вышел первый номер знаменитой «Правды», на долгие десятилетия ставшей пропагандистской трибуной коммунистического, теперь уже практически ленинского движения. Во всех этих газетах простыми и убедительными фразами, а иногда и яркими фальсификациями, Лениным искусно навязывались коммунистические догмы. Не брезговал Владимир Ильич и использованием других печатных органов – так, однажды в российском журнале «Заря» появилась его статья, впервые подписанная псевдонимом Ленин. Так что понимание возможности воздействия через печатные органы на массовое сознание сыграло важную роль в идентификации его как политика и лидера революционных масс. Но и не только. Ленин чувствовал, что в условиях дефицита сильных волевых личностей он может позволить себе присваивать полномочия на принятие решений – в тяжелое и беспокойное время массы еще легче, чем когда бы то ни было, примут навязанное им силой решение. Ленин осознавал, что массам нужна сильная воля в действии, и он готов был продуцировать самые жесткие и самые смелые решения, которые с благоговением и принимало пораженное массовое сознание. Будучи знатоком психологии масс, Ленин стал королем коммунистической пропаганды. Ему ни за что бы не удалось добиться таких колоссальных успехов, не работай он одновременно в нескольких направлениях: убеждая народ живыми агитациями и газетными статьями, побеждая оппонентов на митингах и съездах и, наконец, прикладными и научными работами создавая академический фундамент собственной деятельности. Другим такие масштабы были не по плечу. Иногда кажется, что его работоспособность была вызвана отсутствием альтернативы – в случае молчания его позиции немедленно захватили бы другие, в случае бездействия его ожидала бы политическая, а может, и физическая смерть.

Своей жизнью Ленин очень убедительно доказал, что для политической победы хороши все средства. Когда это было необходимо, он шел на временные компромиссы с оппонентами и хитростью заставлял их поверить в долговременность обещаний. Когда партии нужны были деньги для продолжения активной борьбы, Ленин не брезговал брать их у врага России – Германии. Известны и резолюции Ленина относительно возобновления набегов на банковский транспорт на Кавказе, призванные пополнить оскудевшие партийные запасы. Печатали большевики и фальшивые деньги, так что изобретательности искрометного ума Владимира Ульянова-Ленина мог бы позавидовать даже маститый ученый.

Что касается людей, то они всегда были для Ленина лишь расходным материалом в борьбе за великие цели, недоступные пониманию обывателя. Подстрекая их к смертельным, иногда заведомо обреченным на провал выступлениям, он, словно религиозный проповедник, гипнотизировал массы, обещая им за издержки борьбы светлое коммунистическое избавление в недалеком будущем. Когда Ленина упрекали, что его агитация в 1905 году стала причиной ненужного кровопролития, он со спокойствием мессии и точностью хирурга описал уроки восстания и призвал быть в будущем еще более решительными.

Не менее удивительным кажется то, что находясь к моменту падения царизма в России в глубокой изоляции, Ленин сумел молниеносно появиться в России и перехватить на себя инициативу. В наиболее критические и двусмысленные моменты своей жизни он демонстрировал максимальную собранность и наивысшую степень решимости. Тех, кто забыл его или перестал верить в его исключительность, он заставил подчиниться, используя всю силу своей магической личности. Массы он принудил слушать себя, ибо к тому времени обладал колоссальным багажом знаний и практического опыта по психологическому воздействию.

Своей непримиримой борьбой и яркими способностями применять радикальные меры и употреблять чрезвычайные решения Ленин обеспечил сотворение новой коммунистической империи, и после его смерти владевшей половиной планеты в течение семидесяти лет. Образ Ленина подвергался и жесточайшей критике, и слепому обожествлению, но один неоспоримый факт сохранит статус-кво – он был человеком-победителем и сумел добиться поставленной перед собой цели, несмотря на допускаемые смертельно опасные для общества и заразные ошибки. Он сумел дать старт невиданному доселе учению, достигшему потрясающих масштабов, и связать все это со своим собственным именем. Для исследователей Ленин останется примером победы воли, неисчерпаемой работоспособности и расчета над, казалось бы, несокрушимыми стенами вековых устоев, и потому его жизнь будет заслуживать пристального внимания наряду с титанами, которым удавалось изменить ход истории.

Людвиг ван Бетховен

«Я набираюсь терпения и думаю: всякое несчастье приносит с собой и какое-то благо».

Бетховен, за несколько дней до смерти

Труднее всего было пережить первый год после смерти матери: отец забывался, залитый адским зельем; братья еще не могли позаботиться о себе; долги росли как грибы после дождя… Но Людвиг выдержал этот мрачный тест на раннюю зрелость и сумел не растерять себя. Он ведь с детства более остальных сверстников был самостоятелен. И с раннего детства он умел терпеть и потому тянул свою тяжелую лямку с мрачным, звериным упрямством. Правда, и следующий год оказался не легче: обрушившиеся на Бетховена болезни – тиф и оспа – не подорвали его духа, хотя оставили страшные, неумолимые отпечатки на изможденном теле. Ему было к чему стремиться, и он готов был бороться с судьбой и дальше. Для близких людей молчаливая волчья неукротимость Людвига не осталась незамеченной. В конце концов старшие друзья помогли устроить братьев работать. Молодой Бетховен пошел и на решительные отчаянные шаги: он добился, чтобы половина отцовского жалования выплачивалась лично ему: речь шла уже просто о выживании, и условности морали пришлось отбросить, как сдавливающий горло атавизм. Казалось, самое страшное было позади и можно было подумать о своей судьбе. Он сам принял решение записаться в Боннский университет, осознавая, что не может быть глубокого по внутреннему содержанию музыканта без основательного образования.

Как утопающий хватается за соломинку, так и он цеплялся за любую возможность увеличить свои шансы на успех.

Бетховен боролся отчаянно, словно каждый день был последним днем его жизни, а каждый новый рубеж – последним бастионом. И снова мозг Людвига с неослабевающей силой стала сверлить навязчивая мысль: он должен немедленно вернуться в Вену – к Моцарту! Только там можно было не стоять на месте, а двигаться вперед – к успеху и к славе! Ему нужна была творческая подпитка: свежие мысли, новые идеи – все то, без чего трудно раскрыться даже искрометному таланту.

Имея от рождения завидное здоровье, Людвиг уже в этот период растратил его большую часть: он не раз вспоминал в письмах одышку и растущую меланхолию. Но даже в этот нелегкий период одной частью своего прагматичного мозга Людвиг просчитывал, как уладить домашние дела, а другую упорно готовил создавать новое – такое, чего еще не слышал никто и что заставит трепетать от его окутанных туманом печали, но надрывных и неустанно рвущихся наружу чувств. Часто, охваченный пламенеющей страстью создателя или погружаясь в щемящие раздумья о своей непростой доле, Людвиг давал жизнь новым звуковым фантазиям, безбрежным и обворожительным, постепенно превращающимся в процессе движения его виртуозных рук в пленительные и трогательные картины.

Казалось, всю жизнь Бетховена преследовали неудачи, словно цепь непрерывных испытаний на прочность, каждое из которых оказывалось более сложным, нежели предыдущее. Он не успел приехать в Вену вовремя, хотя едва ли не ежедневно думал о поездке. Моцарта уже не было в живых… Но это не могло остановить его отчаянный пронзительный полет длиной в жизнь. «Почему я пишу? То, что у меня на сердце, должно найти себе выход» – в этом откровении Бетховена большая часть мотивации творчества чувствительных и ущемленных личностей. Но не менее важной составляющей для таких отчаянных и часто отрешенных личностей является творческий способ компенсации своих «мирских проблем»: психических ран, бедности, необразованности и всего схожего – такого, что делает невозможным для них «нормальное» обывательское существование. Чувство «более острой тоски», как однажды метко выразился Торнтон Уайлдер, вытесняет порывы внутреннего голоса наружу, независимо от того, как они могут быть оценены современниками. Великие поэты, музыканты, художники, творцы вообще, развивая свои новаторские идеи, всегда имели дело с собственной личностью, собственными чувствами, собственной самореализацией. Внешний мир служил им лишь обрамлением их действий – душа и их внутренний мир были индифферентны к окружающему. Как правило, они находили умиротворение лишь в тишине природы, в безмолвном созерцании великого и вечного. И это подталкивало к новым вершинам творчества.

Бетховен часто использовал дневник для самовнушения. Доверяя свои ощущения бумаге и перечитывая их, он собирался с духом и начинал активно действовать. Он искал таким образом резервы внутри себя и находил их. Это был бесконечный разговор с самим собой, который всякий раз оканчивался убеждением в том, что надо жить и надо творить…

Острота тоски Бетховена усиливалась его пламенем платонической страсти к тем немногим женщинам, которых он страстно и безответно любил, но которые не подарили музыканту человеческого счастья. Отношения с женщинами всегда подстегивали творческих личностей. Но если эти отношения не наполнены безнадежной романтикой, но еще и имеют ущербный психологический подтекст, они рождают острое чувство внутреннего противоречия и потрясающие по силе переживания. В большинстве случаев для создателей и деятельных людей душевные потрясения оканчиваются не продолжительной депрессией, а творческим взрывом, несущим им разрядку, а миру – уникальные плоды их переживаний и тоски. Людвиг страдал и выплескивал свои страдания на клавиши – в виде нежных и в тоже время тревожных, неповторимых и щемящих переливов звуков.

Первая любовь закружила музыканта в яростном творческом вихре, заставив стенать и трепетать смятенные и потрясенные чувства. Но избранная девушка вышла замуж за его давнего друга, образованного и практичного врача Вегелера, с которым он просто боялся конкурировать и пытаться отвоевать свое человеческое счастье. Безусловно, в действиях и ощущениях Бетховена присутствуют мазохистские нотки. Он уступает, чтобы страдать, но это страдание в конце концов приносит результативную творческую разрядку. Кажется, Бетховен любил женщину своей мечты всю жизнь, как сохранил и теплую дружбу с Вегелером, написав перед смертью, что «до сих пор бережет силуэт его Лорхен». «Говорю об этом, чтобы ты понял, как все, что мне было мило и дорого в молодости, осталось для меня драгоценным и поныне», – добавил на склоне жизни престарелый маэстро.

Почти так же окончился и главный роман в жизни музыканта. Трепетные, призрачно тонкие отношения не переросли в семейные, оставив в душе творца романтизм, ущемленные чувства страдающей страсти и необъятное воображение. Бетховен был обручен с Терезой Брунсвик, но четыре года невыразимого пленительного счастья с ней так и остались волнующими и томительными воспоминаниями, дав миру несколько бесплотных детищ, среди которых знаменитая Четвертая симфония.

Еще более трепетным оказался предшествовавший встрече с Терезой Брунсвик роман с Джульеттой Гвиччарди, запечатленный в «Лунной сонате». По всей видимости, Бетховену было не суждено научиться жить в реальном мире. Отношения окончились полным провалом для маэстро, который оказался настолько великодушен, что по просьбе предавшей его возлюбленной даже помогал ее супругу в делах. Эти самоуничижительные мысли и патологическая склонность Бетховена к страданию, казалось, всякий раз становились сублимированным результатом его детских переживаний. Но всякий раз чувства прорывались наружу в виде божественных звуков, собранных в единый букет. Аромат этих звуков, их сила и колорит проникали до самого сердца слушателей, как бы уравновешивая душевную боль безнадежно потерянного для обычной жизни маэстро.

Из всех романов он вынес одну навязчивую жестокую мысль: он не такой, как все; он должен идти по жизни, переживая муки страданий. Но именно в них, словно плата за боль, рождалась великая, вечная музыка, наполнявшая его естество жизнью. Бетховен не раз подумывал о суициде, но всякий раз музыка и напряженная работа спасали его, отводя от края могилы. Фактически с тридцати одного года, когда он написал исступленное Гейлигенштадское завещание, мастер периодически думал о смерти. Но силой заставлял себя жить, создавая новые великолепные сплетения звуков. Еще целая четверть века кошмарных страданий бунтующего духа и одновременно пленяющего творчества отделяли Бетховена от смертного одра.

Тем временем приближалось еще одно, пожалуй, самое жестокое испытание судьбы. Чем ближе маэстро продвигался к успеху в своем неистовом творчестве, тем ближе подкрадывалась к нему болезнь, становясь все яростнее и непримиримее к попытке этого человека найти обыкновенное счастье. Уже в тридцатилетием возрасте Бетховен сообщал, что «только завистливый демон – мое плохое здоровье – вставляет мне палки в колеса, а именно: вот уже три года я все хуже и хуже слышу». Он и до болезни был нелюдим, а с приходом новой проблемы маэстро полностью закрылся для людей. Фактически отвергая общество и живя в диком затворничестве, Бетховен существовал почти исключительно работой. Он даже как-то внутренне боялся остановиться: «Я живу только в моих нотах, и едва кончив что-либо, тут же начинаю другое». Жестокий самоконтроль в работе, помноженный на удивительную мнительность, породили небывалый для того времени успех музыканта. Фанатизм Бетховена был доведен до крайней, порой необъяснимой степени. Можно определенно утверждать лишь одно: музыка была его жизнью, он сознательно растворил в ней свою личность, чтобы воскреснуть в новых образах и чувствах. Он отказывался думать о чем-либо, кроме музыки, и в этом состоит как основа небывалого для музыканта успеха, так и главная причина его жизненной трагедии. С потерей слуха нарастало и беспокойство, боязнь не успеть создать нечто, что позволит прикоснуться к вечности. «Прочь покой! Я не признаю никакого покоя, кроме сна», – написал Бетховен за месяц до своего тридцать первого дня рождения, признавая при этом, что основой его внутренних переживаний является все слабеющий слух. «…Я схвачу судьбу за глотку, совсем меня согнуть ей не удастся» – такие слова часто можно найти с переписке Бетховена. Они – яркое свидетельство его внутренней борьбы и желания победить, а также воочию убедиться в чудесной силе самовнушения. Как ни парадоксально, но растущая как снежный ком, ужасающая проблема потери слуха стимулировала Бетховена к такому яростному творчеству, что, кажется, именно она обеспечила рождение величайшего творца, познавшего фантастический успех еще при жизни. Именно в период появления признаков страшной для музыканта болезни, совпавший с платонической любовной страстью создаются такие бессмертные вещи, как «Лунная соната», «Крейцеровая соната», «Героическая симфония» и еще целое множество других исполинских по значению и силе произведений, мгновенно покоривших мир.

Бетховен сделал своим основным жизненным правилом древнее правило Nulla dies sine linea («Ни дня без строчки») и следовал ему даже в те мрачные, наполненные безнадежной болезненностью дни, когда смерть стучалась в его двери. Его жизненная сила заключалась в последовательности устремлений и бесконечной воле, прикладываемой для решения лишь одной задачи. Ни критика, ни скудные доходы, ни болезни, ни отсутствие преданного спутника жизни не могли сломить его духа, словно отлитого из титана. Главным источником силы музыкант сделал самовнушение. Бетховену не у кого было просить помощи, и с того времени, когда маленькие братья и отец-алкоголик остались у него на руках после ранней смерти матери, он мог полагаться лишь на себя. И он делал это, самозабвенно, с презрением относясь ко всем возникающим проблемам. Даже во многочисленных письмах, большей частью предназначающихся не для адресатов, а для самовнушения, Бетховен, как в музыке, упражнялся в самогипнозе. Основой внушения он сделал неоспоримое утверждение о собственном таланте и довод, что для достижения поставленной цели он должен находиться «в стороне от всего» (не в этом ли секрет его пожизненного одиночества и отсутствия семьи, и не сам ли он отвергал всех?). Безусловно, отшельничество Бетховена стимулировалось потерей слуха, но даже имей он совершенный слух, его внутренняя установка не позволила бы жить в гармонии с обществом современников. «Лучшие годы пролетят, а я не выполню того, что предначертано мне моим талантом и моими силами», – пишет музыкант в одном из своих посланий. В этих строках весь Бетховен – вечно опасающийся, мнительный и печальный странник чарующих звуков, вечно устремленный в будущее гигант, нацеленный исключительно на самореализацию в музыке, вечно обделенный уютом и счастьем, подавленный человек.

Бетховен всегда оставался несчастным. Даже минуты неземной славы не принесли облегчения в его восприятии мира; не исключено, что в этом также скрывается тайный смысл его побед. Он внушал себе и всем окружающим, что обречен нести крест несчастий, и, создавая в свой неуемной тоске великие творения музыки, он как бы отталкивал от себя людей. Бетховен отвращал их от себя, вселяя вместо любви чувства благоговения, восхищения, жалости и любопытства, и эта энергетика неприятия стимулировала его писать все новые вещи, потрясающие глубиной и откровенностью переживаний. Он балансировал между двумя мирами – реальным земным и неведомым, недостижимым миром впечатлений и звуковых фантазий, и это балансирование стало на долгие годы единственным способом существования в мире людей. Слишком немногим маэстро доверял свои помыслы, и слишком привык быть один, чтобы кто-то мог повлиять на его блуждающие, словно отчаянный и беспокойный призрак, мысли.

К сорока годам Бетховен пришел к четко отлаженному ритму жизни, почти исключительно подчиненному реализации творческой идеи. Эта в высшей степени уединенная и даже затворническая жизнь в отрешенной тишине, в стороне от суеты наэлектризованного светского мира, предполагала полное растворение в музыке. Не имея почти никаких личных привязанностей и оказавшись в полном одиночестве без любви, маэстро мог посвятить себя лишь любимой музыке, насыщая ее все новыми привкусами и оттенками: философии, душевной гармонии и мощи природы.

Все же музыкант был прочно связан путами современного общества. Он признался однажды, что дарует людям «божественное исступление духа». Бетховен, как другие гениальные личности, был глубоко социален и зависим от внимания общества. Краткосрочные мгновения триумфов превозносили и опустошали его одновременно, а нищета после сокрушительных побед сдавливала горло отнюдь не меньше, чем до них. Но он научился воспринимать отсутствие денег как часть всех тех бедствий, которые сопровождали его жизнь. Не обращая внимания на материальное, Бетховен продолжал творить, отдавая жизнь музыке без остатка. Он оставался верен избранному пути до последнего часа и лишь благодаря этой несокрушимой верности продолжал жить. Музыка в конце концов стала значительнее идеи; со временем она оказалась единственным связующим звеном между самим композитором и всем остальным миром.

Но даже умирая в тоске, дикой нужде и полном одиночестве, Бетховен был спокоен и умиротворен: он знал, что своими бесконечными страданиями, трепетными переживаниями в музыке и нетленной верой он обеспечил себе куда более долгую жизнь после смерти.

Джордж Сорос

«Открытое общество зиждется на признании того факта, что абсолютная истина никому не доступна; совершенство недостижимо, и поэтому мы должны быть удовлетворены наиболее близким понятием: обществом, открытым для совершенствования. Открытое общество позволяет людям с разным мировоззрением, положением и интересами сосуществовать в мире».

Джордж Сорос

Джорджа Сороса, как и других людей успеха, никак не смущали неудачи. Но кроме устойчивой мотивации достичь цели он обладал еще поистине кошачьей изворотливостью и эластичностью мышления. Так, если он ясно осознавал, что один путь оказывается слишком трудным, он без колебаний изменял маршрут, пусть на более длинный, обходной, но неизменно ведущий к той же вершине. Когда написание начатой книги провалилось и Соросу стало ясно, что он не сумеет втиснуть в мозги широкой публики свои идеи об открытом обществе, он стал развивать другой путь – путь достижения финансовой независимости от общества, с тем чтобы потом использовать полученный ресурс для реализации своих идей. Так он, не испытывая благоговения перед деньгами, решил стать финансистом.

Сорос всегда отличался не только поразительной активностью, но и изощренными способами действия. Подходя к решению какой-либо задачи, он пытался проанализировать все возможные подходы и возможности. Далее он избирал тактику непрерывного действия, охватывая максимально возможный спектр направлений. Именно так и получилось, когда его одолела мысль начать действовать на финансовом поприще. Пытаясь проникнуть в один из инвестиционных банков, он разослал письма во все банки города. И откликнулся на первый попавшийся ответ, согласившись стать стажером. Его приспособляемость и способность цепляться за самые маленькие, порой невероятные зацепки поражает. В этом Сорос всегда был схож со скалолазом, который благодаря невероятным трюкам и цепкости пальцев преодолевает почти отвесные стены. Неудивительно, что, начав осваивать финансовый рынок, очень скоро Сорос стал преуспевать и в денежной эквилибристике. Более того, через определенный период времени он осознал, что может гораздо больше, чем позволяет молодому честолюбивому человеку консервативная европейская банковская система.

Поэтому в двадцать шесть лет Джордж Сорос, к этому времени уже твердо решив добиться серьезных успехов на финансовой ниве, засобирался в Нью-Йорк. Как утверждает Роберт Слейтер, появление Сороса в Нью-Йорке оказалось отнюдь не простой сменой места, а хорошо продуманным шагом, поскольку Джордж хорошо изучил финансовые рынки Европы и понимал наличие спроса на таких экспертов в Америке. Принимая во внимание, что позади Сороса неотступно плелась госпожа Нищета, молодой человек накинулся на работу с чудовищным рвением.

Естественно, одних усилий в любой работе всегда маловато. Памятуя об этом, Сорос действовал в нескольких направлениях одновременно, определив их как наиболее важные. Во-первых, он сразу взялся за собственный имидж, что позволяла смена обстановки. Он осторожно, но уверенно играл новую роль, делая из себя того, кого разыгрывал, – преуспевающего бизнесмена и тонкого аналитика, много работающего, но не устающего; много знающего, но мало говорящего по существу; уверенного в себе и вселяющего эту уверенность в других. Говорят, что, став директором исследовательского отдела одной из фирм, Сорос частенько ловко присваивал себе похвалы за удачные сделки, а вину за неудавшиеся не менее ловко перекладывал на других. Если это так, то еще раз подтверждает авантюристскую натуру будущего инвестора. Полученные в Европе знания и легкость использования иностранных языков как психологическое преимущество позволили Соросу производить впечатление человека, мыслящего глобально, а его непрерывные и действительно титанические усилия по изучению зависимости экономик многих стран от политических решений принесли свои плоды – Сорос начал выигрывать сделки.

И все же в этот период он был более осторожен и благоразумен, нежели падок на рискованные дела. Лишь просчитав все до мельчайших подробностей, сопоставив множество факторов, он принимал решение, которое, как казалось его конкурентам, принято по воле какого-то таинственного внушения свыше. Выигрыши, денежные прибыли и на редкость проницательное видение перспективы Соросом – не более чем результат длительной и беспрерывной работы во многих направлениях одновременно. Если конкуренты ограничивались тщательным изучением рынка и газет, то Сорос шел много дальше. Жесткая организация рабочего дня, который начинался не позже восьми утра и часто длился до полуночи, позволяла ему успевать проводить важные встречи с политиками, читать между строк прессу и разыгрывать гораздо более широкие сценарии, чем могли предположить его менее искушенные соперники. Одно неосторожное слово политика или правительственного чиновника, от которого зависели будущие решения, могло сообщить тонкому психологу Соросу больше, чем многочасовые исследования газетных материалов кому-нибудь из его конкурентов. И кроме того, все процессы по изучению и дополнительные проверки полученной информации осуществлялись Соросом в несколько раз быстрее, что позволяло ему проявлять на рынке невиданную «молниеносную решительность». Другим, не менее важным качеством было умение молчать и сохранять спокойствие в любых ситуациях. Лицо Сороса-инвестора стало на долгие годы лицом покерного игрока – человека-монстра, эгоиста и ловкача-спекулянта, во внутренний мир которого проникнуть было маловероятно, а чаще и попросту невозможно. Он научился внешне одинаково переживать как поражения, так и успехи – редкое ценное качество, которое сумели развить в себе не многие. Проницательность, рациональность и агрессивность – вот основные качества растущего титана от бизнеса. Прошло не много времени после его приезда в США, а Сорос уже прослыл признанным знатоком европейского рынка ценных бумаг. Он несколько раз возвращался к своей книге, но все еще находил рукопись несовершенной. Сорос не разочаровывался: философия по-прежнему занимала важное место в его жизни, и где-то глубоко в подсознании теплилась мысль, что он еще вернется к реализации более занимательной идеи, нежели просто зарабатывание денег. Именно реализовывающиеся намерения мыслить глобально, не привязываясь к конкретной компании или отрасли, привели финансиста к новым шагам. И именно это позволило ему позже войти в некий элитный клуб, состоящий из наиболее влиятельных представителей международного бизнеса.

Он основал свой собственный инвестиционный фонд. Почему бы не начать собственное дело, задавал он себе резонный вопрос. К этому времени Сорос уже был уверен, что финансовым рынком управляют преимущественно пристрастия его участников. Как раз они, считал Сорос, и приводят к повышению или понижению курса акций.

В сорок пять лет он стал известен в мире больших денег – достижение не самое великое из известных человечеству, но позволяющее стать на качественно новую, более значительную ступень. И факт, подтверждающий, что никогда не поздно достигать успеха, никогда не поздно менять направления и, наконец, никогда не поздно чувствовать себя молодым и свежим для новых великих начинаний.

Интересно, что Сорос всегда подбирал себе независимых, неординарных помощников, имеющих практически всегда собственное мнение, что позволяло ему быстро просчитать все возможные стороны предстоящей операции. Однако когда дело доходило до решения, Сорос в течение считанных минут был способен принять его, независимо от мнений помощников. В своем восхождении Джордж Сорос никогда не задумывался о таких вещах, как патриотизм или родина, считая их высокопарными измышлениями. Все, что могло принести пользу ему как восходителю, приносилось в жертву его величеству Успеху. Но Сорос не разлагался. Он помнил и знал, что деньги – лишь средство, а не цель. Этим он отличался от своих конкурентов, которые сумели стать лишь волками бизнеса и рабами денег, но не более. Величие Сороса-инвестора состоит в том, что, обладая огромными деньгами, он не попал под их психотропное влияние и не оказался в числе их рабов.

Сорос вошел в историю большого бизнеса как человек, совершивший умопомрачительные, просто немыслимые по суммам сделки. Так, однажды просчитывая ситуацию о возможности японской йены, он дошел до такого чуткого понимания рынка, что, едва узнав о встрече министров финансов ведущих стран, тут же понял, какие решения будут приняты. За ночь, которая была потрачена на скупку миллионов японских йен, Сорос заработал 40 миллионов долларов. Другая сделка превратила его во всемирно известного дельца: в 1992 году, досконально изучив финансовую ситуацию в Европе, он неожиданно сыграл против английского фунта, заработав за одну ночь почти миллиард долларов. Вся же сделка принесла прибыль в два миллиарда. А в 1993 году Сорос оказался наиболее высокооплачиваем менеджером в мире: он заработал в качестве обычного жалованья более миллиарда долларов.

Но Сорос не был бы Соросом, если бы удовлетворился приращиванием своих капиталов. Близкие друзья финансиста утверждали, что даже первый миллиард не принес ему счастья. Он уже имел предостаточно денег для реализации более серьезного дела и активно искал новую, достойную идею. Острые воспоминания о временах голодной юности и размышления о «закрытом коммунистическом обществе», от которого бежал свободолюбивый венгерский еврей, подтвержденные им самим чудесные возможности альтернативы замкнутому пространству, а также начинающиеся внутренние перемены в самом «закрытом обществе» подвели его к решению помочь уничтожению коммунистической чумы изнутри. То есть, рассуждал Сорос, дав людям свободу выбора, показав им другой мир и позволив взять лучшее от развитых демократических систем, можно предположить, что люди сами начнут активно действовать, пытаясь создать подобные системы или, может быть, еще лучшие. Он был уверен в порочности коммунистической идеологии, но в то же время провозгласил порочным и отношение Запада к разлагающемуся Востоку. Поэтому решил взять на себя роль мессии-освободителя целых народов от вредной идеологии. «Если показать альтернативы догме, она рассыплется, потому что станет ясна ложность всякой догмы, которую можно с чем-то сравнить. Вместо прямого пути к цели, вроде политических акций против правительства, мы косвенно подрывали догматическую систему мышления», – откровенничал инвестор и благотворитель, ввязавшись в бой за влияние на умы в посткоммунистическом обществе.

Перед Соросом, выросшим до величины мировой известности, предстала сложная задача: ему нужен был новый имидж – маска прогнозируемого и понятного общественного деятеля, который поможет пораженному болезнью обществу встать с колен и поверить в себя. Сразу стоит оговориться, что, конечно же, не благие цели являлись воспламенителем в бушующей неугомонной душе этого человека. Сорос жаждал власти, которую не могут дать никакие финансы. Сорос хотел, чтобы его слушали, чтобы люди заметили его интеллектуальное величие, а не только лишь его способность зарабатывать миллиарды. И Сорос насквозь проникся новой идеей, не менее авантюрной, чем предыдущая.

Будучи чрезвычайно практичным авантюристом высокого класса, Сорос доказал, что он способен мастерски осуществлять самые немыслимые трюки, потому что чувствовал себя способным делать это, и в своем движении у цели всегда подчинялся строго разработанному плану.

Великий инвестор построил любопытную схему перевода своих мыслей в публичное русло. Практически не общаясь с прессой до своего решения стать общественным деятелем и даже не имея никакой пресс-службы для официальных заявлений, Сорос вдруг начал давать интервью, появляться на телевидении. Ему удалось развернуть ловкую, достаточно профессиональную кампанию по раскручиванию собственного имиджа – идея была новой, завораживающей публику и захватывающей его самого. А денег – достаточно для проведения какой бы то ни было информационной кампании. Сорос сумел навязать собственноручно разработанную коммуникацию, предусматривающую инициативную связь миллиардера со средствами массовой информации. Кроме того, он издал книгу «Алхимия финансов», которая, несмотря не туманность изложения теории умножения капиталов, публично закрепила его успех. Все было направлено на усиление влияния в мире. Усиления влияния на ту немногочисленную когорту людей, которая сама имеет влияние на массы и формирует общественное мнение. Многое из задуманных гигантских планов Соросу удалось.

Со временем Сорос начал вкладывать миллионы в людей и, пользуясь интересом репортеров к себе как к биржевому спекулянту немыслимых масштабов, он осторожно начал обрисовывать схему своих благотворительных акций в Восточной Европе. Нельзя сказать, что эта идея была сразу подхвачена журналистами, но уже через некоторое время психологически тонкий расчет Сороса оправдал себя и он получил первые всходы. Уникальная победа над фунтом стерлингов в 1992 году была искусно использована Соросом для того, чтобы стать известным. Другой бы на его месте тихо потирал от удовольствия руки, пересчитывая миллионы, но только не Сорос, который пожелал выжать из представившегося случая максимальную выгоду. Дав эксклюзивное интервью (причем он сам связался с редактором газеты) английской «Таймс», финансист в один день сумел стать знаменитостью. Тонкий расчет снова оказался верен: обывателя всегда интересуют смерть, скандал, страх, секрет и секс, и Сорос охотно предстал перед публикой в виде загадочного, бесстрастного монстра, уверенно делающего огромные состояния. Это стало опорной базой для следующих, не менее неординарных шагов – известность и публичность дали ему возможность высказываться по целому ряду вопросов, и именно благотворительные программы позволили перешагнуть рубеж от биржевого дельца к общественному деятелю и быть услышанным широкой мировой аудиторией. В результате уже в 1994 году о его новых программах в Восточной Европе отзывались как о «Плане Маршалла-одиночки». Сорос лукавил в общении с журналистами, пуская в ход психологически обоснованные тайные рычаги влияния на их человеческие чувства. Он всячески подчеркивал, что разрешает писать о себе все, что им вздумается, при этом тихо покупал их, приглашая в длительные путешествия с собой и указывая на то, что является главным в его денежно-благотворительной империи. Удивительное дело – Джордж Сорос весьма быстро добился того, чего хотел, – о нем заговорили с уважением как о человеке, вкладывающем чудовищно огромные деньги в изменение мира к лучшему.

Сорос сотворил из себя миф. Он слишком хорошо знал и чувствовал душу обывательских масс, которым необходимы таинственные оракулы на финансовых рынках и мессии. Сорос часто пускался на разного рода трюки. Например, будучи миллиардером, он не считался с объемной работой по подготовке бесчисленных статей, писем, обзоров, докладов, если только был уверен, что это даст возможность донести до аудитории лишь необходимую ему часть информации и избавит от необходимости отвечать на дополнительные вопросы журналистов, которых не избежать в случае личной встречи.

И он действительно начал делать больше, чем многие правительства, и свидетельствовал, что это приносило ему больше морального удовлетворения, чем зарабатывание самых непредсказуемых сумм. К концу XX века фонды, активно пропагандирующие идею открытого общества, были созданы в двадцати трех посткоммунистических государствах, а по предварительным оценкам, Сорос тратил на их деятельность по $ 350 млн ежегодно – преимущественно в виде стипендий на обучение в престижных учебных заведениях Запада, финансирование газет и журналов, поддержку общественных организаций. Он стал постоянным участником неформальных конференций и форумов, где встречаются президенты и премьеры, министры финансов и наиболее влиятельные бизнесмены мира. Джордж Сорос никогда не был политиком, поскольку не стремился к формальной власти. Однако некоторые знатоки политической кухни Соединенных Штатов утверждают, что американское правительство перед принятием важных политических решений непременно консультируется с Великобританией, Германией, Францией и… с Джорджем Соросом. И все же он в основном был недоволен собой – качество людей, ориентированных на достижение большого успеха в чем бы то ни было. Однажды он заявил о себе, что счел бы поражением уход на покой. Жить до конца и до конца побеждать – такова внутренняя психологическая установка Сороса. Его желания, как всегда, более широки, нежели известность на почве благотворительности или, тем более, на почве финансовых успехов. Он жаждет власти и мирового влияния, и было бы недальновидным предполагать, что Сорос движим другими, более «приземленными» чувствами. Философия вечного двигателя заложена в его мозгу и является нескончаемой подпиткой. Стремительное и неуклонное движение людей, подобных Соросу, остановить может только смерть.

Винсент Ван Гог

«Даже если я упаду девяносто девять раз, я в сотый раз снова поднимусь».

Винсент Ван Гог

Сотни, а может быть, даже тысячи людей ставили перед собой задачу стать великими живописцами, но лишь единицы оказались способными заглянуть настолько глубоко в суть холста, что их самовыражение было подхвачено и понято потомками. В чем же проблема становления не просто художника или музыканта, а великого таланта – гения?

Очевидно, прежде всего – в психологии восприятия своей миссии и пути решения проблем. Те из начавших неблагодарный путь творческого восхождения, которые вовремя не сумели отбросить все, достигнутое человечеством до них, так и не поднялись выше изящных и отточенных до механического повтора штрихов, насыщенных, но являющихся копиями, не отражающими душу творца. И лишь немногие, которые имели смелость наперекор всем существующим мнениям и традициям привнести что-то новое, заставили говорить о себе впоследствии как о новых неповторимых гениях.

Что касается Винсента Ван Гога, во многом его решительные шаги в новом амплуа – художника – были следствием окончательного духовного разрыва отношений с родителями. После принятия решения стать художником Ван Гог перестал испытывать желание появляться в родительском доме. А родители продолжали платить сыну полным непониманием – даже его первые работы они напрочь отвергли, забив еще один, пожалуй, самый глубокий клин в кровоточащее самолюбие Винсента. Хотя в самые трудные времена он не отказывался от отцовского пособия – однако эти деньги ему были необходимы на кисти, краски и учебники по изобразительному искусству. Но когда однажды родители предложили своему старшему сыну оборудовать временную мастерскую в родном доме, он неожиданно сравнил свое положение в родительском доме с положением «собаки», понимающей, что дом – всего лишь приют, «где ее терпят». В этом прорыве из глубин души, как в долго созревавшем и наконец лопнувшем нарыве, – все смятение Винсента и все истинные взаимоотношения сына с родителями.

Практически он попробовал себя в роли торговцев искусством, в роли проповедника-миссионера – и ни одна из них не годилась. Иных вариантов семейный опыт не предлагал, и потому решение стать живописцем сопровождалось сложным внутренним противоречием. Более того, опыт отца в глазах сына был не только неудачным, но и недостойным – он уже замахнулся на более весомые победы, по сравнению с которыми скромные отцовские достижения выглядели просто нерациональным использованием отведенного жизнью времени. Твердость и неоспоримость решения была подкреплена пятьюдесятью франками, присланными от брата едва ли не в самый решающий момент – немое, но очень весомое свидетельство, что его путь не будет шествием жалкого одинокого искателя счастья в лабиринте без указателей.

Итак, новое решение наконец было принято. Ван Гог всегда жил в себе, и его нисколько не беспокоил тот факт, что в таком отнюдь не юном возрасте многие художники уже подходили к пику славы и были известны. Он знал и твердил себе одно: он должен рисовать уже просто потому, что это будет делом всей его жизни и, кроме того, это единственный способ его самовыражения. А значит, и единственный спасительный способ продолжать жить. И поэтому он должен победить себя, доказать, что он чего-нибудь стоит и не зря живет на свете. Но конечно, он начал с подражания. Однако это не стало слепым копированием известных шедевров – это было не более чем обучение различным стилям и одновременно поиском собственного. В глубинах подорванной и изможденной будничными проблемами души «мрачный фанатик» превозносил себя, а значит, верил в свою способность стать гением. Даже первоначальная задача «быстро научиться рисовать на продажу» и зарабатывать этим ремеслом не привела к поиску легкого пути – деньги всегда были для Ван Гога если не ничто, то всего лишь нечто, необходимое для движения вперед. Несмотря на голодное, почти нищенское существование и постыдную, раздражающую самолюбие финансовую зависимость, Винсент научился отрешаться от волнений мира, как только брал в руки кисть или карандаш. Вот это полное сосредоточение и стало началом новой самобытности, еще не известной миру.

Но было бы величайшей ошибкой полагать, что Ван Гог сознательно и сразу не нацелился на славу и колоссальный успех – он не мыслил себя обывателем, прожигающим жизнь. Он взялся за это новое дело именно потому, что его бушующая и томящаяся душа требовала побед и достижений – ради ликующего мига признания он готов быть вынести все что угодно. Безденежье. Зависимость от младшего брата. Жизнь, которую по меркам общества нельзя назвать нормальной. Винсент приготовился заплатить за успех любую цену. Ему нужно было доказательство.

Жестокая борьба с жизнью сделала Ван Гога способным на любые, самые неистовые поступки – лишь бы они хоть на миг могли приблизить его к цели. Он мог без всякого стеснения или благоговения перед признаваемыми художниками просить их помощи в освоении азов живописи, твердо зная при этом, что взять от учителей можно лишь то недостающее, без чего не может состояться художник. Будучи никем, Винсент искренне верил, что как творец он носит в себе более яркие сюжеты, чем могут предложить ему те не многие учителя, которых ему удавалось уговорить на несколько уроков. Этой же могучей цели были подчинены его неожиданные переходы в десятки километров и смены мест обитания, на первый взгляд с трудом подчиняющиеся логике. А даже в то время, когда Ван Гог уже считал себя состоявшимся художником, он начал посещать государственную академию искусств, что при его традиционно скептическом отношении к существующим взглядам на живопись может даже показаться странным. Но с другой стороны, это свидетельствует о его твердом намерении не упустить ни одного штриха из того, что принято называть опытом поколений. Хотя действия Винсента порой трудно было назвать рациональными, он никогда не был мечтателем. Он был до безумия впечатлительным тружеником, взирающим на собственную деятельность с невообразимой высоты создателя. Ван Гог вполне отдавал себе отчет, что слава может прийти лишь к деятельному и творящему, способному терпеть и бороться.

Однажды неожиданно появившись в Брюсселе в мастерской богатого художника-аристократа Ван Раппарда и покорив его своей демонической одержимостью, Винсент освоил законы перспективы (позже этот художник оказался одним из очень не многих людей, награждавших Винсента одобрением профессионала). Другой раз он бросился в Гаагу – только для того, чтобы увидеться со своим родственником-художником Антоном Мауве. И получил в качестве награды за свое упорство несколько дельных советов. Словно вампир, отрешенный от реальной жизни, Винсент высасывал из встреченных на пути художников все, что касалось сути художественного мастерства, и безбоязненно отбрасывал все, что уже было высказано. Его, казалось бы, эмоциональные и непоследовательные рывки, тем не менее, свидетельствуют как о желании скорее наверстать упущенное время, так и о готовности сиюминутно жертвовать абсолютно всем. Все, кроме живописи, перестало иметь смысл в жизни Ван Гога, и, безусловно, отрицание его творчества родителями, подачки брата и годы стали неоспоримыми стимулирующими факторами. Если кто-нибудь на его месте, имеющий стабильный гарантированный кусок хлеба, крышу над головой и семейные заботы, мог бы позволить себе время от времени думать о самореализации, то для Винсента Ван Гога желание стать великим художником стало не просто доминирующим, а единственным желанием и единственной потребностью. Он засыпал и просыпался с одной мыслью – рисовать и победить. Писать картины для него означало выжить, поэтому он так настойчиво уцепился за свою идею.

Кажется, начинающего живописца не волновало, а порой и забавляло, что окружающие считают его сумасшедшим. Хотя, с другой стороны, не исключено, что на подсознательном уровне он свыкся с этой мыслью и она воспринималась им настолько естественно, что послужила толчком к реальному помрачению разума. А бегство от реальной жизни ускорило еще одно разочарование на сердечном фронте – оставшуюся без ответа его вторую любовь – к кузине. Она усилила его внутреннее убеждение в том, что он не такой, как все: он пришел в мир, чтобы страдать, и страдая, дать миру что-то очень важное и новое. Безусловно, психика Ван Гога была потрясена отношением окружающих – на его самосознании была поставлена отчетливая печать изгоя, окончательный вердикт общества, не принявшего его в свой мир. Фактически, Ван Гог стал изгнанником из реальной жизни – он был лишен любви и понимания родителей, его дважды отвергали женщины, которых он боготворил, и бесчисленное количество раз представители чуждого ему общества никак не реагировали на предназначенные им плоды его адского труда. Не имея возможности прокормить себя и будучи крайне непрактичным в быту, Винсент, словно зверек, загнанный в угол и ограниченный пространством клетки, начал искать новую реальность в себе самом. Ему не оставалось ничего иного, как бежать в воображаемый мир. Пусть даже мир сумасшедшего – он был лучше жестокого и несправедливого реального. Именно поэтому Винсент, тонущий в своих бесчисленных несчастиях, отчаянно и в то же время отрешенно двигался навстречу беспредельному напряжению творчества – в нем он забывался и благодаря ему в нем пробуждался человек, любящий себя и верящий в себя. Лишь непосильный труд, который позволял полностью отречься от действительности, возрождал в нем здоровую самооценку и самоидентификацию в мире живых. Назад дороги не было – отступиться от живописи теперь означало смерть.

Поздний сексуальный опыт с проституткой, даже несмотря на физическую боль лечения болезненной гонореи (эта хворь потом еще долго напоминала о себе, практически став хронической), на несколько мгновений пробудил в начинающем художнике желание возвратиться к «нормальной» жизни: в одном из писем он проговорился, что жаждет стать «обыкновенным» человеком и «познать простые радости». Но даже вполне определенный период сожительства с нею ничего не изменил радикально: просто Винсент больше страдал, больше терпел и… меньше ел. Брат сыграл заметную роль в этот в определенном смысле критический для творчества момент: Тео высказал готовность и дальше финансировать творческие поиски Винсента – но только в том случае, если он откажется от бредовой идеи связать свою жизнь с женщиной улицы. В конце концов младший брат добился своего, а Винсент был вынужден сменить место жительства. Единственный, кто спокойно воспринимал неординарность Винсента, брат сам создал непреодолимую преграду для возвращения Винсента в мир «нормальных» обывателей. Но самое главное – развившаяся неспособность жить в мире обычных, «нормальных» людей, помноженная на невероятную впечатлительность и навязчивое желание трудиться, толкали Винсента Ван Гога на поиск такого пути, который бы вне сомнения поставил его над существующим миром реальности. Это было бы идеальным доказательством. У Ван Гога не оставалось иного пути, как быть и оставаться до конца неисправимым фанатиком. Пусть даже находясь на краю пропасти. Он настолько врос в свой воображаемый полуфантастический мир, что это, с одной стороны, спасало его от гибели в кругу людей, а с другой – увлекало в такие глубины собственного подсознания, что возвращаться из них в тусклую реальность было каждый раз все сложнее. Даже секс он искренне считал лишь источником энергии и психического здоровья, необходимым для успешной реализации своей цели. Окружающие откровенно смеялись над маленьким незадачливым человеком, ищущим правду жизни в откровениях на холсте или бумаге, пытающимся самовыражаться, не желая видеть всех остальных красок жизни. Обывателям не нужна чья-то болезненная глубина – своя собственная поверхностность во все времена имела и будет иметь гораздо большие вес и ценность.

Проблема Ван Гога как представителя общества людей заключалась в отсутствии гибкости и полном нежелании идти на уступки. Будучи почти несносным в обычной жизни, без всяких сомнений высказывая любые бестактности и даже мерзости, Ван Гог вряд ли мог бы рассчитывать на любовь со стороны окружающих. Этот человек твердо не желал подстраиваться под мир – и общество отвечало ему таким же демонстративным нетерпением. Даже искренне любящий его брат Тео подтверждал, что язвительный и вспыльчивый характер Винсента во многом мешает продвижению его как художника. Он вполне мог получать более или менее сносные заказы от своих родственников и знакомых, если бы только согласился изменить фактуру некоторых своих работ, выставляемых на продажу, и немного следовать за заказчиком. Взамен он получил бы не только средства к существованию вместе с независимостью от брата, но и перспективу стать со временем законодателем отдельного направления в живописи. Но Ван Гог панически боялся полностью раствориться в растущем желании угодить за деньги. Он не соглашался пожертвовать и частью своего искусства – даже ради спасительного куска хлеба. Вместо этого Винсент заставлял себя ожесточаться и, еще больше замыкаясь в лабиринте собственного внутреннего мира, искать новый самобытный путь победителя. «Я предпочел бы служить рассыльным в гостинице, чем штамповать акварели», – цитирует живописца Анри Перрюшо. Чем больше упреков и замечаний получал Ван Гог, с тем большим остервенением он отметал эти упреки и набрасывался на работу, не заботясь об обратной связи с аудиторией, которой он предназначал свои работы. Интересно, что ничто не могло подорвать высоких амбиций и уверенности Винсента в своей способности овладеть мастерством – именно эти качества помогли ему в конце концов продвинуться до уровня мастера кисти. В то же время он медленно, но верно двигался к самому краю бездны – когда уже ничего общего не может быть с находящимися рядом в одном отрезке времени и пространства. Но он уже знал, чего хочет в искусстве. «Даже если я упаду девяносто девять раз, я в сотый раз снова поднимусь», – написал он брату. И уже через несколько лет после начала своего кровоточащего пути Винсент назвал себя художником – во время ссоры со своим родственником-наставником Мауве.

Начав свою борьбу за место в мире живописи, Винсент сделал для себя вывод, что ему придется выбирать между стремлением к популярности и стремлением во что бы то ни стало сказать свое слово в искусстве, даже рискуя остаться при жизни непонятым и забытым. Винсент сознательно выбрал второй путь – его не смущала цена за успех. Очевидно потому, что слишком много на его пути появлялось псевдоуспешных художников, которые, не смущаясь, давали ему наставления. В глубине души Ван Гог презрительно смеялся над их поверхностностью и художественной безликостью. Себя же он сравнивал с изможденной, задыхающейся, но не сдающейся лошадью. Той, что тянет свой последний груз. Только такая степень отрешенности позволяет дойти до сути, был убежден художник.

С другой стороны, где-то в глубинах подсознания Ван Гог понимал, что отсутствие обратной связи неминуемо грозит ему гибелью – сначала психической, а затем и физической. Именно инстинкт самосохранения заставлял его почти ежедневно писать брату – подмена реального общения сохраняла ему жизнь и способность к творчеству. Но, живя в нищете и кое-как сводя концы с концами, он все равно не мог согласиться заняться поденщиной – рисование Ван Гог рассматривал не как средство обеспечения уютной жизни, а исключительно как канал передачи чувств. «Я рисую без перерыва», – писал он в письмах. И именно это позволило Ван Гогу довести свою способность терпеть до потрясающего уровня – он прекращал рисовать лишь тогда, когда от напряжения сдавали глаза, а сам он едва не падал от недоедания и усталости. Из-за продолжительного недостатка витаминов у него воспалилась ротовая полость и начали выпадать зубы, а десны мучительно кровоточили. Нередко Винсент падал в обморок, но стойкость почти никогда не изменяла этому фанатику. Когда же он все-таки падал, то, стараясь переключиться, брался за книги и поглощал их поистине несметное количество. Он все равно находил в себе силы жить, что означало работать. Стоит ли добавлять к этому, что отношение Ван Гога к деньгам, одежде или чему-либо материальному было более чем равнодушное? Душой Винсент был очень похож на поэта: даже вещи он одушевлял, общаясь с ними, так же как и мастера пера. Он все дальше и дальше удалялся от реальности, а его сознание все чаще находилось в невесомости – между реальностью и забвением.

В то же время Ван Гог оставался вспыльчивым и на редкость эгоистичным типом. Живя на средства брата и оказавшись неспособным самостоятельно продать что-либо из своих работ, он, тем не менее, порой настойчиво и отнюдь не вежливо требовал от брата денег. Он знал только одно – он должен осуществить задуманное, а раз так, то все может и должно быть оправдано. Когда Винсент осознал, что для продвижения вперед ему нужно видеть и других художников, то сумел убедить брата Тео в необходимости переезда в Париж – в мастерскую Кормона. И действительно, результатом этого шага стало весьма существенное для Ван Гога приобретение – дружба с Тулуз-Лотреком. Все вокруг, что может быть подчинено этой цели, должно быть подчинено ей! В этом Ван Гог походил на всех, кто рано или поздно добивался успеха – он так же спокойно отметал свои желания, как и приносил в жертву своей цели желания окружающих. Крайняя нетерпимость Ван Гога к окружающим людям нашла яркое отражение в коротком совместном творчестве с другим художником – Полем Гогеном. Скорее всего, жестокая и катастрофическая для Ван Гога ссора между ними возникла не просто на фоне разногласий во взглядах на живопись, а из-за невозможности подлинно ищущего творца во время своего всегда отчаянного поиска воспринимать рядом что-либо инородное, отвлекающее и уводящее в сторону. Ван Гог после этого события оказался без уха и попал в сумасшедший дом; однако до сих пор не ясно, сам ли он отрезал себе ухо или это сделал Гоген. Этот случай является, кроме всего прочего, одним из многочисленных подтверждений того, что настоящий творец, истинный гений – преобразователь мира – всегда должен оставаться один (разумеется, его ученики и помощники, или играющие роль таковых, не в счет) – в этом еще одна форма расплаты гения с миром и природой.

Вполне возможно, что, с медицинской точки зрения, для насильственного помещения Винсента в сумасшедший дом было недостаточно оснований. Но для окружающих после ссоры с Гогеном Ван Гог казался более чем странным, а обывательщина, как известно, опасна еще и тем, что не терпит оригинальности – ведь все должны по формальным признакам определяться как субъекты, принадлежащие обществу-стаду. Именно поэтому соседям Винсента показалось необходимым оградить себя от непредсказуемости странного и душевно неуравновешенного художника. Хотя, как свидетельствовал сам Ван Гог, отнюдь не его действия, а назойливое стадное любопытство окружающих, выражавшееся в попытках внедрения в его личное пространство, привели его на больничную койку. Общественное мнение всегда сильнее индивидуальности, даже если общество представляет группа обывателей, которая при детальном рассмотрении может оказаться более безумной, чем те, против кого направлены их предупредительные акты. И все-таки Винсент определенно позаботился о собственной изоляции, напомнив о том, что не может «сам о себе позаботиться и контролировать себя». Разве не является такое поведение следом детской травмы и отсутствия любви? К этому остается добавить, что в письмах Винсента проскальзывают признания в собственной ненормальности – очевидно, результат длительного влияния на психику со стороны окружающих. Абсолютно не исключено, что именно позиция самого художника значительно повлияла на решения врачей, поскольку вначале диагноз ему ставили медики общего профиля и лишь значительно позже – специалисты по нервным болезням.

Еще больше поражают появившиеся в этот период суицидальные настроения, говорящие о том, Ван Гог подсознательно смирился с собственной неполноценностью и ему становится все труднее бороться с самим собой. «Каждый день мне необходимо средство от самоубийства», – пишет Ван Гог, тем самым намекая на то, что основы его идеи серьезно пошатнулись, а сам он все меньше верит в исключительность своего творчества. Но в то же время наличие возможностей для творческой деятельности («комната для работы» в клинике Сан-Реми) благотворно действовало на Винсента, что подтверждает действенность его идеи, как минимум, на подсознательном уровне. Именно тут он сделал страшное признание, свидетельствующее о сращивании его теперешнего реального мира с внутренним миром грез: «Может быть, все так хорошо потому, что во мне окончательно разорвалась связь с внешней жизнью», – написал Винсент брату… В этом письме он добавил, что уже привык к тому, что рано или поздно порвет с внешним миром. Действительно, весь его путь подводил к такому шагу: исковерканное и неполноценное детство, наполненное разочарованиями в нем родителей; юность, не менее жестокая из-за безответной любви и безуспешного поиска места в жизни; и, наконец, сознательная жизнь с мыслью окружающих о его сумасшествии и собственным осознанием невозможности жить в обществе. Принимаемый лишь проститутками из дешевых борделей, гонимый и мало понимаемый, не имеющий даже собственного пристанища, он держался лишь на братской любви, но осознавал, что очень скоро и этому придет оглушительный конец. Еще одним связующим звеном с внешним миром было творчество, замешанное на твердом убеждении в собственной правоте – он ни на йоту не изменился со времен юности, когда впервые отверг первый авторитет в живописи. Не признавая никого, Ван Гог медленно двигался собственным путем – дорогой на грани с потусторонним миром, – и именно эта твердость обеспечила ему творческое бессмертие.

Хотел ли он успеха? Если и да, то жизнь после трагического периода совместной работы с Гогеном перевернула все вверх дном: после Гогена он думал уже лишь о выживании и наследии. Внешний успех, определяемый признанием, даже если бы он и пришел, то не имел бы никакого значения – для внешнего мира Ван Гог уже погиб. Его дух был надломлен, его вера в человеческий род претерпела такие глубокие изменения, что он уже не верил в эпохальность собственного труда – слишком мерзким и приземленным казался ему мир. Ван Гог чувствовал, что погибает – из-за непринятия своей личности в мире живых, а физическая смерть тут была лишь делом времени. Но даже с таким настроением он продолжал писать картины в каком-то диком остервенелом темпе, словно это уже была предсмертная агония.

Нет смысла описывать ряд кризисных обострений и приступов в самом жутком периоде жизни Ван Гога – после его тридцатипятилетия – суть всех их была в одном и том же: невозможности увязать свое будущее с происходящим во внешнем мире. Практически, уже нет ничего странного в периодических попытках находящегося в глубокой депрессии живописца покончить с собой, о чем он сам сообщает как об обычных событиях. Но даже в таком состоянии Ван Гог, лишь только начиная контролировать свои действия, тут же брался за работу. Его одержимость все еще была неисчерпаемой, а в одном из писем он указывает, что возьмется за работу уже в день приезда в Париж. Желание творить не подводило Винсента даже в самые критические дни, наступившие после посещения семьи брата, – именно после этого он осознал, что для него нет места в этой семье, а значит, и в этом мире. Каждый раз новая попытка сближения с миром через близких ему людей могла бы изменить все и вернуть его, однако на этот раз последний замок надежды рухнул. Но и даже тогда Ван Гог, практически уже балансируя между жизнью и смертью, создал за два месяца около 80 картин… Вопрос качества живописи больше не был актуальным для художника – на полотнах осталась печать яростного самовыражения изгнанного, но не озлобившегося отшельника. И горечь покидающего мир неудовлетворенного человека.

И наконец, самым последним всплеском жизни стала его остановка у доктора Гаше, найденного братом. Рисуя дочь престарелого медика, безнадежный мечтатель о «нормальной» жизни, естественно, увлекся ею. Был ли он отвергнут женщиной или глубокую либидо-фрустрацию усилила жесткая позиция самого доктора, но это оказалось последним изгнанием. Дополнением к очередной несчастной любви стало короткое посещение брата, во время которого Винсент еще раз четко осознал – он не нужен даже брату… Теперь он уже страстно жаждал смерти как избавления от мучительного существования плоти. Тридцатисемилетний непризнанный художник освободил себя роковым выстрелом из пистолета. Брат Теодор успел застать умирающего брата живым – возможно именно этого желал Ван Гог – это был его последний укор.

Винсент Ван Гог сам отпустил себе лишь десятилетие активного творчества. Он жил словно заживо погребенный. Пылая, как лесное пожарище, он в течение всех этих десяти лет находился на грани безумия, и все эти годы оказались остервенелой борьбой за право родиться. Родиться как живописцу, человеку, пришедшему в этот мир, чтобы сказать что-то новое, свое, такое, чего еще никто не говорил. Ван Гог, почти не думая о внешней стороне успеха, а в последние годы творчества, похоже, и не веря в него, дал миру новые знаки и новые символы. Нельзя сказать, что и в нынешние времена, в XXI веке, он понимаем всеми. Да и может ли вообще творец претендовать на массовое понимание? В лучшем случае, податливые обыватели, с восторгом взирающие на полотна признанных и принимаемых критиками живописцев, будут трепетать перед именем титана и благодарить судьбу за то, что удалось их увидеть, и, может быть, заставят себя немного почувствовать глубину чьего-нибудь великого порыва. Иногда даже не подозревая, при жизни творца его порыв был предан забвению. «Я оставлю по себе память – в виде рисунков или картин, которые могут не понравиться отдельным группам или школам, но зато полных искреннего человеческого чувства. Вот почему я рассматриваю эту работу как самоцель», – написал он однажды.

Глава 3 Томление по божественному сиянию

«Нельзя уйти от судьбы; другими словами, нельзя уйти от неизбежных последствий своих собственных действий».

Фридрих Энгельс

Вулканизм человеческой породы и рождение одержимости

Изначальным толчком к развитию собственной личности, поиску идей, путей самосовершенствования и области применения для себя является первичное осознание необходимости такого движения. Чтобы куда-нибудь плыть, кораблю нужен попутный ветер. Однако капитан – наш мозг – должен зафиксировать не только желание плыть, но и определить направление. Бессмысленная суета современного мира, в котором большинство людей крутится вокруг процесса зарабатывания денег, не позволяет прислушаться к собственному голосу, услышать и распознать свои истинные желания. Большинство людей проживают жизнь, так никогда и не прислушавшись к себе, – их охватывает, сковывает и навечно парализует дух толпы – как чумной ядовитый газ, он заполняет все клетки мозга и непроницаемой пеленой обволакивает его снаружи, заставляя следовать законам мегаполисов. Человек теряется и путается, в безумной погоне за материальными ценностями он перестает стремиться к самовыражению и реальному успеху. В конце концов жизнь, ограниченная социально-психологическими рамками гигантского муравейника, превращает человека в биологического робота, жизнь которого сводится к циклам добывания пищи, заботы о потомстве, организации своего жилища, продвижения по социальной и служебной лестнице. В такой жизни остается слишком мало времени и возможностей для самовыражения.

И все же внутри каждого человека существует колоссальная сила, мощь, подобная дремлющему вулкану. В каждом изначально заложены уникальные возможности для появления рвущейся наружу лавы душевных стремлений, каждому дается шанс научиться находить правильные направления потоков своей энергии и каждый – потенциально виртуоз в управлении собственной целительной и многогранной внутренней стихией.

Наиболее счастливыми и в то же время наиболее уязвимыми являются те редкие случаи, когда новое существо, рождаясь, сразу оказывается в мире ослепительного очарования своих одаренных родителей и их окружения. Взращивание новых ростков на вулканической породе может породить настоящее извержение. Так, Моцарт, увлеченный идеей своего отца, перерос его и достиг изумительных высот в своей творческой деятельности. А Александр Македонский сумел развить идею своего властолюбивого отца и не только двинуться на завоевание мира, но и повлиять на взаимопроникновение культур.

И все же гораздо чаще люди приходят к идеям другим путем. Заманчивая и дурманящая пелена мира идей может быть приоткрыта книжными героями, кем-нибудь из окружения, учителем или даже благодаря случаю. Джек Лондон сформировал свою идею в большей степени под влиянием книг, Исаак Ньютон пришел к идее эмпирическим путем, Альберту Эйнштейну неугасимую любовь к точным наукам дало незаурядное окружение, а в нахождении смысла жизни у Билла Гейтса или Отто фон Бисмарка значительную роль сыграл случай. Нередко наиболее сильным толчком к новой жизни оказывается переживание фрустрации, вынужденная ранняя самостоятельность или жуткие поражения в начале пути. Маленький рост и желание не уступать сверстникам стали действенными стимулами для Брюса Ли и Наполеона, а почти патологическое отсутствие способности общаться со сверстниками самым удивительным образом отразилось на жизни Сальвадора Дали. Безусловно, в каждом упомянутом случае речь идет лишь о наиболее сильном раздражителе, тогда как в общем идеи каждого из героев формировались под влиянием целого множества факторов.

Важно, что к одержимости приводит только то, что выходит за рамки обыденной, размеренной жизни. Природа одержимости всегда заложена в неординарности, отсутствии и даже отвержении стандартов и норм. Это, в свою очередь, всегда приводит к поиску. Стоит оговориться, что одержимость не всегда приводит к гениальности, но каждый гений всегда одержим. Гений думает не только о собственной исключительной идее, но еще и о своей неповторимой миссии, он жаждет стать самым великим создателем, открывателем или самым великим разрушителем. Гений всегда думает о себе как о мессии, и в этом тоже часть секрета побед одержимых людей. Самое основное, первичное чувство, которое должно присутствовать у будущих гениев, – томление по божественному сиянию.

Принятие решения на борьбу является ключевым моментом жизни будущего гения, ибо предполагает разработку стратегии, тактики движения к цели и испытание собственной воли. Действительно, момент принятия решения является оценкой себя и своих амбиций и свидетельствует о психологии победителя. Те, кто сомневались в себе или слишком долго колебались, теряли свой момент истины и обычно проигрывали. Победы достиг лишь тот, кто очертя голову бросался в водоворот борьбы, кто научался подавлять сомнения и видел главную опору и основной источник энергии внутри себя.

Всех, кто отважился стать на путь реализации собственной идеи, отличало одно: отрешенность от всего ради реализации идеи. Многие из них ухитрялись спать всего по три-пять часов в сутки, чтобы выиграть гонку с тенью воображаемых конкурентов, другие просто отмежевались от всего, что стояло на пути к цели… Все они хорошо понимали, что хотя Мир создают ИДЕИ, им управляет ВОЛЯ.

Творцы и преобразователи мира. Способность видеть суть

Может возникнуть резонный вопрос: почему люди, читающие одни и те же книги, посещающие одних и тех же учителей и созерцающие одно и то же, реализовывают свой, казалось бы равный, потенциал по-разному? Однако тщательное рассмотрение жизненных маршрутов представителей небольшого племени титанов убеждает, что лишь строгая и непрерывная нить причинно-следственных связей, начиная с самого первого дня и до самого смертного часа, с учетом абсолютно каждого действия, акта воли, невообразимых встреч и хитрых пересечений с другими личностями, – лишь все это вместе при точном соблюдении исторического хронометража дает демонический и неповторимый букет, называемый гением. Ответ совершенно очевиден: необходимо осознать не тактику гениев, не вырванные из жизненного контекста поступки и решения, а суть их стратегии. Другими словами, их психологической установки, которая служит компасом неуемной воли.

Совершенно очевидно, что стать выдающимся художником – вовсе не одно и то же, что и стать, к примеру, звездой шоу-бизнеса или блистательным политиком. Интересен тот факт, что после принятия решения люди, добившиеся впоследствии замечательных творческих успехов, не просто сосредотачивались на достижении единственной цели, а словно чутьем распознавали, в каком направлении им двигаться.

Историей управляют могучие личности, а не ситуации и обстоятельства. То, что кажется предначертанным свыше, на самом деле оказывается результатом деятельности наиболее активных умов. Это на практике доказали сотни людей, сумевших увидеть недостатки существующего мира и визуально построить способы его преобразования, что обеспечило им личный успех и возможность стать в ряд ваятелей мира. Другими словами, они были способны на синтез мироздания.

Вполне очевидно, что умения и разум преобразователей, лидеров и победителей в широком смысле этого слова зарождались вследствие готовности их психики взять на себя решение тех или иных уникальных задач, кажущихся современникам не только невероятными, но и невыполнимыми. Один из их ключевых секретов кроется в совершенно иной психологии, основанной на развитии чувства победителя. Несмотря на то что с первого взгляда кажется невозможным найти общее в психологии великих мыслителей, исследователей и ограниченных стремительных фанатиков, на самом деле их мистическое превосходство над остальным миром определятся именно жесткой внутренней установкой, определяемой как психология победителя.

Разные цели предполагают различные подходы к решению узловых задач. Но во всех случаях, независимо от области притязаний, для достижения целей совершенно недостаточно лишь мастерства, знаний и работоспособности. Львиная доля усилий приходится на продвижение идей в мир, навязывание собственного образа и приучение к своим идеям. Многое зависит от внешней привлекательности – того, что мы привыкли называть обаянием. А также от нахождения адекватных символов, которые со временем должно принять общество. Действительно, не существует универсального набора характеристик для достижения успеха. Но также очевидно, что существует набор вполне определенных и необходимых качеств, освоив которые, можно обеспечить реализацию личности, а может быть, и достичь такой феноменальной степени развития таланта, которая уже граничит с гениальностью. Весомые места в этом перечне занимают среда обитания в раннем периоде жизни, родительские внимание и любовь в детстве, качественный состав прочитанных в раннем периоде жизни книг, самостоятельное развитие способности к продолжительным размышлениям, окружение, воспитание воли и работоспособности и, наконец, выработка четкой жизненной стратегии.

Колоссальным преимуществом всех живописцев, ваятелей, писателей, поэтов и музыкантов являлась исключительная готовность к открытой оппозиции существующему порядку, в то время как выдающиеся государственные мужи восходили к вершинам успеха благодаря пониманию человеческой сути и психологии масс, способности чутко улавливать настроения толпы. Гении-творцы и гении-разрушители имеют совершенно разное восприятие жизни, ценностную ориентацию и в значительной степени различную природу. Если обаяние создателя в спокойной силе его знаний и необыкновенно острого и тонкого понимания мироздания, хотя он не имеет реальной власти над окружающими и не стремится к ней, то сила диктатора или государственного деятеля зиждется на реальном могуществе и осязаемой власти при жизни. Только «фанатики с ограниченным умом, но с энергичным характером и сильными страстями могут основывать религии, империи и поднимать массы», – утверждает авторитетный социопсихолог Гюстав Лебон, и его предположение представляется весьма убедительным. «В действительности обаяние – это род господства какой-нибудь идеи или какого-нибудь дела над умом индивида. Это господство парализует все критические способности индивида и наполняет его душу удивлением и почтением», – аргументировал свои мысли исследователь психологии масс и народов.

Две группы знаменитых людей совершенно различны по своей внутренней сути. Гений-поэт никогда не сумел бы стать гением-полководцем, равно как сомнительны возможности завоевателей и активных преобразователей мира создать гениальные творения. Исторической иллюстрацией к первой части утверждения является жизнь Никколо Макиавелли: признанный мыслитель, сумевший своими трактатами об управлении возвести создание универсальной машины государственного насилия в ранг научно обоснованного искусства, в действительной жизни не мог справиться с управлением горстки вооруженных людей. И с другой стороны, несмотря на написанные Цезарем (кстати, подлинность авторства тоже сомнительна) книги, они явно не являются шедеврами и изначально претендовали не на демонстрацию литературного дарования диктатора, а на фиксацию в истории его подвигов и личных превосходных качеств полководца и бойца. Но поражает другое: жизненные стратегии гениев-творцов и талантливых преобразователей удивительно схожи; обе категории успешных людей ориентировались на реализацию идей любой ценой и действовали каждый день!

Пожалуй, лишь в одном расходятся стратегии двух категорий победителей: если общественный или государственный деятель тратит много усилий на создание собственной привлекательной «упаковки» и ориентируется на манипуляцию массами, то есть все-таки зависим от восприятия ими, великие творцы гораздо меньше подстраиваются под общественное мнение. Для характеристики восприятия мира творцов более всего подходят слова Фридриха Ницше: «Мыслитель не нуждается в одобрении и рукоплесканиях, если только он уверен в собственных рукоплесканиях себе: без них же обойтись он не может». Успех и тех и других находится в относительной зависимости от восприятия их деятельности массовым сознанием. И те и другие активно формируют общественное мнение и желание обывателя изменить мир вокруг себя. Но если первые плывут по бурлящей событиями и подстерегающей порогами приключений реке, то вторые создают шедевры в безмолвной и могущественной тиши.

Неоспоримые правила победителей. Стратегия и тактика достижения успеха

Трудно сказать, какой именно букет качеств приводит к успеху, и скорее всего эти букеты, как их аромат, бывают разными, поскольку не существует стандартного универсального пути к успеху. Но и сам успех многими понимается по-разному: нередко победы даются человеку взамен за беспредельное одиночество, отказ от семьи, любви к женщине, наконец, от покоя. Но смутно осознавая, как пробраться к вратам успеха, мы, тем не менее, точно знаем, без чего победы невозможны. Если мы назовем успех самореализацией, то ее редко или почти невозможно достичь, не обладая и не развивая тех качеств, о которых будет сказано ниже.

Отношение к себе

Отношение к собственной личности является первопричиной и первоосновой любого успеха. Уже рождение личности предопределяется отношением к себе: степенью любви к себе, веры в себя, самоуважения и уверенности в собственной способности сделать правильный выбор пути, осознания силы собственной воли пройти любой путь для достижения своей цели…

Отношение к развитию собственной личности начинается с самоидентификации и самооценки, поэтому в большей степени, чем остальные характеристики победителей, отношение к себе зависит от родителей и воспитателей, ибо закладывается преимущественно ими. Пожалуй, среда обитания в раннем периоде жизни, что подразумевает воспитание, начальный этап образования и влияние ближайшего окружения, является наиболее весомым фактором, объективно не зависящим от самих исполнителей роли гения. Всех успешных людей, независимо от того, какими по счету детьми они были, каким здоровьем обладали и каким была по составу их семья, отличает наличие яркого пламени любви и доверия к ним со стороны хотя бы одного родителя или кого-нибудь из ближайшего окружения. В начале жизни победителей всегда присутствовало что-то такое, что оправдывало страстную, а порой даже неестественную, фанатическую любовь к ним, что позже формировало отношение к себе как к существу, способному совершить некий абстрактно значительный поступок или серию таких актов. В большинстве случаев готовность маленького человека увидеть в себе будущего героя рождается в глубинах человеческого естества посредством длительного периода поощрения со стороны кого-то или еще более длительного периода самоутверждения под влиянием книг или под воздействием наблюдаемого в реальной жизни окрыляющего образа.

Достаточно показательно, что среди самих покорителей заоблачных вершин успеха больше всего людей еврейской национальности. Только в этой книге из двадцати семи известных личностей, как минимум, Эйнштейн, Фрейд, Фромм, Маркс и Сорос были евреями. Это наибольший процент по национальному признаку. Такую ситуацию можно объяснить любопытной традицией, сформированной в еврейских семьях. Речь о выработанном поколениями исключительно поощрительном подходе в воспитании ребенка в семье.

Немаловажной отличительной частью этих семей является и сформированная традиция обратной связи – для рождения личности отнюдь не достаточно развития слепого эгоизма, а скорее важна его концентрация на тех критических направлениях, где возможно зарождение идеи. То есть если ребенок прислушивается к мнению родителей и окружения, относится к нему с уважением и даже благоговением, это еще не повод говорить, что он напрочь лишен эгоизма. Но с другой стороны, наиболее значительным с точки зрения рождения исторической личности является формирование такого качества, как готовность принимать решения самостоятельно, без ориентира на свое окружение. Именно такое качество было определяющим в еврейских семьях Эйнштейна, Фрейда и Фромма. Каждый из них при почтительном и порой даже благоговейном отношении к родителям и родственникам избрал свой, особый путь, не предусматривающий поправок на оценки семьи. Более того, ранняя самостоятельность молодых людей и желание достичь большего, чем их родители (а иногда и откровенная неприязнь той роли, которой довольствовались их родители), становились противоречием между самими личностями и их родителями. Эйнштейн был готов к конфликтным ситуациям с горячо любимой матерью из-за, например, выбора своей профессии или жены, которую мать считала недостойной своего сына. Фромм не пожелал продолжить карьеру отца в качестве священника, хотя относился к его мнению с величайшим уважением. Любовь в семье дала им возможность осознать себя сильным, а значит, способным на выбор. Этот выбор был сделан ими лично и потому имел особую ценность: изначально возложив все составляющие успеха на себя самого, они приняли на себя и всю ответственность за провалы. Винить, стало быть, можно во всем только себя самого – именно эта существенная деталь профессионального становления толкала их на волевое преодоление немалых трудностей на пути к успеху. Фрейд впоследствии признавал, что одним из постоянных импульсов к действию был его собственный эдипов комплекс и непримиримое отношение к положению своего отца.

Существенной возможностью для деятельной самоидентификации будущих победителей являлось высказываемое им доверие со стороны авторитетного представителя интересующего их рода деятельности. Этот фактор может тесно переплетаться и с родительской любовью. Причем вовсе не обязательно, чтобы этот авторитет был близким человеком. К примеру, на самоидентификацию Билла Гейтс гораздо большее влияние, нежели родители, оказали оценки взрослых специалистов-компьютерщиков тех компаний, которые пользовались услугами подростка. На выбор пути Эйнштейна в значительной степени повлияло ободрение дяди по поводу решения им сложных математических загадок в юношеском возрасте. Точно такая ситуация и в жизни Цезаря: определяющее влияние на него оказал образ собственного дяди Мария (не умаляя роли матери, которая убедила мальчика, что его происхождение уходит корнями к высоким богам), который был не только легендарным полководцем, но и проницательным государственным деятелем. Именно пример родственника сформировал в юноше высокую самооценку и готовность решительно идти на самые неприступные бастионы. А взятая на вооружение изощренность Мария позволяла Цезарю ловко балансировать между патрициями и плебеями, часто используя силу и тех и других для решения своих политических задач.

Совсем иная по значению и мощи экспрессия вытекает из ситуаций, когда высказываемое доверие проверяется сложной жизненной ситуацией. Пусть даже и несколько сфабрикованной. Как, например, при формировании полководческого гения Александра Македонского, которому в восемнадцатилетнем возрасте царь-отец поручил самый важный участок в серьезном сражении с союзными греческими войсками. Победа вселила в юношу такую надежду, что веру в собственную гениальность уже не могло поколебать ничто. Даже с оговоркой, что в этом судьбоносном для самооценки юного завоевателя бою его действия страховали несколько опытных полководцев, готовых в любой момент поддержать царского отпрыска.

Достаточно показательным является фактор доверия в раннем возрасте в жизни великого живописца ренессанса Леонардо да Винчи. Когда мальчику, практически не испытавшему в детстве родительской любви, неожиданно было высказано доверие со стороны отца по поводу живописи и заказан рисунок, этот факт не только оказал заметное влияние на самоидентификацию юноши, но и стал практически единственной жизненной опорой. Зарождение непоколебимой веры в себя как в будущего живописца и привело Леонардо в мастерскую известного художника Андреа Верроккьо с четкой мотиваций успеха.

Вера в себя как наиболее сложное в формировании и абсолютно необходимое условие победы приходит лишь в процессе трансформации отношения к собственной персоне. Многие из тех, кому удалось оставить глубокий след в истории, уже в детстве были настолько слепо любимы, что необыкновенно быстро превратились в запущенных эгоцентристов и уверовали в свою гениальность, порой не имея для этого оснований, и уже в процессе жизни «наверстывая» недостающее к искусственно созданному образу. Сальвадор Дали в книге о себе писал, что «отец и мать разве что не молились на него» (во многом из-за того, что его старший брат умер в семилетнем возрасте от менингита), а сам всегда жил с мыслью о собственной неподражаемости. Родители Бисмарка совершенно особенно относились к четвертому сыну – Отто. Два их первых ребенка умерли в младенческом возрасте, а третий был так слаб, что не внушал никакой надежды на будущее. Даже после многих ошибок и проблем с собственным становлением подсознание Бисмарка «помнило» материнскую установку относительно его успешной дипломатической карьеры, и именно через дипломатические тернии он впоследствии пришел к реализации собственной идеи великой немецкой государственности.

Справедливости ради важно отметить, что для становления высокой самооценки и появления непоколебимой внутренней установки на активные действия всегда существовал и другой путь – через фрустрацию и жестокие лишения в раннем возрасте, когда исключительные усилия воли заставляли просто выжить, а уже потом поверить в свой ореол непревзойденности. К таким случаям относится восхождение к успеху Джека Лондона, испытавшего в раннем возрасте все проклятия, выпадающие на долю бедного человека. Но даже в такой героической судьбе весьма примечательно, что ключевой момент в жизни этого очень сильного человека свершился не без участия матери. Когда после нескольких лет бесплодной борьбы на грани психического срыва Джеку наконец пришло долгожданное приглашение работать почтальоном с небольшим, но стабильным заработком, именно экзальтированная, поступающая часто безрассудно мать вселила в начинающего писателя твердую уверенность, что он пришел в мир создать невиданные доселе литературные шедевры и потому не имеет права отказываться от своего предначертанного успеха.

Вольфганг Моцарт, Александр Македонский, Ганнибал – люди с ранней самоидентификацией, в сознании которых еще в раннем детстве было заложено утверждение уникального потенциала и глобальной исторической роли. Их родители не побоялись прибегнуть к внушению для обеспечения победы личности над временем. В каждом из этих случаев в определенной степени заложена необходимость. Придворный музыкант Леопольд Моцарт не видел иной судьбы для сына, кроме воспитания из него музыканта, а македонский царь Филипп и крупный военачальник Карфагена Гамилькар Барка просто вынуждены были готовить себе смену. Как в случае с американским писателем, так и в судьбах древних полководцев внушение родителей имело потрясающую силу – оно выплескивалось на уровне мистики, въедалось глубоко в подкорку, и не поверить в него было почти невозможно. Свершалось то, что сейчас принято называть нейролингвистическим программированием: мозг, поскольку внушаемый находился на грани между полной катастрофой и неоспоримой победой, словно выжатая губка пропитывался от яростного гипноза извне. Природа же всегда на стороне человека и дает ему бесконечные шансы бороться до конца – в конце концов уверовавший побеждает.

Часто уже к школьному периоду отношение многих титанических натур к учебе становилось яркой демонстрацией ориентированной на свою исключительную личность самооценки. Те, кто сумели добиться успеха, думали вовсе не о том, чтобы быть хорошими и прилежными учениками в учебном заведении, а о том, чтобы взять для себя лишь то, что представляет для них подлинный интерес и имеет реальную ценность с точки зрения движения к успеху. Причем независимо от оценки окружающих. Неудивительно, что преподаватели не жаловали любовью Эйнштейна или Бисмарка. Первого за слишком сильное уважение к себе и отпор любым попыткам что-либо навязать силой, второго за эксцентричность – странную форму самовыражения, говорящую о желании не быть похожим на серого ученика, зубрящего правила. Дали наставники просто ненавидели, Ленин и Джек Лондон относились к учебе лишь как к возможности получить что-то новое, но не как к необходимости быть лучшим учеником. Они находили это слишком посредственной и слишком слабой формой самовыражения для себя. Практически никто из крупных исторических фигур не придавал значения тому, что думают о них наставники, никто из них не был обеспокоен лоском своей внешней оболочки – их помыслы в основном были устремлены внутрь своего естества. Фактически такое отношение к себе и окружающему миру было прямым результатом формирования высокой самооценки и уверенности в себе в раннем детском возрасте.

Хотя дети наиболее восприимчивы в течение нескольких первых лет своей жизни, вряд ли можно прогнозировать создание гения – слишком много составляющих должно быть учтено, чтобы появились ранние всходы нового таланта. При определенных усилиях практически любой ребенок к пяти годам может свободно овладеть несколькими иностранными языками, несколькими музыкальными инструментами или одним из видов деятельности, кажущимся остальному миру фантастическим явлением. Это много, но в то же время недостаточно для будущих побед. Воспитание всегда будет оставаться лишь первой, самой низкой ступенью на пути рождения исторических личностей. Ибо слишком глубока пропасть между просто способностью и генерированием идей.

Давно известно, что первые годы жизни любого ребенка являются наиболее важным периодом формирования личности. Очень часто уже в течение первого десятилетия становится ясно, будет ли новый обитатель планеты представителем немногочисленного племени титанов или он пополнит гораздо более обширное племя посредственных обитателей планеты, затерявшись среди сонмища таких же безликих песчинок. И хотя Природа дает каждому шанс и право выбора, в период приобщения к социальной атмосфере эти возможности могут быть либо развиты, либо потеряны навсегда – в зависимости от того, в какую среду попадет ребенок и кто окажется рядом. Однако в целом фактор воспитания предполагает развитие в маленьком человеке целого множества важных качеств, развития высокой самооценки и непоколебимой веры в собственные силы, что, как показывает анализ жизненных маршрутов известных исторических личностей, является основой в процессе взращивания самобытного таланта. Нет абсолютных закономерностей при лепке нового существа: развитие каждой сильной личности по-своему уникально. Можно вспомнить, что различные гении вышли из совершенно разной среды. Так, Ньютон формировался в атмосфере полного безразличия и отторжения матерью; Эрих Фромм – в среде беспредельной любви и поощрения; Моцарт – в жестких условиях немецкого порядка, где любовь четко дозирована и перемешана с непререкаемой необходимостью; Александр Македонский и Сальвадор Дали – в среде абсолютной вседозволенности. Но их, как и многих других гениев, объединяет одно: каждый из них с детства безмерно верил в свои силы и считал себя способным на любые достижения.

Готовность к активным действиям и одержимость

Одной из наиболее важных составляющих рождения гениальных личностей, научившихся влиять на мир, являлось их глубокое убеждение в зависимости успеха или поражения исключительно от собственной деятельности. Сильные личности всегда взывали исключительно к собственным внутренним силам, доверяя внутреннему голосу, и рассматривали все происходящее вокруг сквозь призму собственных действий. Окружающее воспринимается победителями лишь как обрамление, декорация к собственному выступлению. Гармонии они достигали, имея дело исключительно с собственным сознанием, к которому приучали окружающий мир. В их восприятии этот мир является данностью, или исходными данными в задаче с множеством неизвестных, собственная же личность – материалом, из которого можно сотворить нечто. Такое отношение к себе почти всегда порождало недовольство собой и делало движение к идее единственным доминирующим желанием, вытесняющим остальные и толкающим на лишения во имя достижения цели.

Среди титанических личностей трудно отыскать успокоенных – гораздо больше в этой среде людей, непрестанно поднимающих планку успеха и боящихся лишь одного – не успеть. Наиболее отличительным качеством всех победителей является их необъяснимая одержимость. Они готовы безропотно обречь себя и своих близких на долгие годы лишений, они научаются перевоплощаться и становиться изобретательными актерами; благодаря бесконечным упражнениям они в совершенстве владеют категорией образа и достигают уникальных способностей предавать анализу даже то, что не может быть проанализировано. Эти способности – результат одержимости, а не данный свыше дар. Одержимость – это тот внутренний стержень, который, пронизывая весь жизненный путь, наполняет жизнь бесконечно важным содержанием, поддерживающим внутреннюю гармонию и толкающим на вечный поиск нового. На практике это означает такую степень увлеченности собственной идеей, когда даже совершая нечто совершенно чуждое и далекое от предмета исканий, человек подсознательно настроен на поисковую волну. Рано или поздно эта волна выносит искателя на счастливый берег правильного решения. На примитивном физическом уровне это правило хорошо просматривается в юношеском периоде жизни Брюса Ли: если он стоял в очереди за продуктами, то непременно давил кулаком в стену, отрабатывая «включение энергии»; если куда-то направлялся, то по ходу отрабатывал боевые стойки; если ожидал кого-то, то приходил черед растяжки, – этот парень был заражен одной идеей, и благодаря этому вирусу сумел стать мастером.

Проблема человеческого общества всегда состояла в том, что большинство людей привыкло жить на поверхности: отсутствие внутренних стремлений, желания выйти за пределы установленных стереотипов и воли заглянуть в суть вещей компенсируется банальной цивилизованностью. Именно нестандартное, небезразличное отношение человека к собственной персоне заставляет его увидеть в мире то, что не в состоянии заметить вечно спешащие современники. В неизменной борьбе за выживание, в стремлении успеть удовлетворить лишь веления инстинктов они не в состоянии углубиться в познание непознанного.

Противоречие «отец – сын»

Несмотря на то что процесс воспитания в большинстве случаев сложно втиснуть в рамки какой-нибудь системы закономерностей, формирование почти каждой из признанных гениальных личностей было в той или иной степени связано с отторжением образа отца. Любопытно, что ситуация не обязательно должна содержать открытый конфликт: на будущее ребенка чрезвычайный отпечаток откладывает неприятие им деятельности или поведения отца как личности, будь даже это чувство тщательно скрываемым и невысказанным. При этом момент самого отторжения не является важным, но после него отпрыск почти тотчас активизирует поиски альтернативной модели построения собственного мира. Каждый ребенок соизмеряет свои перспективы и возможности повторить путь отца, и если он ощущает болезненную неприязнь такой роли для себя, это в совокупности с рядом других факторов может послужить новым мощным стимулом для развития в совершенно противоположном направлении.

Среди наиболее ярких примеров безусловного воздействия негативного восприятия отцовской роли – взаимоотношения с отцами Бетховена и Родена. В обоих случаях крайне негативное отношение послужило мощным толчком для поиска новых идей и движения вперед. Иногда полное отсутствие ориентиров заставляет интенсивно искать новый путь, причем последний порой оказывается настолько действенным, что приводит к неожиданно потрясающему успеху.

Бетховен почти ненавидел отца-алкоголика, подсознательно осознавая скрытый, но безнадежно угасший потенциал спившегося музыканта. Если к этому добавить тот факт, что Бетховен, рано и насильно приученный к труду музыканта, не представлял себе иного ремесла, его стремление достичь успеха вспахиванием нотного поля становится более объяснимым и понятным.

Прозаична история взаимоотношений с отцом и у Огюста Родена. Он всегда испытывал неловкость и острую внутреннюю боль за отца, который, будучи малограмотным забитым провинциалом, обрек сына на долгие нищенские скитания. Поиски Роденом себя затянулись на десятилетия, и всякий раз после очередной неудачи его жестоко подстегивало неугасимое желание перешагнуть отцовский рубеж самореализации. Роден более всего опасался оказаться похожим на безликого родителя с его неспособностью твердо указать путь своему сыну.

Почти схожая ситуация прослеживается и при становлении Ломоносова. Несмотря на любовь и почитание к отцу, вполне успешному по внешним признакам, Ломоносов-сын не мог простить ему выбор другой женщины, ставшей в конце концов между ними. Свое фатальное положение юноша связывал и с неимоверно быстро растущей пропастью между малообразованным родителем и собой, почерпнувшим сокровенную частицу знаний. В какой-то момент он смутно осознал: дальнейшее пребывание в родительском доме не только невыносимо, но и ущербно для его собственной личности, и если отец сделал выбор между ним и мачехой, вывод очевиден: рассчитывать он может только на себя. Ломоносов разорвал круг раз и навсегда – он вычеркнул отца из своей жизни, чтобы двигаться вперед.

Ощутимые противоречия существовали между Александром Македонским и его отцом Филиппом. Александра просто бесили несдержанность и непоследовательность отца, его неспособность следовать разработанной захватнической стратегии без оглядки на обстоятельства и плотские желания. Есть все основания полагать, что Александр искренне считал смерть царя Филиппа расплатой за бездарность в реализации его государственной политики (если считать, что сын был непричастен к заговору против отца). В результате вся жизнь Александра была подчинена лишь успеху военных кампаний и государственных преобразований, усилием воли он оставил далеко на втором плане плотские утехи отца Филиппа. В отторжении царя-отца как полководца – результативность и ярость побед Александра. Он не позволял себе расслабиться ни на миг, ибо опыт отца свидетельствовал, что расслабление может окончиться бесславной смертью. Застывший перед глазами образ родителя заставлял сына-завоевателя идти на самые опасные стычки в бою, на непримиримую борьбу с врагами внутри своего лагеря; и этот образ предопределил и раннюю смерть самого Александра, который так и не научился расслабляться.

Сальвадор Дали вообще все делал наперекор родителям, не признавая их сколько-нибудь важной роли в формировании его личности. Такой перекос в восприятии родителей, и особенно отца, стимулировал не только самостоятельность художника, но и поиск успешных моделей самореализации.

Хотя на первый взгляд традиционное почитание родителей в еврейских семьях не предполагает отторжения образа отца, на самом деле это далеко не редкое явление в тех случаях, когда мы говорим о рождении сильных психологических типов, так или иначе повлиявших на развитие человечества. Не менее важным оказались довольно скрытые, но явно существующие противоречия между Фроммом и его отцом – на этот раз в пользу деда и прадеда. Уважая отца как родителя, Фромм ощущал его неудовлетворенность и даже фатальную загубленность так никогда и не раскрывшейся личности. Он не воспринимал образ виноторговца, жизнь которого крутилась вокруг банального зарабатывания денег и была лишена всякого сакраментального смысла. Это заставило его активно искать свое место в жизни, направляя все усилия на анализ получаемых в процессе образования знаний. Долгие размышления о развитии собственной личности, подталкиваемые тайной неприязнью к жизненной модели отца, привели его к уникальному решению: синтезировать психологию и социологию в контексте знаний и современного анализа религиозной традиции.

На первый взгляд может показаться, что во взаимоотношениях между Моцартом-сыном и Моцартом-отцом была идиллия. Но если постараться заглянуть в глубь проблемы, можно найти не менее сильное противоречие, чем у других. Оно развивалось, хотя и более скрыто, в течение долгого периода достижения самостоятельности в жизни. Несмотря на музыкальные успехи, молодой Моцарт чувствовал себя безнадежно уязвимым и внутри него рос ком противоречий, направленный против родителя. В новой жизни, когда он уже перестал быть чудо-ребенком, Моцарт продолжал безмятежно любить отца, но уже начал и тихо презирать его, обрекшего своего сына на вечную борьбу с самим собой – чтобы доказать человечеству величие музыки. Из-за отца Моцарт оказался вечным заложником. Но не музыки, которую он боготворил, а ужасной необходимости работать на бездарных и злобных людей, которые эту музыку эксплуатировали.

Женщины в становлении и жизни гения

Женщины во все времена были изумительной движущей силой для мужчин. И в том числе для мужчин, бросившихся в погоню за успехом. Этот фактор роднит великие личности с множеством обычных людей, ибо женщины играют замечательную роль в жизни каждого мужчины, независимо от его способности генерировать и реализовывать идеи.

Хотя некоторые гениальные люди сумели преодолеть сложный путь самореализации без постоянного присутствия женщин, даже они всегда испытывали безудержный трепет и мощный эмоциональный подъем от короткого пребывания на перекрестках с представительницами прекрасного пола. Возбуждая их сознание, женщины вдохновляли на преодоление трудностей, вселяли готовность идти на любые баррикады и выращивать восхитительные плоды творчества.

Так, никогда не женившиеся Бетховен, Леонардо да Винчи, Ван Гог, Фридрих Ницше, тем не менее, не были свободны от влияния женского очарования. Лучшие произведения Бетховена стали результатом его влюбленностей, а бессмертная «Мона Лиза» Леонардо да Винчи, нынче украшающая Лувр, родилась от могучего чувства престарелого живописца. Точно так же простые и понятные женские образы поддерживали жизнь в жилах неуемного мученика Ван Гога, а многие мрачные откровения знаменитого немецкого философа Ницше уходят корнями в его отношения к жене Рихарда Вагнера, любовь к которой поддерживала его в течение всей жизни. Не менее впечатляющими эпизодами изобиловала жизнь еще одного безнадежного одиночки – Альфреда Нобеля. И конечно же, несмотря на тоску и душевную боль, сами мысли о женщине заставляли искателей творческого счастья яростнее бороться за продвижение идей, а порой и воспроизводить на свет совершенно новые, изумляющие окружающих решения. Именно благодаря женщине Нобель пришел к предельно простому и вместе с тем уникальному шагу – организации премии. А ведь ныне в большей степени благодаря премии, чем научным достижениям, миру известно имя самого Нобеля…

Пикассо испытывал настоящий творческий дискомфорт, если подле него долго не было женщины: человек, чьим девизом были слова: «Я не даю, я беру», находился в большой зависимости от общения и физической близости с женщинами. Его не менее знаменитый соотечественник Сальвадор Дали, испытывающий невероятные сложности при общении с людьми, многого не сумел бы реализовать в своем творчестве, если бы был лишен своей женщины: Гала смогла стать универсальным посредником между экзальтированным и по большей части сумасбродным художником и остальным миром.

Можно по-разному оценивать роль женщины в творчестве, но подавляющее большинство жизненных сценариев говорит о том, что нахождение женщины рядом с сильной личностью стимулирует развитие гения. Даже в тех случаях, когда мы имеем дело с определенной сублимацией либидо и направлением всех душевных сил на достижение какой-либо цели, женское начало, так или иначе, влияет на конечный результат. В этой связи крайне интересен опыт Ньютона, никогда не испытавшего близости с женщиной и достигшего, тем не менее, потрясающих результатов в развитии собственной личности. В то же время детальный анализ поведенческих реакций великого физика говорит о том, что его отвержение женщины стало ответом на отвержение его самого матерью в глубоком детстве. В этом контексте стоит больше остановиться на участии женщин в формировании гениев – наиболее важном этапе жизни личности, когда на чистом листе пишутся основные качества, призванные сотворить победителя. И пишутся они женщиной.

Даже в древней воинственно-грубой и прагматичной Спарте существовал весьма показательный обычай: детей в раннем возрасте воспитывали женщины, и лишь с шести лет – бразды воспитания брали в свои сильные руки мужчины. Герои войны Александр Македонский и Юлий Цезарь воспитывались матерями. Александр, презиравший отца, продолжал безумно любить мать и прислушиваться к ее советам, даже будучи завоевателем половины мира. Цезарь боготворил мать, которая не раз спасала его от гибели и неприятностей на крутых поворотах его политической карьеры. В мире улыбающихся другу врагов и просто интриганов для будущего императора Рима было вполне ясно: на одного человека он может положиться. Крепкие узы взаимопонимания матери и сына у Александра и у Цезаря сложились в период раннего детства будущих завоевателей. Эти примеры скорее типичны для гениальных личностей, нежели могут показаться исключением.

Если говорить о Бетховене или Ницше, их отношения с матерями были не только глубокими и нежными, но и безальтернативными. В той мере, насколько их отцы оказались разрушителями формирующихся личностей, матери пытались компенсировать разрушения любовью. Очевидно, вследствие невозможности залатать все бреши формирующейся психики и для первого и для второго единственной возможностью осталось высокое духовное восприятие женщины. Последнее обстоятельство стало обогащающим фактором для творчества, ибо, углубляя тоску угнетенных одиноких мужчин, стимулировало ее трансформацию в плодоносное творчество.

Очень заметой оказалась роль женщин в формировании личностных качеств Эйнштейна, Фрейда, Ленина, Альфреда Нобеля, Джека Лондона, Билла Гейтса. Ни один из гениев на пути становления не избежал влияния женщин, несущих вместе с любовью и лаской великое мужество и уверенность.

Если место женщин в жизни великих мужчин не является неожиданным открытием, то иная сторона взаимоотношений гениев с женщинами имеет гораздо большее значение для понимания их природы, чем сказанное выше о взаимосвязи великого и прекрасного. Речь идет о месте женщины в ценностной системе самих гениев – именно этот критерий убеждает беспристрастного исследователя в наличии заметных отличий гениальных личностей от ординарных представителей людского племени.

Может показаться абсурдным, но сами гениальные личности отличались поразительной невнимательностью к возлюбленным и отодвигали их далеко на второй план в своей ценностной системе координат. Беспокойные фанатики и неисправимые эгоисты, они в основном поступали как Пикассо, даже если не повторяли его слов. Они почти всегда брали, давая взамен лишь разочарования, боль и химерические надежды.

Карл Маркс довел свою жену-баронессу до ошеломляющей нищеты, поскольку не желал тратить времени на заработки, а его неоплачиваемые усилия были направлены на достижение непонятных окружающим мифическим целям. Сальвадор Дали выделялся изощренным цинизмом и просто терроризировал окружающих, но больше всего доставалось тем, кто его любил, – близким женщинам. Александр Македонский, Цезарь и Наполеон, даже попадая под чары женского обаяния, никогда не позволяли себе относиться к женщине слишком серьезно. В жизни этих государственных деятелей нет ни одного случая, когда бы они пожертвовали ради женщины хотя бы граммом своего политического веса. К примеру, Цезарь не задумываясь выдал дочь за своего политического противника, а позже развелся с женой, чтобы приобрести серьезного союзника и при этом сохранить свою репутацию. Однажды, будучи девятнадцатилетним юношей, он отказался подчиниться диктатору и развестись с молодой женой. Казалось бы, Цезарь принял решение, руководствуясь нежными чувствами к женщине. Однако более пристальный взгляд на ситуацию свидетельствует, что Цезарю было весьма выгодно рискнуть и не подчиниться: его расчетливый ум просчитал, что при шатком положении диктатора гораздо выгоднее оказаться его политическим противником, чем союзником.

Эйнштейн и Юнг, заряжаясь от общения с женщинами, никогда не преувеличивали их роли в своей жизни. Юнг не особо скрывал свое пристрастие к полигамии, чем, конечно же, наносил жестокие раны жене. Роден признал роль наиболее близкой ему женщины лишь за несколько месяцев до ее смерти, и, не исключено, то было просто снисхождение, воздание должного человеку, посвятившему ему всю свою жизнь. Фрейд, Ломоносов и Толстой относились к женщинам с видимым уважением, но воспринимали их как нечто обыденное и неотъемлемое в своей жизни. Никто из них не изменил ни одному своему правилу после женитьбы, заставив своих любимых самих подстраиваться под новый стиль жизни. Джек Лондон, умея любить пылко и ярко, не позволял любви заслонять пламя своей идеи. И даже для тех, кто боготворил женщин, – для Бетховена и Нобеля, – они никогда не находились на первом плане. Там неизменно фигурировали лишь их безудержные идеи, их изнурительная работа, их самовлюбленность и вера в себя…

Ранняя фрустрация: путь к самостоятельности

Несмотря на важность для творческого роста абсолютной свободы действий и выбора пути, большинство судьбоносных решений, как ни странно, родилось под влиянием давления неумолимых обстоятельств. Жестокая необходимость нередко ставит людей в зависимость от их способности действовать быстро и воинственно. Именно, казалось бы, непреодолимые горы катастрофических проблем наряду с желанием реализовать творческую идею вынуждают принимать такие нестандартные и колоритные решения, которые позволяют полностью раскрыться характеру и продемонстрировать миру доселе невиданные способности незамедлительно действовать.

На подсознательном уровне смятение, вызванное отчуждением, одиночеством и страхом, обостряют восприятие окружающего мира, а вкупе с переживаниями юных лет и ассоциативными впечатлениями, рожденными книгами, они являются потрясающими стимуляторами идей творчества. Глубокие проблемы детства, грозящие перерасти с годами в затаенную ущербность, толкают людей на невероятные усилия преодолеть эти зачатки ущербности и, как следствие, развивают у них способность и желание генерировать идеи, зачастую не только новые, но и уникальные.

Как северный ветер создал викингов, так и гениев создали сгустки проблем, кажущиеся фатально непреодолимыми. Для достижения самого малого, а порой и для того, чтобы просто выжить, им приходилось отчаянно бороться. Большинству – с самого раннего детства, причем порой осознание необходимости жестокой борьбы становилось для многих из них частью бессознательного, оказывая феноменальное воздействие на все будущие поступки и формируя бойцовский характер. Это закаляло их, делало самостоятельными и сильными, готовыми на все, чтобы выжить и победить. Со временем из тщедушных щенков с обочины жизни незаметно вырастали бульдоги, в мертвой хватке которых уже не сомневался никто.

Ученый, изменивший мир, – Исаак Ньютон – был рожден настолько хилым и хрупким существом, что вопрос физического выживания был для него актуален в течение долгих лет. В раннем детстве он, как забытая игрушка, был покинут матерью на долгие годы, но между тем этот удручающий факт сыграл едва ли не решающую роль в его судьбе. Ему не на кого было надеяться, и биологическая борьба за существование со временем переросла в поиск максимально уютного и приемлемого для существования микромира. Его обращение к книгам в достаточно раннем возрасте и долгое пребывание в обществе книжных героев и собственных представлений оказалось лишь частью этой борьбы за существование – он был надолго вытеснен из реального мира.

Схожий сценарий становления наблюдается у Михаила Ломоносова, который испытал все муки гонения в детском возрасте. Словно зверек в клетке, он жил в поиске единственно верного решения и нашел его. Для побега из дома навсегда нужна была не только высшая степень самостоятельности, но и осознание того, что только таким радикальным шагом можно изменить свою жизнь. Будь напряжение в семье Ломоносова меньшим, а его жизнь – более беззаботной, он никогда бы не оказался в Москве и не вырос до значительного ученого. Потому что ему было бы нечего преодолевать, не стоило бы зубами цепляться за знания и жить в крайней степени внутреннего напряжения. Именно детские невзгоды, переживания и жажда жизни сделали из мальчика из далекой русской глубинки Михаила Ломоносова.

Наполеон тоже пережил период ранней и очень острой фрустрации. Корсиканское происхождение, маленький рост и хрупкая конституция стали предметом насмешек в училище, куда будущий завоеватель попал в том возрасте, когда люди, уже не дети, но еще и не взрослые, отличаются особенной жестокостью. Каждое слово, каждый жест необходимо было отстаивать физически – так рождался мятежный дух непримиримого бойца, готового к оппозиции и одуряющим потрясениям.

Патриарх психоанализа Зигмунд Фрейд был рожден под знаком бедности, и ущербность потенциально нищего человека, неплатежеспособного, а значит неспособного человека в принципе, долгие годы мрачной давящей тенью нависала над его сознанием. Вместе с ощущением человека третьего сорта – чувства если и не гонимого, то презираемого еврея, приехавшего с родителями в бедный квартал Вены, – это чувство стало первым внутренним движителем для поиска совершенно новой победной идеи. Это желание еще больше окрепло и развилось после появления первых результатов борьбы, а со временем трансформировалось в четко сформулированные намерения выделиться даже из элитного медицинского мира, создав фактически новую систему медицинских взглядов. Способность побеждать и выстоять в главной схватке жизни пришла из далекого периода, когда надо было просто выжить.

Подобные проблемы пережил и Джек Лондон. С раннего детства ему пришлось бороться за выживание, с пяти лет находя бесчисленные способы заработка средств на существование. Его дух закалился еще в глубоком детстве, огрубев вместе с кожей на руках, которыми он обеспечивал физическое выживание. Приобретенные решительность и жажда победы позволили позже выстоять в борьбе за право называться мастером пера.

Классическими примерами могут служить детские годы Ницше, Сальвадора Дали или Ван Гога. Во всех случаях сфокусироваться на творчестве детей заставили серьезные нервные потрясения, тупиковая действительность и возможность душевного равновесия лишь во внутреннем, воображаемом мире. А также почти полное отсутствие навыков общения со сверстниками. Сумасшествие и гибель отца оказали неизгладимый и сложный отпечаток на становлении Ницше, который двигался к своему образу, балансируя, как канатоходец, между безумием и гениальностью. С первых лет сознательной жизни он невольно искал самовыражения, выхода тех брутальных и коробящих душу впечатлений, которые переполняли его и выплескивались через край, как из наполненной чаши. Сальвадор Дали и Ван Гог буквально с рождения испытали на себе невообразимое давление обстоятельств. Оба имели умерших братьев с таким же именем и вынуждены были в течение первого десятилетия своего становления бороться с тенями мертвых, чтобы оправдать свое право на жизнь. Эти детские потрясения не могли промелькнуть бесследно. Чтобы сбросить эту тяжелую ношу, им понадобился долгий путь трансформации сознания. Дали преодолел его проще, ибо научился относиться к себе как гению (в таком подходе во многом кроется секрет его способности жить с привидением); Винсенту Ван Гогу боль досталась в наследство навечно – с ней он и перешагнул черту между жизнью и смертью после долгих и одиноких скитаний.

Еще больше пришлось преодолеть Леонардо в поисках проникновенной чувствительности. Многие годы он провел в мастерской за тяжелей!пей и скрупулезной работой, чтобы доказать, что он, как и остальные, достоин быть понятым и принятым человеческим обществом. Пока внезапно не поднялся над ним и не превратился в парящего над буйным миром ангела умиротворения. Если бы он родился в обычной семье и не испытал горечи отвергнутого ребенка, изгоя современного ему мира, может быть, он не стал бы великим исследователем и великим мастером.

Нельзя сказать, что, скажем, Билл Гейтс был глубоко фрустрированным ребенком. Но именно после возникновения преграды для развития любимого дела в виде необходимости следовать родительскому сценарию и самостоятельного решения этой серьезной жизненной дилеммы его качества гения начали проявляться удивительно отчетливо и быстро. Он перешагнул через свой Рубикон, и после принятия решения, когда путь к отступлению был отрезан, началась настоящая борьба за успех. Окончить университет, а потом тихо и безропотно пойти по стопам состоятельных родителей или все-таки рискнуть на новом, совершенно неведомом миру направлении?! Наверное, Гейтс был далеко не единственным юношей, перед которым возникала такая жесткая постановка вопроса…

Наличие в окружении сильного психологического типа

Это одно из ключевых условий рождения гения, поскольку напрямую связано с зарождением идеи. Появление в окружении будущих гениев ярких психотипов (или нахождение их самими гениями) тем более важно, что в большинстве случаев гораздо меньше зависит от самого восходителя на пик Успеха. Часто не представляется возможным точно определить, кто же дал главный импульс тому или иному человеку, превратив его уютную и спокойную жизнь в мучительное движение к идее. Но в силу странного неослабеваемого стремления Человека к мифологизации всего, и в том числе самой жизни, в кумирах нет недостатка ни у одного общества. Их восприятие тем более сильное, чем более развитым оказываются впечатлительность и восприимчивость молодых людей. Иногда кумирами становятся фантазии предков, выраженные сказочными символами былин, порой романтичные книжные герои. Но неизменно наиболее действенным оказывается влияние конкретных людей, способных влиять на выбор пути.

Удивительно, но некоторые из жаждущих безумной славы, когда им не хватало образов, сами пытались смело идти на контакт с уже известными сильными личностями. Сальвадор Дали просто домогался встречи с Фрейдом и искал любой возможности поговорить с Пикассо. Фридрих Ницше сознательно двигался навстречу Рихарду Вагнеру, Рафаэль издали внимательно наблюдал за творчеством Леонардо да Винчи. Бисмарк аккуратно выстраивал схемы организации своей «неожиданной» встречи с монархом, а встретившись, использовал весь арсенал психологического давления на первое лицо государства – для решения собственных политических задач. Но это уже сознательная акция сформировавшегося психологического типа, поэтому ее нельзя рассматривать как поиск идейного покровителя. Объективно, в тот момент, когда Дали искал встречи с отцом психоанализа, последний вряд ли мог бы хоть как то повлиять на экстравагантность живописца, и уж тем более на его творчество. Это больше был акт самоутверждения, но оставлять без внимания его тоже нельзя.

И все же гораздо более ощутимым для становления нового героя являлось появление на его жизненном пути сильного психологического типа, мерцающей звезды, способной зажечь другие. Для некоторых роль сильного формирующего ваятеля сыграл один из родителей, а в большинстве случаев особую важность составляли неожиданно попадающиеся на пути учителя или их универсальные заменители – герои книг.

Александр Македонский, хоть подсознательно и строил свой образ по подобию отца, был подвержен сильнейшему влиянию своего учителя Аристотеля. Исключительно благодаря учителю Александр сумел найти для себя новый образ, который во многом оказался противопоставлением образу царя Филиппа. Цезарь до безумия жаждал добиться таких же успехов, как и его на редкость знаменитый и популярный в Риме дядя Марий. Хотя созданию своего внутреннего облика, и особенно стилю ведения борьбы, Цезарь в большей степени был обязан матери, его великолепно разыгранные заигрывания с народом были как раз квинтэссенцией двух опытов – материнского и Мария. Марий был любимцев народных масс, и Цезарь, почувствовав возможности использования признания обывателя, всю стратегию побед построил на ловком манипулировании общественным сознанием и искусном формировании любви масс к звуку своего имени. Хотя так же искренне, как он любил власть, этот государственный деятель презирал народ.

Все приходили к видению собственной сценической роли по-разному, но наличие сильного типа для всех оказывалось одинаково важным. Например, характер Брюса Ли формировался под воздействием легендарных образов древних мастеров боевых искусств. Казалось бы, философия и жизненная стратегия Карла Юнга формировались самостоятельно, но на самом деле наиболее значимую роль в этом сыграл не кто иной, как Зигмунд Фрейд, на образ которого он подсознательно опирался в течение многих лет, пока не окреп сам настолько, чтобы бросить вызов и своему учителю, и всему миру.

Даже такие самовлюбленные и непримиримые эгоцентристы, как Карл Маркс, Бисмарк или Сальвадор Дали, либо пользовались собирательным книжным образом, либо имели сильнейшее воображение, используемое для создания «непобедимых образов» в процессе ярких актуализированных визуализаций.

Эрих Фромм пришел к образу мыслителя через осознание роли своих предков. Он во многом подражал деду, но самостоятельно отыскав во время учебы в университете несколько могучих личностей, сумел внести корректировку в разрабатываемую стратегию достижения успеха.

Иногда можно говорить о размытости цельного образа кумира, но никогда – об его отсутствии. Так, довольно трудно определенно обозначить контуры образов, на которых равнялись, скажем, Фрейд или Ломоносов. Но они, безусловно, были, хотя стремлениями этих людей в большей степени руководила сознательная сила движения к успеху, в какой бы форме он ни проявился. Между прочим, слова Джека Лондона о своих намерениях в начале пути: «Если придут деньги, пусть придут деньги, если придет слава, пусть придет слава» – тоже говорят о размытости самой идеи. Иначе говоря, часто идеи претерпевали модернизацию в процессе движения, поскольку уже в пути открывались новые, абсолютно непредсказуемые возможности. Идея не может оставаться застывшей субстанцией и открывает при ее развитии все новые и новые грани – тем, кто всерьез думает об этом. Одно бесспорно – преобразованные и завершенные идеи всегда становились уже не плодом вдохновителя на движение, а истинным ребенком самого искателя успеха.

Формальное образование и восприимчивость

Несмотря на то что формальное образование мало значит в схемах реализации идей и достижения успеха, его реальный вес зависит от того, насколько близко идея связана с ее восприятием. Для среднестатического жителя планеты символы неизменно имеют особый колорит. Внешние атрибуты, к которым относятся звания, должности, знаки отличия и, конечно, авторитетность источников образования, всегда имели определенную ценность. Когда в современном мире кто-то сообщает, что за плечами у него Гарвард или Оксфорд, это может иметь влияние лишь на продвижение по социальной лестнице и достижение необходимого финансового положения. Именно поэтому нынешние искатели преходящего успеха стараются окончить престижное учебное заведение с громким звучным названием, полагая, что присоединение имиджа университета, пользующегося исключительной репутацией в мире, добавит веса и отдельно взятому малоизвестному имени. В определенных областях этот фактор, несомненно, срабатывает, но при переходе в глобальную плоскость действий символы, созданные ранее другими, теряют свое магическое значение. Мир является лишь нашим пониманием и восприятием действительности.

Стоит призадуматься над утверждением, что для реализации идей формальное образование не имеет почти никакого значения. В этом контексте интересно иерархическое место образования в системе оценок известного русского мыслителя Николая Рериха: по его классификации, Человек образованный выше лишь Невежды и Человека цивилизованного. Но ему очень далеко до Человека интеллигентного, Человека, духовно утонченного, и, наконец, до Человека, способного к синтезу, или к самореализации.

Для большинства гениальных личностей формальное образование никогда не имело магического смысла, в то время как первостепенная роль была за конкретными знаниями и реальным взаимодействием с незаурядными наставниками. Сильные личности изначально настороженно относятся к навязываемым аксиомам. Джек Лондон бросил университет из-за слабости учебного заведения для него самого. А ведь чтобы прийти к такому заключению, необходима просто сногсшибательная самоуверенность. Ньютон никогда не принимал на веру утверждения других светил науки, хотя уважительно и внимательно относился к некоторым ученым Кембриджа. Ленин и Ломоносов относились к университету как к просто формальному и неизбежно необходимому рубежу, но никогда не преувеличивали его роли. Билл Гейтс бросил самое дорогое и самое престижное в мире учебное заведение, когда почувствовал, что его собственные знания гораздо более ценны. Есть много оснований полагать, что не соверши Гейтс такого шага, он не сумел бы завоевать мир своими компьютерными программами.

Большинство сильных личностей делали ставки преимущественно на самообразование, где в процессе учения ключевым было приобретение знаний, а не символов. Альфред Нобель, получивший прекрасное частное образование благодаря поиску отцом известных учителей, пожалуй, может претендовать на исключение. Исаак Ньютон и Альберт Эйнштейн были наибольшими приверженцами самообразования – они не доверяли даже признанным авторитетам науки и старались все перепроверить или поддать собственному анализу. Очень близок к полной самостоятельности в приобретении знаний был подход Михаила Ломоносова. За исключением, может быть, первого периода – приобретения базовых знаний, когда он больше ориентировался на учителей, а не на перекрестный анализ множества имеющихся источников. Но уже в то время достаточно яркой иллюстрацией отношения Ломоносова к приобретению знаний явился скандал с преподавателем в период его обучения в Германии. Будущий ученый очень быстро осознал посредственность своего наставника и начал активно бороться с его поверхностным подходом к обучению. Рискуя нарваться на немилость пославших его на учебу, Ломоносов просто заставлял своего учителя учить его, что само по себе поразительно. Этот эксцентричный и удивительно целеустремленный человек «выдавливал» необходимые знания из учителей, как выдавливают из тюбика зубную пасту.

Писатели Лев Толстой и Джек Лондон всю жизнь занимались самообразованием, но при этом никогда не связывали приобретение знаний с какими-либо школами или конкретными учебными учреждениями. Джек Лондон в трехмесячный срок одолел двухгодичный курс школы и счел школу бесперспективным занятием. Что касается Эйнштейна, Бисмарка, Ницше, Цезаря или Нобеля, то их образовательные схемы не имели ничего общего с самоутверждением и влиянием общих знаний на реализацию идеи. Напротив, подходы к идее были связаны с реальными, очень подробными знаниями в очень узких областях: Эйнштейна – в области физики; Ницше – в области философии и истории; Цезаря – в области истории, риторики, психологии и военного искусства; Нобеля – в области физики и химии. Ван Гог даже не окончил средней школы, Пикассо не желал учиться в школе вообще, а Дали заявил учителям, что ему нечему у них учиться.

Многие исследователи процессов гениальности уверены, что именно ассоциативное мышление – плод ранней впечатлительности – является одним из определяющих звеньев в формировании такого феномена, как гениальность. Однако, как представляется автору, ассоциативное мышление, как и любая другая деятельность разума, является результатом творческих усилий и, соответственно, связана не с названием учебного заведения, а с организацией мыслительного процесса того или иного индивида. Хотя, безусловно, подбор преподавателей и наставников в широком смысле этого слова играет немаловажную роль. В этом можно убедиться при исследовании жизненного пути полководца Александра Македонского или изобретателя динамита Альфреда Нобеля, обучение которых у известных ученых было сознательным организационным действием их родителей. И в первом и во втором случае обучение у знаменитых учителей сыграло существенную роль не только в становлении личностных качеств, но и разработке механизмов достижения своих целей.

Не менее важным, чем сами знания, для гениев оказывалось их восприятие. Тонкое и даже слишком чувствительное отношение к действительности, зарождение острого и неугасимого внутреннего желания окунуться в мир нового и неизвестного и особая форма впечатлений от узнаваемого из книг или рассказов других людей, на первый взгляд, мало поддаются объяснению. Но в то же время есть немало оснований полагать, что происхождение впечатлительности связано с глубокими переживаниями детства, заставляющими искать спасительную нишу в глубинах своего естества. Так, обреченные на бессмысленное соревнование со своими умершими братьями, носившими такие же имена, Ван Гог и Сальвадор Дали искали счастья в самовыражении у полотен. Леонардо да Винчи неосознанно бежал в мир творчества из-за того, что окружавший его мир был слишком бездушным и не предлагал живительной любви, без которой ребенок либо умирает, либо ищет адекватную замену, – мир в себе. Уникальная восприимчивость Фридриха Ницше родилась из страха перед жизнью, перемешанной со смертью в том возрасте, когда все чувства тонки и легко поражаемы. Впечатлительность Карла Юнга – произошла из недр глубокой и непонятной мистики, в которой проистекало его детство. Джек Лондон обязан этому чувству ранним лишениям, от которых спасение было лишь в одном месте – глубинах таинственного моря грез. Михаил Ломоносов был гоним мачехой, и это способствовало его проникновению в область восприятия тонкого мира, граничившего с кладезем великих идей. Перечисление примеров можно продолжать до бесконечности – Земля не знала поверхностных гениев, каждый из великих творцов прошел путь овладения знаниями, но главным отличием их знаний от знаний, полученных обычным человеком, носящим в себе энциклопедические объемы информации, был способ. То, что эти люди видели, слышали и осязали, в высшей степени отличается от ощущений аккуратного ученика, бесстрастно поедающего сотни и сотни страниц, созерцающего сотни полотен, соприкасающегося с сотнями идей, так и не поняв этого. Наблюдение маленьким Ницше за сходящим с ума отцом или дрожь Ван Гога перед тенью умершего до его рождения мальчика сделали их восприятие особенно чутким и уникальным. Такие потрясения не воссоздать искусственно в надежде вырастить гения, а без дивных впечатлений в раннем детстве сложно рассчитывать на гипертрофированную впечатлительность ребенка, которая, среди прочего, граничит с патологией. С другой стороны, любому маленькому человеку можно указать на таинственную дверь в мир приключений – может быть, он сумеет самостоятельно получить свою дозу впечатлений.

Идеи рождаются на свободе

Самые великие вещи всегда создавались под едва ощутимый аккомпанемент тишины, сквозь которую может пробиться лишь луч солнца, пение птиц или шум бегущей волны прибоя. Вечная и блаженная сила заложена в спокойствии природы, она освобождает даже утомленное сознание от всего несущественного и заставляет прислушиваться лишь к самому главному – голосу собственного сердца. Это как нельзя лучше осознавали великие творцы, к этому стремились преобразователи миропорядка, отвлекаясь от суеты политических баталий.

Главная составляющая в появлении на свет гениальных идей – способность независимого мышления. Наша первая миссия, считал Альберт Эйнштейн, состоит в освобождении самих себя из застенков собственного кругозора. Умение видеть мир таким, как он представляется, и не изменять собственному голосу в конце концов приводит к пониманию, что нельзя преклоняться пред условностями мира, его фальшивой моральностью и несовершенными законами. Титаны всегда действовали за рамками формальностей, их не волновали войны и революции (если только они не были плодами их собственных изобретений), на них не действовали звания, титулы и формальное признание кого-либо обществом. Они воспринимали мир своими собственными глазами и верили лишь собственным оценкам.

Большинство достигших успеха людей мало выделялись в школе или подобном заведении, требующем коллективной формы послушания. Если желание мыслить раскрепощенно, наталкиваясь на черствость, отсутствие вкуса и неуклюжесть воли, разбивалось, гения не получалось. И напротив, сознательное противостояние общественному мнению, способность к вызову и бесконечное упорство создавали лучшую почву для взращивания пленительных идей. Таких, что ломают устоявшиеся правила и заставляют мир приспосабливаться к демонической силе новой личности.

Леонардо да Винчи и Фрейд смеялись над символами и моралью, откровенно называя слабых наставников ослами, Ницше причислял преклонение перед придуманной людьми моралью к порокам. Исаак Ньютон, Альберт Эйнштейн и Отто фон Бисмарк были плохими учениками и не признавали титулованных профессоров. Ценя собственную внутреннюю свободу превыше всего, они не позволяли себе подпадать под чары обаяния других. Сосредотачиваясь на собственных мыслях, они шли к формированию для себя таких высоких целей, которые казались бы фантастикой для людей, подверженных влиянию других. Большинство творцов любили уединяться для создания новых визуальных моделей жизни или вынашивания неординарных действий. Бисмарк, будучи «железным канцлером», позволял себе остановиться и исчезнуть на некоторое время с политической арены. Чтобы появиться, имея в руках новый сокрушительный для противников козырь.

Уединение творцов почти неразрывно связано с созданием ими собственных символов. Каждый из них всегда неизменно стремился к созданию отдельного микромира, связанного с внешним лишь в той части, которая востребована самим творцом. Создавая свой внутренний неприкасаемый и исключительно обособленный мир – мир одинокого героя, – они стремились расширить круг своей внутренней свободы. Той свободы, что служит вещим энергетическим полем, подпитывающим сильные умы для генерирования новых, еще более совершенных идей. Джек Лондон строил Дом Волка, призванный закрепить его внутреннюю творческую свободу, Карл Юнг создал «Турм» – великолепное и отчужденное строение, которое он использовал для усиления мистической власти своей идеи и одновременно для получения большей свободы действий. Брюс Ли после достижения славы отгородился от мира высоким забором, чтобы иметь возможность раскрепощенно думать. Отто фон Бисмарк периодически ощущал неистребимое стремление уединиться в своем имении для пополнения истощенных политикой сил. Лев

Толстой создал символ русской творческой свободы, найдя ее в затворнической жизни в деревне. Другой русский титан – Николай Рерих – нашел творческое умиротворение в далекой Индии, в Гималайских горах. Сальвадор Дали сотворил неприкасаемый яркий мир экзальтированного живописца, несущий в себе символ протеста и высшей свободы – умиротворенности разума. Эрих Фромм стал автором совершенно нового явления – создания в Мексике социально значимого коллективного оазиса, противопоставляемого суете американского бизнеса и эфемерных достижений политики. Этот список бесконечен и поучителен подсознательным стремлением человека к единству сознания и физической жизни.

Конечно, свобода каждого человека не может достичь абсолюта. Ницше, отвергающий социальное начало в пользу полной свободы, поплатился мрачным отвержением обществом и совершенным фатальным одиночеством. Нельзя освободиться от цепей общества полностью, и уж тем более это сложно тем, кто рассчитывает на признание своих талантов. Но свобода гениев часто заключалась в искусстве манипулирования сознанием. Занимая более низкую ступеньку на социальной лестнице, чем их монархи и работодатели, творцы стремились заключать с сильными мира сего своеобразные сделки «на равных». А многих спасало и понимание тиранов сохранить для творца возможность хотя бы иллюзии внутренней свободы. То, без чего он не может более существовать. Наиболее преуспел в этом Леонардо, который балансировал между тиранами, между тем покоряя их своими многочисленными талантами и сохраняя таким образом творческую свободу. Менее это удавалось Микеланджело, которому приходилось испытать всю горечь и боль низвержения перед своим хозяином.

Отношение к идее – исключительный взгляд в будущее

Любому живому существу, независимо от уровня развития его таланта, свойственны ошибки и просчеты. Но отличительным качеством людей, сделавших свои идеи реальностью, был исключительный взгляд в будущее. Великие творцы и преобразователи научились вытеснять из памяти свои ошибки, допущенные в прошлом, и больше не возвращаться к ним. Их цели находились непременно в будущем, и освобожденный от лишнего бремени мозг всегда «работал» исключительно на развитие мастерства поражать эти цели. Даже в тех случаях, когда результаты титанического творческого труда уничтожались вследствие неблагоприятных обстоятельств, силы гениев направлялись не на восстановление канувшего в лету, а на создание еще более грандиозных творений или свершение еще более грандиозных преобразований. Способность к вытеснению прошлого и игнорирование собственных ошибок обеспечивали движение вперед, не отражаясь на самооценке.

Колоритными историческими примерами изобилует творчество мастеров эпохи Возрождения. Уничтоженные творения Леонардо и Микеланджело не подорвали их веры в могущество искусства: Леонардо после гибели гигантского всадника Франческо Сфорца создал Джоконду, Микеланджело после гибели его великолепного бронзового Юлия расписал Сикстинскую капеллу.

Не менее яростные действия были характерны для Михаила Ломоносова и Альфреда Нобеля. Каждый исследовательский или опытно-конструкторский проект был обособлен от другого, а давая импульс одному и завершая его, ученые тут же сосредотачивались на последующих.

Работа на опережение всегда была жизненным кредо политиков и государственных деятелей. Ленин, Маркс, Бисмарк, Наполеон, несомненно, допускали просчеты. Но на фоне постоянного натиска, когда каждый новый просчитанный и направленный на получение долговременных результатов шаг сменял предыдущий, ошибки оказывались либо незаметными, либо мизерными. Зато поток непрерывных действий приводил к результатам.

Гении и победители – прежде всего люди. Они ошибались, причем не менее часто, чем любой другой индивидуум, занимающийся какой-либо деятельностью. Но сила гениев – не только в полном сосредоточении, отрешенности от мира и готовности положить все ради реализации идеи. Они научались мало переживать за собственные просчеты. Им помогало то, что стратегии победителей всегда были направлены в будущее, а анализ прошлого неизменно носил конструктивный характер. Мозг любого значительного преобразователя всегда готов фиксировать свои или чужие ошибки, но он никогда не позволит сокрушаться над тем, что уже прошло. Вытеснение всех переживаний прошлого как второстепенного – характерная черта великих творцов и незаурядных государственных деятелей.

Чтобы детально подсчитать, сколько начинаний и преобразований Цезаря либо погибли, либо были уничтожены руками недругов и конкурентов, возможно, потребуется написать целую книгу. Но некоторые из преобразований прошли через сито двух тысячелетий и не погибли. Потому что выдавая одно решение, он уже думал над следующим, и в каждом последующем решении присутствовала частичка мудрости от предыдущего. А потери не успевали принести горечь и сожаление – для этого не было времени. Мало переживал о Ватерлоо и Наполеон – уже в момент отказа от власти он вынашивал планы новых войн. Потому что его мозг был устроен им же самим иначе – единственно правильным ориентиром признавалась победа. Возвращаясь с неудачной российской кампании, Наполеон убедил сам себя, что он не является проигравшим и не останови его полет дикие русские морозы, все было бы иначе.

Это качество характеризует, прежде всего, способность быть гибким. Как это ни удивительно, но настоящий победитель видит перед собой лишь направление, но не путь. Способ движения он выбирает каждый день, и это вовсе не значит, что способ будет всегда повторяться – все вокруг течет, мы изменяемся вместе с изменчивым миром, и закостенелость мышления или застрявание ведет лишь к комплексу и неудовлетворенности желаний.

Лучше других сказал об этом качестве Отто фон Бисмарк, правда, перенеся смысловую нагрузку на успех государственного деятеля: «Предположить, что государственный деятель может составить план на отдаленную перспективу и считать для себя законом то, что он предпримет через год, два или три года, значило бы не понимать сущности политики… В политике нельзя составить план на длительный период и слепо следовать ему. Можно лишь в общих чертах придерживаться избранного направления; его, правда, нужно придерживаться непоколебимо, однако пути, по которым мы идем к цели, нам не всегда знакомы. Государственный деятель подобен путешественнику в лесу: ему известен маршрут похода, но не точка, в которой он выйдет из леса».

Другими словами, жизнь похожа на шахматную доску: нельзя сделать верный ход без учета хода «противника» – самой жизни. В жизни, как и в политике, невозможно составить план на далекую перспективу. Это не только ошибочно, но даже губительно и опасно.

Конкуренция – вечный движитель прогресса

Даже в простых и понятных формах конкуренция делает настоящие чудеса. Менеджеры и врачи, юристы и журналисты, танцоры и дизайнеры, архитекторы и программисты просто превосходят самих себя, когда появляется сильный конкурент. Если человек не обделен любовью к себе, если его эгоизм жжет все внутри, чтобы не допустить поражения, если он хоть немного жаждет славы и побед, он, конечно же, принимает вызов.

Учитывая тот факт, что гениальные личности в подавляющем большинстве своем были просто умопомрачительными эгоистами и себялюбами, для них конкуренты были что красная тряпка для быка. Неисправимые трудоголики и остервенелые фанатики, они были готовы на любые лишения, лишь бы затмить конкурентов.

Нередки случаи состязания с тенями или воображаемыми титанами. На них ориентировался Александр. Уже на опыт и достижения самого македонского воителя уповали Цезарь, Ганнибал, Наполеон. Брюс Ли, создавая свой собственный неповторимый стиль боя «Джит Кун До», состязался с великими мастерами боевых искусств прошлого. Впрочем, не забывал он и о настоящем, а поскольку ему частенько бросали вызов бесчисленные именитые и безвестные мастера, Брюс держал себя в неистовом физическом напряжении. Боязнь когда-нибудь проиграть, то есть боязнь появления конкурента, заставляла его тренироваться до изнеможения. Этот необыкновенный спортсмен-философ непрерывно занимался три-пять часов ежедневно, что кажется немыслимым обычному человеку.

Писатели, живописцы и ваятели – пожалуй, самые мнительные и непримиримые борцы с конкурентами. Чего только стоит историческая схватка Леонардо с Микеланджело, инсценированная изощренными заказчиками. Даже на редкость уравновешенный Леонардо не сумел отмежеваться от навязанных светским обществом правил игры – от этого зависела репутация, будущие заказы и, в конце концов, восприятие миром его искусства. Толстой, хоть и абстрагировался от литературного мира России, не мог не конкурировать с целой плеядой известных писателей: живыми Тургеневым и Некрасовым, уже ушедшими Лермонтовым и Пушкиным. И если разобраться в природе многолетней ссоры Толстого и Тургенева, то сквозь скрытый шов в ней отчетливо видна красная нить все той же конкуренции двух непримиримых и уязвленных литераторов.

Не менее впечатляющей оказалась конкуренция Ницше и Вагнера – но не в музыке или философии, а в более тонкой и чувствительной плоскости: самовыражении и успешности. В конце концов эта схватка стоила жизни философу – он боролся в одиночку. Оглушительное эхо конкуренции Фрейда и Юнга оказалось продолжительнее их физических жизней, но эта великая дружба, переросшая в непримиримую вражду, не только увековечила их имена, но и реально позволила каждому из них высказаться и быть услышанным современниками.

Ориентируясь на великих умерших или выдуманных героев, Юлий Цезарь имел в жизни не менее опасных конкурентов. Помпей и Красс, если бы Цезарь позволил им объединить усилия, сумели бы вычеркнуть имя тщеславного политика и полководца из списка лучших людей Рима. Но этого не случилось: Цезарь был начеку и каждый его шаг учитывал возможные ходы влиятельных и опытных конкурентов.

Современный мир в силу безумных скоростей придает конкуренции особую остроту и колорит. Если раньше точкой отсчета были годы, то сегодня все решается в считанные месяцы, а порой даже в дни. Деятельность и стратегия Билла Гейтса отчетливо демонстрируют эти дивные изменения времени. Если бы у компании «Microsoft» не было тех темпов, в которых она действует, даже безупречный талант Гейтса и его окружения не позволил бы ему подняться над временем и продемонстрировать всепоглощающий мир виртуальности. Гейтс и его партнеры всегда действовали с оглядкой на конкурентов, всегда ставили себе задачу двигаться на шаг или два впереди всех и, главное, впереди времени. Их толкала и продолжает толкать вперед конкуренция.

Способность смотреть на мир сквозь призму собственных интересов

Это не преувеличение. Все без исключения гениальные личности, как знаменитые харизматичные воители, так и умиротворенные творческим поиском мыслители, всегда относились к остальному миру как пользователи и эксплуататоры. Можно возразить, что их вклад в развитие самого Человека в результате оказывался неизмеримо больше взятого от мира в результате эксплуатации, но это не изменит сути вещей. Чтобы добиться успеха, необходимо считать себя центром вселенной, а раз так, весь остальной мир должен крутиться вокруг этого центра.

Это центростремительное чувство имеет шанс сформироваться дважды – в досознательном возрасте и после переоценки отношения к себе – вслед за тем, как человек сам начинает верить в свою исключительность и приобретает убежденность, что он пришел в мир для осуществления бесконечно важной задачи. Люди могут поверить в исключительность задач гения только в том случае, если почувствуют его собственную непоколебимую и страстную убежденность в этом.

Когда, рождаясь, маленький пришелец в мир сразу ощущает, что его вдали, и его приход сопровождается вожделенным восторгом, он начинает определять себя как центр вселенной. Но вскоре вследствие соприкосновения растущего малыша с окружающим социумом это чувство теряется и угасает. С началом сознательной жизни, процесса приобщения к обществу и существующим правилам морали собственные интересы уходят на второй план. Более того, построение жизненной модели с ориентиром на коллектив и общество приводит к полной сублимации чувства необходимости реализации индивидуальных интересов. Наиболее ярким историческим примером и подтверждением этого является период Советского Союза, когда более чем семидесятилетний отрезок времени практически не был отмечен появлением великих творческих личностей.

Второй период формирования желания максимально использовать окружающий мир для достижения своих целей имеет шанс появиться с осознанием, что идея может стать реальностью лишь при полной концентрации усилий на ее реализации. Такое внутреннее состояние человека неминуемо вступает в конфронтацию с окружающим миром и созданной для блага и комфорта среднего человека моралью. Гении мало руководствовались общепринятой моралью – они сами были специалистами по навязыванию правил современному обществу и даже далеким потомкам. Наделив себя в собственном воображении чертами победителя, человек становится потенциальным победителем, и с этим ощущением он в своем воображении начинает доминировать над остальным миром. Победитель презирает мир обывателей, поскольку считает свою миссию слишком высокой и значительной, чтобы считаться с такими абстрактными понятиями, как общество и мораль. Именно это чувство дает победителю право использовать всех окружающих для достижения своих целей.

Наибольший уровень презрения к окружающим проявлялся у организаторов великих потрясений и переворотов, маскируемых под достижение благ для своего народа и Человека вообще. Ленин, нисколько не задумываясь, одобрял красный террор. Ему нужно было запугать и деморализовать противника, посеять в нем зерна смирения пред неизбежным – наступлением эры великого равенства. Сказочная идея, ради которой можно было легко пожертвовать миллионами жизней. Стоит вспомнить одно откровение Горького по этому поводу: «…он обладает всеми свойствами «вождя», а также необходимым для этой роли отсутствием морали и чисто барским, безжалостным отношением к жизни народных масс».

Цезарь, для того чтобы закрепить за собой право быть названным в Риме великим полководцем, без сомнения истреблял целые племена и народы, подвергая неимоверной опасности свою собственную жизнь и нисколько не щадя жизней своих солдат. Удивительно, но за массовое и жестокое истребление себе подобных такие люди, как Александр, Цезарь, Наполеон, Петр Первый или Ленин, снискали в коллективном восприятии человечества еще большую известность, чем великие творцы. Наполеон в одном из писем к своей Жозефине с пафосом заметил, что тысячи погибших солдат (которых он послал на поле брани) – ничто в сравнении с радостью увидеть ее, а глядя на усеянное трупами поле битвы, он цинично заметил, что «за одну ночь в Париже потери будут восстановлены».

Впрочем, творцы тоже относились к окружающему миру с известной долей снисхождения и сарказма. Леонардо да Винчи не испытывал никакой жалости к людям, которых публично казнили, но в отличие от зевак-обывателей он тщательно фиксировал карандашом мимику и жесты убиваемых. Его идея была выше жизни и смерти. Мало волновали живописца и ученого и сотрясающие Италию войны: ни чувство родины, ни кровавые бойни вокруг не волновали его и не могли отвлечь от идеи. Он шел наниматься то к одному хозяину, то к другому, не смущаясь, что первый был врагом второго – он их использовал для продвижения своих интересов.

Ван Гог ничуть не стеснялся в течение долгих лет брать деньги на свое существование у брата и даже серьезно обижался на него, когда тот задерживался с отправлением. Так же поступал и Карл Маркс, содержа и себя, и свою довольно большую семью преимущественно за средства преданного соратника Фридриха Энгельса. Бетховен также пользовался деньгами спонсоров, используя их для своего физического выживания и получения возможности создавать новые произведения. Пикассо и Дали, пожалуй, превзошли всех в эксплуатации окружающих – они откровенно и беззастенчиво использовали всех без исключения, кто попадался на пути. Пикассо нисколько не обременял себя сомнениями по поводу амурных связей с женщинами своих друзей, а Дали зашел так далеко, что беззастенчиво пользовался даже доверием к собственному имени. Так, однажды он заключил контакт с колумбийским издателем Фелипе Саморано на выполнение двух гравюр к 150-й годовщине со дня смерти национального героя Латинской Америки Симона Боливара. Получив $ 80 тысяч в качестве аванса, Дали неожиданно перестал общаться с издателем, чем подтвердил, что его отношение к миру при любых обстоятельствах остается потребительским и даже вампирическим. Проблемы остального мира никогда не волновали живописца.

Карл Юнг для создания своей мистической религиозно-психотропной системы никогда не смущался брать деньги у женщин, которые были его пациентками и любовницами. Некоторые из них выбивали деньги для его дела у своих богатых родителей, а психоаналитик и родоначальник новой психомедицинской теории за счет этого продвигал в мир свои идеи.

Когда Юлий Цезарь выдал свою дочь замуж за политического соперника Гнея Помпея, он не только нейтрализовал его на долгое время, но и сделал своим сторонником, а через дочь получал самые достоверные сведения о планах конкурента (хотя она, как утверждают летописи, искренне любила мужа). Бисмарк, придя на дипломатическую службу, пригласил министра иностранных дел Прусской державы фон Мантейфеля и принца Фридриха быть крестными отцами его сына лишь потому, что это давало ему дополнительные рычаги влияния на этих людей.

Многие качества были ими унаследованы от родителей. «Люди – это стая обезьян, которая вцепились в Земной шар и поэтому не падают», – воспитывал отец-Нобель своих троих сыновей, каждый из которых вырос впоследствии незаурядной личностью. Быть изворотливым и не брезговать никакими средствами для достижения своих целей советовал сыну и старик Сорос. И надо сказать, природа победителя не претерпела никаких изменений в течение эволюции самого Человека.

Способность к агрессии

Победитель всегда агрессивен. Победитель – это хищник, всегда нападающий или, по меньшей мере, находящийся в ожидании нападения. Даже в тех случаях, когда результатами побед являются плоды творчества. Тогда продукция говорит за производителя, выступая символом завоеваний. По большому счету, в мраморном Давиде Микеланджело, подсолнухах Ван Гога или психоаналитической теории Фрейда ничуть не меньше агрессии, чем, скажем, в воинственных воззваниях Бисмарка или завоевательной дипломатии Наполеона. Потому что с этими творениями мир получал сильнодействующие дозы новой энергии, проникающей в сознание человечества с неуемной, навязчивой силой радиации.

Психология человека современного мира почти не отличается от психологии древнего человека – она практически не претерпела трансформации в процессе эволюции человечества и отличается лишь более изощренными механизмами манипулирования общественным сознанием. Способность завоевателей человеческого разума к агрессии является лишь следующим уровнем самоопределения и сродни природному обитанию животного мира. Жизнь человеческого общества при пристальном рассмотрении мало чем отличается от жизни Природы. Современный человек, как и пещерный, живет в мире хищников и часто подвергается смертельной (правда, теперь все более в переносном смысле) агрессии со стороны окружающих. Подобно тому как в природе одна жизнь убивает другую, чтобы развиваться самой, человек с психологией победителя готов идти на любые жертвы во имя реализации собственных идей. Причем готов это делать, порой демонстрируя даже несвойственную хищному зверю кровожадность.

Без агрессии не обходились даже уравновешенные и последовательные распространители новых идей. Отто фон Бисмарк, наиболее взвешенный из государственных деятелей, ставивший мир в Европе во главу угла, ничуть не усомнился в необходимости пожертвовать несколькими десятками тысяч жизней для мифической цели укрепления роли Германии в Европе и вполне реальной цели – усиления собственной роли в Европе. К примеру, во время войны Германии с Францией он лично требовал неукоснительной реализации политики выжженной земли: населенные пункты, где укрывались партизаны, сжигались дотла, а население уничтожалось до последнего человека, независимо от возраста жителей. Еще более интересно то, что людская память оказалась настолько глупа в погоне за героическими образами, что заставила поверить потомков в то, что это иррациональное действо было совершенно необходимо для развития масс и народов. А приезд в Вену железного Бисмарка через двадцать лет после кровавого истребления пруссаками австрийцев (с легкой руки самого Бисмарка) как нельзя лучше подтверждает: ему были оказаны такие потрясающие почести и такой чувственный прием, словно он был спасителем Австрии. Такие случаи в мировой истории бесчисленны.

Чрезвычайным хищником был Карл Маркс. В обществе, где собеседники были на десятилетие старше, он производил впечатление такого яростного захватчика, что участники дискуссий начинали испытывать к нему неожиданно охватывающее их чувство смутного благоговения и относиться как к старшему. Он захватывал не только обширными многосторонними знаниями, но и просто диким, даже звериным напором – чутье, воля, жажда победы во всем требовали доминирования, как это происходит в мире животных, скованных лишь Природой.

Те, кто сумел распространить влияние своих имен и своих идей, всегда выказывали алчность к пространству. И если Брюс Ли или Карл Маркс пытались захватить чужое пространство в прямом смысле, то Сорос прибегал к захватническим действием, используя власть денег, Билл Гейтс расширял влияние, внедряясь в чужие пространства по законам рынка – пуская в ход деньги, интеллектуальное превосходство и современные информационные технологии. Даже изобретение Нобелем динамита можно считать прямой агрессией: сила страха перед мощью неосознанного и потрясающего подавляет и принуждает признать гений исследователя, хотя сам Нобель не ставил своей задачей устрашить человечество. А наиболее изощренными захватчиками пространства можно считать первых психоаналитиков Фрейда и Юнга: внедряясь в восприимчивое сознание легко возбудимых людей, они использовали их в качестве глашатаев своих собственных принципов и идей.

И все же высшая степень человеческой агрессии – влияние на сознание колоритом и самобытностью творчества. К примеру, скульптуры Родена были гораздо более откровенными по отношению ко всем работам, выставляемым до него. И с точки зрения психологии восприятия кажется вполне естественным, что мир его современников долго сопротивлялся этой необычной форме скульптурной агрессии. Но и современники, и потомки были обречены: если новое оказывается более мощным и более острым для восприятия, то при условии соблюдения правил распространения идей оно рано или поздно завладевает общественным сознанием.

Тот же принцип влияния можно наблюдать при внедрении идей философов Фридриха Ницше и Артура Шопенгауэра, психологов Зигмунда Фрейда и Карла Юнга, художников Пабло Пикассо и Сальвадора Дали. Это агрессия более жесткой посылки, более яркого образа. Никто до Ницше и Шопенгауэра не рассказывал о жизни так откровенно, никто не использовал таких уничижительных приемов, и потому такое вторжение глубоко в интимный мир Человека не могло не обеспечить фиксации в его сознании (в диапазоне от откровенного отвержения до вожделенного почитания) этих имен. Такими же откровениями богат мир первооткрывателей психологии: они шокировали не только медицинский мир, но и все человечество. И потому завладели его сознанием. Что до живописцев, то если можно дискутировать по поводу художественной ценности полотен Пикассо и Дали, вряд ли можно усомниться, что они были гораздо более агрессивными, чем все написанное предшественниками. Если эпоха Возрождения взывала к силе любви и красоты, то XX век апеллировал к мощи смерти, жестокой борьбе цветов и форм. Конечно, на стороне известных имен XX века еще и новые формы живописи, но превосходство их творческой агрессии несомненно.

Вера в собственное мессианство

Это чувство можно считать высшим уровнем развития стремления к победе. Отношение к себе как к мессии не только оправдывает в собственных глазах ЛЮБЫЕ поступки, и в том числе ошибки, но и гипнотически воздействует на окружающих, большая часть которых пребывает в готовности подчиниться и поверить внутренней силе лидера.

Может показаться удивительным, но победное шествие по жизни и свершение грандиозных замыслов большинства гениальных личностей начиналось не после осознания окружающими величия их духа, а после формирования их собственной веры в свою гениальность и непогрешимый талант. Большинство вошедших в историю людей свято верили в свою уникальность и «предназначение» – в определенном смысле, без этой веры не состоялось бы их гениальности, поскольку вера в мессианство была частью внутренней ролевой игры, непрерывной беседы с самим собой. На волне этой веры победители выплывают в самые мощные жизненные шторма, ломающие других, менее уверенных. Кроме того, интересное противоречие этой веры в мессианство заложено в том, что большинство гениев скептически относились к религии, силе других авторитетов и часто презирали существующие символы, создавая в противовес свои собственные. Порой такая фанатическая вера в себя заменяла им Бога: путем длительных самовнушений и психосинтеза они лепили собственного внутреннего бога – самих себя.

Моцарт и Бетховен пребывали в уверенности, что они пришли в мир, дабы привить ему любовь и понимание настоящей музыки. Сальвадор Дали вырос с вполне развитым в детстве чувством пророка. Микеланджело считал себя великим гением, способным смеяться над усилиями современников по художественной эпохе. Скромный Эйнштейн на самом деле никогда не был скромником: все его поступки выдавали человека, искренне считающего себя гением. А Ньютон заявлял об этом во всеуслышание и требовал к себе отношения как к национальной реликвии. Наполеон свято верил в то, что пришел на Землю как избавитель. Бисмарк после двух неудачных покушений на себя уверовал, что это неспроста и что ему предназначено быть великим генератором немецкой идеи.

С самого детства свято верили в свое великое предназначение Юлий Цезарь и Александр Македонский. Внушаемое в детские годы оказывалось настолько прочным, что порой не только незримо указывало путь в самых неожиданных жизненных хитросплетениях, но и объясняло, казалось бы, безрассудное поведение великих полководцев. Например, их отчаянные броски в гущу боя, что ставило на грань саму жизнь, а не только какую-то призрачную тактическую победу. И хотя Цезарь перед главным походом на Рим все же испытывал внутренние сомнения, то были не сомнения гения в своем предназначении, а сомнения в способности его солдат слепо следовать за ним и поверить в двусмысленную логику своего командира.

Зигмунд Фрейд настолько верил в себя как великую путеводную звезду для человечества, что уже в двадцать девять лет (то есть еще даже до открытия собственного кабинета-клини-ки) сжег свои заметки, письма и черновики статей, заметив при этом, что «доставит массу трудностей целой толпе людей, которые еще не родились». Задолго до прихода признания и успеха Фрейд уверовал в то, что рано или поздно докопается до таких истин, которые до него были скрыты от человечества завесой тайн, что он способен проникнуть в эти неведомые глубины, заглянуть в такую бездну, которая и манит и пугает весь мир. Фрейд сохранил веру в собственную исключительность до конца жизни, он считал себя если не современным прорицателем, то ученым, сделавшим такие значительные открытия, которые перевернут представления о многих знакомых и одновременно таинственных вещах.

Но, безусловно, самомнение Ницше выражено наиболее оригинально. Он связал свое имя «с припоминанием кризиса, равного которому не видела Земля». Психологическое восприятие рубежей, окончания и начала эпох наиболее ярко; это врезается в мозг и остается там если не навсегда, то очень надолго. Конечно, Ницше прекрасно понимал это, и потому его изречение можно рассматривать как хитрость, четко спланированную акцию, нацеленную на то, чтобы остаться в коллективной памяти человечества символом. «Я не человек. Я – динамит», – предупреждает мыслитель, снова воздействуя на наиболее податливый рецептор человека – визуальное воображение. Потому что практически у любого читателя динамит ассоциируется со взрывом, закрепляя имя Ницше сильными внутренними эмоциями.

Даже вечно терзаемый сомнениями Лев Толстой с возрастом сознательно перевоплощался в неподражаемого русского волхва, указывающего перстом направление развития человека. По меньшей мере, в плоскости нравственности и духовного совершенствования. Он, безусловно, и был им, но главная трансформация произошла внутри его самого: когда писатель уверовал, что его миссия много шире функции непредвзятого летописца, когда он позволил себе формировать чужое мировоззрение.

Лишь после этого он обрел подлинную силу творца – мыслителя и философа от литературы, который пришел в мир, чтобы научить людей любви к человеческому и вечному.

Точный расчет

Хотя вера в себя каждого из великих завоевателей успеха, безусловно, была главным фактором побед, более пристальный взгляд на их стратегии свидетельствует, что вера всегда имела под собой довольно четкую основу. Иными словами, в жизни каждого из них не обошлось без четкого расчета. Более того, каждый из достигших успеха сделал это не по случайному наитию, а вследствие реализации тонко продуманной многоплановой стратегии.

Действительно, мы мало задумываемся над тем, почему, например, именно Шлиманн сумел отыскать Трою; откуда Наполеону явилось решение захватить власть и поставить на колени практически всю Европу; отчего вера Пикассо и Дали в свои художественные таланты принесла сладострастные плоды признания; почему Ленин так уверенно двигал массами, легко пренебрегая ценностью человеческой жизни; каким образом Родену удалось доказать, что он является великим скульптором нового времени, а Юнгу – навязать огромному количеству людей свое религиозно-мистическое начало в психологии? Да, каждый из них уверовал в предначертанность своей победы. Но этого было бы слишком мало для того, чтобы завладеть сознанием окружающих, навязать свою волю в чем бы то ни было. Следует признать, что все победители очень много внимания уделяли поиску различных способов внедрения своих идей в массовое сознание. А порой прибегали и к откровенным манипуляциям. Большинство талантливых личностей оказывалось еще и искусными игроками на футбольном поле жизни.

Наполеон, едва добившись первой политически значимой победы в Италии, тут же начал игру «на опережение», предусматривающую вырывание власти из рук политиков, которые его послали на войну. Молодой французский генерал настолько точно просчитал свое восхождение, что даже опытные и мудрые борцы за власть просмотрели тот момент, когда их общую стратегию начало беспощадно жечь пламя наполеоновской всеобъемлющей и гораздо более сильной жажды власти. Когда же Бонапарт сумел превратить победу Франции в Италии в СВОЮ победу и заключить с Австрией весьма жесткий мир, господам в Париже осталось лишь озираться и ждать собственного низвержения. Впрочем, некоторые из них не осознавали опасности

Наполеона до последнего момента – так тихо он подкрадывался к главному броску. Тонкий расчет всегда был вплетен в стратегию и тактику Наполеона. Чего стоит только его неожиданное возвращение из египетского похода: получив тревожные известия из Франции, полководец тотчас просчитал, что настал момент, когда можно заставить руководителей Республики отказаться от власти в его пользу.

Более всего приверженность расчету характерна для успешных государственных деятелей и выдающихся военачальников. В этом смысле Цезарь или Бисмарк могли бы стать примерами для подражания в разработке и внедрении многочисленных схем влияния на политический процесс и в конечном итоге на ход самой истории. Цезарь был мастером так представить дело, чтобы на его сторону встали широкие массы людей. Порой он пускал в ход подкуп народных лидеров, как это было в случае с Клодием, когда Цезарь спас этого беспринципного человека от тюремного заключения (пожертвовав в его пользу разводом с собственной женой). Одним махом он приобрел преданного поклонника в лице лидера плебса. Цезарь вечно придумывал различные хитроумные схемы поощрения солдат, чем добился поистине потрясающей власти над войском. А чего стоят его долговые схемы, когда он, набрав неимоверных по масштабам долгов, отправился в испанский военный поход, приковав к себе таким образом всех тех, кто ссужал деньги и теперь был заинтересован в его победах. Не менее хитрые комбинации прорабатывал Бисмарк. Этот один из самых терпеливых игроков в истории восхождения лидеров в течение нескольких десятилетий демонстрировал невероятную выдержку. Да, его искусно разработанные схемы долгое время лопались, как мыльные пузыри. Но не из-за логических просчетов, а вследствие недолговечности монархов. В течение долгого времени этот человек ловко напоминал о себе королю через доверенных людей, а поймав главный момент, он фактически навязал монарху аудиенцию и буквально вытребовал высшую исполнительную власть.

Расчетами в большей или меньшей степени пользовались все гениальные люди. Причем достаточно часто их тонкий расчет не лежал на поверхности, а был глубоко упрятан даже от глаз трепетно ищущих историков.

В чем, например, состоит расчет Маркса? Поиск суперидеи привел его формулировке весьма противоречивой, но оригинальной цели: свержению буржуазии. Будучи чрезвычайно агрессивным и замкнутым человеком одновременно, Маркс должен был разработать хитроумную тактику, предусматривающую использование нескольких механизмов распространения своей идеи в мир, причем эти механизмы должны были непременно подходить его стилю деятельности. Маркс, надо отдать ему должное, весьма преуспел в этом, причем ничуть не погрешил против привычного образа жизни. Он начал действовать в двух направлениях одновременно: создавать механизм влияния путем руководства общественной политической организацией (Союзом коммунистов) и отрабатывать составные части своей идеи на различных газетных и журнальных полигонах. Это оказалось объединением двух различных уровней: стратегического и тактического. На первом в результате выходили емкие программные вещи («Манифест коммунистической партии»), на втором – пылкие информационные вспышки в виде яростных статей, призванных приучить современников к своему имени. Конечно, не бывает закостенелых схем действий, и Маркс это хорошо осознавал, постоянно меняя тактику действий, но неизменно придерживаясь единой стратегической линии.

Владимир Ленин взял на вооружение очень многое из стратегии Маркса. Ленин, обладая не меньшей степенью агрессивности, был к тому же еще большим практиком. Поэтому, разрабатывая оба направления одновременно, основные ставки он сделал на публичность своих действий, приправив их острой информационной активностью. Он уже не довольствовался использованием чужих изданий, как Маркс, – он создал собственное информационное оружие. Хотя во многом действия Маркса и Ленина выглядят малосвязанными хаотичными актами, они все же демонстрируют способность этих людей в течение длительного периода времени следовать вполне четкой и просчитанной стратегии.

Уникальную по своему размаху деятельность по «раскрутке» собственного творчества предпринимал Пабло Пикассо. Его расчет заключался, прежде всего, в том, чтобы не распылять свою энергию на деятельность, не связанную с искусством. Живя на краю бедности, живописец очень быстро осознал, что продажа картин за бесценок не только является тупиковым путем, но и препятствует восприятию окружающими его творчества и имени как чего-то выдающегося. Поэтому он построил тактику сбыта своих полотен на создании цепи информационных вызовов, часто основанных на скандальных событиях. Художник в течение многих лет мастерски справлялся с созданием различных нестандартных ситуаций: всякий скандал, любые сомнительные события – все, выходящее за рамки стандартного восприятия, служило для усиления влияния его имени.

Очень схожей со стратегией Пикассо является построение модели влияния Огюста Родена. Этот человек, очень долгое время находившийся за бортом успеха, был вынужден искать неординарные способы навязывания своего творчества. Его долго игнорировала художественная богема, обвиняя в ремесленничестве, но Роден преуспел, соединив воедино целый ряд факторов воздействия на сознание. Многие из разработанных Роденом механизмов не имели прямого отношения к искусству, но содействовали его активному проникновению в сознание других людей. Стало быть, природа этих механизмов – тонкий расчет самого мастера, а вовсе не цепь магических случайностей. При этом стоит отметить, что Роден сумел использовать комплекс связанных между собой мероприятий. Скандальный оттенок его творчества и, как следствие, повышенное внимание журналистов, привлечение к сотрудничеству талантливых молодых людей, продажи выставочных работ, организация производства и продаж уменьшенных копий известных работ, написание целой серии трактатов, создание емкой коллекции фотографий о собственном творчестве – все это не что иное, как звенья единой цепи. Цепи продуманных сознательных действий, направленных на рекламу своего имени и своего творчества.

Любопытно, что Эрих Фромм, презирающий материальное и не приемлющий отожествления себя с товаром, тем не менее, осознавал важность формальных символов для усиления своего влияния. Именно поэтому он использовал инструмент создания различных организаций и институтов, в которых ему неизменно отводились ключевые роли. Он понимал: действуя в одиночку как частное лицо, он должен прилагать много больше усилий для признания широкой аудиторией. Развивая свои идеи, Фромм использовал возможности как различных печатных изданий и написания собственных книг, так и проведения лекций.

Впрочем, в вопросе расширения влияния на массовое сознание Фромм полностью повторил Фрейда, который был докой в вопросах «раскрутки» своего имени и своих идей. Фрейд начал с настойчивых попыток получить звание профессора: тонкий психоаналитик, он отчетливо понимал, что для роли патриарха нового направления гораздо предпочтительнее быть не просто «доктором Фрейдом», а «профессором Фрейдом». Точно также, как Фрейд использовал влияние конгрессов и психоаналитических обществ, Фромм создавал структуры с социально-медицинским статусом, которые могли выполнять функцию универсального инкубатора для вынашивания и продвижения его идей. Фрейд всегда считал очень важным и весомым вопрос обмена опытом и информацией в кругу психоаналитических обществ, что на самом деле означало реализацию своеобразного зомбирования идеями своих коллег и стимулирование их к продуцированию материализованной продукции – книг, статей, официальных выступлений. Фрейд понимал, что таким образом косвенно распространяется и влияние его собственного имени, причем в качестве первооткрывателя и основателя.

Наверное, нет необходимости говорить, что все в жизни таких самобытных личностей, как Нобель, Сорос или Гейтс, построено на точных просчетах. По сути, они и признаны гениями за реализацию множества сплетенных меж собой хитроумных схем, в которые, как бисерные ленты, вплетены различные по построению механизмы маркетинга, саморекламы и, конечно же, чистого бизнеса.

Транснациональность мышления гениев

Преодоление рамок национальной границы большинство гениальных личностей осуществляло, руководствуясь интуицией и пониманием, что для могучих идей не должно существовать ни географических преград, ни национальных границ. Практически все истинно талантливые люди отвергали национальное начало (за исключением тех случаев, когда национальные импульсы оказывались составной частью идеи, как, например, у Бисмарка) и легко были готовы, как Владимир Набоков, «менять страны, как фальшивые деньги». Главным вопросом для них всегда оставалась самореализация. Фрейд не раз без сожаления расставался с насиженным местом в пользу другого государства только за возможность достичь больших результатов в работе и большей степени влияния. Эйнштейн не задумываясь отправился из Европы в США, поскольку осознавал, что Новый Свет открывает совершенно иные горизонты для его исследований. Роден переехал на долгие годы в Бельгию, рассчитывая в этой стране быстрее преодолеть рубеж славы. Национальные границы, так же как и границы других государств, не производили абсолютно никакого впечатления на Ленина. Фромм сначала оставил Европу в пользу Соединенных Штатов, а позже, когда Америка исчерпала себя для его идеи, не раздумывая предпочел Мексику. Почти так же действовал и Сорос, когда сначала оставил родную Венгрию, чтобы получить образование в Великобритании, а затем – и Европу, чтобы прославиться в США. Пикассо и Дали на долгие годы уехали из Испании только потому, что Франция могла быстрее дать признание. То же самое сделал и Моцарт, бросившись из родного Зальцбурга в Париж, а затем и в Вену – за славой. Бетховен сделал то же самое, оставив родину в пользу Вены, где уже научились ценить музыку по достоинству. Юлий Цезарь десять лет рисковал жизнью вдали от Рима, покоряя дикие народы Галлии – только затем, чтобы прослыть на родине опасным человеком. Понятие родины и национальности практически не существовало, если только хотя бы на миг под сомнение ставился вопрос самореализации. Порой сложно понять и еще сложнее принять поведение гениев: Леонардо да Винчи без каких-либо видимых эмоций воспринял падение родной Флоренции, и даже в глубине его души ни на миг не всколыхнулась мысль встать на защиту родины. Он чувствовал себя человеком мира, а не частичкой маленького клочка земли, раздираемой безумными стяжателями, которых он презирал и чьи жизни он ценил гораздо меньше жизней свободолюбивых птиц.

Еще больше гениальные личности заботились о том, чтобы их идеи легко преодолевали притяжение национальных границ. Пикассо приложил немало усилий, чтобы его картины попали на художественную выставку в США, а Юнг и Фрейд вели откровенную борьбу за влияние на другом континенте. Юнг рассматривал одним из ключевых приобретений появление в составе его пациентов и приверженцев религиозно-психоаналитической теории американки. Дочь богача под гипнотическим воздействием Юнга немало сделала для того, чтобы его идеи нашли отражение в Новом Свете.

Каждый из этих талантливых людей стремился, чтобы струны его идей зазвучали прежде всего там, где это звучание может быть понято и оценено наиболее полно и как можно быстрее. Они не жалели сил и легко отодвигали понятия родины и национальности, когда дело касалось их собственной реализации.

Способность к психосинтезу и использование визуализаций

Как мудрая женщина, стремящаяся не оказаться «прочитанной книгой», развитая чувствительность победителя толкает его к непрерывному совершенствованию и осознанию того, что любая остановка в пути – всегда первый шаг к стагнации и гибели. Великие преобразователи всегда отличались способностью проводить постоянный анализ текущей ситуации и осуществлять беспрерывный, тотальный контроль над настоящим моментом. И выдавать совершенно неожиданные решения, выдвигать обескураживающие инициативы, непрерывно ставить своих оппонентов в тупик. То, что в мире воспринимается как малообъяснимое явление под названием интуиция, на самом деле является результатом длительного и непрерывного наблюдения за развитием событий, решениями, принятыми вследствие тотального контроля и анализа ситуации. Кроме того, в большинстве случаев люди с сильно развитой интуицией используют в своей жизни такой универсальный прием, как визуализация. Он основан на визуальном проигрывании в воображении будущих событий, причем в разработке как можно большего количества версий. Главным козырем визуальной проработки будущих событий оказываются заготовки неожиданных неординарных решений, которые пускаются в ход, обескураживая оппонентов.

Наше восприятие таких, казалось бы, сверхъестественных явлений, как увиденная Дмитрием Менделеевым во сне таблица химических элементов или внезапно подсказанный Исааку Ньютону закон всемирного тяготения, может быть разным, но в действительности это не что иное, как результат длительного мозгового поиска – психосинтеза интересующих гениев явлений и веществ.

Брюс Ли, выполняя в бою единственно правильный удар, приходил к нему, казалось бы, по наитию. Но за молниеносным подсознательным решением стояли многие часы бесконечных тренировок. Его мозг, как совершенный компьютер, в сотые доли секунды обрабатывал информацию о характере опасности, дистанции, скорости и еще многом другом, чтобы выдать мгновенное решение для собственного тела.

Юлий Цезарь, остановившись на некоторое время перед рекой Рубикон, чтобы принять главное в своей жизни решение, занимался не чем иным, как проигрыванием в голове всевозможных версий развития событий после его появления с войсками под городскими стенами Вечного города. Визуализации, как быстро меняющиеся картины, вплывали и проскальзывали в его воображении, чтобы остановиться на единственно возможной версии для данного момента времени.

Бисмарк, будучи послом Германии, для укрепления своих позиций и расширения возможностей влияния, осуществлял частные визиты в другие государства, организовывал встречи с теми, кто, по его подсчетам, должны были в обозримом будущем стать ключевыми политическими фигурами. Став канцлером, немецкий лидер отслеживал ситуацию в Европе фактически ежечасно, организовав при этом такую уникальную и коварную одновременно схему зависимости людей и государств от его воли, что мог результативно атаковать любого оппонента. Французским агентам периодически обещалась война, до русских доносились ловко сфабрикованные слухи о заговоре европейских игроков, англичане получали свою дозу адреналина в виде нарушенного баланса сил. А все потоки информации сходились в одной точке – в резиденции Бисмарка. Такое положение ему обеспечила непрерывная, жуткая по масштабам работа, направленная на анализ происходящего в политической жизни Германии и Европы.

Так же как и Бисмарк, Наполеон всегда прорабатывал одновременно несколько альтернативных планов действий, каждый из которых мог быть использован как замена основного в случае изменения ситуации. Сам император Франции утверждал, что такие исключительные преимущества перед противниками ему обеспечивали длительные размышления и проработка ответных действий на нестандартное развитие событий. Благодаря поиску все новых решений задачи Наполеон умел находить такие неожиданные и непредсказуемые ходы, которые ставили в тупик самого ожесточенного врага. Он перевел войска через Альпы, шокировав и мгновенно парализовав противника своей неординарной логикой.

Цезарь совершал неожиданные, гигантские по дальности переходы, что позже взял на вооружение еще один непобедимый полководец – Александр Суворов. Цезарь приучил себя и своих солдат к такому изнурительному физическому труду и такой не поддающейся объяснению выносливости, что противник цепенел от страха, а даже самые опытные полководцы теряли самообладание. Когда в ходе решающей войны с Помпеем солдаты последнего увидели, что войско Цезаря, питаясь кореньями и подножным кормом, тем не менее, не снижает натиск, они оказались сломленными еще до основной схватки. Цезарь знал, что впечатление, которое он производит на противника, гораздо важнее его реальной силы, и потому он намеренно распространял сочные мифы о непобедимости своих солдат. И заставил их самих поверить в это.

Непрерывная работа мозга в одном направлении, так или иначе, приводит к тому, что умственные процессы у гениальных личностей по определению причинно-следственных связей интересующих их явлений проистекают в десятки раз быстрее, чем у обычных людей. Некоторые уникальные мыслители, такие как Эйнштейн, вследствие длительной умственной деятельности обретали способность мыслить более емкими и оперативными категориями – цельных образов и символов, что, в свою очередь, позволяло им сосредотачиваться на решении основных задач, не отвлекаясь на организацию мыслительных процессов. Работа мозга у таких людей становится автоматизированной, или попросту такой, что они не задумываются над тем, как конкретно достигается решение. Именно таким образом им удавалось выделить из очевидного то, что оказывалось непостижимым для остального мира.

Способность к синтезу всегда определялась как высшая степень возможностей мозга. Но в то же время – как возможность, развиваемая и достигаемая. В этом ее еще большая ценность. Действительно, способность к творчеству, или воспроизведению нового, является высшим действием, которого может достичь человек. Именно способность воссоздания отдельных составляющих мысли и преобразования неоформленного и еще не существующего задуманного в цельный образ является не только свидетельством четкости осознания своей задачи, но и способностью самоорганизации, сооружения новейших умозаключений и выводов.

Работоспособность, сосредоточение и концентрация

Творческая ненасытность всегда отличала самых отчаянных борцов за успех. Им всегда казалось, что они сделали слишком мало, они постоянно находились в непонятной окружающим изнурительной гонке, боясь не успеть завершить начатое. Непрерывная борьба с собственным «Я», жаждущим покоя и наслаждения, у них непременно заканчивалась победой воли. Вытеснение плотских радостей, свойственных обывателю, всегда было характерно для демонических натур. Будучи удивительно, а порой даже нездорово для глаз обывателя неприхотливыми в будничной жизни, они большую часть времени пребывали в каком-то невесомом, абстрагированном от реального мира состоянии. Это позволяло им не столько противопоставлять себя остальному миру, сколько стоять в стороне от него. В значительной степени сознательному балансированию между реальностью и собственным миром способствовала присущая всем гениям невероятная, порой фантастическая работоспособность. И если на первом этапе жизни она была прямым результатом воли и самодисциплины, то со временем искатели успеха вживались в свою роль и находили в этой игре упоительное спокойствие и умиротворение. Хотя потрясающие по масштабам нагрузки нередко доводили их до физического истощения и нервных срывов, они не только разрушали себя этим, но и одновременно благодаря этому поддерживали в себе жизнь.

Если быть до конца объективным, все победители были удивительными тружениками. Порой объемы проделанной ими работы выглядят сказочными: Карл Маркс оставил пятьдесят пять томов трудов, Лев Толстой семь раз переписал «Войну и мир» (в то время как не всякий обыватель может это произведение прочитать), Пикассо писал едва ли не по картине в день.

Джек Лондон силой воли научился вводить себя в состояние творческого вдохновения.

Чтобы успеть проделать такой колоссальный по объему труд, они должны были демонстрировать поистине дивную самоорганизованность. Одной из отличительных черт большинства из гениальных личностей является их способность работать везде, где бы они ни находились – в ссылке, тюрьме, путешествии, на отдыхе, в театре, в общественном транспорте. А также умение настроиться на рабочую волну, независимо от неблагоприятных внешних факторов. Приступая к реализации идеи, они учились урезать свои желания и потребности до неестественного минимума, без сожаления отбрасывая все, что не относилось к реализации идеи. Многие из них десятилетиями жили отшельниками, довольствуясь лишь мизерным набором необходимого – того, что позволяет поддерживать биологическую жизнь. Не заботясь о таких мелочах, как быт, одежда, или даже о том, как они выглядят на людях. Ван Гог работал с фанатизмом безумца, довольствуясь в течение большей части своей жизни голодным пайком. Его нормальной одеждой были лохмотья, но от этого нисколько не страдала самооценка творца. Он не прекращал «рисовать без перерыва» даже тогда, когда вследствие отсутствия витаминов у него начали выпадать зубы и кровоточить десны. Джек Лондон приучил себя к пятичасовой норме сна, и короткий отдых стал достаточным для пополнения сил. Однажды выйдя на литературную ниву, он до последнего для сохранил на редкость высокий темп работы, не позволяя себе отдыхать от печатной машинки почти ни единого дня. В некоторые периоды творчества этот писатель трудился, словно каторжный, по четырнадцать-шестнадцать часов в сутки. Такая работа могла бы свалить с ног кого угодно, но только не его. Он засыпал обессиленный, с одной мыслью – добиться успеха, и с этой же мыслью просыпался, чтобы снова включиться в борьбу. Стоит ли удивляться, что он сумел стать одним из наиболее известных авторов мировой классики. Микеланджело мог сутками находиться подле своего будущего творения, пока решение не являлось к нему, словно снисходительный подарок небес. Он работал до полного изнеможения и прерывался лишь тогда, когда опухали ноги или его валила какая-нибудь болезнь. Камень в конце концов сдавался пред напором настойчивого искателя совершенного образа. Ньютон провел три десятилетия затворнической жизни в Кембридже, в течение которых ничто, кроме собственных опытов или размышлений над их результатами, не могло взволновать его разум. В этот период жизни он не замечал даже того, в каком одеянии он посещает столовую, и оставался равнодушным к плохо скрываемым насмешкам окружающих по поводу его странного туалета. Такая работа сродни движению изолированного от мира землекопа, намеревающегося достигнуть центра Земли. Наполеон довольствовался четырьмя-пятью часами сна и привык к этому. К высшей власти он подкрадывался осторожно, как молодой лев к еще сильной добыче. Но он всегда действовал, искал новые и новые способы воздействия на тех, кто был могущественнее его в конкретный отрезок времени.

Роль упорного, длительного труда никак не изменилась с эволюцией самого человека и развитием цивилизации. Как несколько столетий назад Ньютон корпел над своими опытами, так в конце XX века, чтобы добиться успеха, Билл Гейтс засыпал у компьютера после долгих часов поиска наиболее эффективных программ. И так будет всегда, потому что способность на титанические усилия всегда была определяющим критерием большого успеха.

Концентрация как качество гения является своеобразным следствием работоспособности. Еще ее называют умением отмежеваться от всего несущественного и четко определять для себя главное направление усилий.

Хотя многие гениальные личности «грешили» тем, что их усилия были распорошены по нескольким областям, на самом деле даже те из них, кто позволял себе заниматься реализацией сразу нескольких идей, действовали достаточно последовательно. Леонардо да Винчи, который, казалось бы, пытался быть активным преобразователем в более чем десяти различных сферах, тем не менее, умел связывать в единый узел то, что на первый взгляд совместить невозможно. Примечательно, что живопись была далеко не первым делом в списке мастера. Но в этом и заключался гений Леонардо: он синтезировал в единое целое многие науки и искусства, что позволяло ему прогрессировать в большинстве избранных областей. К примеру, создание сложных боевых машин и глубокое внедрение в анатомию и архитектуру имело самую непосредственную связь с развитием пространственного мышления, понимания взаимодействия человека с окружающим миром и, соответственно, с постижением его внутреннего состояния. Без осознания такой сложной взаимосвязи он, быть может, и не создал бы своих выдающихся шедевров. Скорее всего, уникальность Леонардо состоит в искусном проникновении в человеческое естество через окружающие его предметы и действия. Даже создание музыкальных инструментов являлось для мастера не лишним, поскольку он измерял мир человека и мир природы как можно большим набором критериев. А люди, которым довелось видеть рисунки

Леонардо да Винчи, искренне поражались тому, насколько тщательно этот увлеченный исследователь прорабатывал детали. Пожалуй, многие его работы легко бы выдержали конкуренцию в точности с современным фотоаппаратом. Все, чем занимался Леонардо, было сосредоточением на поиске первопричин человеческих действий, а успевал он поглотить столь широкий спектр задач за счет почти полного отречения от социально-бытовой составляющей человеческого существования. Он общался с мизерным кругом людей, и это общение, за редким исключением необходимости обслуживать своих покровителей, было связано с развитием его идей. Ведь он не тратил усилий на бытовые склоки, его не волновали ни общественные потрясения, ни душевные переживания отдельных людей. Леонардо одинаково спокойно относился и к войне, и к мучениям умирающего человека во время публичной казни. И в том, и в другом случае он подходил к этим явлениям лишь как сосредоточенный наблюдатель, пытающийся постичь как можно больше тайн человеческой природы, только обобщая все законы, но не заботясь о частностях, будь то отдельно взятое общество или отдельно взятый человек. Поэтому даже такую разностороннюю и многогранную натуру, как Леонардо да Винчи, при более пристальном рассмотрении можно считать сконцентрированным на небольшом спектре задач.

Воля и активные действия

Для большинства людей не является секретом, что идеи реализовываются исключительно посредством включения и напряжения воли. Но это бывает слишком трудно для среднего человека, которому не хочется жертвовать комфортом и уютом своего бюргерского существования. Кроме того, сознательные усилия даже очень сильного духом человека довольно часто бывают настолько рассредоточены, что он, распыляясь, не успевает главного. Все мы хорошо знаем, как легко можно забыть о главном под давлением множества мелочей.

Но побеждают те, чьи сосредоточенные волевые усилия направлены на то, чтобы не отклоняться от цели. Высшая способность – обладание силой магнитной стрелки компаса, о которой твердил Джек Лондон: при любых обстоятельствах смотреть только в одну сторону. Иногда для этого приходится быть плохим, жестким, неугодным окружающему миру и неприемлемым для него. Это цена за успех и, прежде чем вбираться на его заоблачные высоты, стоит взвесить свои способности приносить в жертву окружение, в том числе и близкое.

Для победы часто приходится ломать стереотипы и идти на нарушение морали. Сами победители это хорошо понимали. «Кто достигнет чего-нибудь великого, если он не ощущает в себе силы и решимости причинять великие страдания?» – вопрошал Фридрих Ницше. В большинстве случаев восходитель покорят вершину еще до начала восхождения – его дух и его воля готовы к этому.

Воля стимулирует активные действия. Она, как незатихающая боль открытой раны, всегда заставляет думать о новых и новых попытках, которые должны привести к победе.

Моцарт мог бы стать неординарным музыкантом, и, возможно, слух о его достижениях распространился бы гораздо дальше родного маленького Зальцбурга, но к нему вряд ли пришла бы мировая слава, если бы не было рискованных во всех отношениях гастролей по Европе. Другими словами, если бы не было предпринято активных действий. Причем совершенно очевидно, что демонстрация искусной игры не была игрой в одни ворота: детство ловит мысли на лету, преобразовывая их в идеи прямого действия. Многочисленные встречи с самыми знаменитыми музыкантами своего времени, пассивное и активное изучение стилей их творчества и способов жизни открыли для него бесчисленное множество новых творческих возможностей. А их реакция на его творческие усилия – как положительная, так и отрицательная – подстегивала создавать такие шедевры, которые служили бы неоспоримым доказательством его победы. Главный этап борьбы музыканта начался с осознания, что для безусловной победы он должен предложить неподражаемые и величественные вещи. И он шел к своим шедеврам через страстные усилия, через обжигающее действительность включение воли.

Проблема активности в жизни еще больше важна для тех, кто ступил на стезю преобразования мира. Юлий Цезарь мог остаться в истории как талантливый полководец и покоритель Галлии, расширивший границы самой развратной в истории, непроизвольно разлагающейся империи. Но он никогда бы не стал «великим Цезарем», если бы его мозг ежечасно не сверлила назойливая мысль о покорении Рима и совершении множества изменений в его устройстве. Если бы в решающий момент он не ринулся на Рим, суливший ему либо главную победу, либо самое сокрушительное и безвозвратное поражение, ему никогда бы не достичь всех других побед, которых он достиг и которые приписала ему людская молва. Он готовился к главному сражению всю жизнь, волевыми усилиями приучив свое тело к лишениям, а дух – к неимоверному терпению.

Пожалуй, среди достигших успеха не было неактивных людей – никому крупицы счастья не сыпались неожиданно, как из рога изобилия; напротив, каждый победитель очень четко идентифицировал свои желания и настойчиво шел к их исполнению долгой, сложной и опасной дорогой.

Способность использовать опыт предшественников

Это качество, являющееся одним из наиболее ценных для реализации жизненной стратегии любого человека и неотъемлемой принадлежностью каждого гениального, тонко заметил и описал американский психоаналитик Роберт Дилтс. «Одну из характеристик гения составляет следующая особенность: вместо того чтобы просто опровергать существующие интерпретации, выдвинутая гением новая интерпретация включает в себя все предшествующие объяснения и придает им смысл, добавляя при этом элементы и детали, которые в предшествующих концепциях не были объяснены. Эйнштейн, например, в своей теории относительности не опроверг законов механики Ньютона. Напротив, его идеи и уравнения включили в себя и одновременно расширили значение ньютоновской модели физического мира».

Фактически, сказанное американским ученым означает, что творец-преобразователь должен, зная все предыдущие особенности занимающего его предмета, иметь собственный, отличный от них подход к решению задачи. Часто это не просто детализирование, более глубокое, чем осуществленное до него; в большинстве случаев это оригинальность мышления, позволяющая увидеть новые черты в старом и знакомом, пренебрежение стандартами для того, чтобы прийти к неожиданному, но действенному решению. Этот нюанс имеет и интересную психологическую особенность: продвигая новое направление, гении не выступали против принятого имиджа предшественников, а приплюсовывали его к своему. Тезис «он опроверг известную теорию» выглядит скандально и благоприятствует идентификации исследователя, но утверждение «он развил известную теорию» более выгодно с точки зрения успеха в профессиональной аудитории, которая служит главной опорой для продвижения новой теории в широкие массы. Ведь, к примеру, Ленин стал знаменитым и понимаемым в радикальных кругах, когда сумел убедить (или навязать мысль), что он развил идеи своих более известных на тот момент предшественников: Маркса, Энгельса, Плеханова.

Знаменитые полководцы всегда поступали на поле боя настолько нестандартно, что это было недостижимо для классических военачальников. Цезарь, строя свою стратегию и тактику, всегда был оригинален; его движения, действия и решения почти всегда оставались неуловимыми не только для противников, но и для ближайшего окружения.

Оценивая фрейдовский подход к анализу статуи Микеланджело «Моисей», Дилтс довольно точно отметил особенность мышления исследователя: «Там, где большинство людей видело интересную, впечатляющую работу в камне, Фрейд разглядел голограмму истории и человеческого духа». Стоит подчеркнуть: Фрейд, прежде всего, предложил нечто новое, пленяющее необычным подходом к давно известному и проанализированному. В этом уникальность использования опыта: приблизиться к уже признанному величественному образу и… неожиданно для всех предложить совершенно новый, неслыханный и невиданный подход, порождающий новое восприятие. Может быть, просто приучивший себя мыслить свободно Фрейд не опасался взглянуть на что-либо под другим углом зрения, не испытывал незадачливого смущения перед перспективой использовать не общепонятную, а свою собственную призму?

Стабильная самооценка

Что и говорить, довольно часто по творчеству любого одаренного человека наносятся разрушительные удары – иногда непреднамеренные, но гораздо чаще точно рассчитанные на появление болезненных ран. Еще, правда, бывают просчеты или ошибки самих искателей успеха. Пожалуй, ни одна творческая личность, ни один победитель не избежал того, чтобы хоть раз в жизни его самооценка не претерпела потрясения, уровень которого ставил под сомнение наличие уникальных способностей и восприятие собственного гения. Во всех таких случаях непроницаемым панцирем от вражеских стрел служила стабильная положительная самооценка – такое состояние человека, когда он, не теряя своей сосредоточенности, прекрасно ориентируется в пространстве и осознает, в каком направлении и на какую глубину необходимо корректировать свои действия.

Пожалуй, говоря о самооценке и защитных реакциях на критику со стороны, стоит вспомнить Эйнштейна, и особенно его молодые годы. Живя на грани нищеты и работая в патентном бюро, он уже в тот период сформировал неожиданно высокую самооценку независимого ученого. Наиболее весомым подтверждением этого является случай, когда руководитель факультета Бернского университета отклонил статью Эйнштейна по теории относительности как «невразумительную». Безвестный любитель, занимающийся исследованиями лишь в свободное от службы время, не преминул объявить авторитетного физика невеждой.

К подобным действиям можно отнести и реакцию Вольфганга Моцарта на отказ ставить его первую оперу. Даже в двенадцатилетнем возрасте он не воспринял всерьез отказ, будучи уверенным в правильности построения музыкального произведения и в совершенстве его формы. И был прав: буквально через год его новая опера имела чрезвычайный успех в Милане, а полные залы служили хорошим подтверждением верной внутренней установки композитора.

Но наверняка самым уникальным испытанием самооценки являются литературные пробы Джека Лондона. Бойцовская стойкость начинающего писателя позволила ему сохранить непоколебимую веру в себя даже тогда, когда ни один журнал не высказывал желания опубликовать рассказы настойчивого американца (некоторые из них позже были признаны шедеврами американской литературы). Но даже после шести сотен отказов различных редакций Джек Лондон был способен создавать потрясающие глубиной вещи, причем эти отказы никак не повлияли ни на его восприятие творчества, ни на стиль писателя.

«Для достижения победы все средства хороши!»

Именно этот девиз характерен для синдрома победы, и именно к нему не единожды прибегали те, кто в конце концов оказались в числе фаворитов успеха.

Способность идти напролом в пиковых ситуациях или всегда находиться в НАСТУПЛЕНИИ на ситуацию характеризует победителей любого времени. Бисмарк задолго до «железного канцлерства» довольно коварно и не менее решительно перехватывал решения своего суверена и жестко навязывал свои собственные, от которых монарх в силу слабости духа не мог отказаться. Владимир Ульянов-Ленин никогда не считался со средствами ради достижения собственных целей: он мог принять деньги для партии от врагов, мог дать команду грабить и проводить широкомасштабные террористические операции, мог пожертвовать огромными пространствами и территориями, чтобы выиграть время и победить завтра. Многие ругают образ революционера-фанатика, но чем он хуже Александра Македонского, приказавшего уничтожить Фивы за неповиновение, или Бисмарка, который велел палить из пушек по стойкому Парижу, не желавшему склонить голову перед немцами? Все эти люди-демоны были слеплены из одного материала – прочного и одновременно упруго-гибкого, все они руководствовались звериным законом хищника, означающим смерть в случае малейшего колебания. Они не колебались – и воля была их главным проводником по крутой тропе жизни. Лучше всех сказал об этом качестве Наполеон Бонапарт, когда откровенно признался, что он бывает «то лисой, то львом» и главное понимать, когда явиться миру в том или ином облике. Но скорее всего, диапазон масок намного шире, его применение заключается не только в знании, но и в решимости примерить одну из незнакомых в какой-нибудь конкретной ситуации.

Сюда же относится готовность в случае необходимости идти и на отчаянные шаги. Любой из достигших вершин успеха мог бы сказать «Feci, quod potui» («Я сделал все, что мог»), и это была бы святая истина, отражающая их отношение к жизни. Таково по своей природе и обращение юного Бисмарка к министру иностранных дел, когда он, будучи вообще никем, предложил себя «в дипломаты». И не важно, что закончилась эта встреча оглушительным фиаско – она отражает суть победителя, его природу и его главные, козырные качества. Точно так же действовал Фрейд, когда, едва ступив на стезю профессиональной медицины, пришел к именитому профессору Мейнерту и прямо предложил себя в качестве лектора. А несколько позже начинающий исследователь психических расстройств, не испытывая робости перед такой авторитетной фигурой европейской медицины, как профессор Шарко, сделал неожиданный выигрышный ход – предложил европейской знаменитости сделать перевод на немецкий одной из книг светила науки. Этот как будто бы отчаянный жест (отчаянный, потому что в его основе лежало стремление быть замеченным) содержал и хитрую уловку. Дело в том, что профессору, как любому другому ученому или политику, никак не помешала бы реклама за пределами Франции, а чья-то смелость и решительность не только импонируют, но и часто воспринимаются как присущие исключительно данному характеру черты.

Отчаянно и напролом шагал Джек Лондон, когда, голодая и бедствуя, пытался опубликовать свои рассказы. Даже маленький успех в третьесортном журнале означал бы для него жизнь вместо смерти, и жажда жизни неизменно заставляла его двигаться вперед. Некоторые из его ныне самых известных произведений возвращали по три-четыре раза, но молодой человек имел хватку, которой бы позавидовали бульдоги.

Сорос вполне успешно продвигал свои идеи при помощи денег. Раз на него не могут обратить внимания как на личность, почему бы не купить это внимание? Создание специальных фондов и «финансирование демократии» создало то, что было не по силам просто финансовому королю. Сорос купил лояльность прессы, правительств и многих ученых мужей, а потом «подогнал» себя под созданный деньгами образ. Впрочем, это уже следующее качество победителя – умение создать и навязать образ.

Миф о герое

«Видя перед собой преуспевающего бизнесмена, молодые люди не задумываются над тем, как много ошибок он допускал в молодости. Ошибки составляют неотъемлемую часть жизни, полностью избежать их невозможно». Эти слова написал один из выдающихся менеджеров Америки XX столетия Ли Якокка. Эти слова так же справедливы и для любого другого вида человеческой деятельности. Не существовало ни одного известного человечеству таланта, прошедшего тернистый жизненный путь-легко. Более того, гении допускали просчеты чаще остальных, поскольку всегда были более активны – без этой настойчивой волевой активности не было бы и самой гениальности.

Естественно, что сами люди с устремлениями демонов и амбициями, достойными олимпийских богов, прекрасно осознавали свои слабые места. Они лучше других умели расшифровывать существующие мифы о других героях, и по весьма точному определению одного из учеников Фрейда, Отто Ранка, неизбежным следствием однородной направленности человеческих умов и общего характера ее проявления талантливые люди старательно заботились о продлении жизни собственного имени – независимо от физической смерти тела. Рано или поздно претенденты на успех сталкивались с необходимостью уделить время и силы тому, что мы сегодня называем имиджем. Или, выражаясь словами Фромма, собственной упаковке. Расчетливые и тщеславные до безумства, они справедливо опасались, что без рождения мифа о герое их незаурядные достижения вполне могут быть преданы забвению. В какой-то степени их действия в направлении мифологизации собственной жизни сродни феномену инстинкта самосохранения: реализовывая свою идею и занимаясь развитием своей личности, гениальные творцы и победители-фанатики желали еще большего – логического объяснения своих действий с точки зрения блага человеческого и придания им героической направленности. Для этого даже их значительные достижения должны были пройти путь преобразования и трансформации в общественном сознании – для представления как можно более широкой аудитории.

Поэтому жизнь гениев часто представляется очищенной от шелухи ошибок. А если такие ошибки или человеческие слабости были слишком очевидными, чтобы быть аккуратно вычеркнутыми из вылощенных биографий, они представлялись тщательно продуманными ходами, подчеркивающими предусмотрительность героев. Кроме того, жизнь гения должна быть окутана завесой непостижимости и таинственности – именно это неизменно заставляет восприимчивого обывателя испытывать трепетную дрожь. Некоторые искусные оформители собственных образов, такие как Пикассо, Дали или Юнг, не чурались и скандалов, осознавая, что молва сохранит лучшее, а время сотрет неприглядное. Во все времена гении неизменно «вступали в решительную борьбу со злом», а в ряде случаев делали это «во имя блага человечества (нации)». Македонский, Цезарь, Наполеон, Бисмарк боролись за расширение границ для своих народов, а значит, за их благо. Маркс и Ленин пошли дальше: они сражались за изменение миропорядка и предоставление власти широким массам. Естественно, лишь посвященные понимали, что сама идея в процессе реализации будет искусно трансформироваться, но не только Маркс – Ленин, но и жаждущие неограниченной власти последователи с остервенелым фанатизмом развивали миф о борьбе за власть для народа. Борьбу же с детищем создателей коммунизма, которое в середине XX века успело вырасти до непобедимого монстра, весьма успешно использовал Джордж Сорос. Он сумел благодаря приобретенным капиталам создать контрмиф – о стимуляции демократии и преобразования мира путем финансирования мозговых центров и очагов свободомыслия.

Впрочем, в подходе Сороса новым является лишь объект; сама же идея была «обкатана» за добрую сотню лет до него Альфредом Нобелем. Нобель к концу жизни имел солидные капиталы и долгий путь самореализации в качестве ученого. Но изобретатель динамита понимал: таких, как он, в истории десятки тысяч и еще сотни тысяч появятся после его смерти. Поэтому он занялся созданием мифа о себе как о великом филантропе науки, искусства и политики, направленных на оздоровление цивилизации.

Не тяготели к созданию мифа о себе лишь удивительно редкие личности, державшие себя особняком от всего человечества, но и они окутывали себя мрачным туманом тайны и сакраментальной неприкосновенности. Большинство же великих произвели себя в великие самостоятельно и делали не менее титанические попытки выделиться, вырасти в глазах современников, а иногда и запастись при жизни учениками, биографами и даже сочинителями мифов. Нередки случаи и буквально маниакальные поступки, направленные на то, чтобы прослыть новым, современным героем. Кто жаждал остаться в анналах истории, понимал: нужны сильные яркие поступки, которые позже молва разнесет и возвеличит. Тогда обычное станет таинственным, недоступным для понимания, а талант будет трактоваться как гениальность и божественный дар. Не случайно мудрецы утверждали, что человек становится тем, о чем он думает. Понимая суть вещей лучше большинства современников, талантливые люди использовали дополнительные формы визуализации и моделирования собственного образа, последовательно навязываемого миру. Этот образ и должен был остаться в истории, создав представление о таинственно-недостижимом демоне, величественные черты которого станут универсальными образцами для воспитания новых поколений.

Мифологизацией своего имени занимались далеко не только государственные деятели. Зигмунд Фрейд на тот момент, когда практически сформулировал основные принципы психоанализа, чтобы заявить о нем миру, сначала позаботился о том, чтобы официально получить профессорское звание. Именно после формального изменения статуса Фрейд решился навязывать свое учение миру и приобретать учеников. А создание сети психоаналитических обществ и имело целью распространить не только идеи Фрейда, но и миф о нем как об отце нового учения, о мессии, несущем людям новую реальность. Обретение профессорского звания – маленький шаг, стоивший самому Фрейду немалых усилий, – тем не менее, способствовал рождению мифа о великом ученом – первооткрывателе психоанализа. Скорее всего, рано или поздно открытия и медицинские достижения талантливого австрийца были бы по достоинству оценены человечеством, но, как знать, не потрудись ученый позаботиться об ассоциации своего имени с психоанализом, не исключено, что какая-нибудь случайность или более предприимчивый ученик могли бы стать для мира гораздо большей величиной, чем сам патриарх. Конечно, речь не столько о профессорском звании, сколько о неимоверных и аккуратно-последовательных усилиях, связанных с распространением новых взглядов на планете. Ведь Фрейд вполне мог творить в тишине и безвестности. Но он выбрал публичный путь утверждения и не ошибся: миф о великом мастере не только опередил его самого, но и стимулировал новые новаторские шаги, поскольку утвердил и легализовал повсеместно величие этого человека.

Карл Юнг создал классический миф о себе как о мистическом герое, умеющем тонко чувствовать потусторонний мир.

Понимая величие религии как таковой, он построил уникальную опору своего влияния на окружающий мир и распространения собственного учения именно на религиозном основании, навязав себя как богочеловека, закамуфлированного медициной и практическим психоанализом, а также безусловными и неоспоримыми достижениями как психофилософа. Интересно, что современный исследователь творчества Юнга Ричард Нолл уверен, что частью юнговского мифа была и его научность, использовавшаяся в качестве привлекательной маски. «Эта маска [научности] была создана Юнгом преднамеренно и отчасти лживо – для того, чтобы сделать свое собственное магическое, политеистическое и языческое мировоззрение более привлекательным для секуляризированного мира, склонного признавать лишь те идеи, которые, как кажется, имеют оттенок научности». Конечно, после этих слов образ Юнга нисколько не пострадал, а созданное им в психологии не приобрело более тусклый оттенок. Но простой и беспристрастный взгляд на действия выдающихся людей способствует лучшему понимаю их природы.

Юлий Цезарь предпринимал едва ли не самые яростные и порой просто изощренные попытки достижения известности, действуя одновременно в нескольких плоскостях человеческого восприятия. Где бы он ни находился и каковы бы ни были обстоятельства, он всегда непрестанно думал об этом. Именно жажда известности толкала его на огромные долги и использование заемных денег для массовых зрелищ, способствующих запоминанию его имени. Он не пожалел сил и времени для написания книг о галльской и гражданской войнах, находясь в постоянной близости к смертельной опасности. Эти книги, как полагают многие исследователи, не только серьезно повлияли на появление потрясающей легенды о неподражаемом полководце, умеющем выполнять одновременно несколько несовместимых дел, но и значительно гиперболизировали походы военачальника, аккуратно скрыв негатив и ошибки. Позже он возвел в честь себя храмы, переименовал своим именем месяц и даже организовал написание своей величественной биографии. Многое из его последующих действий, также направленное на развитие мифа о великом государственном деятеле, способствовало появлению бессмертного образа божественного Цезаря.

Сальвадор Дали был так обеспокоен созданием мифа о себе, что заботился об этом едва ли не больше, чем о самих произведениях. Он сознательно написал скандальную биографию не столько легендарного, сколько выразительного живописца. Даже дом свой Дали создавал как часть мифа об уникуме, сознательно готовя из жилища музей – для будущих созерцателей агрессора от искусства.

Тут самое время сделать важную оговорку о том, что мифы являются лишь экспрессивным магическим дополнением к реальному образу победителя. Их главное назначение – посредничество между самим гением и остальным миром. Легенда служит мостом для принятия гениального, а также оправданием или сглаживанием слишком человеческого у тех, кто серьезно задумал прикрепить к своему человеческому телу демонические крылья. Поэтому никакие, даже самые изощренные изобретения в области коррекции имиджа не смогут заменить силу самого гения. Юнг, какой бы мистикой он себя ни окутывал, никогда бы не стал гением, если бы не было психологических типов, коллективного бессознательного, «архетипов». Цезарь никогда бы не был оценен потомками так высоко, если бы доказательствами его величия служили лишь храмы и базилики, носящие его имя. Почти все правители Рима после Цезаря тратили не меньше средств на увековечивание своих имен, но это удалось лишь очень немногим – тем, кто опирался на реальные дела и осуществлял новаторские идеи.

Практика создания мифов активно используется и в большой политике – с целью облегчения реализации задачи влияния на массовое сознание масс и народов. К примеру, когда встречались лидеры двух сверхдержав времен «холодной войны» Горбачев и Рейган, пресс-служба Белого дома в Вашингтоне подготовила ряд высказываний, которые американский президент якобы произносил во время встречи и которые потом активно цитировались. С развитием цивилизации и глобального информационного общества мифы стало создавать легче, а воздействовать на сознание масс проще…

Гений – это всегда вызов

Можно вполне обоснованно утверждать, что крепость великих личностей основана на непрерывной борьбе, постоянном стрессе и напряжении. Клетки успеха прогрессируют в атмосфере противодействия, пропитанного духом смертельной схватки. Их энергетика казалась вихрем по отношению к спокойной тепличной среде обитания обычного человека. Вот почему соприкосновение вихря всегда ввергало в шок неискушенного обывателя, не подготовленного к ассиметричным, часто кажущимся аномальным действиям гениального человека.

В большинстве случаев уникальные личности с раннего детства были втянуты либо в смертельную борьбу за жизнь, биологическое право существовать, либо в сложное психологическое противостояние. Это закаляло их, превращая в неприступный бастион для врагов и критиков. Но и не только. Кроме закалки духа как такового эти люди открывали для себя истину: известность приходит лишь в борьбе с сильным и коварным противником. Если его нет, его нужно просто создать. Как это сделал Бисмарк, случайно попав в парламент. Или как это сделал Ленин, начав непримиримую борьбу с известными теоретиками коммунизма. Что касается Ленина, не надо забывать, в какой семье формировался его характер. Казненный брат с его страстью к государственным переворотам силовым методом, несомненно, оставил глубокий отпечаток на характере начинающего революционера. Главный урок, который четко усвоил Ульянов: чтобы добиться преимущества, надо нападать! Но делать это не обреченно, как брат, а собрав в единый кулак неистовую мощь людских масс.

Действительно, жажда борьбы формировалась у подавляющего большинства успешных людей в раннем периоде жизни. Можно вспомнить пример Исаака Ньютона, который начал борьбу за право находиться в этом мире; Ницше с детских лет столкнулся с безумием, которому нужно было противостоять всю оставшуюся жизнь; Цезарь, в раннем возрасте гонимый диктатором, испытал ужас смертельной опасности; Джек Лондон с пяти лет вел откровенную борьбу за физическое выживание; Брюсу Ли необходимо было либо научиться быть сильным и отважным, либо забыть, что он родился мужчиной… Этот список можно долго продолжать: практически все лидеры, личности, доказавшие миру свою гениальность, начали свою деятельность с борьбы. Попытки достичь минимального – права жить или права быть признанным в микросоциуме – с годами трансформировались в стратегии победы. Достичь невозможного! Это становилось смыслом жизни людей, постоянное пребывание в опасности и стрессе для которых становилось привычкой. Поэтому они начинали бросать вызов обществу.

В большинстве случаев действия людей, оставшихся в памяти человечества гениями, противоречили устоявшемуся восприятию вещей. Этот способ активного воздействия личностей на общественное сознание можно отнести к одному из наиболее эффективных. К тому же вызов обществу современников одновременно решал несколько задач. Во-первых, на этапе становления вызывал интерес к возмутителю спокойствия, поскольку нарушал порядок вещей и зачастую являлся общественным резонансом. Во-вторых, в силу новизны вызов запоминался и служил ассоциацией с той личностью, которая решилась на противодействие. И наконец, в третьих, если новизна подкреплялась мощью интеллекта и воли, вызов стимулировал восхищение и поклонение.

Вызов всегда риск, но он резко выделяет хозяина скандально неординарного поведения из всего общества современников. Когда Роден предложил на суд общественности необузданную реалистичность своей скульптуры, он не был тотчас оценен. Но его идентифицировали как нечто новое, беспокойное и стремительное. Эта скульптура ворвалась в сознание, отчаянно въедаясь в клетки чужого мозга и разрушая привычные представления о формах. Это было прямым результатом вызова, хотя Родену понадобился не один десяток лет для признания.

Каждый из великих преобразователей мира так или иначе бросал вызов современникам. Будь то безумное мерцание одинокой, сокрушающей откровенностью звезды по имени Ницше или призрачное спокойствие Леонардо, наивная жажда добра и красоты Толстого, искусно выстроенная оригинальная харизма Юнга или магия пророчества бородатого немецкого волхва Маркса – все они бросали вызов даже своим видом, каждым произведенным движением, поступком, словом. Не говоря уже об их детищах.

Чтобы победить, эти люди часто шли на крайние меры. Вызов всему миру оставался частью естества, как в самые трудные времена, так и в час абсолютного признания и поклонения. В самом начале своего захватнического пути Александр Македонский чуть не был убит в битве при Гранике. Он, в первых рядах форсировав реку и смешавшись с неприятелем, так сильно выделялся блеском и великолепием оружия, что в нем тотчас узнали царя и начали на него смертельную охоту. Но чудом или благодаря своей смелости и виртуозности телохранителей он выжил. А что бы было, если бы Александр все-таки был зарублен в самом начале своего пути? Или если бы Цезарь погиб в плену у пиратов? Тогда, скорее всего, был бы другой список гениев. Но эти люди и многие подобные им рисковали, потому что это было необходимо для достижения успеха. Смертельный риск стал дополнительным условием восхождения. Они бросили вызов и победили, ибо были способны побеждать.

Сложно представить себе гениальную личность без вызова. Одним для достижения успеха нужно было рисковать жизнью, другим – работать по шестнадцать часов в сутки, третьим – создавать новые формы и навязывать новое положение вещей. Кто действительно хотел, тот находил свой путь!

Визитная карточка гения

Ни одна гениальная личность не обходилась без того, чтобы определенным, а порой экстравагантным образом выделить себя из общества современников. Гению необходима четкая идентификация, поэтому даже при наличии уникальных плодов их деятельности и красочных историй об одержимости нужны не менее сочные истории из бытовой жизни. В какой-то степени эти истории – дополнение мифа о великом человеке, но они отличаются формой экспрессии. Это иные рамки, которые просты и понятны всем. С одной стороны, эти черты очеловечивают гениальную личность, давая ей право на определенное сумасбродство, а с другой – эти поступки настолько несвойственны гению, что делают его узнаваемым и придают оттенок неповторимости.

Визитка гения должна быть изысканной и пестрой, и многие рассматривали производство визитной карточки как часть общей серьезной работы на пути к успеху. Но главное отличие визитной карточки от мифа состоит в том, что мифы о гениях содержат вымысел, визитка же – реальность, которую избрали гении для подчеркивания собственной идентичности.

Альберт Эйнштейн и Лев Толстой своими внешними идентификаторами избрали простой стиль жизни, который максимально отвергает условности и тем самым сильно бросается в глаза. Это выражалось, например, у Эйнштейна в отказе переодеваться в новую одежду, когда к нему приходили высокопоставленные гости, у Толстого – в привычке одеваться по-крестьянски, выполнять тяжелую работу низшего сословия и употреблять подчеркнуто простую пишу. Безусловно, и у одного и у другого для таких поступков существовала психологическая основа, но общество воспринимало их «выходки» как явные перекосы.

Карл Маркс славился отсутствием тяги к порядку. Его вполне устраивала работа среди огрызков и немытых чашек с отбитыми ручками. Грязь и хаос никак не мешали ему выстраивать совершенные логические посылки и точные, красиво перевязанные формулировки программных документов и статей.

Альфред Нобель был известен как на редкость утонченный аристократ, богатый, как набоб, и одинокий, как необитаемый остров посреди океана. Впрочем, одиночество – наиболее распространенная из экспрессивных черт гениев: практически полными одиночками слыли Леонардо да Винчи, Ньютон, Ницше.

Ван Гог бросил к ногам современников почти мистическую одержимость, несвойственную даже очень увлеченным людям.

Среди его идентификаторов – работа до изнеможения, периодическое хождение по борделям и помутнение рассудка.

На визитке Микеланджело указано, что он неутомимый мастер, который дни и ночи напролет проводит в каторжном труде возле своих творений. При этом он вечно болен, он падает, но поднимается, чтобы работать, превозмогая болезни, питаясь лишь хлебом и дешевым вином. Отказываясь от подмастерьев, которые хотят украсть часть его славы. А ведь Микеланджело был очень богатым человеком…

Сегодня сложно сказать, что в личности Цезаря миф, а что реальность. Тем не менее, экстравагантные принадлежности каждой личности при пристальном рассмотрении становятся понятными: они определяются историческими поступками. Цезарь определенно демонстрировал необычайное для своего времени великодушие к врагам и противникам. Будучи особенно коварным, он все же сумел преподнести себя как чрезвычайно уравновешенного и почти доброго человека, готового идти на уступки и искать компромиссы.

Таким же перекосом можно было бы назвать появление Фрейда где бы то ни было с отутюженным воротничком и с галстуком. Или отношение этого ученого к своей бороде, которую он даже не опускал в воду при купании. Все это – часть визитной карточки, которой просто обязаны были обзавестись все претенденты на мировую известность.

Вместо заключения

Еще в древности люди осознавали: ничто не возникает само собой и ничто таким же образом не исчезает. Это в большей степени присуще и успеху. Как и все на свете, он имеет свою цену. Цену, которую вынужден платить тот, кто принял решение подняться на захватывающие дух высоты и вкусить сладость достижений, осознать и почувствовать мгновение собственного превосходства над остальным миром.

Наиболее простая и распространенная «оплата» великих побед – одиночество. Практически каждый, кто прошел путь становления гения, должен был пойти на жертвы. Привязанность друзей, любовь ближних, радость создания семейной ячейки и подобные ценности оказывались на втором плане. Но и властный монарх, и ученый, перевернув представления о мире, были обречены на серьезный разговор лишь со своим собственным «Я».

Жизнь гениев всегда была не просто стремительным походом за успехом, а последовательным движением к высшему, часто только им понятному смыслу. Во множестве случаев титанам было наплевать как на само слово «успех», так и на его последствия. Они жили по своим собственным законам, и в этом был заложен главный источник счастья – быть самим собой. Для них жизнь всегда была борьбой, поскольку другого ее восприятия просто не существовало, а высшая степень экстремальности приводила к наиболее весомым победам. «Исследуйте жизнь лучших и плодотворнейших людей и спросите себя, может ли дерево, которому суждено гордо прорастать ввысь, избежать дурной погоды и не принадлежат ли неблагоприятное стечение обстоятельств и сопротивление извне, всякого рода ненависть, ревность, своекорыстие, недоверие, суровость, алчность и насилие к БЛАГОПРИЯТНЫМ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМ, без которых едва ли возможен большой рост даже в добродетели? Яд, от которого гибнет слабая натура, есть для сильного усиление – и он даже не называет его ядом», – успокаивал мир Фридрих Ницше. Вопрос лишь в том, кто является сильным. Ответ на него более чем прост: только тот, кто считает себя сильным. По своей сути психология победителя выражается в готовности побеждать; она – главное и непременное условие успеха, и так будет всегда.

Content

Валентин Бадрак
Стратегии гениальных мужчин

Вместо предисловия

Глава 1 Рождение идеи. Стремление к совершенству или шаг к безумию?

Леонардо да Винчи

Альберт Эйнштейн

Зигмунд Фрейд

Фридрих Ницше

Гай Юлий Цезарь

Карл Густав Юнг

Лев Толстой

Пабло Пикассо

Исаак Ньютон

Джек Лондон

Отто фон Бисмарк

Вольфганг Амадей Моцарт

Наполеон Бонапарт

Эрих Фромм

Огюст Роден

Брюс Ли

Карл Маркс

Микеланджело Буонарроти

Альфред Нобель

Александр Македонский

Михаил Ломоносов

Сальвадор Дали

Билл Гейтс

Владимир Ленин

Людвиг ван Бетховен

Джордж Сорос

Винсент Ван Гог

Глава 2 Реализация идеи. Прыжок в бесконечность

Леонардо да Винчи

Альберт Эйнштейн

Зигмунд Фрейд

Фридрих Ницше

Гай Юлий Цезарь

Карл Густав Юнг

Лев Толстой

Пабло Пикассо

Исаак Ньютон

Джек Лондон

Отто фон Бисмарк

Вольфганг Амадей Моцарт

Наполеон Бонапарт

Эрих Фромм

Огюст Роден

Брюс Ли

Карл Маркс

Микеланджело Буонарроти

Альфред Нобель

Александр Македонский

Михаил Ломоносов

Сальвадор Дали

Билл Гейтс

Владимир Ленин

Людвиг ван Бетховен

Джордж Сорос

Винсент Ван Гог

Глава 3 Томление по божественному сиянию

Вулканизм человеческой породы и рождение одержимости

Творцы и преобразователи мира. Способность видеть суть

Неоспоримые правила победителей. Стратегия и тактика достижения успеха

Вместо заключения