Эдуард Анатольевич Хруцкий

Тени в переулке. История криминальной Москвы

Прогулка в прошлое

Глава 1

Ностальгия

Запрещенное танго

…А потом я проснулся. Машина стояла под светофором на Пушкинской площади. Уже стемнело, и электрические елочки, висящие на проводах, горели весело и беззаботно. На бульваре у зажженной елки топтался народ, в витринах магазинов стояли деды-морозы и красовался плакат «С Новым, 1974 годом».

Мелодию мы услышали на полпути к левому повороту в проезд МХАТа. Из огромных репродукторов, установленных на здании Центрального телеграфа, вместо привычного в праздничные дни текста «И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди», Иосиф Кобзон пел знаменитое танго Оскара Строка «Скажите, почему?».

– Ты подумай, – засмеялся мой товарищ Боря Вдовин, с которым мы «напрягались» далеко от Москвы, – никак, пока нас не было, власть переменилась.

– Ничего не менялось, – пояснил разбитной московский таксист лет под шестьдесят, – просто Кобзон Лещенко поет.

Летом сорок пятого во дворе горит прилаженная ребятами-фронтовиками стосвечовая лампа, а на окне второго этажа стоит радиола «Телефункен» с зеленым подмигивающим глазом индикатора, и бывший младший лейтенант Воля Смирнов ставит на крутящийся диск пластинки Лещенко.

В нашем дворе пользовались успехом веселые песни. По нескольку раз крутили «У самовара я и моя Маша», «Дуня, люблю твои блины» и знаменитый «Чубчик».

Из нашего двора на фронт ушло много ребят, и им повезло, почти все вернулись.

Уходили они пацанами-школьниками, а пришли решительными крутыми мужиками, посмотревшими Берлин и Франкфурт, Варшаву и Краков, Братиславу и Прагу, Вену и Будапешт, Харбин и Порт-Артур.

Они увидели, как жили люди в этих загадочных городах, и с большим изумлением поняли, что много лет подряд, на пионерских сборах, комсомольских собраниях и армейских политзанятиях, им чудовищно лгали о самой счастливой стране на планете.

В странах, которые они освобождали, люди жили богаче и веселей, даже несмотря на военное лихолетье.

Вдруг выяснилось, что велосипеды В-SА лучше наших, мотоциклы «цундап» дают сто очков вперед «ковровцам», а лучшие наручные часы ЗИЧ, величиной с розетку для варенья и толщиной с висячий дверной замок, не идут ни в какое сравнение с немецкими штамповками.

Воздуха свободы глотнули молодые ребята, мир увидели.

Увидели, и не в пользу любимой родины оказалось это сравнение.

Страна встретила их теснотой коммуналок, тяжелой работой, скудным бытом.

Только вечерами, на затоптанном пятачке, они танцевали под привезенные из далекой Европы мелодии, и вместе с воспоминаниями о самых страшных годах приходило чувство утраты другой, счастливой жизни.

И вечерами, танцуя под лихой «Чубчик», вспоминали набережные Дуная и узкие улочки Кракова.

Но однажды «Чубчик» перестал звучать в нашем дворе.

Много позже Воля Смирнов, ставший известным московским адвокатом, рассказал мне, что как-то вечером к нему пришли трое. Они достали красные книжечки с золотым тиснением трех букв «МГБ».

– Слушай, парень, – сказал старший, – ты фронтовик, у тебя пять орденов, поэтому мы пришли к тебе, а не выдернули к нам. Кончай антисоветскую агитацию.

– Какую? – страшно удивился Воля.

– Лещенко перестань крутить, белогвардейца и фашистского прихвостня.

– Так я не знал! – Воля Смирнов немедленно понял, сколько лет можно получить по любому пункту предъявленного обвинения.

– Я тоже когда-то не знал, – миролюбиво сказал старший, – а потом мне старшие товарищи разъяснили. Сдай антисоветчину.

Воля достал из шкафа пять пластинок Лещенко.

– Пошли на лестницу, только молоток возьми. Они вышли на площадку, и старший молотком рас колол пять черных дисков.

– Это чтобы ты не думал, Смирнов, что мы их себе забираем. Не был бы ты фронтовиком, поговорили бы по-другому.

Радиола замолкла, но в сорок шестом вернулся после госпиталя домой любимец двора, певец и аккордеонист Боря по кличке Танкист. Каждый вечер он выходил с аккордеоном во двор, играл Лещенко. И приплясывала бесшабашная мелодия «Чубчика». И ребята танцевали под нее, а не под песни в исполнении Бунчикова.

Теперь я понимаю, что знаменитый дуэт Бунчиков и Нечаев пел весьма прилично.

Иногда на волнах радиостанции «Ретро» они вновь приходили ко мне, и я слушал их песни с ностальгической грустью.

Но тогда я не любил их. Особенно после 1947 года, когда «здоровые силы советского общества вывели на чистую воду безродных космополитов».

Каждое утро Бунчиков и Нечаев провожали меня в школу сообщением о том, что «летят перелетные птицы в осенней дали голубой». А вечером они мне бодро пели о том, как «едут, едут по Берлину наши казаки».

Но мы хотели слушать Лещенко. На Тишинском рынке из-под полы испитые мужики продавали его пластинки, которые неведомым путем попадали к нам из Румынии, но стоили они от ста до двухсот рублей. Для нас, пацанов, это была неподъемная цена.

У моего дружка и коллеги по боксу, а ныне известного писателя Вали Лаврова была трофейная установка «Грюндиг», на которой можно было записывать пластинки. Но для этого требовалось раздобыть рентгеновскую пленку.

Лучшей считалась немецкая желтая АГФА, ее продавали больничные санитары по два рубля за штуку. Использованная, с изображением болезней легких, опухолей желудка, стоила на рубль меньше.

Валя записывал нам песни Лещенко, но репертуар был небогатый. Оговорюсь сразу, писал он нам запрещенные танго совершенно бескорыстно, так как считал, что торговать «ребрами» – дело недостойное.

По воскресеньям мы ехали до метро «Аэропорт», а потом на трамвае до Коптевского рынка: там располагался лучший в Москве музыкальный ряд. Настоящие пластинки стоили невероятно дорого, но мы покупали «ребра».

Нас консультировали друзья Вали Лаврова, уже тогда среди пацанов считавшиеся крупными музыкальными коллекционерами: Юра Синицын и Слава Позняков. Они безошибочно на глаз определяли качество записи. С ними консультировались даже солидные коллекционеры.

Мы мечтали накопить денег и купить подлинные пластинки Лещенко, записанные перед войной рижской фирмой «Беллокорд». Мы были еще пацанами и копили эти деньги, отказываясь от кино и мороженого.

Сегодня я часто думаю: почему нам все это запрещали? Кто конкретно в доме на Старой площади подписывал бумаги, определяющие, что мы должны читать, смотреть в кино, под какую музыку танцевать и что носить?

Когда-то один партдеятель, с которым я беседовал о роли комсомола в Великой Отечественной войне, угощая меня чаем с сушками, сказал, что они свято выполняли указания Сталина.

Но мне все-таки не верится, что человек, руководивший огромной страной, занимался бы пластинками Лещенко. Хотя все может быть. Кто знает, о чем думал автор бессмертного труда «Марксизм и вопросы языкознания»?

Из Риги приехал дядя, его вызвали в Москву на какое-то важное совещание. Я ему продемонстрировал свое богатство: коллекцию пластинок, записанных на «ребрах».

Дядька послушал песни Лещенко, сопровождавшиеся змеиным шипением. Качества звука при записи на рентгеновскую пленку добиться было невозможно. Дядька засмеялся и пообещал прислать из Риги набор пластинок фирмы «Беллокорд».

Так я стал обладателем несметного богатства.

Последнее дачное лето. 1950 год. Купание, волейбол до полного изнурения и, конечно, танцы по вечерам.

Свет с террасы дачи, звук радиолы, пары, старающиеся уйти из светового пятна в спасительную мглу кустов орешника.

И снова танго.

В последних астрах печаль хрустальная жила…

Господи, что я мог знать о «хрустальной печали»?

Но странная магия этих слов почему-то вызывала нежную грусть.

Почему? Ведь в моей жизни все было прекрасно. Красивая веселая мама, окруженная толпой поклонников, и отец еще был жив, и у меня была прелестная девушка с золотистыми волосами и огромными светлыми глазами, изумленно и весело смотрящая на мир.

Но «хрустальная печаль» преследовала меня, заставляла иначе смотреть на жизнь.

И мне хотелось встречаться с любимой девушкой не на дачной платформе Раздоры, а как на пластинке Петра Лещенко:

Встретились мы в баре ресторана…

Александр Вертинский с его желтым ангелом, спустившимся с потухшей елки в зал парижского ресторана, был для нас слишком изыскан, а Петр Лещенко – свой, с нашего двора, как Боря Танкист.

Ведь недаром в компаниях и на дворовых танцульках люди кричали:

– Поставь Петю Лещенко.

Петю, а не Петра Константиновича. Он стал данностью послевоенных лет.

Дачное лето пятидесятого было последним счастливым летом моей молодости. В августе застрелился отец, ожидавший ареста, как и многие, полжизни проработавшие за границей. Он очень любил жизнь, был острословом и гулякой и решился на этот страшный шаг, надеясь вывести из-под удара МГБ свою семью.

И наступил самый тяжелый период моей молодости. Меня перестали приглашать, некоторым моим товарищам родители запретили со мной общаться. Это уже детали. Настоящие друзья все равно остались со мной.

И украсило те годы, вместе с книгами Константина Паустовского, Алексея Толстого, Вениамина Каверина, танго Оскара Строка в исполнении певца из Бессарабии.

На улице Станиславского жил мой приятель Леня Калмыков. У него была двухкомнатная большая квартира в старом доме. Родители его, геологи, уходили в поле ранней весной и возвращались ближе к зиме.

Леня жил один, на нашем языке «имел хату». Вот на этой «хате» и собиралась веселая компания.

Пили мало, пьянство еще не вошло в моду. Обычно мы в погребке «Молдавские вина» на улице Горького покупали самое дешевое красное вино, и студент журфака МГУ Валерий Осипов варил «гонококовку», так он именовал глинтвейн.

Много сахара, вино, вода и, конечно, фрукты.

У Калмыковых-старших было много пластинок Лещенко, Вертинского и каких-то еще эмигрантских певцов, фамилии их стерлись из памяти. Помню, один из них пел любимую нашу песню «Здесь под небом чужим я как гость нежеланный…».

Забавно, что я понял, почему мы любили эту песню, значительно позже. Видимо, мы все были нежеланными гостями в Москве.

Мы танцевали, пили глинтвейн, крутили легкие романы, не зная, что над нашей компанией сгущаются тучи.

Однажды ко мне прямо с тренировки прибежал Валера Осипов.

– Поганые дела, брат, – сообщил он.

– А что случилось?

– Меня вызвали в комитет комсомола, и там какой-то хрен выспрашивал меня о Ленькиной квартире, кто в ней собирается, о чем говорят, какие пластинки слушают.

– Ну а ты?

– Сказал, что иногда заходим в гости, пьем чай, Утесова слушаем.

– А он?

– Не поверил. А через несколько дней Леню Калмыкова разбирали на комсомольском собрании института. Обвинение выдвинули тяжелое: пропаганду чуждой идеологии.

Главным козырем обвинения были танго Лещенко.

Мол, Леня собирает у себя московских стиляг, и они слушают запрещенные песни певца, арестованного нашими органами, как фашистского пособника и шпиона.

Комсомольский вождь потребовал у Лени назвать фамилии тех, кто вместе с ним слушал певца-шпиона, и покаяться перед комсомолом.

Леня отказался.

За то, что он не разоружился перед комсомолом и не назвал имена пособников, Калмыкова исключили из комсомола и отчислили из института.

В те годы это было равно гражданской смерти. Следующим действием, видимо, должен был стать арест и привоз на Лубянку.

В тот же день прилетел Ленин отец, он уж точно знал, чем может окончиться для сына безобидное увлечение песнями Лещенко. Он забрал Леньку с собой, оформив техником в геолого-разведочную партию.

Я забыл сказать о главном. В комнате Лени висел портрет Петра Лещенко, переснятый с пакета пластинки.

И это поставили ему в вину. В те годы на стенах должны были висеть только изображения обожествляемых вождей.

Через много лет, в семьдесят шестом, мы вновь собрались на кухне квартиры известного геолога, лауреата Госпремии Леонида Калмыкова, и хотя нас стало меньше, комната стала теснее. Погрузнели мы, раздались – один лишь бывший чемпион Международных студенческих игр баскетболист Валера Осипов весил под двести килограммов.

Мы сварили все тот же глинтвейн, только водки добавили для крепости. Смотрели на портрет Лещенко и слушали его пластинки.

То ли время помяло нас сильно, то ли постарели мы, но не действовала на нас «печаль хрустальная».

А может быть, отчасти в запрете этой музыки и было ее необычайное обаяние?

Может быть.

Мы слушали танго Лещенко и вспоминали молодость.

И воспоминания наши были светлы и добры. Как будто не выгоняли Леню Калмыкова из института, как будто у каждого из нас отцы не попали под тяжелый абакумовский каток.

Почему-то плохое забывается быстрее, а может, мы сами гоним от себя эти воспоминания, боясь, что все может повториться опять.

* * *

Ах, Петр Лещенко, Петр Лещенко! Он погиб в лагере в социалистической Румынии, не зная, что стал кумиром нескольких поколений своих соотечественников.

Песни его любили все. Мои соседи по дому на Грузинском Валу, работяги из депо Москва-Белорусская и люди, обремененные властью.

Последним разрешалось слушать кого угодно и держать дома любые пластинки. Мне несколько раз приходилось бывать в таких домах, где дети полувождей крутили на роскошных радиолах Лещенко, Глена Миллера, Дюка Эллингтона, заграничные записи Александра Вертинского. Им было можно все, но до той минуты, пока ночью в их дом не приезжали спокойные ребята с Лубянки и не уводили хозяев во внутреннюю тюрьму. Тогда немецкий шпион Петя Лещенко становился еще одной уликой в сфабрикованном деле.

В те годы любовь к песням Лещенко многим принесла неприятности, даже уголовникам. Именно пластинки популярного певца помогли сыщикам МУРа обезвредить банду Виктора Довганя, одну из самых опасных в 1952 году.

Была такая организация ГУСИМЗ, которую возглавлял небезызвестный генерал МГБ Деканозов. В переводе с чиновничьего на русский контора эта называлась Главное управление советских имуществ за границей.

Имущества у нас тогда за кордоном было навалом – все, что забрали как военные трофеи и в счет послевоенных репараций.

Работать в этой конторе считалось для начальников золотым дном, так как учесть все трофеи никакой возможности не было.

На казенной даче в Одинцове жил генерал, один из заместителей Деканозова. Дача была большая, двухэтажная и полная трофейного добра. Как мне потом рассказывали сыщики, ковры на стенах висели в два слоя и таким же образом лежали на полу.

Вполне естественно, что этот важный объект охранялся.

И вот однажды к воротам дачи подкатили два грузовика «студебеккер» с солдатами. Командовали ими три веселых лейтенанта. Они разъяснили охранникам, что генерал получил новую дачу в Барвихе, а им поручено перевезти туда генеральское имущество.

Охранникам были предъявлены соответствующие документы.

Но бдительность всегда была оружием советского человека, и старший охранник решил перестраховаться и позвонить начальству. Но сделать этого он не смог. Веселые ребята оглушили всех резиновыми шлангами, в которые был залит свинец, и связали.

После этого началась погрузка. Никто из соседей не удивился, что военные носят вещи в машину на генеральской даче.

Когда охранники очнулись, сумели освободиться и добрались до телефона, была уже ночь.

На место преступления выехал лично замначальника УГРО Московской области подполковник Игорь Скорин.

Ничего радостного на даче в Одинцове он не увидел.

Охранники с трудом пересказали приметы веселых лейтенантов, сотрудники ОРУД добросовестно сообщили маршрут «студебеккеров» до Дорогомиловской заставы, а там их след затерялся в переулках и проходняках.

А на следующий день прилетели из поверженной Германии генерал с генеральшей.

Оказывается, замначальника ГУСИМЗ был личным другом всесильного замминистра госбезопасности Богдана Кобулова, и поэтому он пообещал разжаловать Скорина в сержанты и поставить на перекресток махать палочкой.

Составить опись похищенного тоже оказалось не простым делом. Генеральша точно не помнила, сколько добра было на даче. Но кое-что она все-таки описала.

Судя по ее сбивчивому рассказу, взяли лихие ребятишки барахла немерено.

Две вещи заинтересовали Скорина. Инкрустированный серебряный браунинг «лилипут» калибра 4,25 и привезенное в подарок сыну и спрятанное до его дня рождения полное собрание пластинок Петра Лещенко в четырех специальных чемоданчиках красной кожи с металлическими буквами «Беллокорд».

Это уже была достаточно редкая по тем дням зацепка.

Как известно, преступления раскрываются не при помощи дедукции и осмотра следов через лупу. Главное оружие опера – агент и кулак.

Агентура у Игоря Скорина была первоклассная. Он умел работать с этим сложным и весьма ранимым контингентом.

И вот однажды на плановой встрече агент рассказал оперу, что весь цвет блатной Москвы собирается в Зоологическом переулке на блатхате, которую держит Валентина Цыганкова по кличке Валька Акула. Приходят серьезные московские воры не просто выпить, а послушать пластинки Пети Лещенко, которые Акуле подарил ее хахаль.

На следующей встрече агент поведал, что пластинки хранятся в чемоданчиках красной кожи, с золотыми иностранными буквами на крышках. Кроме того, он выяснил, что новый любовник Вальки – залетный, с Украины, и вместе с пластинками он подарил ей маленькую «волыну», всю в серебре, а на рукоятке пластины из слоновой кости.

Квартиру Цыганковой взяли под наблюдение, и через день наружка «срисовала» человека, очень похожего на одного из лейтенантов, который пришел к Вальке в гости.

Его «повели» и проводили до частного дома в Перове.

Ну а дальше все было как обычно. Отработали объект. Выяснили, сколько народу в доме, и ночью захватили всех без единого выстрела.

Игорь Скорин рассказывал, что больше всего грозный генерал радовался возвращенным пластинкам, которые обещал сыну, и просил в протоколах не упоминать имени певца: как-никак, а вражеский шпион.

* * *

О Петре Константиновиче Лещенко по Москве ходило много легенд. Одни рассказывали, что он известный киевский вор, в тридцатом перешедший границу, другие доказывали, что он белый офицер, ушедший с остатками добровольцев в Румынию, третьи точно знали, что он друг Есенина, вместе с ним в двадцатых уехавший за границу.

О тех, кого любят, всегда слагают легенды.

Петр Лещенко родился и жил в Бессарабии, а когда она по ленинскому декрету 1918 года отошла к Румынии, стал подданным опереточного королевства.

Сначала вместе с сестрами он выступал в танцевальном номере, потом начал петь. В Риге он познакомился с молодым композитором Оскаром Строком, которого позже назовут «королем танго».

Так в его репертуаре появились знаменитые шлягеры «Татьяна», «Скажите, почему?», «Черные глаза».

Он много пел, тем более после Гражданской войны у него появилась огромная аудитория. Его грампластинки пользовались оглушительным успехом. В Бухаресте Петр Лещенко стал владельцем самого модного ресторана-варьете.

Он был обычным шансонье, далеким от политики. В 1941 году наши войска оставили Одессу. По договоренности немцев с Румынией город перешел под ее юрисдикцию.

Мой одесский приятель Сеня Альтшуллер рассказывал, что в городе немедленно открылось огромное количество кабаков, варьете, комиссионок, вовсю работал черный рынок. Одесское ворье переживало эпоху ренессанса, можно было «работать» в Одессе, а барахло сбрасывать в Бухаресте, и наоборот.

В 1942 году в Одессу с гастролями приезжает Петр Лещенко. Эта поездка сделала его счастливым – он полюбил очаровательную девушку Веру Белоусову и женился на ней – и сыграла трагическую роль в его жизни.

У него в Одессе объявился поклонник – известный боксер, чемпион СССР и немецкий лейтенант Олег Загоруйченко. Он держал в городе зал бокса, который на самом деле был разведшколой.

Вполне естественно, что знаменитый боксер бывал на всех концертах своего кумира, дарил цветы, устраивал банкеты в ресторанах.

В 1944 году в Румынию вошли наши войска. Петр Лещенко пел перед бойцами, выступал в госпиталях, приезжал с оркестром на закрытые гулянки генералов.

А потом его арестовали за связь с одесской разведшколой. Сидел он в румынском каторжном лагере. Знающие люди из госбезопасности рассказывали мне, что наш ГУЛАГ в сравнении с румынским был просто санаторием.

В шестидесятых годах в курортном городке Пярну, в холле ресторана «Раана-Хона» Мика Таривердиев поздоровался с элегантным пожилым человеком.

Когда мы сели за столик, он спросил:

– Да ты знаешь, кто это был?

– Нет.

– Оскар Строк.

Уже вовсю продавались в стране пластинки «короля танго». Но самые лучшие мелодии исполняли другие певцы.

«Король» пережил звездного исполнителя своих песен.

А в восемьдесят пятом году в Бухаресте приятель из посольства привел меня на одну из центральных улиц столицы королевства Чаушеску и показал дом.

– Здесь было варьете Петра Лещенко.

– А сейчас?

– Кажется, столовая университета.

Давно канули в забвение партбоссы со Старой площади, запрещавшие слушать танго Лещенко. Сегодня их имена можно разыскать только в архивах.

А песни русского шансонье живут в памяти тех, для кого в далеком сорок пятом они стали узенькой щелочкой в «железном занавесе».

И пока мы живы, мы вспоминаем его песни.

В последних астрах печаль хрустальная жила…

Магия заштопанного экрана

На Новый, 1944 год я получил самый дорогой подарок, о котором просто мечтать не мог. Школьный военрук лейтенант Ильичев наградил меня и еще двоих ребят, активистов военного кружка, десятью билетами на утренние сеансы в кинотеатр «Смена». Это значило, что все десять дней зимних каникул я каждый день буду ходить в кино.

Декабрь был холодным, в сугробе посреди нашего двора дворник дядя Сергей воткнул нечто, напоминающее елку, точно зная, что ее украдут на растопку.

Надо оговориться, что праздновать Новый год официально партия большевиков разрешила всего восемь лет назад. Из небытия вернулась новогодняя елка и были реабилитированы Дед Мороз и Снегурочка.

И все равно 1 января оставался рабочим днем, потому как Новый год был объявлен детским праздником. Первое число стало выходным днем, если мне не изменяет память, в 1947 году, после денежной реформы.

Но Новый год оставался любимым праздником. И в первую ночь 1944 года московская власть сделала подарок всем: не выключила свет, поэтому, несмотря на войну, нехватку продуктов, скудный быт, в квартирах всю ночь горели елки и гости веселились, как могли.

Правда, этого я не видел, потому что, наевшись от души обязательного винегрета, уснул в обнимку с котом Мишей.

Я не жалел, что не удалось посидеть со взрослыми и послушать их интересные разговоры, меня ждал утренник в любимом кинотеатре «Смена».

Бывает так, что в череде прожитых дней один из них обязательно запоминается и остается в тебе на много лет. Вот так случилось с первым числом января 1944 года.

Все было как обычно: и бедненькая, украшенная бумажными игрушками елка в фойе, и гвалт пацанов, и редкие взрослые, неведомо как попавшие на утренник в рабочий день.

Особенно запомнился мне молодой младший лейтенант, с левой рукой на черной перевязи, в расстегнутом белом полушубке. Конечно, распахнул он его не только из-за тепла. Нет. Он всем этим тыловикам показывал три ордена Красной Звезды, сияющие на сукне гимнастерки.

Был он прилично пьян, и две девушки, видимо медсестры из госпиталя, с сержантскими погонами на шинелях, весело смеялись. По всему было видно, что праздновали они «за всю масть», как говорили блатные с Тишинки.

Фильм нам поднесли соответственный первому дню школьных каникул. Военную трагедию «Она защищает Родину».

Но в ней много стреляли, партизаны разбирались с немцами по полной программе, поэтому эту ленту мы могли смотреть бесконечно.

И вот на экране наступает кульминационный момент: немцы начинают теснить наших партизан…

И вдруг кто-то в зале зычно заорал:

– Ну, держитесь, суки!..

Дальше шли слова, которые в открытой печати не приводятся.

Грохнул пистолетный выстрел. Потом второй, третий. Экран покрылся дырками от пуль. Заголосили женщины, засвистели на радостях пацаны. Когда еще увидишь такое! Загорелся свет в зале, появились милиционеры и комендантский патруль. Героя-лейтенанта увели.

А экран заштопали и залатали. Не было тогда денег на покупку нового. Война шла. Но мы ничуть не расстраивались. Не видели мы ни заплаток, ни штопки. Белый квадрат, оживавший в темноте, был для нас окном в мир. И был этот мир огромен и неизведан и совсем не похож на школьные учебники и рассказы педагогов.

У знакомого экрана нашего кинотеатра была особая магия. Он за час с небольшим уводил нас в иную, замечательную жизнь. В ней не было плохих отметок и подзатыльников за них. В ней не надо было таскать дрова на третий этаж до тех пор, пока колени не станут противно дрожать, а руки сделаются деревянно-непослушными.

В ней не было бесконечных нотаций классного руководителя и обещаний завуча выгнать из школы в ремесленное училище.

Надо сказать сразу, что я совсем этого не боялся, так как места хуже своей школы просто не знал.

В нашем замечательном мире жили герои фильмов: «Пархоменко», «Котовский», «Человек № 217», «Партизаны в степях Украины», «Секретарь райкома».

Мне очень хотелось быть такими, как они. А фильм «Боксеры», снятый перед самой войной, сыграл в моей жизни решающую роль.

Кино вообще занимало огромное место в жизни моих замечательных земляков. Это сейчас по телевизору можно посмотреть американские фильмы категории «В», где взлетают до уровня последнего этажа взорванные машины и герои бездумно и радостно лупят ногами плохих парней.

Во времена моего детства о телевидении читали только в журнале «Техника – молодежи». Читали, но не могли разобраться, что это такое.

Кино было главным массовым зрелищем. Но попасть туда было не просто. Народу в городе много, кинотеатров – мало.

Естественно, любой дефицит порождает черный рынок. В Большом Кондратьевском проживал местный король дефицита Толик Швед. Откуда у него взялась эта кликуха или, как иначе говорят, «погоняло», не знаю.

Звать Толиком этого великовозрастного мужика лет тридцати пяти было не с руки, и мы обращались к нему по кличке.

По всем делам он давно уже должен был сидеть в окопе и палить в немцев из мосинской винтовки. Но у Шведа была бронь. Ее давали работникам на оборонных заводах, но Толик не работал на оборону. Он был инвалид и белобилетник и занимался тем, что «держал» два кинотеатра: «Смену» и «Москву».

Каждый день после уроков Швед скликал нас, пацанов поменьше, и мы шли занимать очередь в кассу предварительной продажи билетов.

Детям до шестнадцати после четырех было запрещено посещать кинотеатры, но мы отвечали кассирам, что берем билеты для мамы или тети. Впрочем, кассирши наверняка были замешаны в бизнесе Шведа, поэтому мы свободно покупали то, что заказывал Толик. Билеты мы передавали ему, а дальше в дело вступали ребята постарше.

Итак, люди приходили к кинотеатру и видели надпись: «Все билеты проданы».

А как хочется посмотреть английский фильм «Джордж из Динки-джаза», или «Серенаду солнечной долины», или наш любимый фильм «Жди меня».

И тут как тут молодые люди, которые продают вам билеты в пять раз дороже.

Но чего не сделаешь ради любимого искусства.

На следующий день Швед собирал нас, младшеньких, и вручал каждому по билету в кино и по тридцатнику на двоих.

Мы мчались на угол, где плотная дама в валенках и теплом ватнике резала нам пополам пачку мороженого из суфле «Мишка на Севере».

Билеты Швед обычно давал на вечерние сеансы, когда крутили заграничные кинофильмы. Влияние Шведа распространялось и на строгих билетерш, и нас пускали даже вечером.

Наибольшее разочарование постигло меня, когда Швед презентовал мне билет на американский фильм «Три мушкетера». Это была моя любимая книга, и, когда я увидел на экране поваров, совершающих подвиги вместо любимых мною мушкетеров, огорчение мое оказалось ни с чем не сравнимым.

Пожалуй, никогда в жизни я не испытывал такого горького чувства досады.

Заштопанный экран кинотеатра «Смена» стал для нас, молодых людей сороковых – пятидесятых годов, окном в неизвестное.

Даже глупая комедия «Джордж из Динки-джаза» показывала нам другую, неведомую жизнь и смешную, совершенно нестрашную войну.

А вот «Серенада солнечной долины» стала радостной встречей с совершенно неведомым миром музыки. Мелодии Глена Миллера навсегда вошли в нашу жизнь.

Правда, вот что удивило меня в этом фильме. Я помнил бомбежки сорок первого, голодную зиму, немцев под самой Москвой. Мы, привыкшие к тому, что в подъездах горят синие лампочки, а свет вполнакала – великое счастье, а повидло, полученное по сахарным талонам, – необыкновенная удача, были изумлены, увидев военную Америку с хорошим джазом, ресторанами, веселыми и элегантными людьми, озабоченными тем, кого бы быстрее затащить в постель.

Но потом мне объяснили, что все это туфта и капиталистическая пропаганда, а на самом деле у них линчуют негров. И люди гибнут в тисках безработицы.

Конечно, я поверил этому. Но, повзрослев, понял, что американцы сняли прелестную сказку, так необходимую людям.

Грянул сорок пятый год, победный и прекрасный, и появились в нашем прокате новые фильмы. Перед титрами шла надпись: «Этот фильм взят в качестве трофея в Великой Отечественной войне».

* * *

Первым фильмом из этой «колоды», явившимся на наш притягательный экран, стала история любви звезды варьете и скромного инженера.

На экранах СССР блеснула красавица Марика Рокк.

Забыть не могу, какой был ажиотаж. Впервые в нашем кинозале появилась сексуальная красотка. Московские мужики сошли с ума, а дамы тщательно искали недостатки в ее внешности и туалетах.

По школам Москвы умельцы продавали переснятые с экрана фотографии полуобнаженной звезды.

Однажды ко мне подошел мой товарищ по школе Сева и сказал:

– А ты знаешь, что Марика Рокк появляется на экране совсем голая? Но это показывают только на послед нем сеансе.

Последний сеанс начинался в двадцать три часа. Мы бросились к благодетелю Шведу. Он выслушал нас, хитро ухмыльнулся и принял следующее решение:

– Провести вас на последний сеанс я не смогу, но вот на шесть устрою, а вы спрячьтесь. Сумеете затыриться как следует, увидите свою голую бабу. Не сумеете – под зад коленом.

Где мы только не прятались: и за ящиками буфета, и в кабинке мужского туалета, и за пыльной бархатной портьерой. В зал мы не вошли – вползли.

Снова отсмотрели знакомый фильм, но голой героини так и не заметили. С некоторым ужасом возвращались домой. Время было полпервого ночи, и кара за это нас ждала соответствующая.

Много позже я узнал, почему выпустили на экраны фильм, так не похожий на нашу кинопродукцию. Бессмертные полотна «Клятва», «Сталинградская битва», «Мичурин» не давали сборов, а деньги были очень нужны, их дала нам австрийская актриса.

Но даже секс-бомба тех дней не могла сотворить экономического чуда, тем более что товарищи идеологи во главе с незабываемым Ждановым начали благородную борьбу за нравственность.

Из отечественных фильмов стали вырезать сцены с поцелуями, причем резали беспощадно. Я очень хорошо помню фильм «Это было в Донбассе», остросюжетную ленту о комсомольцах-подпольщиках. Роль активной комсомолки-разведчицы играла Татьяна Окуневская.

По замыслу автора сценария Бориса Горбатова, она трижды встречается со своим любимым в разных трагических обстоятельствах. И столько же раз целуется. Причем делает это весьма продолжительное время.

Сидящие в зале пацаны начинали громко считать:

– Раз! Два! Три!

И вот однажды, когда мы приготовились начать отсчет, никакого поцелуя на экране не состоялось. Герои просто приблизились, а потом разошлись, как истинные друзья-комсомольцы.

Поцелуйную порнографию уничтожали беспощадно. Даже в трилогии о Максиме герои бросаются друг к другу, а потом как-то странно отскакивают, словно вместо любимой девушки герой увидел старуху смерть.

Мы, мальчишки, знавшие наши советские фильмы практически наизусть, сразу замечали отсутствие поцелуев на экране. Целовать можно было только убитого врагами красного бойца, да и то после соответственной речи комиссара. Как в фильме «Пархоменко».

Но зрители замечали это. Замечали и огорчались: почему в любимых комедийных мелодрамах «Горячие денечки», «Сердца четырех», «Близнецы» напрочь исчезли лирические сцены. Огорчались и все реже ходили в кино.

А кинопрокат – огромные деньги. И они, как никогда, были нужны государству.

В самом конце войны совершенно штатского человека, причем возраста давно не призывного, «приглашали» в соответствующие инстанции и, присвоив высокое воинское звание, приказывали послужить отечеству. Почему-то всем новоявленным новобранцам присваивали звание подполковника.

Люди эти были самых мирных профессий: искусствоведы, историки, литературоведы, музыканты, кинематографисты. Чем они занимались в поверженной в прах Германии, мне рассказал замечательный киносценарист Борис Агапов. Он также был вызван в инстанции, натянул китель с подполковничьими погонами и поехал в Германию добывать кинофильмы.

С группой веселых кинематографистов и переводчиком-синхронистом они отсматривали громадное количество немецких фильмов. Самых разных. И отбирали среди них наиболее подходящие.

А однажды на студии «УФА» наши киноследопыты обнаружили весьма секретный объект. Особое хранилище, где были складированы сотни американских и французских фильмов.

Оказывается, немецкие вожди, так же как и наши, любили на досуге поглядеть иностранную клубничку. Так, во время бомбежек Гитлер смотрел в своем бомбоубежище «Серенаду солнечной долины».

В зале присутствовали только приближенные. Что позволено Юпитеру, не позволено быку.

Но вернемся к нашим киноследопытам. Они честно отсматривали фильмы целых полгода и набрали приличный запас завлекательных лент.

Я очень хорошо помню, как зимой на афише кинотеатра «Москва» появилась рисованная афиша с таинственной красавицей, мужчинами во фраках, сжимающими в руках пистолеты. И подпись: «Индийская гробница» – 1-я серия».

В Москве начался немыслимый ажиотаж. Очередь за билетами занимали с ночи. В городе творилось нечто невообразимое. О фильме спорили на коммунальных кухнях, обсуждали его в учреждениях и институтах.

Актриса, игравшая героиню этой бессмертной ленты, была безымянной. Женщина красоты необыкновенной. Она дважды появлялась на наших экранах. В боевике «Индийская гробница» и прелестном фильме «Артисты цирка».

Оговорюсь сразу, ни фамилии исполнителей главных ролей, ни сценаристов, ни режиссеров зритель узнать не мог, так как титры были напрочь отрезаны.

Боевик «Индийская гробница» был выстроен как яркая антианглийская история. Дело происходило в Индии, Германии и снова в Индии. На фоне колониально-политической борьбы авторы необычайно умело рассказали историю трагической любви танцовщицы Зиты и немецкого инженера.

В фильме было все: перестрелки, драки, дворец магараджи, необычайно красивые банкеты и даже бассейны с крокодилами.

Героиня фильма была настолько хороша, что московские завистливые дамы, глядя на стройную, тонкую фигуру, говорили, что эту роль играет мужчина-танцовщик, и даже называли его фамилию. Но никто не обращал внимания на их злословие.

Танцовщица Зита вытеснила из сферы всеобщего внимания даже прелестную Марику Рокк. Фотографии ее висели в каждой будке чистильщиков сапог и сапожников-частников. Они на несколько лет заменили изображение самой Любови Орловой.

Значительно более серьезной была шведская актриса Зара Ляндер, снимавшаяся в немецких фильмах в тридцатых – сороковых годах.

Я очень хорошо помню военную мелодраму «Восстание в пустыне», тоже антибританскую, в которой неведомые арабские племена сражались против гордого Альбиона.

Мы любили это кино. Самое смешное, что именно через заштопанный экран нашего старого кинотеатра мы видели других людей и другие взаимоотношения. Наш кинематограф рассказывал нам о солдатах-героях, о колхозниках и шахтерах, перевыполняющих план, и я был привязан к этим людям. Только чем старше мы становились, чем больше видели, тем острее начинали понимать, что нам показывают сказки, но только иные, чем выпекала «фабрика грез» – Голливуд.

В основе наших сказок лежал незабвенный принцип социалистического реализма. А нам хотелось необычайных приключений, романов с красивыми женщинами, перестрелок и наказания подлецов.

А потом появился фильм, о котором можно было говорить серьезно. Его, конечно, также взяли «в плен» в качестве трофея наши красноармейцы. У нас в прокате он назывался «Судьба солдата в Америке».

Главного героя играл великолепный Джеймс Кегни. Его герой, гангстер Эдди, нес в себе необыкновенный заряд обаяния.

В фильме у него был коронный удар. Короткий апперкот, практически без замаха, которым он укладывал любого своего врага.

Сколько времени в тренировочном зале мы пытались отработать похожий удар. А он так и не получался. Видимо, это была еще одна голливудская сказка, в чем я убедился на собственном опыте, когда в «Коктейль-холле» решил разобраться с одним парнишкой. Коронного удара, как у киногероя, не вышло, за что и получил довольно ощутимо в ухо.

Не судьба нам, видимо, было драться так же красиво, как делал это нью-йоркский гангстер.

Прошло много лет, и я начал работать в кино, испытав на себе, что такое реальные будни волшебного мира. За эти годы светлый экран показал мне множество судеб и поведал целый калейдоскоп историй.

Теперь, как киносценарист, я вообще перестал верить в киносказки, но почему-то под Новый год мне мучительно хочется получить десять билетов в мой старый кинотеатр «Смена» и так же, как много лет назад, верить, переживать, и любить, и ненавидеть.

«Но этого не может быть, потому что не может быть никогда». А жаль.

Засчитывается по последнему

Возвращаясь домой, я иногда видел этого странного человека, стремительно бежавшего по улице Москвина ко входу в мастерские Большого театра, расположившиеся напротив моего дома.

Длинное развевающееся по ветру пальто, волосы до плеч – он был похож на вырезанного из фанеры композитора Рубинштейна, стоявшего в витрине музыкального магазина на улице Пикк в Таллине.

Мне рассказывали, что когда-то он считался прекрасным музыкантом, но после болезни оставил свои занятия и работал ночным сторожем в мастерских. Видимо, он действительно любил музыку, иногда из-за забора доносились звуки рояля. Плыла над уснувшей улицей «Фантазия-экспромт» Шопена.

А иногда он играл на духовых. Звук трубы, пронзительный и требовательный, врывался в мою комнату, разрывал сон, и я вскакивал, спросонья ища гимнастерку и ремень на стуле рядом с кроватью и нащупывая босыми ногами сапоги.

Потом я просыпался и видел свою комнату. В свете уличного фонаря переливались корешки книг на стеллаже, а Антон Павлович Чехов добродушно глядел на меня со стены, словно говоря: «Ну, чего всполошился, ложись и спи».

«…Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Вооруженных сил, принимая военную присягу, торжественно клянусь…»

Над плацем солнце, ветер шевелит тяжелое знамя.

Я клянусь перед строем своих товарищей, перед этим боевым знаменем, перед огромной страной, лежащей за забором военного городка.

Прочитав текст, я поворачиваюсь кругом, прижимая автомат к груди, расписываюсь в огромной красной книге, строевым шагом подхожу к знамени, опускаюсь на колено и целую его тяжелый шелк.

Присягу я принимаю второй раз, два месяца назад я проделал все это на Суворовском проспекте в Ленинграде. Через пять дней меня вызвали в строевую часть, где ознакомили с приказом о моем отчислении из училища.

– Меня в какой округ, товарищ подполковник? – спросил я.

– Да в том-то и дело, сынок, что в Москву, в распоряжение райвоенкомата, – сочувственно сказал круглый лысый подполковник с погонами административной службы. – Ты, как приедешь в Москву, в армию просись, в училище тебе пока хода нет. Сам знаешь, что у тебя с отцом.

Я получаю запечатанный пакет с документами, прощаюсь с подполковником и иду в финчасть получать проездной литер.

В Москве мы с дядькой идем к его другу военкому. Он смотрит документы и говорит:

– Все наборы прошли, пиши заявление о добровольном вступлении в армию. Попадешь в часть, а оттуда мы тебя отправим в училище, только не слишком престижное.

Итак, я повторно принес присягу, и за торжественным обедом по нашим столам пробежал слушок, что через два дня будет марш-бросок на пятьдесят километров. Кто пройдет – останется в училище, а остальных спишут в Советскую армию.

Конечно, мы волнуемся. Конечно, расспрашиваем ребят-сержантов из старшей роты, как нам быть.

Над нами никто не смеется, и ребята дают дельные советы, показывают, как лучше наматывать портянки, как крепить поудобнее целую кучу мешков и подсумков, чтобы они не мешали во время броска.

– Главное, – говорит сержант Головин, – во время движения думайте о чем-нибудь приятном. О фильме, который недавно видели, о доме, о девушке. И не бойтесь ни чего. Помните, товарищи вам помогут.

И вот наступило утро марш-броска. Целый вечер старшины укладывали нам в вещмешок и подсумки мешочки с землей, чтобы мы несли положенные бойцу сорок килограммов груза.

Наш взвод ведет сержант Головин, это его первая командирская практика.

– Попрыгаем, – командует он. Мы прыгаем, чувствуя, как стучат по спине и бокам вещмешок, фляжки, подсумки с дисками для ППШ.

Сержант обходит строй и приказывает затянуть или ослабить ремешки, короче, как опытный конюх, подгоняющий сбрую на конях.

Суетятся посредники с белыми лентами на рукаве. Ротный обходит строй.

– Становись! Рота, равняйсь! Рота, смирно! Шагом марш!

Мы шагаем к воротам, именно отсюда начинается старт.

Ровно через семь месяцев меня вызывает зам по боевой подготовке:

– Завтра марш-бросок для молодых, поведете второй взвод, это будет засчитано за командирскую практику, а то слишком много времени проводите на соревнованиях. И помните, сержант, результат, как всегда, засчитывается по последнему.

Утром иду на физзарядку, знакомлюсь со своим взводом. Упражнения делают нормально. Они тоже с любопытством разглядывают меня.

После занятий напоминаю им, что к финишу – воротам мы должны прийти монолитной группой, наш результат будет засчитан по последнему.

Час вожусь с парнем двухметрового роста, маменькиным сынком, учу его самому простейшему навыку – наматывать портянки.

Уходя, говорю:

– Попрошу всех побриться. Потом поймете почему.

…Прошлой осенью старшина роты обслуживания Сашка Колосов, москвич с Пушкинской улицы, дал мне гимнастерку с погонами старшего сержанта и нечто похожее на увольнительную, и я пошел в самоволку на танцы.

Тайный ход в заборе у нас был, и я очутился на воле в тихий калининградский вечер. Патрулей, на мое счастье, не оказалось, и я беспрепятственно достиг танцплощадки.

Вот здесь-то и был настоящий праздник жизни. Сборный оркестр жарил «Розамунду», под которую лихо плясали солдаты, курсанты-артиллеристы, ребята из училища береговой обороны, матросы и несколько офицеров. С женщинами в городе дефицита не было, потому как тогдашний «всесоюзный староста» Михаил Иванович Калинин в добровольно-принудительном порядке заселил город девицами из всех регионов страны.

Я присмотрел вполне симпатичную барышню, подошел к ней и пригласил на танец. Она несколько презрительно взглянула на мои погоны с широкими лычками, но все же милостиво кивнула.

С ней мы поплавали в «Брызгах шампанского», затем попрыгали в фокстроте «Рио-Рита». Потом ее у меня увел какой-то орел-балтиец, и вновь она попала в мои объятия только в последнем танго «Караван».

Когда музыка замолкла, я, как и подобает военному кавалеру, лихо предложил своей партнерше проводить ее. Она опять презрительным взглядом окинула лычки, выцветшую гимнастерку и, расставляя все по своим местам, ответила:

– Ишь скорый какой, вы – всего сержант, а я педучи лище закончила.

Социальная грань была проведена предельно точно, и непробиваемая стена вознеслась между нами. Я собрался уже отвалить в расположение, как меня окружили мои кореша из училища береговой обороны.

– Пошли с нами, здесь клубарь рядом, там сейчас кино фильм «Весна» начинается, и у нас лишний билет есть.

Их была целая компания, с лукавыми милыми девушками. И мы пошли в клубарь, и я раз пятый смотрел «Весну». Видел до боли знакомые улицы, прекрасных женщин, танцующих в варьете, следил за волшебной магией кино.

И был я не в калининградском клубе, а в том доме, на съемочной площадке рядом с красивыми женщинами и хорошо одетыми мужчинами.

Потом мы провожали девочек. И это было необходимо, так как практически никакого города Калининграда пока не было. Был лежащий в развалинах Кенигсберг. А развалины – место опасное, особенно ночью.

Потом я быстро помчался в часть. Рассвет уже вовсю пробивался в город, но я все же успел пролезть в дыру, переодеться у Сашки и без приключений добраться до расположения.

Мой кореш, дежурный по роте Витя Рогов, сказал:

– Ну ты и дал, до подъема час. Ты койку не разбирай, если что, я скажу, что ты на тренировку ушел. Иди в кап терку спать.

Я проспал физзарядку, утренний осмотр, завтрак.

Разбудил меня Витька только перед построением.

Я сполоснул в туалете заспанную рожу и встал в строй.

Наш взвод отправлялся на учебное поле работать с грозным оружием СПГ (станковый противотанковый гранатомет). Эта труба весила более сорока килограммов, и на стрельбище ее обычно носили вдвоем.

Обучал нас капитан Тимофеев, тонкий в талии, подтянутый офицер.

Он прошелся вдоль строя, внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал.

Когда мы вышли из расположения, он остановил взвод, приказал мне выйти из строя и скомандовал:

– Газы! Я послушно напялил противогаз.

– Возьмите СПГ. Я приспособил его на плече. Взвод двинулся к учебному полю.

– Бегом марш! – скомандовал Тимофеев мне, и мы с ним побежали.

Добежать километр, даже в противогазе с гранатометом, для меня не было проблемой. У огневой я снял проклятую установку с отбитого левого плеча.

– Отбой газы, – спокойно скомандовал Тимофеев. Я с наслаждением стянул резину противогаза, ветерок коснулся моего лица, и мне показалось, что в него впилась целая армия комаров. Щетина, пот и резина сделали свое дело.

Я чесался все четыре часа занятий.

По возвращении в расположение Тимофеев усмехнулся и спросил:

– Поняли, почему я приказал вам бежать в противогазе?

Я все понял, и с тех пор ни один человек, ни при каких обстоятельствах не видел меня небритым.

Эту поучительную историю я поведал своим будущим бойцам, потому что завтра им придется бежать в противогазах.

Утром иду в роту и получаю от старшины снаряжение с положенными мне мешочками. Правда, вместо автомата мне выдают пистолет ТТ в потертой кобуре.

Я спускаюсь вниз, на каменных ступенях звенят новые подковки сапог. Величайшее изобретение сухопутных войск. Если бы не они, я, при той службе, сносил бы ноги до задницы.

Проверяю снаряжение у своего взвода. Все хорошо, но пулемет РП-46 получен только вчера и практически не пристрелян. Но на хитрую…

У нас тоже кое-что есть. Я прихватил «чудо техники» – приборчик проверки правильной наводки, артоскоп. Так что посмотрим.

Наконец раздается долгожданная команда и рота начинает движение.

Вот он – старт и финиш, зеленые, со звездой, ворота расположения.

Первые пять километров быстрым шагом, почти бегом. Человеческий организм должен приспособиться. Мои идут ровно и легко. Смотрю на часы:

– Через двадцать минут переходим на бег. Двигайтесь спокойно, но как только я подниму руку – рывок из всех сил, мы должны первыми попасть к хорошему броду.

Наконец наступило время, побежали. Беги и вспоминай что-нибудь приятное.

Солнце. Топот солдатских сапог. Пыль. Тяжелое дыхание двухсот человек.

Вот и разбитая молнией сосна.

Я поднимаю руку и резко бросаю ее вниз.

Мой взвод делает рывок, и мы первые на берегу реки.

Реку эту я знаю, как улицу Горького, я форсировал ее столько раз, что, если бы за это давали медали, мне бы их некуда было вешать.

Вхожу в воду, вот она, единственная каменистая полоска на дне, а вокруг ил. И мой взвод, подняв оружие и боезапасы над головой, легко форсировал водную преграду.

Только мы успели сосредоточиться на берегу, как начали рваться взрывпакеты, а это значит – атака с ходу на крутой склон. Правда, солдатские сапоги за много лет протоптали на нем вполне удобные тропинки.

Мы лихо берем склон, и начинается штурмовая полоса. Матерясь, ползем под проволокой, бьемся о палки лабиринта, перепрыгиваем через траншеи, бежим по бревну.

Впереди стена дома с четырьмя окнами. Там засел враг.

– Гранатами «огонь»! – командую я. И сорок гранат, практически все, влетают в окна. Я первый подбегаю к стене, рывком подтягиваюсь, встаю на бревне первого окна, помогая своим. Но бойцы работают хорошо, почти весь взвод наверху.

И тут появляется до слез знакомая кукла-противник. Ее надо ударить ножом, а потом по гладкому бревну спуститься в ров с водой.

Я пропускаю ребят, они азартно тыкают противника ножом. Что поделаешь, военные учения – игра для взрослых мальчиков.

Я последний. Мне жаль эту знакомую, набитую соломой куклу, да и видимся мы в последний раз. Я по-дружески похлопываю ее по животу. Мол, прощай «альтер камрад», и без всякого бревна прыгаю в ров.

Подготовка, она и есть подготовка.

Мы удачно преодолеваем последнюю преграду, сосредоточиваемся, и я вижу спешащего к нам посредника.

– Всем вытереть лицо насухо, – командую я. И точно. Противным голосом майор с белой повязкой командует:

– Газы!

Натягиваем противогазы и бежим. Это самый поганый отрезок, и я гляжу на ребят, некоторые начинают отставать.

Беру у одного автомат, толкаю в спину.

– Вперед! Вперед! Вперед! – мычу сквозь едкую резину. Бежим. Не могу понять, отчего такой мокрый, от воды или от пота.

Время словно остановилось. Сквозь круглые стекла вижу дорогу и еще одного посредника.

Он поднимает руку и выпускает дымовую ракету. Орет:

– Взвод, атомный взрыв справа!

Бросаемся на землю, ногами к взрыву, руками закрываем головы.

В такой позиции атомная бомба нам не страшна.

За нашими спинами раздается взрыв и даже черное грибовидное облако появляется.

Видать, взорвали пару бочек солярки.

Хорошо помню этот день. Ликующая осень над военным городком, грохот сапог на плацу, скрип десантных тренажеров.

На середине занятия по ПДП были прерваны, и нас повели в учебный класс, который с утра оборудовали неведомыми плакатами и диаграммами.

У входа мы расписывались в амбарной книге и получали на руки маленькую брошюру, отпечатанную на рыхлой желтоватой бумаге: «Памятка солдату по противоатомной защите».

Из этой памятки и велеречивого рассказа подполковника с неведомыми эмблемами на погонах мы твердо уяснили, что советскому воину атомный взрыв практически не страшен.

Надо только умело надевать противогаз, пользоваться химкостюмом, носить специальную накидку. Но главное, что надо отработать до автоматизма, – умение ложиться к атомному взрыву ногами.

Когда занятия окончились, я попросил разрешения обратиться к подполковнику и спросил:

– А почему же так много жертв и разрушений, товарищ подполковник, в Хиросиме и Нагасаки?

– Ты в Японии был?

– Никак нет.

– Это отсталая страна, там почти все дома из бамбука. Понял? А что до жертв, так тогда люди не знали, как надо ложиться в случае взрыва.

Я вышел сраженный незыблемой военной логикой.

Наконец прозвучал отбой атомного нападения, но мы еще километра два бежали, выходя из зоны поражения.

– Отбой! Снять противогазы.

На перекрестке дорог нас ожидает посредник, офицер-химик. Он проверяет, не вынули ли мы клапана из противогазов, чтобы легче дышать.

У нас все в порядке, и он с явным неудовольствием черкает что-то в своей книжечке.

Опять двигаемся бодрым шагом. Я подхожу к наводчику и цепляю артоскоп рядом с прицелом.

– Зачем это, товарищ сержант?

– Сейчас поймешь. Вот оно, стрельбище, на котором мы уничтожали и днем и ночью несметное количество предполагаемого противника. Ждем команды.

– Противник справа, – заливисто командует посредник. – К бою!

Мы прыгаем в заранее приготовленный окоп. Беру РП, откидываю сошники, закрепляю на бруствере. Поднимаю крышку приемника.

– Ленту!

Второй номер подает ленту, утапливаю патрон, закрываю крышку, передергиваю затвор.

Внезапно на поле возникают ростовые мишени.

Совсем неглупый человек придумал мишени – ростовые, поясные, с плечами и головой.

Они появлялись перед нами в зыбком мареве рассвета, в солнечный день, в наступающем полумраке ночи.

Они стояли и передвигались. И мы били по ним из всех видов оружия.

А когда настал тот самый день, то мы не видели людей, а только их силуэты, ростовые, поясные, по плечи…

И били по ним так же точно, как на стрельбище.

Но это я понял значительно позже.

Посредник далеко, на правом фланге. У меня три короткие очереди по три патрона в каждой. Ловлю в прорезь первую мишень.

Та-та-та.

Мишень разворачивается.

Вторая.

Третья.

– Посредник, – шепчет второй номер.

– К пулемету, – командую наводчику, а сам прижимаюсь глазом к артоскопу.

– Зачем артоскоп? – строго спрашивает майор.

– Пулемет новый, получили два дня назад, проверяю работу наводчика, товарищ майор.

– Молодец.

Он что-то записывает в книжку. Мы отстрелялись. Проверили наличие патронов. Все в порядке.

– Становись! Бегом, марш! Я не говорю ребятам, что осталось не больше десяти километров, чтобы не расслаблялись.

Мы бежим, идем быстрым шагом, снова бежим. Вот он, самый последний километр.

– Взвод, бегом! Они бегут из последних сил, тяжело дышат, но все равно сбиваются в кучу. Строй скомкан. Теперь не до него. Главное – результат.

Вот они, ворота.

Мы вбегаем в них кучно, плечом к плечу.

Чуть поодаль нас ждет начальство.

– Взвод! – командую я. – Подравняйсь!

Из кучи людей возникает подобие строя. Я иду докладывать заму по боевой подготовке.

– Молодец, – говорит он, – до отбоя свободен.

Я поднимаюсь к себе в роту. Дежурный принимает у меня оружие.

– Ну и грязный же ты.

Отправляюсь в роту обслуживания к Сашке. Его дневальный отпирает мне душ. Я тру обмундирование намыленной щеткой. Течет грязная вода. Я продолжаю полоскать и снова тереть щеткой форму, пока она не становится чистой.

Потом чищу сапоги и моюсь сам. Усталость берет свое, и на лавочке под теплыми струями я засыпаю.

И сон мой, звенящий и зыбкий, как вода, льющаяся на меня, переносит меня в Гагры, на набережную. Я иду с Мариной, солнце, магнолии, а в огромном репродукторе женский голос поет:

О море в Гаграх,

А пальмы в Гаграх…

И музыка все громче и громче. Я открываю глаза. Передо мной сидит Сашка, а рядом радиола поет модную в те времена песню.

Через два дня Сашка демобилизуется. Дома его ждет мать, вагоновожатая в трамвайном парке, и две сестрички. Их надо ставить на ноги. А без мужской руки дом сирота.

Мы ужинаем с ним. Форма моя высохла. Одеваюсь, иду в роту.

От здания штаба мне навстречу идет трубач, который должен трубить отбой.

На рассвете он сыграет «подъем», и начнется новый день апреля 1953 года.

Я больше не встречал длинноволосого музыканта, потому что уехал с улицы Москвина. Живу я сейчас совсем в другом месте, и из окна виден скучный холодный двор.

Но иногда ночью я просыпаюсь и смотрю в окно, и исчезают машины, чахлые деревья, металлическая ограда. И снова передо мной квадрат плаца. И горнист выходит на середину. Вот сейчас он споет «подъем», и я перенесусь из этой глупой и суетной обыденности обратно в армейскую молодость, потому что прошли годы и я понял, что по-настоящему счастлив был только там и все лучшее, что у меня есть, мне дала армия.

Я жду и смотрю во двор.

Ночь кончается, а горнист не приходит.

Смертельный раунд

Память – книга с вырванными страницами…

Когда начинаешь листать ее, то не можешь восстановить течение некоторых событий, лица людей, которых встречал, поступки и разговоры. Как ни странно, ярко и подробно помнятся только горькие страницы.

Но вместе с ними я до мельчайших деталей восстанавливаю две главы из этой книги – военное детство и армейскую службу.

Помню, как сегодня, пот марш-бросков, преодоленный страх парашютных прыжков, пороховой запах стрельбищ.

Военное детство сделало нас, пацанов, взрослыми. Много чего насмотрелись мы за эти годы. Научились давать отпор, несмотря на разницу сил. Научились пересиливать боль. Научились командно драться с тишинской шпаной. Научились не бояться ни ножей, ни кастетов, а если подпирало – пускать в ход самодельные клинки.

Все драки начинались у входа в кинотеатр «Смена» и заканчивались в ближайшей подворотне. Кино и книги были нашей отдушиной, нашей единственной радостью. Конечно, мы любили фильмы про войну. Радостно орали, когда на экране наши подтянутые пехотинцы мощным штыковым ударом опрокидывали немцев. Но было еще два культовых фильма, которые мы могли смотреть бесконечно: «Вратарь» и «Боксеры». Последний был совсем новым, его сняли на Одесской киностудии перед самой войной.

Десятки раз мы болели за наших чемпионов, которых играли артисты Доронин и Сагал, но больше всех нам нравился их противник – буржуазный чемпион Шарль Лампье, которого играл Константин Градополов.

Тогда было два легендарных человека – Константин Градополов и его ученик, абсолютный чемпион СССР по боксу Николай Королев.

Если бы все истории, которые о них рассказывали пацаны в вечерних затемненных подъездах, можно было бы собрать и записать, то получилась бы потрясающая книга дворового эпического фольклора.

Я хорошо помню анекдот, пользовавшийся успехом в нашем дворе. Он был созвучен той криминальной эпохе.

«Приходит в ресторан Николай Королев, снимает кожаное пальто, отдает швейцару. А тот ему говорит:

– Николай Федорович, пальто хорошее, его украсть могут.

Королев пишет записку и вешает ее на пальто: «Попробуй укради. Чемпион по боксу Королев».

Поел наш герой, приходит в раздевалку, а пальто нет, зато висит другая записка: «Попробуй догони. Чемпион по бегу Знаменский».

Конечно, анекдот наивный и не очень смешной для нас нынешних. Но главное в другом. Стать героем анекдота мог только весьма знаменитый и прославленный человек.

Но вернемся в далекий сорок четвертый. Были весенние каникулы, ко мне прибежал мой дружок Игорь и сообщил сногсшибательную новость: в клубе имени Зуева в пять часов показывают фильм «Боксеры». Это уже было руководством к действию, но главное заключалось в том, что после кино будет выступать сам Градополов.

В клубе у нас все было схвачено. Контролером работала моя двоюродная тетка Аня. Вполне естественно, что мы попали на это мероприятие.

После фильма мы так волновались, что толком не поняли, что говорит подтянутый сухощавый блондин на сцене. Но окончание его рассказа запомнили. Градополов сказал, что родине нужны смелые и сильные люди.

Мы догнали Константина Васильевича на улице. Он посмотрел на нас и все сразу понял.

– Хотите стать боксерами?

– Да, – пролепетали мы.

– Отлично, ребята, приходите завтра в спортивный зал «Крылья Советов» в три часа; известный спортивный педагог Иван Степанович Богаев создает детскую боксерскую секцию. Придете и скажете, что вы от меня. А я сегодня же позвоню Ивану Степановичу.

Каково же было наше изумление, когда Богаев, встретив нас, сказал:

– Мне о вас говорил Константин Васильевич, давайте знакомиться, заполняйте карточку и идите на медкомиссию.

В сорок четвертом году, когда война была еще в самом разгаре и до победы оставался целый год, люди, занимавшиеся детской преступностью, разработали целую программу, как вырвать пацанов с улицы и приблатненных дворов. Основой должна была стать физическая подготовка. По всей стране начали работать детские и юношеские секции футбола, волейбола, бокса, легкой атлетики.

А в конце ноября сорок четвертого Богаев сказал нам:

– Ребята, я достал десять пропусков в цирк. Там будут драться за звание абсолютного чемпиона СССР Николай Королев и Евгений Огуренков.

И вот 2 декабря – день этот я запомнил на всю жизнь – мы стали зрителями настоящего боксерского поединка.

Победил Николай Королев, в третий раз он стал чемпионом СССР.

Богаев провел меня и еще троих ребят за кулисы к спортивной раздевалке.

Мы стояли и с трепетом ждали. Наконец появился плотный лысый человек с веселыми глазами. Он был в зеленой гимнастерке с лейтенантскими погонами. На ней рубином переливался орден Красного Знамени и висели две медали. Серебряная партизанская и желтая «За оборону Москвы».

– Твои пацаны? – спросил он Богаева.

– Мои.

– Скоро станете чемпионами, – подмигнул он нам, – я в вас верю.

Чудовищная пропасть, глубиной в целую жизнь, разделяла нас, взволнованных пацанов в штопаных лыжных костюмчиках, и многократного чемпиона, героя войны лейтенанта Королева.

Но проходит время, и пропасть эта становится все меньше и меньше. Мне было тридцать, а Николаю сорок шесть, когда мы по-настоящему подружились. Я жил на улице Москвина, а он совсем рядом, в Дмитровском переулке в коммуналке. Комната его напоминала пенал, вдоль стены которого шла полка, уставленная спортивными наградами.

Туда Коля приехал после развода с женой. Я никак не мог понять, почему наши власти не могли обеспечить нормальной квартирой «короля советского бокса», так звали моего друга.

Об этом я узнал позже.

Однажды Коля пришел ко мне и сказал:

– Слушай, издательство «Советская Россия» попросило меня написать книгу, давай ее сделаем вместе.

Мы начали работать. И тогда я узнал много интересных подробностей из биографии моего друга.

В конце сорок пятого Николай Королев попадает в Германию. В официальной командировке значилось, что он приехал организовывать спортивную работу в частях наших оккупационных войск. Но подлинная причина была иная. С группой офицеров разведки его командировал туда генерал Павел Судоплатов.

Задание было нелегким. Они должны были опознать и задержать, а в крайнем случае уничтожить наших боксеров, работавших преподавателями в диверсионных школах абвера.

Особенно МГБ интересовал бывший чемпион СССР в среднем весе по имени Олег. Фамилию я не называю специально, чтобы не травмировать близких этого человека.

Еще до войны Олег стал чемпионом СССР в среднем весе. Как мне говорили компетентные люди из контрразведки, абвер завербовал его в одном из редких в те времена спортивных турне наших боксеров за кордон. Взяли его не на деньгах и не на компре, не на страхе, а на обычном тщеславии, пообещав сделать чемпионом Европы среди профессионалов.

Не знаю, какие задания абвера выполнял Олег, но один из его знакомых боксеров говорил мне, что после той поездки Олег почему-то начал выходить на пробежку с огромной овчаркой.

Так он бегал и дрался, а тут началась война. Надел гимнастерку с лейтенантскими петлицами и ночью ушел за линию фронта.

Всплыл он в 1942 году в Одессе. Что творилось в городе дюка Ришелье в те годы, рассказал мне старейший работник Одесской киностудии.

– Вы хотите знать за Одессу при румынах? – спросил он. – Так это были счастливые времена второго НЭПа.

Немцы отдали Одессу румынам. Именно это спасло население города от массовых репрессий. В городе открылось немыслимое количество частных фирм, магазинов, ресторанов.

Появилось еще одно учреждение – частная школа бокса. Хозяином ее был бывший чемпион по имени Олег.

Школа работала как положено. Устраивались бои с тотализатором, платные спарринги, короче, все, как в Европе.

Одного только не знали любители зарядить денежки в тотализаторе и замазаться на любимого боксера: школа была филиалом учебно-диверсионного подразделения абвера. Готовила она не золотушных агентов, считающих воинские эшелоны на узловых станциях, а жестоких профессиональных убийц.

Сколько их ушло в наш тыл, сколько законсервировалось в нем до определенного времени, не знал никто, кроме чемпиона по имени Олег. По агентурным данным было известно, что после войны его пригрели, как и многих нацистских преступников, американцы.

Вот поэтому и послали Николая Королева в Германию, именно он должен был опознать предателя. Сразу оговорюсь, что Королев не сказал мне, чем закончилась операция. Но однажды в Софии генерал Коваленко вскользь заметил, что акция прошла результативно. А как это понимать, судите сами.

Николай с товарищами ездил по боксерским залам, по барам, где были развешаны фотографии Рокки Марчиано и Джо Луиса, приходил на боксерские встречи. Однажды они попали в спортзал, где выступал американский чемпион-тяжеловес. Он проводил показательные бои с армейскими любителями. По одному раунду. Работал шутя, вполсилы, не калеча партнеров.

Чемпион был высокий, длиннорукий, прекрасно сложенный, ну прямо рекламная картинка. Николай внимательно следил за работой американца, прикидывая, что бы он сделал на месте его противника.

Слегка поучив своих соотечественников, чемпион обратился к собравшимся с предложением стать его спарринг-партнером.

И тогда Королев встал:

– Я попробую.

– Ты что, Коля, – зашептал старший группы, – ты же без тренировки.

– Ничего, полковник, не бойся.

Американцы радостно зашумели. Такой здоровый русский парень, отличный мешок для ударов.

Королеву нашли подходящую форму и боксерки, и он вышел на ринг.

– Пусть русский друг не беспокоится, я буду работать вполсилы, – перевел слова чемпиона один из офицеров.

– Пусть работает серьезно, – ответил Николай, – а то скучно зрителям будет.

Американец пожал плечами и согласился.

Первые два раунда Королев таскал противника по рингу. Он не нападал, а только уходил от ударов. Делал это так, словно все происходит нечаянно: то оступился, то случайно плечо подставил.

Зал с интересом наблюдал за странным поединком. Американец не на шутку обозлился: вылез какой-то русский парень, малоподвижный, ничего не понимающий в защите и не дает ему провести удар.

В перерыве между вторым и третьим раундом Королев сказал своим:

– Хватит, сейчас начну.

– Давай, – обрадовались чекисты.

Гонг. Он встретил американца на середине ринга. Королев уже не прячется. Бьет. Шаг за шагом. И каждый с тяжелым ударом. Американец прижат к канатам.

Зал замер.

Королев специально открылся. Американец ударил. Королев ушел и ударил вразрез левой.

Противник опустил руки, поплыл.

Теперь правой, резко. Все. Чемпион на полу. Николай наклонился, поднял его, под грохот аплодисментов отволок в угол.

Американец очухался. Смотрит изумленно.

– Кто вы такой?

– Я чемпион СССР Николай Королев. Американец обрадовался. Он много читал о нем, даже фильм видел, снятый на Олимпиаде в Антверпене. Жаль, что не узнал, был бы осторожнее.

Попросил оставить автограф на своей двухцветной перчатке.

Видимо, этот странный бой послужил причиной появления письма, присланного позже из Америки.

Я держал его в руках. Голубоватая бумага с водяным знаком. Темно-синим цветом – название фирмы: «Спортивный клуб XX века, Нью-Йорк».

«Уважаемый господин Королев!

Слава о Ваших успехах как боксера СССР дошла до Америки. Многие американцы говорят о том, что они хотели бы, чтобы Вы продемонстрировали свои способности у нас.

В силу этого самая мощная американская организация в области бокса приглашает Вас приехать в Америку. Организация эта – «Спортивный клуб XX века», представителем которой являюсь я. Наша организация устраивает соревнования по боксу в знаменитом Медисон-сквер-гарден и на всех других больших аренах Америки.

Желательно, чтобы Вы приняли участие в соревнованиях против различных американских боксеров. Это вызовет огромный интерес, поскольку Вы являетесь первым представителем СССР, принимающим участие в соревнованиях по боксу в Америке.

Наша организация просит сообщить о том, хотите ли Вы принять это предложение. Если Вы ответите «да», то в этом случае мы проведем подготовку к Вашему приезду.

В надежде, что эта великая советско-американская антреприза состоится, мы Вас приветствуем.

Искренне Ваш Майкл Джекобс, председатель «Спортивного клуба XX века».

Но великая антреприза не состоялась. Не пришлось Королеву встретиться с Джо Луисом, а матч этот, как стало известно, планировался.

Не разрешил Сталин. Он сказал, что, в отличие от американцев, наш чемпион получил два ранения во время войны и может проиграть.

Да, он был два раза ранен. И чуть приволакивал ногу всю оставшуюся жизнь. Хотя это не помешало Королеву вновь стать чемпионом страны, выиграть международную встречу у финнов, получить ленту чемпиона РСФСР.

Но все равно война оставила свой след.

…1941 год. Стадион «Динамо». Здесь Павел Судоплатов из опытных чекистов и спортсменов-силовиков формирует специальные диверсионно-разведывательные подразделения. Позже их назовут ОМСБОН (отдельная мотострелковая бригада особого назначения НКВД).

Николая взял к себе адъютантом командир группы Митя – известный чекист Дмитрий Медведев.

Тринадцатого сентября 1941 года отряд Медведева с шестой попытки пересек линию фронта в Жуковском районе Брянской области. Потом, после двухсоткилометрового марш-броска, он выдвинулся в лесной массив между городами Людиново, Жиздра и Дятьково.

В этом треугольнике спецназовцы дрались почти пять месяцев. Они совершили пятьдесят диверсий, уничтожили несколько немецких гарнизонов.

Но недаром отряд именовался особым. Центр берег его для выполнения специальных операций.

Ночью Королева разбудил начальник разведки Саша Творогов.

– Коля, есть для тебя необычное дело.

– Всегда готов.

– Мы получили данные, что в Жиздре находится человек, который очень нужен центру. Смотри, – Творогов развернул план городка, – на этой улице в доме, отмеченном крестиком. Его надо взять живым.

– Попробую.

– Пробовать будешь обед у жены. Сказано – живым, значит, живым. Нападение на Жиздру – операция прикрытия твоей группы. Чем быстрее ты возьмешь нужного человека, тем меньше людей потеряет отряд.

Николай Королев так рассказал мне об этой операции:

– Понимаешь, у меня была своя группа. Десять ребят-боксеров. Они в основном все бойцы неплохие. Я про верил ребят в нескольких драках и в ликвидации началь ника русской полиции в Людинове. Фамилия его была Латышев, до прихода немцев он работал в пожарной охра не; когда началась война, спрятался в лесу от моби лизации. Пришли немцы, и он предложил им свои услу ги. Лично принимал участие в расстрелах наших солдат, попавших в окружение, и подпольщиков.

Операцию эту Саша Творогов с Медведевым продумали тщательно. В общем, подставили ему нашего человека, красивую бабу. Жила она в деревне рядом с Людиновом.

И вот когда Латышев в очередной раз приехал отдохнуть к своей даме, мы его и взяли. Приговор привели в исполнение на месте. Операция была не слишком сложной.

Конечно, я понимал Колю Королева: у войны свои критерии. Для выполнения этой операции группа спецназовцев миновала нашпигованный минами лес, пересекла совершенно открытое поле. Потом они скрытно вошли в деревню, несколько часов ждали в засаде. В любой момент могли напороться на немцев, которые постоянно патрулировали по дорогам и лесам. Но это все Королев называл не слишком сложным.

Продолжу рассказ Николая, как он записан в моем старом блокноте.

– Дом, в котором мы должны были захватить нужного Москве человека, был практически в самом центре городка. Нас вел разведчик из местных. Бывший сотрудник уголовного розыска, знавший все проходные дворы, все проулки в своем городке.

В назначенное время, без происшествий мы заняли позицию рядом с нужным домом.

А как только послышались взрывы гранат и ударили наши пулеметы, одним броском пересекли улицу и ворвались в дом. Охрану ликвидировали. В коридор выскочил офицер в форме СД с пистолетом в руке, но выстрелить не успел. Как на ринге, коронным крюком справа я отключил его. Потом дал ракетный сигнал о выполнении операции, и, запаковав пленного в мешок из-под картошки, не ввязываясь в обычный бой, той же дорогой вытащили груз на окраину Жиздры, а дальше на базу.

По заданию Центра в Жиздре был захвачен некий Корзухин. Но настоящая его фамилия была Львов. Вернее, князь Львов, сын знаменитого министра Временного правительства. Надо сказать, что папенька у него тоже был человеком крутым. После ареста бежал из тюрьмы и с массой авантюрных приключений удрал за границу. В Париже он возглавил «Политическое совещание» – координационный центр по борьбе с большевизмом.

Его сынок, Корзухин-Львов, стал профессиональным разведчиком службы безопасности нацистского рейха – СД. До войны он нелегально работал в СССР. В сорок первом дважды переходил линию фронта, налаживая агентурную сеть в Москве. Он знал агентов, явки, пароли. Поэтому и был нужен только живым.

В моем блокноте эта история именуется «Смертельный раунд». Надо сказать, что Николай Королев никогда не рассказывал мне подробностей этого боя. «Вынес раненого Медведева», и все.

Но от комиссара отряда, которому покойный полковник Медведев поведал подробности, я узнал многие детали.

В этом был весь «король советского бокса», человек предельно скромный, напрочь лишенный тщеславия.

Вот как все было.

В ту ночь мела пурга. Снег бешено крутился вокруг деревьев. Партизаны почти не спали. Ночь тянулась удивительно долго. Ближе к рассвету ветер утих. Стало слышно, как трещат на морозе деревья. Задымились костры. Повара начали готовить немудреный завтрак. Николай стоял у заснеженной сосны и слушал лес, который жил какой-то своей особой, мирной жизнью. Казалось, что и войны никакой нет. Просто есть тишина, синий предрассветный снег. Стук дятла и треск коры.

Взрыв гранаты был неожиданным. Он гулко раскатился по студеному лесу. И сейчас же ему ответили автоматы, зло и сердито.

– Отряд, в ружье! Тревога!

К Медведеву подбежал боец из секрета.

– Товарищ командир! Немцы! Каратели! Окружают!

– Николай! За мной! – скомандовал Медведев и по бежал, на ходу расстегивая кобуру маузера.

Увязая в снегу, они добрались до гребня оврага, залегли за толстые стволы поваленных деревьев. Лежать было неудобно, снег залеплял лицо, скрипел на зубах. Николай поудобнее устроил свой автомат, вставил в гранаты запалы.

Внезапно Дмитрий Николаевич толкнул его в бок. Николай поднял голову. Вот они!

На другой стороне оврага появились черные шинели. Впереди офицер.

Сухо щелкает маузер командира. Эсэсовец катится на дно оврага. И сразу же взметнулся снег, прошитый автоматными очередями. Рассыпавшись цепью, в рост, прижав к животу автоматы, идут фашисты. Летит снег, падают срубленные свинцом ветки.

Сзади заговорили партизанские пулеметы, автоматы, винтовки. Королев, плотно прижав приклад к щеке, ловил на мушку фигурки врагов. Странное ощущение… Все время кажется, что он стреляет мимо. Все время в прорези люди в длинных черных шинелях. Но ничего, патронов хватит…

Отряд постепенно начал отходить.

Внезапно совсем рядом с Николаем разорвалась мина. Потом целый сноп черно-красного пламени. Осколки били по деревьям, срезая кору.

Королев осторожно выглянул из-за ствола дерева. Немцы близко, человек семь ползут по снегу. И тогда он вскочил – назло пулям, осколкам, смерти бросил гранату. Прогрохотал взрыв. Но все наползают и наползают фашисты.

– Уходите, Дмитрий Николаевич, – повернулся Ни колай к командиру. – Я прикрою.

Перебежками, огрызаясь, уходили они в глубь леса. Бежали рядом – он и командир. Вдруг Медведев охнул, опустился на снег.

– Товарищ командир!

– Уходи, Коля! Вдвоем нам не выбраться. Я их задержу.

Дмитрий Николаевич вытер снег с маузера.

– Ну, что стоишь? – повернул он искаженное болью лицо. – Уходи!

Николай молча поднял командира.

– Или вместе выйдем, или уж… Автоматы стегают по деревьям, пули взметают снег.

Он бежал, проваливаясь по колено. Сердце стучало, рубашка стала мокрой, пот заливал глаза. Но он бежал. Били по ногам гранаты, спрятанные в карманах, прыгал на груди автомат. Но он бежал. Дыхание горячее и хриплое.

Вот, наконец, под ногами твердый наст. Николай прибавил скорости. Еще совсем немного. Поляна. Дзот. Рыло пулемета. Немцы.

Как же быть?

Он опустил командира на землю.

– Ну, Коля?.. Кажется, все. – Медведев сморщился от боли.

Нет, не все. Есть один выход. И это может сделать только он. Только он, потому что он – боксер.

Но ведь это чертовски опасно. Один шанс из ста. Николай встал во весь рост, поднял руки и пошел. Пошел сдаваться немцам.

– Стой, – сзади хриплый, словно чужой голос Медве дева.

Сухо щелкнул курок маузера.

«Неужели он выстрелит в спину? Тогда уж все… Тогда конец».

Николай шел медленно, все ближе и ближе к вражескому дзоту. Навстречу бежали немцы. Человек пять.

Вот они совсем рядом. Говорят что-то по-своему. Один снимает с него автомат.

Офицер улыбается, хлопает по плечу.

Николая подвели к дзоту, офицер и два солдата спустились вниз, видимо к рации. Остались двое. Они спокойны. Стоят совсем близко. Королев даже чувствовал, как от них тянет перегаром.

«Ну, пора. Вот этот ближе. Всю тяжесть тела в удар».

Раз! И сразу же еще. Раз! Двое лежат на снегу. Теперь гранату!

Тяжело ухнул взрыв. Осел бревенчатый накат. Из входа в блиндаж закурился синеватый дымок. Николай схватил упавший на снег автомат, дал две длинные очереди. Путь свободен!

– Молодец, Коля. А я было…

– Что, Дмитрий Николаевич?

– Да нет, ничего.

Через полчаса их встретили партизанские разведчики. Отряд прорвал кольцо. Ушел буквально из рук смерти. А ночью по рации был получен приказ: «Возвращаться в Москву».

Девятого мая в коммуналке, в узкой комнате Королева собрались его друзья-спецназовцы. Николай всегда приглашал меня. За рюмкой беседа становилась оживленной, и я слушал необыкновенные истории, которые вспоминали эти отважные люди.

Они были в пиджаках, увешанных орденами и медалями, только хозяин сидел во главе стола без наград. Он вообще редко надевал их. Лично я не видел этого ни разу.

Сама жизнь этого человека была легендой. Двести десять раз он выходил на ринг и двести шесть уходил с него победителем.

Он дрался в тылу врага, работал в разведке. А потом занимал скромную должность гостренера по боксу в обществе «Буревестник».

Личная жизнь у него тоже не складывалась, только за несколько лет до смерти он встретил женщину, которая стала его нежной женой и верным другом.

Я никак не мог понять, почему власть имущие так плохо относятся к нашему великому боксеру. Узнал я об этом значительно позже, в конце восьмидесятых.

В 1954 году был арестован генерал Судоплатов. Николай Королев написал в его защиту письмо Никите Хрущеву. Разве он мог знать, что его бывшего начальника арестовали по личному распоряжению первого секретаря ЦК КПСС?

Хрущев никому не прощал ничего. Не забыл он и о письме знаменитого боксера.

С тех пор Николая начали «затирать». Его перестали приглашать на официальные встречи, не выбирали в президиумы, не посылали за границу.

Но он все равно оставался легендой. Любимым спортсменом простых людей от Бреста до Сахалина.

* * *

Как сейчас, помню 6 ноября 1965 года. Балашиха. Вечер.

Я вместе с операми угрозыска стоял у отделения милиции, находясь в размышлении, куда пойти, чтобы досрочно встретить праздник.

Ко мне подошел директор клуба машиностроительного завода.

– Я знаю, что вы дружите с Николаем Королевым, не могли бы уговорить его выступить у нас?

– Подождите, – сказал я, зашел в отделение и позвонил Королеву.

Он с радостью согласился. Клуб был полон. Люди стояли в проходах. На сцену поднялся Николай Королев. Зал встал и взорвался аплодисментами. А в задних рядах начали скандировать, как на соревнованиях:

– Король, давай! Король, давай!

Люди любили его. Он был для них символом мужества и доблести.

Книга памяти. Я листаю ее пожухлые страницы и вижу тренировочный зал и ринг, истоптанный нашими уставшими ногами.

И я вновь вижу нашего тренера Николая Королева и слышу его голос:

– Ну что? Разогрелся? Давай на спарринг.

Я приподнимаю шершавый канат и впрыгиваю в светлый квадрат ринга.

Именно там он научил нас главному, что я запомнил на всю оставшуюся жизнь: вставать до счета девять.

Глава 2

Тени

Приговорен к повешению

Восемнадцатого марта 1915 года, в Александровской цитадели в Варшаве началось заседание военного суда под председательством полковника Генерального штаба Лукирского. Слушалось дело по обвинению числящегося по армейской кавалерии полковника Сергея Николаевича Мясоедова в шпионаже в пользу германского Генерального штаба. Подсудимому были предъявлены и другие обвинения, в частности мародерство, но они в процессе судебного заседания отпали.

Дело слушалось при закрытых дверях, без приглашения защитника.

Начался процесс в 10.35 утра и длился шесть с половиной часов. Приговор однозначен: «смертная казнь через повешение». Он был вынесен в 22.30 того же дня.

Решение суда по законам военного времени должен был утвердить Верховный главнокомандующий или его начальник штаба.

В 3.50 19 марта приговор был утвержден и вступил в силу. Когда Мясоедову огласили решение командования, он попросился в туалет, разбил пенсне и пытался перерезать сонную артерию. Но надзиратели помешали, врач оказал надлежащую медицинскую помощь и сообщил, что приговоренный к казни готов.

Его повесили во дворе Варшавской тюрьмы.

При казни присутствовали комендант Александровской цитадели полковник Андрианов, подпоручик Буковский и фельдшер Войцеховский.

Два жандармских унтера дотащили сорокадевятилетнего полковника до виселицы, накинули петлю, и один из них выбил лавку из-под ног осужденного.

Так закончилась жизнь одного из известнейших российских авантюристов.

А на следующий день все газеты империи сообщили читателям, что виновный в поражении наших войск в Восточной Пруссии и Галиции повешен.

Либеральная общественность облегченно вздохнула.

Когда книжная экспансия в доме достигла критического предела, пришлось делать инвентаризацию собственной библиотеки и часть книг отправить в почетную ссылку на дачу.

Дело это хлопотное, приятное, но грустное. Я по сей день не могу просто расстаться с любой из книг собственной библиотеки без душевной боли. Мне все время кажется, что именно отложенную для эвакуации книгу я захочу завтра перечитать или вдруг она понадобится мне для работы.

Книги любят стабильность и оседлость. Я же большую часть своей жизни по стечению обстоятельств жил в разных квартирах, казармах, общежитиях и гостиницах. Поэтому, когда находишь книгу, связанную с прошлой жизнью, радуешься, словно столкнулся на улице со старым знакомым.

Бог знает, из каких завалов я извлек на свет книжку с занимательным названием «Тайны охранки». Написал ее некто И. Павлов, а выпустило в 1917 году издательство «Акционеръ», находящееся в городе Москве на Тверской улице в доме номер 24. На обложке даже телефон написан: 4-70-62.

Труд сей, в мягкой обложке, был напечатан на оберточной бумаге. Неведомый мне автор рассказывал о мерзавцах жандармах, которые боролись с подлинными патриотами – депутатами Госдумы Пуришкевичем и Гучковым, а также с либеральным Земским союзом и Союзом городов. Пуришкевичу жандармы мстили за убийство Распутина, а Гучкову – за разоблачение их коллеги, шпиона подполковника Мясоедова.

Увлекшийся либеральными идеями автор обвинял весь Отдельный корпус жандармов в пособничестве кайзеру Вильгельму.

Перечитав эту книгу сейчас, я почему-то вспомнил многочисленные публикации начала перестройки, раскрывающие изумленным читателям тайны наших спецслужб.

Но тогда, когда я впервые ознакомился с этим сочинением, оно произвело на меня ошеломляющее впечатление.

Книгу эту мне подарил товарищ отца дядя Миша Ксенофонтов, преподаватель истории. Я специально приехал к нему в Колпачный переулок, в старый дом напротив комбината, где выходили все московские газеты, и задал мучивший меня вопрос: «Неужели все жандармы были шпионами?»

Дядя Миша выслушал меня, рассмеялся и сказал:

– Мне тебе трудно объяснить это сегодня. Вырастешь, все поймешь сам.

Надо сказать, что именно этот человек привил мне необычайный интерес к истории. Много позже я сосредоточил свое внимание на событиях начала века – крах империи, Белое движение.

И как ни удивительно, странная книга И. Павлова сыграла в этом не последнюю роль.

Фамилия Мясоедова продолжала регулярно встречаться мне в исторических романах об интересующем меня периоде. В книге «Брусиловский прорыв» прекрасный и незаслуженно забытый писатель Юрий Слезкин отвел «заговору» Мясоедова целую главу. О супершпионе немецкого Генштаба упоминали Марк Алданов, Борис Лавренев и даже Юлиан Семенов. Были и другие сочинения, фамилии авторов просто стерлись из памяти.

В военном училище полковник Кузнецов, читавший курс военной истории, тоже ссылался на Мясоедова как на человека, передавшего немцам секретные документы о планах нашего наступления.

Увлечение историей было моим хобби. Одни собирают марки, другие ордена, а я – книги о жизни страны в начале века.

Только пятнадцать лет назад я начал скрупулезно собирать документы об этом периоде, собираясь написать роман о русской сыскной полиции.

Вот тогда-то я доподлинно узнал практически все о подполковнике Сергее Николаевиче Мясоедове.

Человек, «деятельность которого изменила ход Первой мировой войны», родился в старой дворянской семье в Смоленской губернии 5 июля 1866 года.

Отец его был долгое время виленским предводителем дворянства. Семья по тем временам вполне зажиточная.

Они определили сына в 1-й Московский кадетский корпус. По окончании его Сергей Мясоедов поступает в Александровское военное училище. Курс он окончил со средним баллом, поэтому после производства в подпоручики 14 августа 1884 года был направлен для прохождения службы в Оренбургский пехотный полк.

Офицерская служба была нудна и малоприятна. Мясоедов командовал полуротой. Учил солдат маршировать, стрелять из винтовки, колоть штыком мешок с соломой.

Пыль. Карты. Скука. Унылые романы с полковыми дамами и скучные посиделки в офицерском собрании.

Перспективы не радовали. Лет через семь получить роту, а потом, если повезет, батальон и уйти в отставку подполковником. Правда, был еще один выход – Академия Генерального штаба. Это Петербург, общество, благосклонное к генштабистам, удачная женитьба и, естественно, карьера.

Он начал готовиться к поступлению в академию. Вечерами зубрил курс училища, но на отборочных экзаменах в окружной комиссии срезался по второму предмету и вернулся в полк.

Надежда на веселую жизнь в столице развеялась, как пыль на полевых учениях.

Но была еще одна возможность. На помощь пришел отец, имевший огромные связи в западных губерниях.

Поручик Мясоедов пишет прошение о переводе его на службу в Отдельный корпус жандармов. Мало кто из офицеров, утомленных армейской лямкой, старался попасть на эту службу. В крайнем случае они уходили в полицию на хлебную должность пристава. Даже эта, не самая почтенная по тогдашнему пониманию, служба в офицерских кругах стояла выше жандармской.

Но у офицера-жандарма была масса преимуществ, начиная с денежного содержания, кончая возможностями, которыми обладали и обладают по сей день все работники спецслужб.

Сергею Мясоедову повезло необыкновенно. Он попал на пограничную станцию Вержболово. Служба была приятной и, главное, перспективной.

В течение семи лет Сергей Мясоедов становится помощником, а потом и начальником железнодорожного жандармского отделения. Надо пояснить, что железнодорожные жандармские отделения политическим сыском не занимались, а исполняли чисто полицейские и, что наиболее приятно, таможенные функции.

Конечно, пресечение провоза оружия, взрывчатки и нелегальной литературы входило в их функции, но главное было в другом.

Пограничный пункт пересекали не просто чиновники высокого ранга, но и особы королевской крови. В обязанности Мясоедова входила забота об их безопасности.

Сам российский император, проезжая через пограничную станцию, пожаловал умного подполковника золотыми часами из собственной его императорского величества канцелярии.

За тринадцать лет службы на границе Сергей Мясоедов был награжден двадцать одним иностранным орденом. В его формулярном списке я обнаружил такие экзотические награды, как китайский орден Дракона, сиамские ордена Белого слона и Короны, персидскую звезду Льва и Солнца.

Но вместе с ними в табельные дни Сергей Мясоедов вешал на грудь французский крест Почетного легиона, награду, которая высоко ценилась в России.

Если бы тогда еще ротмистр Мясоедов знал, чем это кончится, он бы под любым предлогом отказался 18 сентября 1905 года от приглашения своих немецких коллег приехать на богослужение в церковь в имении германского императора в Роменгтоне, в 15 километрах от Вержболова.

Выходя из церкви, Вильгельм II заметил русского офицера и пригласил его к своему столу на обед. За обедом император провозгласил тост «за русского ротмистра Мясоедова», а после трапезы три часа с ним беседовал. Потом Вильгельм несколько раз приглашал его на охоту и в знак дружбы подарил свой портрет с собственноручной надписью.

Вполне естественно, что Мясоедов об этих встречах немедленно сообщал начальству.

На одном из его рапортов генерал Курлов написал, что признает поведение Мясоедова «антидисциплинарным».

Практически еженедельно Мясоедов отправлял министру внутренних дел Столыпину донесения о том, как он и его сотрудники борются с социалистами, пытающимися попасть на территорию империи.

На самом деле «политики» мало интересовали веселого подполковника, он боролся с контрабандой, естественно, не в ущерб себе. Более того, из пограничного города Эйдкунен он на своем авто вывозил вина и всевозможный немецкий дефицит.

Наконец он устроил семейную жизнь, обвенчавшись с Кларой Голдштейн. Национальность супруги его не особенно волновала, главное, что ее папа, известный коммерсант из Германии, дал за нее сто двадцать тысяч золотом.

Об этом тоже вспомнит через восемь лет судебный следователь Макаров, отрабатывавший линию еврейского заговора против империи.

После женитьбы, приобретя капитал, Мясоедов с головой окунулся в финансовые аферы. Свои коммерческие дела он предпочитал вести на сопредельной стороне.

Вольности эти не слишком нравились особому отделу Департамента полиции. Тем более что желающих занять хлебное место на пограничной станции было предостаточно.

Мясоедов, к которому, кстати, благоволил сам Столыпин, считал, что он настолько набрал силу, что может не считаться с сотрудниками охранного отделения, проводящими на его станции оперативные мероприятия.

Его решили убрать любой ценой. Для этого из столицы в Вержболово был командирован жандармский подпоручик Пономарев. Он начал действовать решительно, в духе охранного отделения, которое никогда не славилось ювелирной работой.

Мясоедов часто ездил по коммерческим делам в Эйдкунен.

Наивный столичный сыщик поручил своему человеку, некоему Юргенсону, подкинуть в авто подполковника тюк с контрабандой.

Все складывалось просто, как апельсин. На границе машину останавливают, досматривают, и у Мясоедова начинаются неприятности.

Одного не учел Пономарев. Мясоедов служил на границе более десяти лет и сам весьма умело устраивал подобные провокации.

Подполковник подловил Юргенсона в момент закладки контрабанды в свое авто, жестоко избил его, и Юргенсон не только раскололся, но и написал жалобу на Пономарева.

Мясоедов отправил свой рапорт с жалобой в министерство, но ушлого подпоручика не отозвали.

Тогда Пономарев пробирается на сопредельную сторону, покупает у купца Миллера оружие и динамит, добывает привезенную из России нелегальную литературу и нанимает контрабандистов, которые должны переправить все это через кордон. Естественно, что умелый «охранник» не говорит, какой товар понесут нанятые люди.

Когда я читал эти материалы, то поражался, сколько сил и средств нужно было затратить, чтобы снять с в общем-то небольшой должности одного подполковника. Но потом, изучив внимательно документы, понял, что Сергей Николаевич Мясоедов был не просто жандармским офицером. Благодаря своему посту он обзавелся весьма влиятельными знакомыми, которым оказывал массу всяких услуг. В их число входили знаменитый генерал, ведающий всей разведкой империи, – Федор Палицын, много сенаторов и сама вдовствующая императрица Мария Федоровна. Кроме того, через тестя он имел поддержку определенных коммерческих кругов.

Но вернемся к нашей истории. Груз, подготовленный Пономаревым, был задержан, несчастные контрабандисты отправлены в тюрьму, и началось следствие.

Охранка решила: с контрабандой не вышло, притянем Мясоедова за халатность. Подполковника вызвали в суд, пока в качестве свидетеля.

Но кроме жалобы Юргенсона Мясоедов располагал еще одним документом. Прежде чем пойти к купцу Миллеру, Пономарев обратился с просьбой к владельцу одного магазина переправить оружие и взрывчатку. Тот наотрез отказался, но, будучи агентом Мясоедова, немедленно донес ему об этом.

На суде прокурор обвинил людей Мясоедова в тайной доставке оружия, динамита и нелегальной литературы на территорию империи.

– Нет, – ответил Мясоедов, – мои люди этим не занимаются, это дело охранного отделения. – И предъявил документы, изобличающие Пономарева.

Газеты страны подхватили эту сенсацию. Охранку и ее действия склоняли, как могли.

Столыпин, который раньше относился к Мясоедову с некоторой симпатией, приказал командиру Отдельного корпуса жандармов фон Таубе убрать Мясоедова с границы и «отправить на меридиан Самары».

Однако Мясоедову не хотелось терять прибыльную должность. Он обратился к своим влиятельным друзьям, но даже они ничего сделать не смогли. Пришлось уйти в запас.

Вместе с родственниками жены, братьями Борисом и Давидом Фрейбургами, он организует акционерное общество «Русское Северо-Западное пароходство».

Основная задача новой фирмы – перевозка эмигрантов из России в Америку. Дела идут не блестяще, несмотря на то что новая контора загружает свои пароходы беспаспортными пассажирами.

Жизнь в Петербурге тоже не радует. Мясоедовы никак не могут попасть в петербургское общество. Сергей Николаевич понимает, что у него есть один выход – вновь возвратиться на службу. Он пишет прошение, но Столыпин долго не отвечает.

В 1909 году Клара Мясоедова встретилась в доме сенатора Викторова с Еленой Бутович, пока гражданской женой военного министра генерал-адъютанта Сухомлинова.

История отношений киевской красавицы и немолодого генерала обсуждалась во всех столичных салонах. Генерал тряхнул стариной, вспомнил свою кавалерийскую молодость и увез даму сердца прямо из-под носа мужа, богатейшего малороссийского помещика.

Так уж случилось, что женщины подружились и мужья тоже.

Они вместе отдыхают в Карлсбаде, Мясоедов весьма нравится министру, и тот решает помочь ему восстановиться на службе.

И помог. Мясоедов опять был зачислен на службу в Отдельный корпус жандармов и прикомандирован к военному министерству на должность офицера, наблюдающего за революционными настроениями в армии. Говоря по-нашему, он стал первым начальником Смерша.

Беря подполковника на службу, В.А. Сухомлинов даже не предполагал, что сел на пороховую бочку.

Должность военного министра была не только почетной, но и весьма прибыльной. Именно он размещал заказы на вооружение и подряды на снабжение армии. Определенные круги во главе с Гучковым хотели видеть на этой должности генерала Поливанова.

В то время начальником особого отдела Департамента полиции становится полковник Еремин, человек злопамятный и неподкупный. Его звали грозой губернаторов. Именно Еремин за злоупотребления устранил с поста киевского губернатора Клейнгольса, личного протеже императрицы Марии Федоровны, а возглавив Тифлисское жандармское управление, разобрался с наместником князем Воронцовым-Дашковым. За что и получил пост начальника особого отдела.

Политическая полиция никогда никому ничего не прощает – она просто ждет удобного случая. Это было всегда.

Ударить по Сухомлинову решили через Мясоедова. Особый отдел вспомнил о его встречах с кайзером Вильгельмом, о портрете с дарственной надписью, о прусских и баварских орденах, полученных в Вержболове.

В апреле 1912 года глава партии октябристов Александр Иванович Гучков пишет записку о шпионской организации, связанной с министром Сухомлиновым. А 13 апреля того же года в петербургской газете «Вечернее время» появляется статья самого Бориса Суворина «Кошмар», в которой говорилось, что контрразведкой военного министерства заведует австро-венгерский шпион.

На следующий день Гучков дал интервью газете «Новое время», где открыто объявил Мясоедова военным шпионом.

Через несколько дней Мясоедов на ипподроме встретил Бориса Суворина и вызвал его на дуэль.

Звезда журналистики перепугался и ответил отказом, тогда Мясоедов просто набил ему морду на радость многочисленным зрителям.

На этом Сергей Мясоедов не остановился и вызвал на дуэль самого Гучкова.

Поединок состоялся, но обошелся без крови. Согласно офицерскому кодексу честь подполковника Мясоедова была защищена. Но кодекс кодексом, а политика политикой.

И вновь Мясоедову приходится уходить со службы. Правда, на этот раз он был уволен не в запас, а в отставку с хорошей пенсией и правом ношения мундира. Пришлось Мясоедову вновь заниматься коммерцией и доказывать через газеты, что он не шпион.

Надо сказать, что Гучкову не удалось свалить Сухомлинова – Николай II благоволил к военному министру и после его доклада о скандале уволил генерала Поливанова из министерства.

Но у Сухомлинова был еще один враг – великий князь Николай Николаевич, который не мог ему простить инициативу по ликвидации военного совета при министерстве, которое он возглавлял.

Два года продолжались интриги. А тут и война подоспела. После начала военных действий Мясоедов написал прошение об отправке в действующую армию.

Он был аттестован по армейской кавалерии и направлен на фронт.

О том, как воевал Мясоедов, можно узнать из рапорта начальника Игансбургского отряда генерала Архипова начальнику штаба 10-й армии.

В своем рапорте Архипов сообщает, что занимающийся разведкой подполковник Мясоедов проявил себя как отважный офицер: «…Мясоедов имел целью подыскать среди местного населения подходящих для разведывательного дела лиц, принимал неоднократно личное участие в войсковых разведках, высылаемых от командуемого мною отряда, и был при столкновении с противником 4, 7, 12 декабря 1914 года под неприятельским огнем, причем личным примером, неустрашимостью и мужеством показывал пример и ободрял разведчиков, действующих против более сильного составом неприятеля».

Конечно, храбрый разведчик не мог побороть себя и прихватывал из оставленных домов некоторые ценности, что потом на суде ему пытались вменить.

Война началась удачно. Русские войска вторглись в Восточную Пруссию, захватили Галицию. Но бездарность Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича не позволила развить успех.

Он прекрасно командовал парадами, но совершенно не умел воевать, а главное, не слушал знающих генералов своего штаба.

Армия Самсонова была разбита в Восточной Пруссии, австро-венгерские войска начали наступление в Галиции, немцы прорвали фронт в Польше.

Срочно понадобился виновный. Нельзя же было возложить ответственность на члена царской семьи.

А тут 17 декабря 1914 года в Петрограде объявился бежавший из плена подпоручик 23-го Низовского полка Яков Колоковский. Он явился в контрразведку и дал показания, что согласился сотрудничать с немецкой разведкой и получил задание убить великого князя Николая Николаевича, взорвать мост через Вислу, переговорить с комендантом крепости Новогеоргиевск и склонить его к сдаче за миллион рублей.

Подпоручик был отпущен с миром и начал весело проводить время в столице.

Ни о каком Мясоедове на первом допросе ничего не говорилось, но через месяц Колоковский вдруг вспомнил, что засылавший его в Россию лейтенант разведки Бауэр советовал ему в Петрограде связаться с отставным жандармским полковником Мясоедовым.

Восьмого января 1915 года на допросе Колоковский вновь называет фамилию Мясоедова.

Я уже писал, что политическая полиция ничего не забывает. Подпоручику просто приказали вставить фамилию Мясоедова в свои показания.

Кстати, он, хотя и был главным свидетелем обвинения, на суде не присутствовал. Видимо, контрразведка боялась, что он ляпнет что-нибудь не то.

За Мясоедовым было установлено наружное наблюдение, которое ничего не дало.

Время шло, а виновный не был найден. Николай Николаевич нашел его в лице военного министра Сухомлинова. Первым был арестован Мясоедов, потом его жена и все, с кем он имел коммерческие дела или просто встречался. Всего по делу прошло сорок восемь человек.

Это уже была целая шпионская организация.

Генерал Сухомлинов был отдан под суд и приговорен к каторге.

Кстати, Сухомлинова в 1918 году полностью реабилитировала ЧК, освободила и выпустила доживать век за границей.

Вскоре после казни Мясоедова в Германию с секретной миссией был отправлен генерал В.Д. Думбадзе. Он вез секретный пакет. По сей день ничего толком не известно о его переговорах. Но немецкие источники сообщали, что Думбадзе зондировал почву для сепаратного мира.

Он встречался с начальником Генерального штаба германской армии, с заместителем министра иностранных дел, с начальником военной разведки полковником Николаи, который в разговоре сказал, что Мясоедов не был агентом немецкой разведки, а его арестом русские оказали неоценимую услугу его службе.

Что же за услугу оказала русская контрразведка немцам? А очень просто. Сконцентрировав силы на изобличении придуманной шпионской сети, контрразведка позволила настоящим шпионам спокойно работать в русском тылу. Это же Вальтер Николаи повторил на допросе в НКГБ в 1945 году после своего ареста.

Читая материалы по делу Мясоедова, я почему-то вспомнил название фильма Станислава Говорухина «Россия, которую мы потеряли». Нет. Мы ее заново обрели. Как похоже правление Бориса Ельцина на то, что творилось в Петербурге в последнее десятилетие царствования Николая II.

Небывалая коррупция, продажные политики и сановники, думающие только о собственном благополучии и напрочь забывшие об интересах государства и даже торгующие ими.

Но есть и существенная разница. Если в царской России искали «крайнего», то теперь виноватым в наших бедах объявлен весь народ, не сумевший понять всю глубину замыслов реформаторов.

Дача в Сокольниках

Сначала мы ехали на метро до станции «Сокольники», потом на трамвае, который, весело постукивая на рельсах, бежал сквозь сокольнические рощи, мимо аккуратных домиков.

В сорок четвертом году там еще была дачная зона.

Мы ехали на день рождения маминой приятельницы. Дачка их, покрашенная салатовой краской, стояла в глубине участка, почти прикрытая желтыми листьями берез. Солнце, веселый домик, белые березы с облетающими листьями создавали ощущение тихой радости.

Была война, и мужчин на этом празднике жизни оказалось всего двое. Я, одиннадцатилетний оболтус, и отец хозяйки, красивый седой старик в серой железнодорожной форме с серебряными погонами генерал-директора тяги.

Он сразу же взял надо мной шефство, повел в кабинет, показал модели паровозов и одну даже подарил мне. Потом мы пошли гулять, и он рассказывал о замечательных людях, живущих по соседству.

В конце просеки стояла обычная дачка со сплошной застекленной башенкой.

– А это знаменитый дом. В нем зимой восемнадцатого года прятался самый опасный московский бандит Сабан.

Почему-то я запомнил это странное имя.

Время уничтожило сокольнические дачи, вместо них построили безликие дома-коробки. Навсегда исчезли из моей жизни веселая мамина подруга и ее отец.

Только модель старого пузатого паровозика, стоявшая много лет на книжной полке, напоминала о чудесном осеннем дне в сокольнической роще. И глядя на нее, я вспоминал дом с башенкой и странное имя московского бандита.

Жизнь прилично помотала меня и выбросила в журналистику. И настал день, когда в архиве я листал дело банды Сафонова Николая Михайловича по кличке Сабан.

История – область довольно темная. Знакомясь со старыми документами, я никак не мог понять: кто же все-таки уничтожил эту опасную преступную группировку? Уголовная секция МЧК во главе с Федором Мартыновым или Московская уголовно-разыскная милиция, которой командовал бывший матрос Александр Трепалов.

Документы этих уважаемых организаций, занимавшихся борьбой с бандитизмом, были практически идентичны, словно списаны друг у друга. Как я уже говорил, в те далекие годы зародился антагонизм между сыскарями и чекистами.

Но чем внимательнее изучал я тот период криминальной истории России, тем больше убеждался, что большинство банд помогли ликвидировать криминалисты из Московской сыскной полиции, состоявшие на службе как в уголовном розыске, так и в ЧК.

В архивных материалах практически ничего не было о том, кто такой знаменитый Сабан. Только несколько фотографий, на которых запечатлен человек с бритым актерским лицом.

В воспоминаниях о знаменитом русском трагике Мамонте Дальском я прочел интересную историю. Великий артист решил сделать своей сценой всю Россию. После Февральской революции он оставил театр и подался в анархисты, постепенно скатываясь к элементарной уголовщине.

Дальский был жуир, гуляка и картежник. Постоянно держал в «Метрополе» номер, где шли бешеные кутежи и карточная игра «по-крупному».

Однажды Мамонт здорово проигрался. Он даже поставил на кон золотую лиру с бриллиантами, которую всегда носил в петлице визитки. Лиру эту преподнес ему на бенефисе известнейший нефтепромышленник Манташов.

Выиграл эту красоту Сабан. С тех пор он постоянно носил ее на пиджаке.

Начальник Санкт-Петербургской сыскной полиции статский советник Филиппов в одном из докладов писал, что «Николай Сафонов (Сабан) при знакомстве пользуется визитными карточками на имя артиста Императорских театров и вообще имеет склонность к Мельпомене».

Но, судя по документам все той же сыскной полиции, Сабан, несмотря на столь возвышенное увлечение, отличался особой жестокостью при налетах.

Последний раз он загремел на десять лет каторжных работ в 1915 году. Так что, если бы не Февральская революция, звенел бы он кандалами до двадцать пятого года. Но бывший присяжный поверенный, то бишь адвокат, Александр Федорович Керенский, став министром-председателем, объявил всеобщую амнистию.

Удивительное дело. Человек, полжизни проведший в уголовных процессах, не понаслышке знавший, кто такой русский уркаган, милует своим распоряжением «заблудших детей новой России».

Вот уж воистину был прав член Временного правительства известный террорист и писатель Борис Савинков, изрекший в те месяцы русской свободы: «Морали нет, есть только красота».

По случаю того что все карательные учреждения старого режима были объявлены явлением аморальным, их ликвидировали. Более того, возмущенные толпы революционного народа громили почему-то в Гнездниковском переулке в Москве и на Офицерской в Петрограде помещения сыскной полиции и уничтожали архивы.

По словам начальника московского сыска Карла Маршалка, толпа громил полностью состояла из уголовников. Демократическая Россия окунулась в уголовный мрак.

У меня нет данных о количестве преступлений в период демократического пира, их просто некому было учитывать, но, судя по тому, что в подъездах доходных домов сидела охрана из жильцов, вооруженная охотничьими ружьями, криминальная обстановка в России была очень серьезной.

Когда я читаю документы о преступности в первой российской демократической республике, то в который раз удивляюсь, как это все экстраполируется на наши дни – период второго русского демократического государства.

Но вернемся в Россию тех славных лет. Николай Сафонов, он же Сабан, стал одним из тех, кого новая власть выпустила на свободу.

По мнению Керенского, все обретшие волю жиганы немедленно вольются в ряды армии для защиты революции от немецкого империализма.

Но никто из российских домушников, конокрадов, карманников, фармазонщиков и налетчиков не явился на призывной пункт, да и какой дурак пойдет кормить вшей в окопы, когда новая власть создала все условия для разбойной жизни.

На Хитровке, в знаменитом трактире «Каторга», даже состоялся митинг, на котором московское ворье полностью поддержало правительство демократической России.

Но вот наступил день, когда на съезде Советов в Смольном Владимир Ульянов (Ленин) всенародно провозгласил: «Социалистическая революция, о необходимости которой так часто говорили большевики, свершилась».

Новая власть начала постепенно восстанавливать карательный аппарат. Он был еще слабым, малопрофессиональным, но уже начал противостоять преступности.

Несмотря на разруху и Гражданскую войну, Москва, ставшая столицей РСФСР, продолжала жить. Электричество подавалось с перебоями, продукты распределяли по карточкам, но работали кабаки, в которых за хорошие деньги можно было достать что угодно, процветали подпольные катраны и дома терпимости.

Сабан сколотил банду из тридцати четырех фартовых ребятишек. Разбил ее на две группы, одной руководил Сашка Андреев по кличке Зюзюка, второй – Колька Павлов – Козуля. Дисциплина в банде была строго военной, за любую попытку неповиновения Сабан лично расстреливал подельников.

По оперативным данным угрозыска и МЧК, в банде был советник из бывших офицеров, именно он разрабатывал тактику налетов. Бандиты были разделены на ударные группы: разведки, захвата, прикрытия и отхода. Каждая из них строго и четко выполняла возложенные на нее функции.

Несколько дней разведчики Сабана изучали все подходы к кассе фабрики «Богатырь». Выяснив, что настоящей охраны там нет, группа захвата ворвалась в помещение кассы и забрала шестьсот шестьдесят тысяч рублей, быстро покинула место преступления и на авто группы отхода скрылась.

Через несколько дней на Страстной площади было совершено нападение на артельщика Александровской железной дороги, у него отняли мешок с деньгами.

На этот раз Сабан был в группе прикрытия. Увидев милиционеров, спешивших на помощь артельщику, он, не раздумывая, бросил гранату. Погибли не только стражи порядка, но и случайные прохожие.

Когда читаешь материалы по банде Сабана, то поражаешься сухому языку оперативных сводок: в нескольких строчках сконцентрированы жестокость, человеческое горе, жизнь и смерть.

«…3. Вооруженное ограбление особняка Иванова на сумму 200 тысяч рублей. В момент налета Павлов по кличке Козуля изнасиловал дочь хозяина особняка…

…13. Вооруженное ограбление и зверское убийство семьи фабриканта Иванова на Дмитровском шоссе. Между руководителями шайки Сабаном и Зюзюкой произошла ссора, результатом которой явилось решение убить всех потерпевших, что и было приведено в исполнение.

Бандиты похитили бриллианты, золотые вещи и ценности на сумму 1 миллион рублей».

Подобных эпизодов в отчете уголовной секции МЧК было около двадцати.

Награбленное увозили на дачу в Сокольники, где и «дуванили» среди членов банды.

Милиция была еще слишком слабой, формировалась из рабочих московских заводов, людей безусловно честных, но, к сожалению, плохо знающих военное дело. А на улицах Москвы постоянно возникали настоящие бои с налетчиками.

В милицию рабочие шли охотно, так как обеспечивались постоянным продовольственным пайком, а с ноября 1918 года – и форменным обмундированием. За светлосерые шинели с красными петлицами блатные прозвали их «снегирями».

Но малочисленная, слабо вооруженная и плохо обученная милиция не представляла для московских налетчиков особой опасности.

Однажды разведка донесла Сабану, что его разыскивает 27-е отделение милиции.

Николай Сафонов был воровским «иваном», он должен был постоянно поддерживать свой авторитет.

Он сам явился в 27-е отделение милиции, открыл шквальный огонь из двух маузеров, угрожая гранатой «мильс» разоружил и разогнал отделение.

Об этом «подвиге» с придыханием рассказывали на воровских малинах. Сабан на долгие годы стал героем блатного эпоса.

Как ни странно, подвел Сабана его кореш по каторге, налетчик Кошельков по кличке Янька.

У новой власти не доходили руки до уголовников. Весь карательный аппарат был сориентирован на борьбу с контр революционными заговорщиками и бывшими союзниками – эсерами и анархистами. Но произошло неожиданное событие, которое заставило большевиков вплотную заняться уголовной преступностью.

Цитирую по отчету уголовной секции МЧК:

«В январе 1919 года на Сокольническом шоссе близ Краснохолмского моста Кошельковым и его сподвижниками Зайцевым по кличке Васька Шофер, Волковым по кличке Конек, Кирилловым по кличке Ленька Сапожник был остановлен автомобиль, в котором ехал Председатель Совета народных комиссаров Владимир Ильич Ленин. Бандиты под угрозой оружия отобрали у Ленина автомобиль, револьвер системы средний «браунинг», документы и скрылись.

У Ярославского вокзала Кошельков, рассматривая отобранные вещи, установил по документам, что ограбленная им жертва является Лениным, немедленно приказал ехать назад с тем, чтобы убить председателя Совета народных комиссаров, однако т. Ленин в это время уже находился вне опасности, в здании Сокольнического совета».

В этом отчете есть одна неточность. После ликвидации банды Конек показал на допросе, что Кошельков не собирался убивать Ленина, а хотел взять его в заложники, чтобы обменять на арестованную угрозыском свою любовницу.

25 января 1919 года Ленин пишет письмо Петерсу:

«Зам. преду ВЧК т. Петерсу

Ввиду того, что налеты бандитов в Москве все более учащаются и каждый день бандиты отбивают по несколько автомобилей, производят грабежи и убивают милиционеров, предписывается ВЧК принять срочные и беспощадные меры по борьбе с бандитами.

Председатель Совета народных комиссаров

Н. Ленин (В. Ульянов)».

Не надо объяснять, какие меры приняли уголовный розыск и МЧК после этого письма.

Жаль, что какая-нибудь из наших группировок: солнцевская, таганская, мазуткинская – не важно какая, не тормознула отцов нашей демократии, Горбачева или Ельцина. Думаю, тогда они бы, как и Ленин, заставили милицию и спецслужбы принять самые решительные меры для защиты своих сограждан от уголовников. Впрочем, в отличие от первого большевика, их охраняли покруче.

Письмо Ленина было датировано 25 января. А в ночь на 24-е Сабан, озверевший от безнаказанности и кокаина, вывел на улицы Москвы два закрытых автомобиля. (Я уже когда-то писал об этом, но, рассказывая о «знаменитом» бандите, невозможно не упомянуть его самое кровавое преступление.)

В ту ночь мела поземка, и постовые мерзли в своих легких шинелях, с нетерпением ожидая конца дежурства.

Внезапно из темноты, слепя фарами, выехал автомобиль.

– Постовой! Милиционер подошел.

– Как проехать в Оружейный переулок? Постовой наклонился к машине, чтобы показать до рогу, но прозвучал выстрел.

За одну ночь эта сволочь убила в районе Долгоруковской и Лесной улиц и на Тверской заставе шестнадцать рабочих, одетых в новенькую милицейскую форму.

На следующее утро, как и водится, по городу поползли слухи о таинственных «черных мстителях», убивающих большевиков.

А банда Сабана покинула свою базу в Сокольниках и растворилась в январской Москве.

Тогда за поиски налетчиков взялись опытные московские сыщики Иван Свитков и Казимир Кунцевич. Они знали Сабана по своей прошлой работе в сыскной полиции.

В один прекрасный день на Мясницкой была открыта шикарная валютная контора. Улица эта была местом променада бывших московских биржевых игроков. Они с интересом рассматривали сияющие чистые окна, прекрасную дверь с бронзовой ручкой, суетливых служащих в галстуках и визитках.

А в кабаке на углу Столешникова и Петровки, где в тайных комнатах шла крупная карточная игра, появился молодой и элегантный питерский налетчик Борька Студент.

В Москве уголовники прослышали о том, что именно он взял в Питере банк, в сейфах которого лежали кучи золотых империалов. Борька искал подельников для верного дела. Его свели с Сабаном, и Студент предложил ему взять валютную контору на Мясницкой.

– А что там есть? – заинтересовался Сабан.

– У меня там работает любовница, она сообщит, когда к ним привезут полмиллиона французских франков и три тысячи золотых червонцев.

Сабан оставил Борьке человека для связи.

Наконец, связной сообщил ему, что валюта и ценности доставлены.

Разведчики Сабана побывали в конторе и выяснили, что действительно груз прибыл.

И на этот раз действовали как обычно: группа захвата врывалась в контору, бойцы прикрытия перекрывали все подходы, шоферы подавали машины.

Борька Студент шел вместе с Сабаном.

Но разведка бандитов не заметила, как за час до начала операции все переулки, подъезды-сквозняки и проходные дворы были блокированы сотрудниками МУРа и МЧК.

Бандиты ворвались в контору, но вместо тихих клерков за барьерами сидели милицейские опера.

Бой был коротким и яростным, но бывают такие непонятные случайности – Сабану удалось уйти из кольца. Банда его была практически уничтожена, а он ушел.

Борька Студент, он же молодой сотрудник МЧК Гусев, погиб в перестрелке.

Любопытно, что ни среди задержанных бандитов, ни среди убитых не нашли военного консультанта банды, бывшего офицера. Задержанные называли только его кличку: Поручик.

На поиски Сабана были брошены лучшие силы. Облавы волной катились по московским кабакам, тайным притонам и малинам, но поиски пока ничего не давали.

Исчез Сабан из столицы. Исчез с концами.

Выплыл он только в Липецкой губернии, в уездном городе Лебедяни. Там жила его родная сестра с мужем и детьми.

Однажды Сабан увидел из окна, как сестра разговаривает с человеком в милицейской форме. «Все, – решил он, – она меня заложила». Сафонов не знал, что «снегирь» – сосед его сестры и попросил у нее соли.

Сабан был невероятно жесток. Он убил сестру, ее мужа и шестерых детей. Восемь трупов лежали на полу в доме.

На выстрелы сбежалась вся улица. Лебедянские мужики выбили дверь. Сабан отстреливался до последнего патрона. Но его все-таки связали и вытащили на улицу.

В официальных документах сказано, что народ потребовал от милиции прилюдно казнить Сабана, а по другим сведениям – его забили насмерть прямо у дома.

Вот как бывает: не случись Февральская революция, не объяви Керенский амнистию, жил бы Колька Сафонов на каторге, ожидая освобождения. Но история распорядилась иначе. И в ней Сабан оставил свой кровавый след.

Маленький пузатый паровозик, подаренный мне инженером-путейцем, много лет стоял у меня в комнате на книжной полке. Я смотрел на него и вспоминал осенний счастливый день в сорок четвертом году.

Когда железнодорожный генерал рассказывал мне о таинственной даче с башенкой, где прятался известный московский бандит, мне как-то не хотелось в это верить, уж слишком хороши были осенние Сокольники.

Нынче, при повторном пришествии демократии, появились еще более жестокие бандиты, чем Сабан. Ежедневно телевидение радостно оповещает нас о новых «мокрухах» и коррумпированности госаппарата.

Но ни блатняки, ни чиновники-хапуги нового образца не смогут отнять у нас красоту осени, прекрасные книги, нежную музыку.

А пока мы будем радоваться этому – мы непобедимы.

Ночь перед расстрелом

Его расстреляли осенью 1924 года в гараже на Лубянке. Приводить в исполнение приговор именно там было очень удобно. Во-первых, заводился двигатель грузовика, работавший на бензоспиртовой смеси. Рев его заглушал щелчки револьверных выстрелов. Во-вторых, кровь легко смывалась с бетонного пола. В-третьих, трупы сразу же грузились в бортовую машину.

В те годы расстрел называли по-разному: «прислонить к стенке», «отправить в штаб к Духонину», «разменять» и т. д. Но это был сленг Гражданской войны. Во времена НЭПа говорили: «Его отправили в гараж».

Любимец гулявой Москвы куплетист Кока пел в московском кабаре «Нерыдай»:

А третий был штабс-капитаном,

И был он отправлен в гараж,

А там был наказан наганом

За Врангеля и шпионаж.

Один из тех, кого расстреляли в то утро, написал в своей исповеди:

«Моральные требования заставляли меня принять непосредственное участие в расстрелах. Я себе сказал: я коммунист, подписываю фактически с полным сознанием своей ответственности смертный приговор врагу рабочего класса, неужели у меня не хватит мужества привести в исполнение этот приговор, я считал недостойным для себя, коммуниста, посылать другого малосознательного товарища исполнять этот приговор, считал недостойным не показать ему пример. В первый момент было тяжело. На войне я убивал много, но там другое дело: там действуешь в пылу аффекта, а здесь сознательно отнимаешь самое лучшее – жизнь. Я не знал, как подойти к первому, боялся, что не смогу сразу убить человека и заставлю его напрасно мучиться. Надо было еще, чтобы револьвер первый раз дал сразу три осечки! Когда упал первый человек, я стоял над ним растерянный. Силы воли было много: взял себя в руки и почти всегда участвовал в расстрелах, причем сознательно никогда не одурманивал себя спиртом, как это обыкновенно делалось. Чека была в то время всё, и обыватели держали курс на Чека. Недаром говорили, что все делятся на сидевших, сидящих и тех, которые будут сидеть. Мое имя гремело в Киеве, меня считали грозой и указывали пальцами…»

(В отрывках из рукописи сохранен стиль и орфография оригинала.)

Имя одного из руководителей Киевской ЧК было Николай Панаретов. Это он написал исповедь, закончив ее за ночь до расстрела. Его биография заслуживает того, чтобы рассказать о нем более подробно.

Когда-то, совсем мальчишкой, я прочитал книгу, поразившую меня, – «Хождение по мукам» Алексея Толстого. Я столько раз за свою жизнь перечитывал ее, что практически выучил наизусть.

Вспомните расхлябанный мягкий вагон, посланцы Махно – Рощин и Лева Задов – пьют спирт и едут в Екатеринослав. Задов говорит Рощину: «Мчусь в кровавом вихре».

Эти слова необыкновенно точно характеризуют всю жизнь непростого человека Николая Панаретова: гимназиста, студента, прапорщика в Первую мировую, партийного функционера РСДРП, чекиста, налетчика.

Странная, жестокая, лихая жизнь человека, попавшего в «кровавый вихрь».

* * *

Отец его был врачом, мать – акушеркой. Потом семья переехала в Томск, где Николай поступил в гимназию. Обычная трудовая интеллигентная семья, не чуждая либеральных взглядов.

В 1911 году Николай Панаретов едет в столицу продолжать учебу. Он поступает в Кронштадтское военно-морское инженерное училище, но быстро уходит из него. Получить после выпуска серебряные погоны и стать на флоте офицером, как говорили тогда, второй категории – не для него.

Он решает делать гражданскую карьеру и поступает в Петербургский университет.

А через два года начинается война. Он освобожден от призыва; студентов тогда до окончания учебы в армию не брали. Но Панаретов добровольно идет в школу прапорщиков, заканчивает ее и попадает на австрийский фронт. Молодой прапорщик принимает полуроту.

Панаретов оказался хорошим командиром, а главное, храбрым. Он первым поднимался в атаку, отважно дрался, удерживая позиции, ходил в ночной поиск за языком. За полгода он получил следующий чин и первые офицерские награды за храбрость.

В одной из атак Панаретов был ранен и контужен и очнулся в плену. И здесь его жизнь больше напоминает авантюрный роман. Он готовил знаменитый побег генерала Лавра Корнилова, трижды бежал сам.

Его ловили, избивали и после третьего побега отправили в спецтюрьму. Там он начал симулировать паралич правой стороны. Австрийские военные врачи не могли его расколоть и решили обменять на потерявшего ноги австрийского офицера.

Обмен происходил на границе Швеции и Финляндского княжества. Когда носилки с парализованным русским подпоручиком перенесли через границу, больной вскочил и, к великому изумлению собравшихся, начал плясать.

В Петроград он вернулся героем. О нем писали газеты, лучшие салоны столицы распахнули для него двери.

Панаретов закрутил ослепительный роман с красавицей фрейлиной высочайшего двора Ганецкой.

Предреволюционный Питер гулял, как перед Страшным судом. Все дни Панаретов проводил в кутежах, благо деньги были, и бесчисленных романах.

И грянула Февральская революция. Пробил час авантюристов всех мастей.

Мадам Ганецкая была близка к самому Керенскому и князю Львову.

Перед героем войны открывались перспективы стремительной карьеры. Но Панаретов уезжает на фронт. Офицеры дивизии встречают его как героя. Еще бы, боевой офицер, оказавший помощь в побеге самому генералу Корнилову.

Но Панаретов игнорирует офицерское собрание, организовывает солдатские комитеты и позже вступает в РСДРП. Итак, офицер, увенчанный славой, выбирает большевиков, отказавшись от заманчивых перспектив, предложенных правительством Александра Федоровича Керенского.

Почему?

Мне думается, решение это было обусловлено внутренней сущностью Панаретова. Тяжелая доля окопного офицера, плен, побеги, избиение в лагерях и тюрьмах закалили его характер, а природная жестокость искала выхода. Его не устраивало правительство либералов-конформистов. Их деяния были неумелы и бессмысленны.

Вспомним хотя бы знаменитую амнистию уголовникам, объявленную Керенским, который заявил, что выпущенные на волю налетчики, мокрушники, медвежатники и квартирные воры пойдут немедленно на призывные пункты, чтобы защищать либеральные идеи.

Этого не случилось. Россия погрузилась во мрак уголовного террора, тем более что новые карательные органы еще не были созданы, а старые – уже уничтожены.

Я привел лишь один пример, а таких напастей были сотни.

Душа Панаретова тосковала по твердой руке, которая могла бы навести порядок в стране. Поэтому он и выбрал большевиков.

Произошел конфликт между председателем полкового комитета и командиром. Панаретов стреляет в полковника и бежит.

Он уезжает в Киев, где работает врачом его мать. Там и застает его Октябрьская революция. Началась новая страница жизни Николая Панаретова.

Но вернемся на мгновение в московское кабаре «Нерыдай» и послушаем еще одну шансонетку знаменитого Коки:

В те годы грозные я жил на Украине,

Где власть менялась не по дням, а по часам…

Что было, то было.

Немцы, опереточное правление гетмана Скоропадского сменились сечевыми стрельцами Симона Петлюры, потом пришли большевики. Их выбил из города корпус деникинского генерала Бредова, потом опять большевики. Их выгнали из матери городов русских кавалеристы Пилсудского. Но поляки недолго удерживали Киев, они ушли, и вернулись большевики, на этот раз надолго.

Николай Панаретов выбивал сечевиков со станции Киев-Товарная, был начальником секретной охраны города, дрался в партизанских отрядах. Дважды был арестован белой контрразведкой и дважды бежал из-под расстрела, во время последнего побега захватил списки деникинской агентуры и передал их в ЧК.

Его избирают секретарем Киевского горкома партии. Панаретов прекрасный оратор, он умеет разговаривать с рабочими и пользуется на предприятиях города незыблемым авторитетом. Но в двадцатом году Киев захватывают польские кавалеристы. После их ухода Николая Панаретова направляют на укрепление кадров чрезвычайных комиссий. Его назначают начальником одной из ключевых оперативных служб – СПО (секретно-политического отдела).

* * *

Ах, Киев!.. Прелестный и зеленый, несмотря на войны и разруху. На Крещатике на каждом шагу частные рестораны, вареничные, кафе.

В городе наравне с советскими деньгами ценятся золотые царские империалы, польские злотые, немецкие марки и английские фунты.

Спекулянты и валютчики, налетчики и эсеры, белые заговорщики заполняют кабаки и гуляют, словно в последний раз.

Новый начальник СПО становится секретарем партийной ячейки всех карательных органов города, это дает ему неограниченную власть над своими коллегами.

Панаретов был умен и образован. Он знал, что главное в работе оперативника – агентура. Он вербует людей. Спасает некоторых из «гаража» и делает своими осведомителями.

Многие спасенные им из тюрьмы и от расстрела люди будут его верными помощниками и тогда, когда он уйдет из спецслужбы.

Агенты Панаретова открывали кафе и рестораны, создавали тайные игорные притоны и дома свиданий. Туда, как мотыльки на огонь, слетались спекулянты, заговорщики и бандиты.

Новый начальник СПО оказался прекрасным оперативником. Согласно документам, его отделом были за короткое время раскрыты четырнадцать крупных заговоров.

Именно он добил остатки «Азбуки», шпионской организации знаменитого Василия Шульгина, уничтожил деникинскую резидентуру, польские и савинковские подпольные группы, петлюровский центр атамана Ангела, врангелевскую агентурную сеть, франко-чешское разведывательное подразделение.

Но кроме материалов о шпионаже к начальнику СПО стекались сведения о красивой жизни партийной элиты, об их взятках, незаконных реквизициях, кутежах и связях с проститутками.

* * *

Мы за долгое время советской власти привыкли к книгам и фильмам о революции, где говорилось об аскетизме и бескорыстии ее вождей. Мы с детства знали, что дедушка Ленин делил свой скудный паек с детьми, что морковный чай и вобла были основной пищей партийных руководителей. Мы столько раз об этом читали и видели в кино, что поверили этому бреду.

На самом деле все обстояло иначе. Власти предержащие и тогда и сегодня жили и живут как хотят, ни в чем себе не отказывая.

Красивые сказки – для дураков.

Вернемся к исповеди Николая Панаретова. Я уверен, что человек, знающий, что его расстреляют, не станет кривить душой. Он сам, глядя на партийную элиту, решил жить красиво.

«Постепенно меня заела власть, и я сам обюрократился. Переехал из рабочего квартала в центр, занял квартиру, появился повар, комнаты обвесились коврами, сбросил старую фуражку и теперь стал тщательно одеваться, пешком уже отвык ходить, постепенно втягивал машинально и жену. Она в то время уже была членом партии и работала казначеем Губкома. У нее появился котик, шелковые платья.

Все это было так просто, написал записку в хранилище и конец, казалось, никакого злоупотребления нет, и вдобавок все так делают на твоих глазах».

Хочу пояснить, что хранилище было местом, куда свозились реквизированные у населения ценности.

Панаретов умело использовал агентурные данные при дележке ценностей. Партработникам это не понравилось, и его направляют председателем ЧК в Умань. В самый центр желто-блакитного бандитизма.

Как пишет Панаретов, здание ЧК в Умани находилось в чудовищном состоянии. В нем даже не был оборудован тюрпод.

Я долго искал разъяснение загадочного слова, пока не выяснил значение этой аббревиатуры.

Тюремный подвал. Вот по какому поводу переживал новый председатель Уманской ЧК.

Панаретов сделал тюрпод, более того, создал специальную кавалерийскую часть, поставил как надо оперативную работу и в несколько месяцев с невероятной жестокостью разгромил в уезде банды.

Кажется, надо праздновать победу. Враг разгромлен, чекистская работа налажена. Но те, кто перевел его в Умань, были людьми памятливыми.

Сначала его замучили проверками, которые не нашли ничего предосудительного. А потом грянула знаменитая партийная чистка.

Вот и его, как бывшего офицера и разложенца (вспомнили повара, квартиру в центре, ковры), исключили из партии и уволили из ЧК.

Проголосовали и пошли в свои увешанные коврами квартиры пить «мартель» и рассуждать о чистоте партийных рядов.

Панаретову не зачли ничего. Ни побеги из белой контрразведки, ни ликвидацию антисоветских центров, ни вычищенный от бандитов уезд.

На заседание парткомиссии пришел известный на Украине чекист, чью работу в свое время высоко оценил представитель ВЧК Николай Реденс. А вышел из здания молодой человек без работы и перспектив.

Вышел озлобленный, ненавидящий, но не сломленный.

Панаретов быстро нашел себе весьма прибыльное занятие. Его приютил Леонид Гацук, которого он в свое время спас от «гаража», сделал своим агентом и открыл для него кафе. Леонид помнил добро и приспособил бывшего опера к делу, связанному с контрабандой. По подложным документам он ездил в Польшу как представитель Киевского военного округа и закупал там товар, который нелегально переправляли к ожидавшему в погранзоне Панаретову.

За несколько месяцев тот стал хорошо разбираться в драгоценных камнях, мануфактуре и парафине.

Появились приличные деньги. Вновь начались кутежи и романы.

Но в начале двадцать второго года пограничники накрыли контрабандное окно через границу. Панаретова спасла лошадь-зверь, унесла его от погони.

Надо было начинать новое дело. Вместе с ним контрабандой занимались братья Партер, лихие одесские жулики. Они спекулировали, подделывали платежные поручения, печатали фальшивые деньги.

Но быть обычным аферистом и спекулянтом Николай Панаретов не мог. Он любил риск. И начал сколачивать банду налетчиков. Оружия у него было дос таточно. Револьверы, пистолеты разных систем и даже гранаты. Все это он прихватил на всякий случай, уходя из ЧК.

Он был слишком опытным оперативником, поэтому в банду отбирал людей проверенных. А «пробивал» он их через свою старую агентуру, которой в свое время нашпиговал Киев.

У него оставались свои люди в ГПУ и в милиции, они тоже не отказывали в помощи своему бывшему коллеге, тем более что он щедро оплачивал услуги.

Наконец состав банды определился. В нее вошли братья Партер, Гацук, Мошенберг и известный налетчик Леня Киевский. Наводку Панаретову давали его бывшие агенты. Из осторожности он использовал их лишь для одного дела. Рассчитывался и больше не встречался.

На первое дело дал подвод бывший стукач Сузиков. Он поведал своему шефу, что в квартире дома на углу Фундуклевской и Нестеровской под кроватью должен находиться чемодан с крупной суммой денег и ценностями.

Они ворвались в квартиру бывшего сахарозаводчика, положили хозяев на пол. Но искомого чемодана не нашли. Как потом выяснилось, хозяева переставили его в другое место.

Взяли серебро, мануфактуру, немного денег, украшения хозяйки квартиры.

На дело Панаретов пошел загримированный, а все остальные закрывали лица платками.

Добыча была небольшой, но первый шаг был сделан. Добытое немедленно продали, а деньги поделили. Панаретов делил честно, в равных долях.

Потом было совершено еще несколько удачных налетов на квартиры киевских спекулянтов. По городу поползли слухи о новой загадочной банде, которая грабит только богатых.

В ноябре 1922 года у Владимирского собора банда напала на артельщика Сахартреста. Гацук отключил его ударом по голове, а Панаретов забрал корзину с деньгами. Там было девяносто миллиардов рублей, что даже по тем временам считалось крупной суммой.

Это были уже не перепуганные спекулянты. Бандиты подняли руку на госсобственность, и сразу же ими стали заниматься серьезно.

При чтении рукописи Панаретова поражает обыденность в совершении преступлений. Вошли, заняли квартиру, собрали всех в одной комнате, начали искать деньги и ценности. Забрали и ушли, предупредив, чтобы из комнаты никто не уходил, так как на ручке двери висит граната…

Панаретов писал о налетах, как о привычной и однообразной работе. Для него, привыкшего проводить масштабные и хитроумные оперативные комбинации, она была именно такой.

Только об одном неудавшемся налете он пишет более красочно, и только потому, что там была перестрелка.

Бывший агент Саша Лысый поведал Панаретову, что его сосед, командир из дивизии Григория Котовского, тайно переправляет по приказу начдива за границу сто тысяч золотых рублей.

Все как и нынче: герои революции прячут награбленное за кордоном.

Но вернемся к налету. Панаретов постучал в дверь и сказал, что у него срочный пакет от начдива Котовского. Однако лихой красный конник сразу понял, что это туфта, и начал из маузера палить в дверь. Бандиты выбежали на улицу и бросились к машине. А бравый котовец бил по ним с балкона пятого этажа.

К счастью для людей Панаретова, он был пьян и никто не пострадал. Но история эта наделала много шума. Тем более что на счету у банды уже было более десятка налетов.

Начался активный розыск налетчиков. Панаретов меняет квартиры, ходит по улицам загримированный. Но все же совершает налет на квартиру мануфактурщика Хазанова. Там, кроме хозяев, были гости, и один из них, несмотря на грим, опознал бывшего чекиста.

Теперь делом банды занялось ОГПУ. Это уже было серьезно, тем более что чекисты знали, кого искать.

Бывший коллега, начальник раймилиции сделал Панаретову и его людям новые документы, и они уехали в Москву.

Надо сказать, что в своей исповеди Панаретов подробно пишет о всех бандитах, мошенниках, фальшивомонетчиках и спекулянтах. О налетах и аферах. Но не называет никого из бывших коллег, помогавших ему.

Даже бывших агентов не называет, кроме одной фамилии человека, давшего первый подвод, который, как выяснилось, через шесть месяцев умер.

Итак, Москва. Разгар НЭПа. Рестораны, кабаре, театры, казино.

Деньги были, тем более что Исаак Партер напечатал огромную сумму фальшивых червонцев, которые Панаретов с компанией втюхали доверчивым лохам в Сызрани, Казани, Самаре. Но никаких денег не хватало Панаретову на разгульную жизнь.

Начался роман с известной опереточной дивой, и, конечно, казино съедало «нажитые» червонцы. В казино у столов с рулеткой собирался весь цвет столичного блатного мира.

Панаретов осторожно заводил новые контакты. Это в Киеве у него были агенты и кореша в ЧК и милиции. В Москве он должен начать с нуля. Деньги кончались, и он стал готовить первый налет в столице.

Весной 1923 года по собственной разработке банда Панаретова совершает первый налет – на квартиру по адресу Солянка, дом номер 1. Хозяин, некто Айзенфельд, имел свой магазин на Никольской.

Взяли немного. Срочно начали готовить новое дело. В Москве Панаретов сотоварищи совершил за полтора года более десяти налетов.

И хотя его бандой занималась бригада ОГПУ по борьбе с бандитизмом, возглавляемая лучшим оперативником того времени Федором Мартыновым, Панаретов все время исчезал из поля зрения чекистов.

Он не имел связей с уголовным миром Москвы и свои налеты готовил сам, проводил тщательную оперативную проверку.

Несмотря на оперативную подготовку, хитрость, осторожность, он, как и большинство бандитов, погорел на скупщике краденого, хотя Самойлович, его человек, был тоже киевлянином и сбывал награбленное киевским «коллегам». Но в бандотделе ОГПУ тоже сидели не дураки. Операцию по задержанию Панаретова они начали через киевскую агентуру и вышли на человека, который сбрасывал товар, привезенный из Москвы. Николая Панаретова взяли на квартире Самойловича.

Ну а потом – скорый суд и расстрел.

В тюрьме Панаретов пишет свою исповедь, которую закончил, по словам Мартынова, в ночь перед расстрелом.

* * *

Бывший студент, офицер-герой, секретарь Киевского горкома партии, один из руководителей ЧК становится бандитом. Удивительная метаморфоза.

Но давайте вспомним знаменитого питерского бандита Леньку Пантелеева, тоже работавшего в ОГПУ и незаслуженно выгнанного.

Я вернулся к делу Панаретова, с которым познакомился в 1990 году, после документального фильма, однажды показанного по ОРТ, о молодых ребятах-спецназовцах, ставших наемными убийцами. Они мужественно воевали во всех горячих точках, были награждены орденами и медалями, хотели остаться служить, но их вышвырнули на улицу. Видимо, новой власти стали не нужны высокопрофессиональные и преданные родине солдаты.

На моей памяти вернувшиеся в сорок пятом молодые лейтенанты, не найдя себя в мирной жизни, уходили в криминал.

Я не хочу оправдывать бандитов и убийц. Но ведь начинали они жить иначе.

Начальник Петербургской сыскной полиции на допросе в комиссии Временного правительства по расследованию преступлений старого режима сказал:

– Россия – это страна, где не умеют ценить людей.

Кто бы ни правил на Руси – царь, Центральный Комитет, президент, – отношение к людям не меняется. В этом, видимо, и заключается загадка «таинственной русской души».

Убит в перестрелке

В нашей квартире было много книг. Они теснились на огромных полках в моей комнате, в коридоре, столовой. Полки были сработаны из мореного дуба, совершенно открытые. Книги покупали мои родители, любившие читать и привившие мне с раннего детства трепетное отношение к книгам.

Библиотека была довольно пестрая и собиралась по вкусам семьи. Отец любил исторические романы, мама предпочитала легкое чтение.

Но в кабинете отца стоял таинственный книжный шкаф. Он был всегда заперт, а застекленные дверцы закрывала темная материя. Больше всего на свете мне хотелось проникнуть именно в это таинственное хранилище человеческой мудрости.

Я быстро образовывался во дворе, рядом с которым бушевал Тишинский рынок, знаменитая блатная толкучка. И кореша у меня были соответственные. На первом этаже жил замечательный парень Валька по кличке Китаец, хотя ничего общего этот веселый блондин с многомиллионным населением страны за Великой стеной не имел. Он был отчаянным книгочеем, работал на заводе слесарем, и о нем все во дворе говорили: «Золотые руки».

Я поведал Вальке о таинственном книжном шкафе. Когда никого дома не было, Валька зашел ко мне, осмотрел шкаф и весело сказал:

– Не трухай, откроем.

Открыть-то было делом несложным, но, чтобы замести следы, следовало закрыть застекленную дверцу. Это прекрасно понимал мой подельник. И хотя отца дома не было, он занимался чем-то за пределами СССР, на посту оставалась мать, которая пользовалась изощренными методами наказания, как то: «две недели без берега».

Каждый день Валька давал мне вариант ключа, и я пробовал его.

Наконец заветный шкаф открылся. Каково же было мое разочарование, когда я увидел в нем кучу книг на немецком и английском, какие-то учебные пособия Военной академии, старую Военную энциклопедию. Ничего, что могло бы заинтересовать меня, я не обнаружил.

Я уж совсем собрался закрыть шкаф, как в углу заметил желтоватую обложку. Я потянул и не ошибся.

Л. Шейнин. «Записки следователя». В углу была таинственная надпись «Для служебного пользования», стоял номер с двумя нулями, цифры я не запомнил. Оговорюсь сразу: после 1953 года книга эта выходила огромными тиражами практически во всех издательствах страны.

Пугающий гриф «Для служебного пользования» вразумил меня, что сей труд из квартиры выносить нельзя. Мы с Валькой читали книгу в моей комнате, когда никого не было дома. И с каждым очерком погружались в мир уголовной романтики.

Особенно сразил нас рассказ о знаменитом питерском налетчике Леньке Пантелееве. Мы были потрясены его романтическим размахом и особым уголовным шиком.

Цитирую по книге Льва Шейнина:

«Но больше всего он любил появляться в нэпманских квартирах в те вечера, когда там пышно справлялись именины хозяйки, или свадьба, или праздновалось рождение ребенка. О таких семейных торжествах Ленька загадочными путями узнавал заранее.

В этих случаях Ленька всегда появлялся в смокинге, далеко за полночь, в самый разгар веселья.

Оставив в передней двух помощников и сбросив шубу на руки растерявшейся прислуге, Ленька возникал, как привидение, на пороге столовой, где шумно веселилось избранное общество.

– Минутку внимания, – звучно произносил он, – позвольте представиться: Леонид Пантелеев. Гостей прошу не беспокоиться, хозяев категорически приветствую!..

В комнате немедленно устанавливалась мертвая тишина, изредка прерываемая дамской истерикой.

– Прошу кавалеров освободить карманы, – продолжал Ленька, – а дамочек снять серьги, брошки и прочие оковы капитализма…

Спокойно и ловко он обходил гостей, быстро вытряхивая из них бумажники, драгоценности и все что придется.

– Дядя, не задерживайтесь, освободите еще и этот карман… Мадам, не волнуйтесь, осторожнее, вы можете поцарапать себе ушко… Молодой человек, не брыкайтесь, вы не жеребенок, корректней, а то хуже будет… Сударыня, у вас прелестные ручки, и без кольца они только выиграют.

Не проходило и десяти минут, как все уже были очищены до конца.

– Семе-э-н! – кричал Ленька в прихожую, и оттуда вразвалку, как медведь, медленно и тяжело ступая, выходил огромный, косолапый дядя с вытянутым, как дыня, лицом. – Семе-э-н, – продолжал Ленька с тем же французским прононсом, – займитесь выручкой.

Помощник, сопя и тяжело вздыхая, укладывал в большой кожаный мешок груду часов, бумажников, колец и портсигаров.

За столом по-прежнему царила мертвая тишина. Когда Семен кончал свое дело, Ленька снова отсылал его в прихожую и садился к столу.

Он молча наливал себе бокал вина и, чокаясь с хозяйкой, пил за ее здоровье.

Потом, сделав изысканный общий поклон, он удалялся, не забывая оставить в прихожей свою визитную карточку».

Прочитав этот отрывок, я представлял себе высокого элегантного красавца, забирающего деньги у проклятых буржуев, и никак не мог понять, почему угрозыск защищает нэпманов, которые, как объясняли нам в школе, «ведрами пили кровь рабочего класса».

Тогда я так и не узнал, кем был этот таинственный питерский Робин Гуд.

Лев Шейнин писал, что Ленька Пантелеев – бывший телеграфист, до революции должность эта считалась весьма почтенной, начитавшийся авантюрных романов.

После каждого налета он оставлял на месте преступления свою визитную карточку: «Леонид Пантелеев – свободный художник-грабитель». На ней четким конторским почерком он писал: «Работникам уголовного розыска с дружеским приветом. Леонид».

Кроме того, по словам Льва Шейнина, Пантелеев отправлял в питерские институты деньги для нуждающихся студентов.

Много позже, занявшись криминальной историей, я выяснил, что визитные карточки «на меловом картоне» оставлял известный до и после революции вышеупомянутый знаменитый налетчик Николай Сафонов по кличке Сабан, а деньги в Московский университет отправлял его бывший студент Гришка Адвокат.

Так что образ Леньки Пантелеева, налетчика с галантерейными манерами, был, мягко говоря, собирательным.

Его родители подались в Питер из Жиздринского уезда Калужской губернии в конце XIX века. Иван Пантелкин был согласен на любую работу, чтобы прокормить семью. Сначала они осели в Тихвине, где в 1902 году родился Леонид Пантелкин, будущий налетчик Ленька Пантелеев.

Его отец все-таки обустроился в Питере на фабрике.

Детство Леньки было обычным для таких пацанов из рабочих бараков.

Но он все же окончил начальную школу, что по тем временам было вполне приемлемым образованием, тем более что по окончании он получил похвальный лист «за усердие, прилежание и достаточные успехи».

Не знаю, сыграла ли эта научная награда решающую роль в его дальнейшей судьбе, но ему удалось устроиться учеником в типографию газеты «Копейка».

Первый год он усердно обучался тонкостям набора со шваброй и тряпкой в руке. Рабочий день его длился не менее одиннадцати часов. Он мыл пол, протирал наборные кассы, сортировал свинцовые литеры.

Потом его сделали наладчиком, а позже – учеником наборщика.

Война. Наборщики призваны в армию, и Ленька Пантелкин становится полноправным типографским специалистом. Надо сказать, что в те времена профессия наборщика хорошо оплачивалась.

Ленька Пантелкин стал, несмотря на молодость, вполне солидным человеком. Он много читает, тем более что книги набирались в его типографии.

Революцию семнадцатого он встретил как праздник. Несмотря на молодость, записался в отряд Красной гвардии и после работы шел на военную учебу.

После Октябрьского переворота Пантелкин получил первое боевое крещение: вместе со своим отрядом штурмовал Владимирское юнкерское училище. Тогда впервые он увидел смерть, впервые стрелял, стараясь попасть в человека.

А в 1918 году отряд красногвардейцев бросили под Нарву. Необходимо было любой ценой остановить наступление немцев.

Бой был коротким. Немцы, вояки опытные, наголову разбили рабочий отряд, и Ленька попал в плен.

Правда, в этом бою он впервые убил человека.

Бежал Пантелкин из плена в апреле девятнадцатого года. С трудом он добрался до Ямбурга и решил не возвращаться в голодный Петроград, тем более что почти все типографии в городе были закрыты. Он записывается в регулярную Красную армию. Его с радостью зачисляют в красноармейцы, но в звании этом высоком он ходит недолго. Как потомственного пролетария его переводят в особый отряд ВЧК.

Начались «суровые чекистские будни». Отряд изымает хлеб у кулаков и мануфактуру у фабричных, берет золотишников и охраняет важные объекты, арестовывает и расстреливает врагов революции. Ленька Пантелкин был беспощаден к ним. Приводил приговоры в исполнение охотно и старательно.

Это не осталось незамеченным. Красная армия выбила части Булак-Балаховича из Пскова, и Ленька становится комиссаром (оперуполномоченным) Псковской ЧК.

Итак, ему семнадцать лет. Он носит кожаную куртку и фасонистые сапоги, на поясе у него болтается маузер, а главное, он получил неограниченную власть над людьми. Он может арестовать и освободить, расстрелять или помиловать.

И именно это пьянит молодого Леньку Пантелкина сильнее, чем самогон или спирт. Через несколько месяцев его, как молодого и растущего оперативника, отправляют на учебу в Петроград.

В 1921 году, поступив на работу агентом-контролером в Псковскую транспортную ЧК, Ленька меняет фамилию на более благозвучную. Так появляется новый сотрудник – Леонид Пантелеев. Под этой фамилией он становится кандидатом в члены ВКП(б).

Гражданская война уходила в прошлое, жизнь налаживалась. НЭП открыл новые перспективы для деловых людей. Леонид Пантелеев по-прежнему получал паек и мизерную зарплату.

Но однажды в пивной «Кострома» он и его коллега Варшулевич знакомятся с неким Васильевым, который предлагает им выгодное дело.

Не надо грабить и убивать, нужно лишь встретить Васильева в Питере и проводить до Пскова.

Так Ленька и Варшулевич стали крышей сбытчика краденого. Васильев возил к границе меха и ценности, взятые бандой питерских налетчиков. Васильев щедро расплачивался со своими телохранителями.

У Леньки появились неплохие костюмы, часы, обувь. Были деньги на баб и выпивку, и жизнь казалась необыкновенно прекрасной.

Новый, двенадцатый по счету, председатель Питерской ЧК Мессинг решил покончить с бандитизмом в колыбели революции и попросил помощи у Федора Мартынова, начальника особой группы по борьбе с бандитизмом.

В Питер приехали московские опера, которые начали аккуратно и оперативно грамотно разрабатывать крупные банды.

Для Пантелеева это кончилось трагически. Однажды, когда они встретились с Васильевым, их повязала особая группа.

Так попал доблестный чекист в губернский домзак номер 1 на Шпалерной улице. Его не расстреляли, что по тем временам было крайне странно. Но об этом мы поговорим позже.

Отсидел Ленька в домзаке три месяца и вышел на волю чекистом-расстригой. Правда, в камере он подружился с неким торговцем Вельманом, который на самом деле был зловредным наводчиком.

Мандата нет. Маузер отобрали. Славное время власти над соотечественниками закончилось.

Многие, кто до меня писали о Леониде Пантелееве, считали, что в налеты он пошел от жажды риска и любви к красивой жизни. Но из многих недоговорок старых сыщиков я понял, что Леньку не просто помиловали на Шпалерной улице. Он вышел, и сразу же начались налеты на квартиры самых знаменитых нэпманов – меховщика Богачева, доктора Грилихеса, ювелира Самойлова.

Те, кто впоследствии будет давать показания по налетам, отмечали, что Ленька жил скромно и никаких особых денег и ценностей у него не было.

Как водится на Руси, власть всегда нуждается в деньгах, в том числе и родная советская, которая добывала их любыми путями.

Есть версия, которую, кстати, поддерживает мой коллега Гелий Рябов, написавший сценарий фильма «Рожденная революцией», что Ленька просто экспроприировал ценности для питерского ОГПУ.

Иначе чем объяснить, что он не взял ни одной государственной копейки и не ограбил ни одного человека, не имевшего отношения к коммерции. А такие люди в Питере были. Актеры, инженеры, партработники, художники.

Налетчик подобного уровня вполне мог оприходовать пару трудсберкасс и унести приличный куш.

Но Ленька Пантелеев почему-то этого не делал.

Почему? Для чего он представлялся нэпманам полным именем? Чтобы показать свою удаль? Нет. Он был оперативником ЧК и знал отлично, что такое конспирация. Ни на одном из налетов он не пролил ни капли крови.

Пистолет использовался только для устрашения.

Но кроме ГПУ в Питере был уголовный розыск. В отличие от столицы, где партчинуши незамедлительно выгнали всех старых сыщиков, в Питере работали такие мастера-криминалисты, как бывший начальник сыскной полиции Андрей Кирпичников, Сергей Корнев, Андрей Горин. Они выучили оперативному мастерству лучших советских сыщиков тех лет – Ивана Бодунова, Сергея Кондратьева, Михаила Суббоча.

Леньку Пантелеева взяли в обувном магазине Бекли на Невском. Он выбирал себе новые фасонистые туфли. Брали его Бодунов, Шальдо и Бардзай.

Там впервые Ленька применил оружие и тяжело ранил инспектора Пашу Бардзая, который через час скончался в Конюшенной больнице.

Пред светлые очи начальника губернского угрозыска Леонида Петржака Пантелеева доставили еле живого. Видимо, опера били его от души.

Его отправили в «Кресты», но он бежит оттуда. По сей день неизвестно, как это случилось.

Л. Шейнин намекал, что питерские бандиты организовали побег своему кумиру. Но Ленька не был связан с уголовным миром!

Предположение, что Леньку Пантелеева из-под стражи освобождает эсер, вряд ли верно. Судя по некоторым документам, которые мне довелось читать, и по рассказам бывалых людей, все выглядело совсем иначе.

Ленька бежал с подельником. Им в руки неведомым образом попал план тюрьмы с отмеченными крестиками дверями, которые были не заперты. Несколько раз во время побега кто-то выключал электричество в «Крестах».

В газете «Известия» за 1922 год появилась заметка, в которой автор требовал ввести на нэпманов новый налог – ресторанный. Поел икры и жареного поросенка, попил шампанское и шартрез – плати вдвое против цены.

Деньги должны идти в Поволжье, где пухнут и умирают от голода люди.

Возможно, в 1922 году деньги, собранные у нэпманов, шли в «Помгол», так именовалась организация, оказывающая помощь голодающим.

Работа Леньки Пантелеева на ОГПУ в качестве экспроприатора – моя версия, основанная на документах, рассказах и некотором жизненном опыте, приобретенном в течение продолжительной жизни в нашей стране.

Но версия версией, а теперь вернемся к установленным фактам.

Итак, Пантелеев на свободе. Из «Крестов» вышел человек, ненавидящий сотрудников угрозыска и, как говорили очевидцы, поклявшийся отомстить им.

Кстати, ему удается узнать адрес Сергея Кондратьева, одного из оперов, лупивших его. Вместе со своим подельником Гавриловым Ленька едет за город, где снимал комнату Кондратьев, но застает дома только его жену Машу. А с бабами Пантелеев не воевал.

После «душевной беседы» на Дворцовой, стоившей Леньке сломанных ребер и выбитых зубов, он становится неуправляемым. Он грабит и убивает всех подряд, независимо от социального положения.

Теперь стреляет первым. А надо сказать, что это Пантелеев умел делать. Обучаясь на курсах ВЧК, он прошел спецподготовку по стрельбе и умел поражать противника с двух рук в движении, сквозь карман, научился вести огонь «флешем» – особым приемом, которым пользуются в спецвойсках по сей день.

Итак, он применяет оружие исходя из старой военной мудрости – хорошо стреляет тот, кто стреляет первым.

За январь 1923 года он убил десять человек и «слепил» больше двадцати гоп-стопов, то есть уличных грабежей, и пятнадцать налетов.

Если до 4 сентября 1922 года он никогда не пускал в ход оружие, то теперь делал это постоянно.

Оперативники знали его блатхаты и все время устраивали там засады. Но Ленька всегда уходил, оставляя кровавый след.

На одной из малин, почувствовав опасность, он с порога начал стрелять, завалив хозяйку и двух оперов ГПУ.

Среди питерских налетчиков, с которыми Пантелеев сблизился после своего побега, он получил кличку Ленька Фартовый. Фарт – это воровская удача. А она не может длиться бесконечно.

Двенадцатого февраля 1923 года молодой опер ГПУ Иван Бусько получил задание организовать засаду на малине по Можайской улице. И вышел в адрес с пятью бойцами. Молодого и не очень опытного опера отправили туда для профилактики, не надеясь, что он встретит там Пантелеева.

А ночью в угрозыск сообщили, что на Можайской перестрелка, есть убитые и раненые.

Неужели Пантелеев все-таки пришел туда и перебил засаду?

Когда сыскари из 3-й бригады угрозыска примчались на Можайскую, то увидели живого и здорового Ваню Бусько и лежащего на полу человека в кожаной куртке и щегольских хромовых сапогах. Рядом с убитым валялись маузер и браунинг. Это был Пантелеев, и убил его паренек, всего лишь месяц назад зачисленный в ГПУ.

В соседней комнате под стволами карабинов сидел известный налетчик из его банды Мишка Корявый.

Наутро все питерские газеты сообщили о гибели бандита. Труп Пантелкина-Пантелеева был выставлен на всеобщее обозрение в морге Александровской больницы.

У каждого времени свои герои. Ленька Пантелеев сначала был действующим лицом криминальных очерков питерских газетных репортеров, потом героем воспоминаний сыщиков, потом материализовался на телеэкране, а в двадцать пятом году в ленинградском художественном альманахе «Ковш» появилась поэма Вероники Полонской «В петле».

Приведу лишь одно четверостишие:

Ленька Пантелеев

Сыщиков гроза,

На руке браслетка,

Синие глаза…

Позже в очерке Льва Шейнина перед читателями предстал элегантный высокий красавец бандит.

Бывший прокурорский генерал, ставший в свое время известным литератором, сочинил трогательную историю питерского бандита с жестокой любовью и буффонадным описанием налетом. И не зря он в своей книге назвал его бывшим телеграфистом, видимо вспомнив незабвенного Ятя из чеховской «Свадьбы».

Но я могу его понять. Написать в те годы подлинную трагедию рабочего паренька, красноармейца, чекиста, который погнался за легкой копейкой и потерял все, было просто невозможно. Ведь в наших органах работали люди «с пламенным сердцем, чистыми руками и холодной головой».

Шейнин даже портрет Пантелеева написал заведомо неточно. На самом деле Ленька был небольшого роста, худенький. Он никогда не носил элегантных шуб, предпочитал кожаные куртки, фасонистые галифе и сапоги хорошего хрома, то есть одевался так, как все его бывшие коллеги по Псковской ЧК.

Когда-то похожие уголовные истории писал эмигрировавший в 1918 году известный в те годы беллетрист Н. Брешко-Брешковский.

Видимо, прежде чем стать следователем, гимназист Лева Шейнин зачитывался этими душераздирающими романами.

Элегантный бандит – герой двадцатых годов.

Когда я писал этот очерк, на экранах телевизоров появился многосерийный фильм «По прозвищу Барон».

И снова, как при НЭПе, его герой – элегантный и справедливый вор. Ну чем не Ленька Пантелеев в интерпретации Льва Шейнина?

Вот уж воистину: история повторяется сначала как трагедия, потом как фарс.

Даже криминальная история.

Король Молдаванки

Бывает же так: выходишь на улицу, и тебе сразу же везет. Я собирался купить новый номер журнала «Юность» с нашумевшей повестью Толи Гладилина «Хроника времен Виктора Подгурского». Номер этот, несмотря на огромный тираж журнала, стал бестселлером, но у меня был добрый знакомый в книжно-журнальном киоске у кинотеатра «Центральный» на Пушкинской площади, он мне откладывал печатный дефицит.

«Юность» он достал из-под прилавка. Расплачиваясь, я пробежал глазами по витрине и сначала подумал, что мне это привиделось. Совершенно открыто под стеклом стоял недавно вышедший томик Исаака Бабеля.

После XX съезда КПСС к нам начали возвращаться некоторые реабилитированные авторы. Появление И. Бабеля вызвало в Москве подлинный бум.

В книжных магазинах выстраивались змееобразные очереди, чернокнижники на Кузнецком и в проезде Художественного театра заламывали за томик в сером переплете баснословные цены.

И вдруг искомая мною книга совершенно открыто стоит в обычном книжном ларьке. С богатой добычей я пошел вниз по Горького и решил зайти в «Националь» пообщаться с друзьями.

Обеденное время кончилось, и кафе было полупустым, только у окна сидел мой друг, ассистент кинорежиссера Лукова Леня Марягин, а с ним плотный крепенький мужичок в двубортном костюме стального цвета, Исаак Маркович Зайонц, знаменитый деятель с «Мосфильма». Когда-то он был директором картины «Веселые ребята».

Я поздоровался. Присел к ним за стол.

– Раздобыли Бабеля? – Зайонц взял в руки книгу. Ус мехнулся и начал ее листать. – Вот, послушайте откро вения Реба Арье-Лейба.

И Зайонц звучно, по-актерски прочитал кусок из рассказа «Как это делалось в Одессе»:

«…Вам двадцать пять лет. Если бы к небу и к земле были приделаны кольца, вы схватили бы эти кольца и притянули бы небо к земле. А папаша у вас биндюжник Мендель Крик. О чем думает такой папаша? Он думает об выпить хорошую стопку водки, об дать кому-нибудь по морде, об своих конях – и ничего больше. Вы хотите жить, а он заставляет вас умирать двадцать раз на день. Что сделали бы вы на месте Бени Крика? Вы ничего бы не сделали. А он сделал. Поэтому он Король, а вы держите фигу в кармане».

Он прочитал, вернул мне книгу и сказал:

– Золотая проза, молодые люди. Сейчас никто так не напишет. А Беню Крика по кличке Король я знал. Вернее, его прототипа. Звали его Моисей Винницкий, а кличка у него была Мишка Япончик. Я тогда работал в Одесской ЧК и принимал участие в его ликвидации.

Так я впервые услышал о знаменитом одесском налетчике.

Я забыл об этом разговоре и вспомнил его через несколько лет, когда приехал в Одессу в командировку и между делом начал интересоваться судьбой Мишки Япончика.

Одесса. Ноябрь 1918 года.

Красных выбили гайдамаки. А их в свою очередь прогнали части Добровольческой армии. В городе царили хаос, разруха, бандитизм.

Одесса становится зоной французских интересов. Скоро, очень скоро в порт должны войти корабли с солдатами Иностранного легиона, сенегальскими стрелками и морской пехотой.

Но до этого в городе надо навести хоть приблизительный порядок. Нужен человек, который возглавит разрозненные подразделения белой армии, организует надежную оборону и покончит с бандитами и большевистским подпольем.

Французский консул Энно и знаменитый монархист Василий Шульгин находят такого человека.

Генерал-губернатором Одессы и командующим войсками становится человек с фамилией провинциального актера – Гришин-Алмазов.

Он – генерал-майор артиллерии. Ему тридцать восемь лет. За его плечами две войны – японская и мировая.

Офицеры-добровольцы впервые слышат о таком генерале. Они знают только командира мортирного дивизиона подполковника Гришина. Им неизвестно, что, внезапно став военным министром Сибирского эсеровского правительства, Гришин за несколько дней производит себя в полковники, а потом надевает генеральские погоны.

Он среднего роста, большеглаз, для офицера хорошо образован, решителен и жесток.

За несколько недель он объединяет разрозненные части, создает фронт и начинает наводить порядок в городе.

Круглые сутки по Одессе ходят офицерские патрули. Уголовников расстреливают на месте. Контрразведка вместе с вновь созданной полицией устраивает широкомасштабные облавы.

Однажды Гришин-Алмазов получает письмо. Король одесских налетчиков Мишка Япончик предлагает ему оставить уголовников в покое: «Мы не гайдамаки и не большевики» – и за это обещает не трогать белых офицеров.

У любой войны есть определенные правила. Но это не относится к гражданской. Она всегда порождает беспредел и кровь.

Я не читал этого письма. Но по архивам и воспоминаниям я хорошо представлял Гришина-Алмазова. Офицер, прошедший две неудачные войны, следовательно, человек предельно озлобленный.

После тюрьмы, в которую его упрятали большевики в семнадцатом году, после ожидания расстрела и побега, он ушел в подполье, где под псевдонимом Алмазов руководил офицерской боевой организацией.

Когда же против большевиков восстал чехословацкий корпус, он вместе с чешским капитаном Гайдой кроваво давил выступления большевиков в Новониколаевске, Челябинске и Омске. В тридцать восемь лет он успел побывать военным министром в Омской эсеровской директории.

Гришин-Алмазов не щадил ни себя, ни, естественно, других. Это испугало либералов, и его убрали с поста военного министра. Его должность занял адмирал Колчак.

Гришин-Алмазов никогда не прощал обид. Вместе с атаманом Красильниковым и комендантом Омска полковником Волковым они участвуют в заговоре против эсеров и приводят Колчака к власти в Сибири.

Но сделал он это не ради легендарного адмирала, а стремясь отомстить председателю директории эсеру Авксентьеву и его правой руке Зензинову. При аресте их до полусмерти избили казачки Красильникова.

Он помогал свергать правительства, а тут вдруг – какой-то вор.

Безусловно, письмо короля Молдаванки он посчитал оскорблением своей офицерской чести и объявил Япончика личным врагом. Это был бесклассовый конфликт, разборка двух авантюристов.

Покушений на свою жизнь Гришин-Алмазов не боялся. У него был особый татарский конвой. Семьдесят кавалеристов поклялись на Коране в верности генералу.

Начальник контрразведки подполковник Бразуль получил точные указания, и его агентура была четко сориентирована на выявление бандитских притонов и блат-хат.

Контрразведка – организация военная, она работала умело и четко.

Через неделю подполковник Бразуль положил на стол генерала рапорт. Были сформированы офицерские отряды. Переодетые в штатское добровольцы проникли на Молдаванку, окружили притоны и забросали их гранатами.

Погибло около пятидесяти бандитов, а сколько непричастных – никто не считал. Война, она и есть война.

Много позже большевистские газеты напишут об этом, как о карательной экспедиции в рабочие районы Одессы.

Но и Япончик не прощал обид. Его люди начали убивать офицеров. В основном окопников, вырвавшихся с фронта в веселую Одессу.

Тогда Бразуль разыскал трех оставшихся в живых опознавателей из почившей в бозе сыскной полиции. В те давние времена, когда не очень надеялись на фотографию и дактилоскопию, в летучих отрядах сыскной полиции служили чиновники с потрясающей зрительной памятью. Они присутствовали при допросах, проводили время в тюрьмах и на пересылках, запоминая лица преступников. Профессия эта в русском сыске считалась весьма почтенной.

Вместе с офицерами опознаватели ходили по ресторанам, казино и варьете центра Одессы и выявляли бандитов.

Их немедленно расстреливали в ближайшей подворотне.

Бандиты Япончика покинули центр любимого города и затаились на Молдаванке, Пересыпи, Дальних Мельницах.

Грабить банки и почты они начали в близлежащих городах.

На окраины добровольцы не лезли, там кроме бандитов были рабочие дружины, а в знаменитых катакомбах прятались красные партизаны.

Город поделили на сферы влияния.

Но белые недолго удерживали юг Украины, им пришлось оставить Одессу и отступить в сторону Новороссийска.

В город пришли красные. Заработали ЧК и уголовный розыск.

Перемена власти стала для Мишки Япончика трагедией. Он был не только налетчиком, но и стал удачливым коммерсантом.

Не правда ли, все повторяется?

Он владел рестораном-варьете «Монте-Карло» на Мясоедовской улице, дом номер 6, и лучшим в городе киноиллюзионом «Карсо» на Торговой.

У него были далеко идущие планы: покупка двух казино и Одесской кинофабрики.

Так все-таки кем был человек, с которого Бабель писал своего Беню Крика?

Для ответа на этот вопрос давайте посетим Запорожскую улицу на Молдаванке.

У этой улицы по сей день дурная слава. Издавна она была улицей воровских притонов, сомнительных пивных и грязных публичных домов.

Именно там 30 октября 1891 года в семье еврейского фургонщика Меера-Вольфа Мордковича Винницкого родился сын Мойше-Яков, которого потом запишут как Моисея Вольфовича Винницкого.

Когда ему исполнилось пять лет, умер отец-кормилец, и в десять лет мальчик пошел учеником в матрасную мастерскую.

Надо было помочь семье, он у Доры Зельмановны был пятым. Одновременно он посещал еврейскую школу и закончил четыре класса, то есть, по тем временам, получил начальное образование. Со свидетельством об окончании начальной школы человек мог сдать экзамены на первый классный чин, получить фуражку с кокардой и стать чиновником, мог пойти вольноопределяющимся в армию и держать испытания на прапорщика, пойти в телеграфисты или в полицию.

Мог бы, если бы не был евреем.

Поступить же в реальное училище Цукермана и получить среднее образование не было средств. И Мойша Винницкий в шестнадцать лет идет работать электриком на завод «Анатра». У него была перспектива стать мастером, неплохо зарабатывать, завести свою семью, но в жизнь вмешалась большая политика.

После постыдного поражения в японской войне под давлением общественности Николай II даровал манифест о гражданских свободах. Для юга Российской империи этот странный документ стал поводом для еврейских погромов.

«Черная сотня» благодаря царскому манифесту стала легальной организацией.

По Одессе тоже прокатилась волна еврейских погромов.

Молодежь Одессы, евреи, украинцы и русские, взяли в руки оружие и объединились в боевые дружины для борьбы с погромщиками.

Мойша вступил в отряд анархистов-террористов и с пистолетом в руках защищал Запорожскую улицу от черносотенцев.

Наконец полиция проснулась от недельной спячки и стала наводить порядок. В городе все утихло. Но Моисей Винницкий не вернулся на завод. Смолоду взяв в руки пистолет, он не расставался с ним до конца жизни.

Он считал себя не бандитом, а идейным борцом.

В их группе в основном была молодежь, бывшие гимназисты, студенты, рабочие. Национальный состав самый пестрый.

На борьбу с тиранией нужны были деньги. Поэтому группа поначалу обложила данью одесских коммерсантов.

Они производили эксы (экспроприации), врывались в богатые квартиры, вязали хозяев, забирали драгоценности и деньги.

Грань между эксом и обычным налетом постепенно размывалась. Ведь деньги можно просто поделить, чтобы каждый революционер не испытывал материальных трудностей.

Моисей Винницкий был смуглым, широкоскулым, с раскосыми глазами. Поэтому в своей группе, именовавшейся «Молодая воля», он получил кликуху Япончик. А имя Моисей отпало само собой, и он становится анархистом-боевиком Мишкой Япончиком.

В 1907 году Мишка Япончик руководит налетом на мучную торговлю Ландберга. Пришлось пострелять в воздух, но зато улов был неплохим.

Следующий налет был на квартиру ювелира Ланфера в октябре того же года. Здесь взяли очень много. Как говорят налетчики: «Ушли тяжелые».

Винницким занималась не только сыскная полиция, но и охранное отделение. Он был для политической полиции не просто налетчиком – анархистом-террористом.

Его арестовали там, где Япончик меньше всего ожидал, – в самом шикарном публичном доме Одессы. Мишка Япончик, как, впрочем, и другие уголовники, ходил сюда совершенно спокойно.

Хозяйка дома, мадам Мозес, исправно платила полиции большие деньги, и та не только оберегала ее от налетов, но и сама не мешала гостям веселиться.

В декабре 1907 года охранному отделению стало известно, в какой день в публичный дом придет один из руководителей боевой организации эсеров.

Облава была неожиданной и проведена жестко. Мадам Мозес опомниться не успела, как в доме появились холодновато-вежливые жандармские офицеры, филеры в штатском и чиновники охранки. Один из филеров случайно опознал среди гостей Мишку Япончика.

Второго апреля 1908 года окружной одесский суд вынес свой приговор: Моисей Винницкий был лишен всех прав и состояния и отправлен на каторжные работы в Сибирь на двенадцать лет.

Пришлось Мишке Япончику сменить лазоревый пиджак из мануфактуры Френкеля на полосатую куртку с бубновым тузом на спине.

На каторгу он попал как политический, но крепко сошелся с уголовниками – вместе с ним тянули срок несколько знаменитых московских налетчиков.

Но грянул семнадцатый. И министр-председатель Керенский объявил всеобщую амнистию. Мишка Япончик на свободе. Он приезжает в Москву к своим друзьям по каторге. Зачем – неизвестно. Никаких данных об этом в архиве уголовно-разыскной милиции Москвы нет.

В Москве Япончик задержался ненадолго.

Домой! Домой! Скорее в милую Одессу.

Домой приехал не мальчик-анархист, а каторжанин, воровской «иван».

Из старых подельников и фартовых ребятишек он сколачивает банду.

А в это время в городе идут бесконечные бои между гайдамаками и белыми.

Пользуясь неразберихой, банда Япончика берет на Ближних Мельницах почтовое отделение. Куш приличный, но все же меньше, чем ожидалось.

Тогда Мишка Япончик планирует налет на румынский игорный клуб.

Бандиты одеваются в матросскую форму, ее Япончик одалживает у знакомого анархиста на вещевом складе Черноморского флота. На бандитах бескозырки с надписями «Ростислав» и «Алмаз». Они врываются в клуб в самый разгар игры и «именем революции» забирают сто тысяч, после этого изымают у посетителей драгоценностей и денег еще на двести тысяч.

Эта операция наделала в Одессе много шума.

Даже песня появилась:

«Ростислав» и «Алмаз», за Республику,

Наш девиз боевой – резать публику…

Все налеты остаются без последствий. В Одессе некому бороться с бандитами. Полиции как таковой не существует. Милиция, создаваемая каждой новой властью, непрофессиональна и бессильна.

Город постоянно переходит из рук в руки, властям не до уголовников. Решаются вопросы политические. Мишка Япончик умело стравливает различные банды. Главари их, такие авторитетные, как Цыган, гибнут в разборках, а Япончик постепенно берет под свой контроль все одесские окраины.

Он первым создает воровской общак и становится его казначеем. Деньги, полученные от налетов, он не прогуливает, как раньше, в кабаках, а вкладывает в дело.

Он держит одесскую барахолку, торгует «живым товаром» и наркотиками.

Но вместе с тем он не прерывает своих старых контактов с анархистами, дает оружие большевикам-подпольщикам, малую толику награбленных денег раздает в рабочих кварталах.

Делает он это не от горячей любви к революционерам, а на всякий случай. Слишком уж часто меняется власть в городе.

И он оказался прав. В 1919 году в Одессу входят части Красной армии, чтобы остаться в ней навсегда.

Военное положение под Одессой очень сложное, к городу рвутся петлюровцы, деникинцы наступают со стороны Новороссийска, окрестные уезды горят в пламени восстаний.

Япончик приходит в особый отдел 3-й армии и предлагает организовать особую часть из одесских «борцов за свободу», то бишь бандитов.

Время было тяжелое. Каждый штык мог оказать неоценимую помощь.

Япончика поддержал руководитель Одесской ЧК знаменитый Реденс, который покровительствовал королю Молдаванки.

Что связывало одесского бандита и будущего свояка Сталина, впоследствии начальника Московского управления НКВД, неизвестно.

Но факт остается фактом. Реденс поручился за Япончика.

Мишке Япончику разрешают сформировать батальон особого назначения.

Но формирование новой воинской части шло настолько успешно, что батальон был переименован в 54-й имени Ленина советский стрелковый полк 3-й армии.

Командиром полка был назначен Моисей Винницкий, комиссаром – Александр Фельдман, бывший анархист.

Перед отправкой на фронт полк прошел парадным маршем по улицам Одессы. Его командиру военком города вручил серебряное революционное оружие.

Полк состоял из трех батальонов. Два из них были сформированы из добровольцев – одесских налетчиков.

В июле полк прибыл в распоряжение штаба 4-й дивизии, которой командовал Иона Якир.

В первом бою одесские бандиты показали себя с хорошей стороны. Они лихо забросали гранатами петлюровские окопы и выбили самостийников с позиции. Но противник подтянул артиллерию и после короткого обстрела вернул занятые позиции.

Налетчикам война не понравилась. Одно дело – грабить безоружных и вступать в перестрелки с уголовкой, и совсем другое – сидеть в окопах под обстрелом трехдюймовок.

Часть бандитов бросила позиции и решила самостоятельно добираться до Одессы, а другая часть сподвижников Япончика начала митинговать и угрожать командованию.

Чем это кончилось, свидетельствует архивный документ. Автор его не очень разбирался в воровских кликухах, поэтому кое-что перепутал.

«Одесскому окружному комиссару по военным делам.

Доклад.

4-го сего августа 1919 года я получил распоряжение со станции Помошная от командующего внутренним фронтом т. Кругляка задержать до особого распоряжения прибывающего с эшелоном командира 54-го стрелкового Советского Украинского полка Митьку Японца.

Во исполнение поручения я тотчас же отправился на станцию Вознесенск с отрядом кавалеристов Воскресенского отдельного кавалерийского дивизиона и командиром названного дивизиона т. Урсуловым, где распорядился расстановкой кавалеристов в указанных местах и стал ожидать прибытия эшелона.

Ожидаемый эшелон был остановлен за семафором. К остановленному эшелону я прибыл совместно с военруком, секретарем и командиром дивизиона и потребовал немедленной явки ко мне Митьки Японца, что и было исполнено.

По прибытии Японца я объявил его арестованным и потребовал у него оружие, но он сдать оружие отказался, после чего я приказал отобрать оружие силой.

В это время, когда было приступлено к обезоруживанию, Японец пытался бежать, оказал сопротивление, ввиду чего был убит, выстрелом из револьвера, командиром дивизиона.

Отряд Японца, в числе 116 человек, арестован и отправлен под конвоем на работу в огородную организацию.

Уездвоенком М. Синюков».

Видимо, «огородная организация» в те годы была еще одним синонимом расстрела.

Константин Паустовский в своей книге «Повесть о жизни» писал, как Бабель поселился на Молдаванке в квартире наводчика Цыреса.

Бандиты не очень приветливо встретили появление этого «фраера». Но все же Бабеля не трогали. Бог с ним, пусть собирает свой молдаванский фольклор. Тем более что он уже был известным литератором и дружил с «босяцким писателем» Максимом Горьким.

Несколько месяцев прожил Исаак Бабель в самом центре одесского бандитизма. После того как бандиты убили Цыреса за «туфтовую» наводку, Бабель вернулся домой, собрав материал для «Одесских рассказов».

Так родился Беня Крик.

* * *

В 1926 году по сценарию Бабеля на Одесской кинофабрике режиссером Владимиром Вильнером был снят фильм «Беня Крик», в основу которого писатель положил судьбу Моисея Винницкого.

У фильма была короткая жизнь. Несмотря на столпотворение у кинотеатров, он был запрещен лично Лазарем Кагановичем.

Прошло шестьдесят лет, и на экране опять появился Беня Крик.

Вот он стоит у отцовской конюшни, элегантный и красивый. И мы не можем понять, кто это, Максим Леонидов или знаменитый Мишка Япончик, ставший по воле писателя Беней Криком.

Прошли годы, в них затерялись имена комиссаров и чекистов, а Моисей Винницкий продолжает жить под литературным псевдонимом.

Я хочу привести еще одну цитату из рассказа «Как это делалось в Одессе»:

«– Господа и дамы, – сказал Беня Крик, – господа и дамы, – сказал он, и солнце встало над его головой, как часовой с ружьем».

Бессмертен талант. А поэтому бессмертен герой, созданный им. Даже если его прототипом стал кровавый бандит Мишка Япончик.

Глава 3

Прогулки в прошлое

Рассвет в дюнах

Мимо меня к памятнику свободы шла колонна пожилых людей. Толпа на тротуаре встречала их радостными криками, цветами. Трещали на ветру бумажные национальные флажки.

К памятнику Латвии, держащей в поднятых руках три звезды, двигались бывшие эсэсовцы латышского легиона и оставшиеся в живых бойцы национального сопротивления, именуемые в просторечии «лесными братьями».

Я смотрел на их отрешенно-счастливые лица, на радость толпы на тротуарах, и мне казалось, что я попал на съемку очередного фильма из заграничной жизни, которые режиссеры нашей страны любили снимать в Прибалтике.

Но это была не съемка, а жестокая реальность на улицах Риги. Мимо меня проходили не старики из массовки, а бывшие «лесные братья».

Я стоял, смотрел на них и не мог понять, как мне относиться к ним. Одно я знал точно: Прибалтика, которую я так любил раньше, исчезла для меня навсегда.

Мимо меня шли реальные персонажи моих повестей и сценариев. Люди, которые в далеких сороковых ранили моего друга Игоря Скорина и оставили памятную зарубку моему дяде.

А на тротуарах надрывались от радости молодые ребята в каких-то форменных фуражках. Они что-то скандировали грозно и пугающе.

Независимая Латвия переживала повторный процесс национального возрождения.

* * *

…Когда становилось совсем невмоготу от суетной столичной жизни, я уезжал работать в Соукрасты. Есть такое прелестное тихое место под Ригой, рядом с Эстонией.

Я засыпал под шум прибоя. В открытое окно залетал ветерок и приносил запахи хвои и морской воды. А рано утром меня будили птицы.

Так я жил на берегу моря, постепенно отходя от московской жизни. От редакционной суеты, ночных споров в ресторане ВТО, личных проблем.

В этот приезд мне немыслимо повезло. Старые опера, работавшие с Игорем Скориным, дали мне потрясающий материал по банде Любиня.

В 1948 году рижские уголовники переоделись в старое военное шматье и начали грабить сберкассы, банки, инкассаторов и ювелирные магазины.

После каждого налета они писали «Смерть комиссарам» и «Да здравствует свободная Латвия» и ставили подпись «Капитан Гром».

Взяв деньги, новоявленные «лесные братья» на конспиративной квартире в городке Пабожи переодевались в отличные, сшитые у лучших портных костюмы, спокойно садились на электричку и ехали домой в Ригу, где проматывали деньги в роскошных кабаках. И жизнь вели вполне светскую и рассеянную.

Расчет был предельно точным. Отдел по борьбе с бандитизмом угрозыска республики и оперативники МГБ тратили все силы, разыскивая новую лесную банду. Им не приходило в голову, что это дело рук обычных уголовников.

Грабители жили вполне легально, числились грузчиками и сторожами, а Рижский угрозыск знал их как вполне авторитетных домушников, майданщиков и щипачей, весьма далеких от политики.

Они воровали при Ульманисе, занимались своим делом в короткий промежуток воссоединения с СССР, продолжали его и при немцах.

И вот одному из них пришла в голову блестящая идея стать «лесными братьями» и под их марку грабить сберкассы и ювелирные магазины.

Но ушлые рижские уголовники забыли, что националистическое подполье оставалось еще весьма сильным. И одним из его руководителей был капитан Чеверс под псевдонимом капитан Роял.

Он-то, как никто, знал, что никакого отряда «капитана Грома» не существует. И именно люди Чеверса начали охоту за новоявленными «братьями».

Националистическому подполью незачем было грабить сберкассы, отнимать деньги у инкассаторов и брать ювелирные магазины. Деньги они получали по другим каналам. Их сбрасывали с самолета, резидентура западных спецслужб через своих агентов отправляла в обычных чемоданах, которые оставлялись в камерах хранения на рижском вокзале. Был еще знаменитый неуловимый катер по кличке «Тень сатаны», который ночью врывался в наши территориальные воды и сбрасывал груз рыбакам.

Банда Любиня подрывала авторитет подполья, ставила его в один ряд с уголовниками.

И что самое интересное, националисты вышли на след предприимчивых уголовников. Двоих они прикончили, а остальным пришлось покинуть страну копченого угря и взбитых сливок и затеряться в беспредельных просторах России.

Я работал над этим материалом, точно зная, что если я напишу повесть, то ее наверняка зарубят в пресс-службах КГБ и МВД.

Сделаю небольшое отступление. Через десять лет я рассказал эту историю моему другу кинорежиссеру Алоизу Бренчу. Он сразу же предложил мне написать сценарий. Но тогда он снимал киноэпопею «Долгая дорога в дюнах», а потом приступил к работе над фильмом «Двойной капкан». И когда дело дошло до моего сценария, который уже практически был принят, грянуло национальное возрождение. И те поправки, которые нам предложило сделать новое руководство Рижской киностудии, никак не вписывались в наше понимание истории Латвии.

Итак, я работал над явно непроходным материалом. Придумывал ходы, пытаясь найти в этой уголовной истории признаки оперативной комбинации ОББ. Работал не напрягаясь, так как прямо под моими окнами был замечательный пляж и мое любимое прохладное море.

Но все же мне пришлось поехать в Ригу. Издательство «Лиесма» прислало телеграмму, где сообщало, что я могу получить деньги за переиздание моей книги.

Я приехал в Ригу, получил причитающуюся мне сумму и отправился на вокзал. Но у гостиницы «Рига» был взят в плен целой бригадой московских приятелей, среди которых был мой друг киноактер Валя Кулик: в Риге режиссер Толя Бобровский снимал бессмертное кинополотно «Возвращение святого Луки».

Конечно, мы сразу очутились в гостиничном ресторане, а потом решили ехать ко мне жарить шашлыки.

Мы неплохо погуляли, потревожив веселыми криками патриархальную тишину курортного поселка. Но счастье тоже не бесконечно. Все уехали, а Валя Кулик немного перебрал и остался у меня ночевать.

Проснулся я от странного стона. Зажег свет и увидел Валю Кулика синюшно-мертвенного цвета.

– Похмелиться есть? – спросил он. Я внимательно оглядел его и понял, что дело плохо.

В бутылках после вчерашнего что-то оставалось, но, выйдя на крыльцо, я с ужасом обнаружил, что аккуратная хозяйка все из них вылила и приготовила под наливку. Дело было хуже некуда.

– Валя, пойдем к морю, – предложил я.

– Зачем? – простонал мой друг.

– Подойдем к ресторану, может, у сторожа чего спросим.

Над поселком поднимался рассвет. Мы шли вдоль берега моря, ближе к дюнам, и вдруг Валя крикнул:

– Смотри!

На песке лежал труп. Рука его была неестественно вывернута, голова закинута. Я почему-то запомнил окурок, прилипший к новенькой подошве ботинка. И вообще, покойник был одет во все новое.

Я подошел, наклонился к нему. Труп сел и, не открывая глаз, сказал:

– Мальцы, выпить есть?

Потом он, как гоголевский Вий, поднял веки и, дыхнув на меня перегаром, спросил:

– Я где?

– На пляже, рядом с рестораном.

– А ресторан открыт?

– Еще пяти нет.

– А деньги у тебя есть?

– Возможно, – таинственно сказал я.

– Пошли.

– Куда?

– К Промкомбинату, там у меня братан сторож. Через весь поселок, под стоны артиста Кулика мы вы двинулись в лес к Промкомбинату.

Человек во всем новом взял деньги и исчез в воротах. За ними, как потом выяснилось, находились цех по производству местного плодово-ягодного вина и замечательное колбасное производство.

Наш проводник появился минут через десять. Приволок три здоровенные бутылки, круг свежей колбасы и стаканы.

Увидев такую роскошь, Валя наконец перестал стонать.

Ну а дальше все было как обычно.

– Послушай, – спросил я нашего нового друга после второй, – ты что, на свадьбе был? Одет во все новое.

– Нет, – сказал он, – кстати, меня Андрес зовут, я освободился из лагеря и вчера свой приезд отмечал.

– Долго чалился?

Андрес усмехнулся и достал из внутреннего кармана справку об освобождении.

Срок двадцать пять лет. Статьи 58-2 и 59-3.

– Так, значит, ты «лесной брат»? – удивился я.

– Вроде того, а вы кто?

– Мы из кино. Я сценарист, мой друг актер.

И тут наступил звездный час Вали Кулика.

– Я тебя узнал, – сказал Андрес, – ты в «Деле „пестрых”» играл, мы эту картину на зоне раз сорок смотрели.

По случаю слияния бывших зэков с деятелями культуры взяли еще пару бутылок.

Я хотел расспросить его, но Кулика уже остановить было невозможно, он рассказывал своему спасителю о фильме «Дело „пестрых”».

Наконец мы двинулись в поселок.

– Видишь тот кирпичный дом? – спросил Кулика Андрес.

– Да.

– Так вот здесь я секретаря райкома пришил.

– Как? – ахнул нежный душой Валя.

– Из вальтера.

И внезапно пропал добрый алкаш. Лицо человека из дюн стало холодным и резким, а глаза смотрели на нас, как два пистолетных ствола.

– Андрес, давай увидимся, – предложил я, – посидим, поговорим.

– Не о чем, мальцы, нам с вами разговаривать. За компанию спасибо, а теперь разбежались.

Он повернулся и пошел. Это был уже не жалкий алкаш, найденный в дюнах. От нас уходил твердой походкой хозяина человек с по-военному прямой спиной.

– Господи, – глядя ему вслед, вздохнул Валя Кулик, – с кем похмеляться приходится.

А вечером моя хозяйка Марита Яновна рассказала, что Андрес был студентом Латвийского университета, а когда наши войска вошли в Латвию, ушел в лес.

Я потом встречал его пару раз на улицах поселка. Он глядел на меня холодно и жестко. И я надолго запомнил выражение его лица и этот взгляд.

* * *

А через несколько лет в Таллине мой приятель, старший оперуполномоченный по особо важным делам МВД ЭССР подполковник Рудольф Куккер, рассказал историю, которая началась в 1946-м, а закончилась в 1974 году.

…Туман пришел вместе с темнотой. И сразу же все стало влажным: лицо, руки, ватник, пистолет и даже солома, которую Руди заботливо постелил прежде, чем лечь на сырую землю. Теперь можно было уходить. Туман оказался той самой незапланированной случайностью, которая могла сорвать операцию. Руди не видел не только дома, но даже кустов, до которых можно было дотянуться рукой.

Хутор Пыдера стоял вдалеке от дороги, у самого леса. Сразу же за ним начинался луг, на котором громоздились валуны, а дальше виднелось болото, тянувшееся километра на три.

Дом у Пыдера был большой, и служб во дворе хватало. Еще бы: хозяин держал лучших в уезде молочных коров. Крепкий был хозяин Пыдер.

Утром в уезд прикатил на разбитом велосипеде участковый. Всю ночь шел дождь. Дороги развезло. Синяя форменная шинель стала грязно-табачного цвета, видимо, нелегко далась ему ночная дорога.

С трудом опустившись на стул и посидев несколько минут с закрытыми глазами, он выдавил простуженно и хрипло:

– На хуторе Пыдера видели Юхансена.

– Когда? – Начальник уголовного розыска вскочил. – Когда?

– Вечером. Я достал велосипед и сразу в уезд.

– Он один?

– Не знаю. Видели его одного.

Через полчаса от уездного отдела милиции отъехал «виллис» с сотрудниками розыска. И пока машина нещадно тряслась по проселку, начальник думал только об одном: чтобы тот, кого видели вчера вечером, на самом деле оказался Юхансеном. Он узнал бы его лицо, хотя никогда до этого не видел. И не только его одного. Фотографии Юхансена и двух оставшихся в живых бандитов накрепко, почти навечно отпечатались в памяти всего уездного уголовного розыска. Год назад сотрудники госбезопасности разгромили последнюю в уезде большую банду. Удалось уйти главарю и еще двоим. Связь с загранцентром была потеряна, и с тех пор они стали просто уголовниками. Юхансен уже не называл себя борцом за идею. Его группа грабила магазины, нападала на дорогах на машины, пыталась даже захватить почту. Несколько раз угрозыск выходил на след, но Юхансен исчезал.

Оставив машину в лесу за два километра от хутора, оперативники наблюдали за домом Пыдера издали. Целый день ничего не дал. Хутор жил спокойной жизнью. Хозяин возился во дворе, потом сваливал в хлев сено. А потом стало темнеть… И вдруг туман.

Где-то совсем рядом хрустнула ветка, потом еще раз. Это был условный сигнал. Начальник собирал группу. Руди осторожно сделал первый шаг. Он будто плыл в тумане, раздвигая его руками, словно воду.

– Через час туман осядет, – прошептал начальник, – но ждать больше нельзя. Надо идти в дом. Мы пойдем, а ты, Руди, останешься у крыльца. Если кто-нибудь пока жется, пропускай в дом. Они должны прийти.

Они пошли к дому, ориентируясь на желтоватый свет окна большой комнаты. Тихо, стараясь не стучать, поднялись на крыльцо.

– Ну, – начальник помолчал, – пошли.

Он толкнул дверь и первым шагнул в комнату. На секунду свет керосиновой лампы ослепил его. Он прищурился и увидел стол, заставленный тарелками, и большую бутыль, испуганные лица Пыдера и его жены.

– Добрый вечер. Ждете гостей?

Теперь, когда глаза привыкли к свету, он уже отчетливо видел всю эту комнату. И стол, накрытый на несколько человек, и городскую мебель, мрачную и громоздкую.

– Мы никого не ждем, – зло ответила хозяйка, – мы даже вас не ждали.

– Это уж точно, но все-таки вам придется поскучать с нами.

– Это произвол. – Пыдер шагнул к окну.

– Нет, – устало и буднично ответил начальник, – это не произвол. Это засада.

Жена опередила Пыдера, она подошла к окну и задернула темную глухую занавеску.

Начальник расставил людей. Двое сели у двери, один ушел в другую комнату.

– Вы садитесь за стол, – сказал начальник хозяевам, – садитесь и ешьте.

– Мы уже ужинали, – огрызнулся Пыдер.

– Ничего, поешьте как следует. Это нужно. Перед дальней дорогой.

Он подошел к окну, отдернул занавеску. Темнота стала густой и плотной, туман опустился на землю. «Если они придут, то непременно скоро. В лесу холодно, а самогон у Пыдера крепкий».

Он отошел к печке и прислонился спиной к горячим изразцам. Сразу же все тело охватила приятная истома. Глаза начали слипаться. Он на секунду закрыл их, а когда открыл, то увидел хозяйку, садящуюся за стол. «Зачем она вставала? Зачем?»

Начальник быстро оглядел комнату. Все было так же. Все ли? Окно… Что такое? Занавеска вновь была задернута. Ну конечно, сигнал. Он вспомнил, как она задернула ее первый раз.

Он шагнул к окну, снова отдернул занавеску, поглядел на хозяев. Пыдер бросил ложку и вцепился руками в стол. Так он и просидел все время. Безучастный и безразличный ко всему происходящему.

Сначала Руди услышал шаги. Кто-то шел в темноте. Уверенно шел, по-хозяйски. Потом из темноты показался человек, он прошел в нескольких шагах от него. Потом к дому подошли еще двое. Стукнула дверь. И наступила тишина. Внезапно в доме гулко хлопнул выстрел, с шумом распахнулась дверь, и кто-то, ломая перила крыльца, тяжело прыгнул во двор.

– Стой! – крикнул Руди. – Стой!

Но человек не остановился. Руди поднял автомат и веером разрядил весь диск… Когда рассвело, они увидели на земле пятна крови. Такие же точно были на лугу и у самого болота. Здесь в тине оперативники нашли шапку. Значит, третий погиб, пытаясь переправиться.

Прошло двадцать восемь лет.

…На повороте двигатель, страшно чихнув, заглох. «Опять, – подумал Борис. – Господи, зачем я купил эту развалину?»

По инерции проскочив еще метров тридцать, «москвич» плотно сел передними колесами в размытую после дождя колею.

«Приехали…»

Борис вылез, обошел машину. Одному не вытолкнуть. Он беспомощно оглянулся. Никого. Ничего, сейчас он наладит двигатель… Борис поднял сиденье, начал искать ключ.

– Тихо, – раздался за его спиной чей-то голос, – ключи от машины.

Борис повернулся и увидел черный глазок пистолета.

– Вы что, с ума сошли?

– Ключ. Быстро. Ну!

Неизвестный дернул щекой. На нем был мокрый костюм, полосатая рубашка. Лица Борис не запомнил. Только глаза. Белые, словно выцветшие.

– Ключ… – сказал Борис. Он наклонился и схватил с сиденья монтировку. В тишине раздался четкий, металлический щелчок. «Осечка, – радостно обожгла мысль, – у него пистолет неисправный».

Неизвестный отскочил, передернул затвор. Борис бросился на него. Внезапно что-то сильно ударило его в грудь. Земля стремительно поднялась навстречу, и он упал, почувствовав щекой ее приятный холод…

* * *

– Вот, поглядите. – На ладони эксперта лежал патрон. – Маузер, калибр 6,35. Редкий калибр. Обратите внимание на патрон. Донышко залито воском. Чтобы не отсырело.

– Так делали много лет назад бандиты. – Руди взял патрон, повертел его в руках.

Запищала рация: «Товарищ подполковник, собака в лесу след потеряла».

«Странно, – подумал Руди, – след уходит в сторону старых бандитских бункеров».

…Он проснулся от острого ощущения опасности. За много лет чувство это никогда не подводило его. Проснулся, вынул из кармана оружие. У него было два пистолета и около сотни патронов. «Ничего, – подумал он, – пробьюсь».

И вдруг он услышал треск, который приближался с каждой минутой. По лесу шли люди. «Облава».

Инспектор Нееме увидел человека внезапно. Неизвестный стоял, прислонившись плечом к дереву, в опущенной руке поблескивал пистолет.

– Бросай оружие!

Человек обернулся и выстрелил.

Нееме очнулся через несколько секунд. Очнулся и почувствовал боль. Он открыл глаза и снова увидел бандита. Тот стоял там же. Где-то совсем рядом послышались голоса. Бандит поднял пистолет, удобнее устроившись у дерева.

«Сейчас он выстрелит. Выстрелит и убьет человека». Превозмогая боль, Нееме перевернулся на другой бок и несколько раз выстрелил.

Человек лежал на спине, далеко откинув руку с намертво зажатым пистолетом.

«Я где-то видел его раньше», – подумал Руди.

Он думал об этом в машине и потом в Таллине. И только вечером дома внезапно вспомнил сорок шестой год, маленькую комнату начальника уездного угрозыска. И три фотографии на столе.

– Запомните их, – сказал начальник, – вот Юхансен, а эти двое…

Конечно же это был третий, которого считали утонувшим в болоте.

Это одна из историй о знаменитом эстонском сыщике Рудольфе Куккере. Его знали все местные уголовники, знали и боялись. Он был смелым человеком, отличным опером и добрым товарищем.

Я приехал в Таллин собирать материал для очерка об интернациональной банде. В нее входили трое финнов, один эстонец и двое русских. У финнов была прекрасная уголовная квалификация, они были медвежатниками, сейфы щелкали как орехи. В Таллин они приезжали на уикэнд, той же ночью в близлежащих колхозах и промкомбинатах трещали сейфы.

Уголовный розыск делал все, чтобы выйти на банду. А потянули за ниточку в «Стерео-баре» гостиницы «Виру», любимом месте сборищ местных валютчиков.

Некие люди стали скупать большие партии валюты.

Подключилась агентура, остальное было делом техники.

Я сидел в МВД Эстонии на улице Пикк, изучал документы, встречался с арестованными.

Так вот мы работали, а потом шли в тир рядом с вокзалом. Там можно было стрелять из пневматических пистолетов.

Тот, кто выбивал наименьшее количество очков, приглашал остальных пить коктейли в бар ресторана «Ваана Томас». Ходили мы обычно втроем: Руди Куккер, Валера Данилевский и я.

Стрелять в этом тире было тем более интересно: пистолеты сделаны в конце пятидесятых, неоднократно отремонтированы, дико разболтанные, поэтому поражение мишени зависело не столько от умения стрелка, сколько от счастливого случая.

Однажды, когда мы стреляли, в тир вошел элегантный седой человек. Он раскрыл кейс, вынул из него коробку и достал великолепный немецкий пневматический пистолет.

– Все тренируетесь, гражданин Анс? – недобро спросил Куккер.

– У вас есть ко мне претензии, гражданин милиционер? Я член стрелкового союза, мой пистолет зарегистрирован, кстати, оружием он не является.

Анс взял пульки, переломил ствол, зарядил пистолет. Вскинул и, не целясь, послал пулю в десятку. Потом вторую, третью…

– Надеетесь, что еще постреляете, гражданин Анс? – спросил Валера Данилевский.

– Время покажет. Анс вскинул ствол. И я увидел его лицо, каменное, жесткое, и ненависть в чуть прищуренном правом глазу. И опять пуля точно ушла в десятку. Когда мы вышли, Куккер сказал:

– Не успокоился, сволочь. Двадцать лет оттянул и не успокоился.

Тогда мы даже представить не могли, что через пятнадцать лет наступит время гражданина Анса.

А по улицам Риги шли люди с каменными лицами. Сегодня они называют себя бойцами национального сопротивления. На их руках кровь милиционеров, простых хуторян и рыбаков. Сожженные рыбокоптильни и маслозаводы. Ограбленные почты и сберкассы.

Они шли мимо меня, и в глазах их светилось торжество победы.

Победы, которую им подарили.

Конец бриллиантового короля

Майский рассвет опускался на Москву стремительно и неотвратимо. Над зданием «Известий» появилась широкая ярко-желтая полоса, предвестница солнца.

У меня оставалось два с небольшим часа до поезда, надо было переодеться и получить место по проездным документам в воинской кассе Белорусского вокзала.

А в квартире радиола крутила пластинки Глена Миллера и мои веселые приятели танцевали со славными девушками. И не хотелось уходить и ночь трястись в накуренном общем вагоне, потом на трамвае добираться до городской окраины, а оттуда практически бегом до КПП училища.

Меня отпустили на два дня, не считая дороги, по семейным обстоятельствам.

Я пошел домой не прощаясь, не нарушая некий интим, возникший в компании. Выскочил на улицу, наискось, благо машин не было, пересек улицу Горького. В сквере на Пушкинской площади, в фонтане, здоровая баба, задрав юбку, палкой с присоской на конце собирала монеты, которые наивные провинциалы бросали в фонтан в надежде вновь посетить Москву.

Скамейки в сквере были совершенно пусты, только на самой крайней, ближе к трамвайным путям, сидел человек в майке, трусах, ботинках и плакал.

– Эй, – окликнул он меня. Я подошел и узнал Борю по кличке Бу-Бу, заметного персонажа на московском Бродвее.

Он был известен тем, что имел обширнейший гардероб.

Летом он часто менял костюмы и пиджаки, правда, они частенько были ему или узковаты, или широковаты. А однажды он появился в шикарном темно-голубом пиджаке, точно таком же, в каком ходил самый элегантный московский драматург Петр Львович Тур. И вот хозяин такого огромного гардероба сидел на лавочке в синих сатиновых трусах и майке с динамовской эмблемой.

– Бу-Бу, тебя что, раздели? – спросил я.

– Нет, – прорыдал владелец голубого пиджака, – в смывки прокатал.

– С кем ты играл?

– С Бандо и Гиви.

– Олень, кто с ними садится за стол! Пошли, – сказал я, – дам тебе спортивный костюм, доберешься до дому.

– Попроси Бандо, чтобы он отдал мне вещи.

– Ты же их прокатал.

– Они не мои. Меня из-за них с работы выгонят. И тут рыдающий Боря поведал мне печальную историю своей жизни. Изобилие модного прикида объяснялось просто. Бу-Бу работал старшим приемщиком в химчистке на улице Станиславского. Предприятие пользовалось доброй славой, и туда относили вещи актеры, писатели, эстрадники, артельщики – словом, все, кто в те не очень богатые времена хорошо одевался.

От сквера до улицы Москвина пять минут ходу. Слава богу, что милиционеры не попались нам по дороге, так как 108-е отделение находилось в моем дворе.

Я быстро переоделся, взял вещмешок с колбасой, печеньем и конфетами для ребят из нашего взвода, набрал телефон Бори Месхи по кличке Бандо. Мы были с ним большие друзья.

Вкратце обрисовав ему трагедию приемщика из химчистки, я попросил вернуть костюм.

– Пусть завтра в десять приходит в сад «Аквариум», там разберемся.

Я вынес несчастному Бу-Бу старый тренировочный костюм с надписью на груди «Пищевик», распрощался и уехал на вокзал.

А через час с небольшим в общем плацкартном вагоне я пил чай с ребятами из училища береговой обороны, а поезд уносил меня от Москвы, воспоминания о прошлом таяли, как паровозный дым, запутавшийся в ветках деревьев.

Никогда не знаешь, что с тобой может случиться. Я попал в другую жизнь, в которой прошлое лишь иногда ночами приходило щемящими воспоминаниями. Но наступало утро, и в строгом распорядке армейского дня для них не было места. Да и я сам не видел, во всяком случае тогда, другого для себя места, кроме военного городка, именовавшегося расположением, и учебного поля.

Но обстоятельства изменились, я снял военную форму и, к немалому своему изумлению, стал журналистом в лучшей газете страны, в которой после долгого перерыва работаю и сегодня.

И хотя я писал самые разные истории, невидимая обычным людям теневая, подпольная жизнь Москвы стала моей основной темой.

Я очень хорошо запомнил этот день, 5 сентября 1959 года. Запомнил потому, что в этот вечер впервые назначил свидание даме, которая мне очень нравилась; во-вторых, это был день зарплаты.

Я пришел раньше и рассматривал веселых людей вокруг меня, которые в предвкушении надвигающегося воскресенья бежали по своим приятным делам. Для тех, кто не знает, оговорюсь сразу – суббота в те героические времена была рабочим днем.

И вдруг, как пишут в старых романах, из дверей гостиницы вышел солидный человек в дорогом, прекрасно сшитом бежевом габардиновом костюме, в роскошном галстуке. Он увидел меня и подошел.

– Привет, – сказал он снисходительно.

– Привет, – медленно узнавая, ответил я. Куда делся набриолиненный кок, длинные волосы, прикид с чужого плеча?!

Передо мной стоял Борька Бу-Бу в совершенно новой редакции.

– Узнал? – улыбнулся он.

– С трудом.

– Но ничего. Ты теперь корреспондент. Читал, читал твои заметки. Растешь.

Он посмотрел на часы. Специально отогнул рукав пиджака, чтобы я увидел изящные, явно золотые швейцарские часы «Докса» на запястье.

– Я в гостиницу устраивал товарищей из Кутаиси. К нам на предприятие приехали. Осваивать кое-что. Ну ладно, – он снисходительно хлопнул меня чуть выше локтя, – шо фер заждался, да и мне пора.

Он солидно подошел к двухцветной «победе», сел рядом с шофером, и машина отъехала.

Времени-то прошло всего ничего, семь лет, а голый приемщик из химчистки, дрожавший майским утром на лавочке у фонтана, стал вполне, по советским меркам, значительным человеком.

А время наступало интересное. Страна официально жила от съезда к съезду. Мы писали, как лучшие коллективы перевыполняют взятые обязательства. Но никто не задумывался, что, к примеру, завод «Станком» изготовил сверх плана сотни станин и корпусов для станков и они ржавеют на складе, потому что смежник, Челябинский механический, не смог выдать нужное количество электромоторов. А план по станинам перевыполнен, премия заплачена и даже по итогам года вручены передовикам ордена и медали. А невостребованная продукция продолжает ржаветь на складе.

Но нашлись люди, которым очень была нужна неликвидная продукция. Она уходила на переработку, потом превращалась в массу необходимых каждому из нас вещей, начиная от чугунных сковород и кончая пуговицами.

Делали же это не те, кто брал на себя повышенные обязательства. Это стало сферой теневого производства. Маленькие фабрики и полулегальные цеха, созданные при умирающих колхозах, поставляли в магазины «товары широкого потребления».

Как-то я зашел к своему приятелю Яше – он командовал в Столешниковом переулке мастерской металлоремонта – и рассказал о встрече с Борькой Бу-Бу.

– Скоро сядет, – сказал мой товарищ, ходячая энциклопедия теневой жизни.

– Почему?

– Да он же подставным фраером работает. Числится начальником трикотажного цеха. Материально ответственный, все бумаги подписывает. А что в них – дурацкой башкой своей понять не может. А за ним серьезные люди стоят. Они числятся рабочими да грузчиками. Что, кроме цепей, возьмешь с пролетариата? А Борьке срок обломится приличный.

Так оно и вышло. О разоблачении банды расхитителей даже написала газета «Ленинское знамя».

Бу-Бу сменил бежевый костюмчик на лагерный клифт и поехал перековываться в край вечной мерзлоты.

Позже я познакомился со следователем, который вел дело Борьки, и он рассказал, что у него при обыске, кроме хорошей одежды, ничего не нашли. На сберкнижке лежала скромная сумма, а у жены изъяли несколько недорогих украшений. Ему платили большую зарплату, давали ездить на персональной машине и руководить работягами. Огромный навар с производства имели совсем другие люди, о которых Бу-Бу ничего не знал.

Основа жизни любого теневого производства – сырье, а его распределяли люди из министерств и главснабов. И не просто рядовые чиновники, а начальники главков и министры. Они выделяли сырье, а если надо, то и импортное оборудование.

Так, знаменитым в Москве королям подпольного трикотажа Шокерману, Райфману и Гальперину в их цех при больнице для душевнобольных были поставлены вязальные машины из ФРГ, закупленные, естественно, для некоего госпредприятия.

Но один росчерк пера министра отправил купленное за валюту оборудование в подвал сумасшедшего дома, где три богатыря-теневика наладили массовое производство мужских трикотажных рубашек.

Я был хорошо знаком с Ильей Гальпериным еще со стародавних времен, когда он руководил крошечным магазинчиком на углу проезда МХАТа и продавал из-под прилавка дефицитные венгерские носки.

Он жил у жены в доме на улице Горького, в котором нынче располагается книжный магазин «Москва».

Несколько раз, когда мы встречались в ресторанах, Илья приглашал меня догулять у него. Там-то я и познакомился с его подельниками.

Скажу сразу, эти люди не были вхожи в высокие кабинеты. Не та у них была стать, не те манеры.

Многие, в том числе и я, писали о теневых королях. Но во всех публикациях проходила мысль, что это были отщепенцы, расхитители-одиночки, не типичные для нашего общества коммунистического труда.

Я много занимался теневиками и могу сказать, что это не так. В «стране, где делались ракеты и перекрывали Енисей», существовала помимо официальной еще одна легкая промышленность – теневая, приносившая определенным людям многомиллионные доходы.

Но они не могли существовать без тех, кто за хорошие деньги связывал теневиков с государственными, партийными и карательными структурами. Эти персонажи не попадали на страницы газет, так как находились под «крышей» крупных госчиновников. Но без них не мог существовать теневой бизнес. Я видел нескольких таких людей, но с самым удачливым был знаком лично.

Итак, Саратов. Лето. Гостиница «Волга» на главной улице города. Гостиница была построена в начале прошлого века и описана Алексеем Толстым.

Я приехал в командировку писать о подвиге оперуполномоченного Коли Соколова. Это было личное поручение тогдашнего министра генерала Тикунова, поэтому в Саратове меня встречали, как коронованную особу.

Вполне естественно, я жил в люксе с мебелью красного дерева и тяжелыми бархатными гардинами.

Соседний люкс занимал весьма вальяжный мужик лет сорока пяти, безукоризненно одетый, холеный. Каждое утро за ним приходила «Волга», и он уезжал по каким-то важным делам.

Однажды в буфете на нашем этаже что-то случилось, и его закрыли. Но внизу у входа находилось молочное кафе. Так уж получилось, что мы одновременно пришли туда.

– Что у вас есть молочное? – спросил я буфетчицу.

Она посмотрела на меня с нескрываемым удивлением и, блеснув золотым зубом, ответила:

– Только кагор.

Я оглянулся и увидел за столиками мужиков, с утра оттягивающихся этим божественным напитком.

Я взял яичницу и кофе, то же сделал мой сосед, и мы, оказавшись за одним столиком, познакомились.

Звали его Вадим Николаевич Самохин. Он сказал, что приехал в командировку решать целый ряд организационных вопросов. А как позже выяснилось, этот человек умел решать любые вопросы.

Именно он, в миру скромный юрисконсульт маленькой фабрики в подмосковном Железнодорожном, обладал необычайным умением проходить в самые высокие кабинеты. Трикотажные машины из ФРГ, пробитые для трех богатырей-трикотажников из психбольницы, были забавной мелочью по сравнению с меховой операцией.

В конце шестидесятых именно Самохин с помощью своих подельников в Совмине и ЦК подготовил и пробил решение о передаче некондиционной пушнины с предприятий легкой промышленности в сеть бытового обслуживания. Об этой гениальной афере написано мало, хотя она стала золотым дном для чиновников и цеховиков.

В Караганде трое умельцев – опытный юрист Дунаев, начальник кафедры уголовного права Высшей школы МВД Эпельбейм и ушлый производственник Стопков – создали производство, приносящее миллионные прибыли.

В те годы в стране все было дефицитом. За меховыми шапками у магазинов выстраивались очереди, как в войну за продуктами.

С помощью Самохина умельцы организовали цеха в нескольких городах, где шили недорогие шапки и женские шубы. Денег хватало всем – и производителям и их покровителям.

Самохина я несколько раз встречал в Москве. Он был постоянным гостем на всех знаменитых премьерах, закрытых просмотрах в Доме кино, на эпатажных вернисажах.

Однажды, после премьеры «Послушайте» в Театре на Таганке, он любезно предложил довезти меня домой. У театра его ждала черная «Волга» со здоровенным шофером, антенной на крыше и, что удивило меня больше всего, радиотелефоном. В те времена это было признаком принадлежности владельца машины к государственной элите.

Я решил, что Вадим Николаевич – крупный чиновник.

Как-то в обеденное время я встретил его в ресторане «Пекин». Мы поговорили о чем-то незначительном и разошлись.

Через несколько минут ко мне подошел Юрка Тарасов по кличке Дипломат, человек весьма известный в столичных криминальных кругах, и спросил:

– Откуда ты знаешь бриллиантового короля?

– А я его не знаю.

– Да ты только что с ним базарил. Я же с ним в Инте сидел, он у нас на зоне хлеборезкой заведовал.

И Юрка поведал мне занятную историю. На зоне его шконка оказалась рядом с самохинской. И хотя Самохин, которому блатные дали кликуху Адвокат, был бывший чекист, его никто не трогал, так как он замечательно писал жалобы и кассации.

И что интересно, по некоторым даже был пересмотр дел. Посему Адвокат был на зоне в авторитете.

– А почему его зовут бриллиантовый король?

– Знающие люди говорят, что у него камушков больше, чем в Оружейной палате. Если хочешь о нем побольше узнать, приходи завтра часика в два в «Яму». Там один алкашок трется, он о нем много знает.

Ровно в четырнадцать я пришел в знаменитый пивной бар на Пушкинской улице, в просторечии именуемый «Ямой».

Юрка уже ждал меня.

– Вон этот парень.

Я оглянулся: в углу сидел известный местный завсегдатай по кличке Коля Краснушник. Столь изысканную кликуху он получил за странную любовь к дешевому портвейну.

Как выяснилось, Коля Краснушник в миру был чекистом-расстригой, изгнанным из органов в 1953 году. Он не только поведал мне забавные факты биографии Самохина, но и за определенное количество бутылок портвейна дал наводку на людей, которые могли внести недостающие штрихи в его жизнеописание.

В школе он был активным комсомольцем. После десятилетки поступил в Московский юридический институт. Но в райкоме комсомола запомнили активного секретаря школьной организации и пригласили на работу инструктором. Самохин перевелся на вечерний и стал комсомольским функционером.

Когда началась борьба с космополитизмом, он ярко выступил на комсомольском активе в каком-то творческом вузе, где заклеймил космополитов – наймитов американского империализма.

Молодого человека заметили и повысили. Первый секретарь райкома ушел в горком комсомола, потом горком ленинской партии. В те годы массовых посадок карьера делалась быстро.

Бывший начальник не забывал борца с космополитизмом и продвигал его, а уйдя в УМГБ Москвы командовать следственной частью, перетащил туда и Самохина.

Началась обычная чекистская рутина. Допросы, аресты.

Вадим Самохин не позволял себе ничего лишнего, он не издевался над арестованными, старался выжимать показания хитростью и запугиванием.

Однажды он ездил арестовывать профессора-вейсманиста. Все было как обычно. Арестовали, обыскали, изъяли, составили нужные бумаги.

А когда все ушли в машину, Самохин еще раз обошел квартиру и в ящике секретера обнаружил мужской перстень с рубином и золотой портсигар, увенчанный мелкими алмазами. Нет, он не присвоил себе найденное. Он приехал в управление и отдал находку шефу.

– Ну что ж, – сказал тот, – пригодится для оперативных целей, агентов поощрять. Молодец, так и действуй.

В 1953 году Самохин был уже майором, и казалось, что его карьера складывается удачно. Но началась реабилитация, и вернулись невинно осужденные.

Как к следователю у них не было претензий к Самохину. Он не бил, не издевался, не мучил бессонницей. Всплыло другое – присвоение ценностей.

На следствии Самохин шефа не сдал. Взял все на себя и поехал на зону.

Пока бывший обличитель космополитов подворовывал хлеб у зэков, его начальник неплохо поднялся, попал на работу в Верховный Совет СССР, в аппарат Брежнева. Он и подготовил указ о помиловании Самохина. Вадим Николаевич вернулся в Москву. Диплом юриста у него был, и бывший шеф пристроил его в комбинат пластмассовых изделий под Москвой. Так Самохин начал свою карьеру в подпольном производстве.

А шеф его рос и дошел до крупного положения в Совмине СССР.

Самохин получил уникальный выход на тех, кто распределял сырье, фонды, оборудование. Денег было много, и он стал вкладывать их в бриллианты. Не в изделия, а только в камни. Но они не продавались в магазинах, и покупал он их у подпольных ювелиров.

Поэтому в «деловой» Москве он и получил кличку бриллиантового короля.

В криминальном мире Москвы постоянно ходили слухи о его необычайном богатстве. Но воры знали, что этот человек – большая фигура в теневом бизнесе, а значит, за ним стоят «отбойщики». Были такие бригады беспредельщиков, которые работали на цеховиков. Если блатные жили по своим неписаным законам, то у тех никаких понятий не было.

Правда, работали они только со своим контингентом: выбивали деньги, отбирали сырье, охраняли левый товар. Чтобы выполнить порученное им дело, они похищали детей и жен, пытали, калечили людей.

В оперативные сводки эти происшествия не попадали, так как жертвы никогда не жаловались в милицию.

Это был свой мир, живший по волчьим законам. Он вышел из подполья сразу после перестройки и принес на улицы наших городов жестокий беспредел.

Вернемся к Самохину. Все-таки нашлись трое лихих ребят, которые решили «побеспокоить» короля. Самохин жил на Остоженке, в старом добротном доме. Естественно, его квартира была на охране, но это мало смущало лихих ребят. Трижды они побывали в его квартире. Осмотрели все комнаты, кухню, ванную, но не нашли тайника.

Повезло им на четвертой ходке – в чулане обнаружили замаскированный сейф.

Был приглашен один из последних специалистов по сейфам Лазарев. Он осмотрел тайник и сказал, что замки работы знаменитого мастера Сергея Кротова, с подстраховкой, и тихо открыть их он не сможет, надо найти чертежи. Но Кротов умер в шестьдесят пятом году, и чертежи, естественно, исчезли.

Тогда лихие парни разыскали в Коломне старый сейф с замками Кротова, выкупили его и пригласили Лазарева. Тот разобрал замки, изучил систему секреток и подготовил инструмент. Работать он согласился за двадцать тысяч. Они опять вошли в квартиру, Лазарев вскрыл сейф и сразу ушел. Что было в нем, его не интересовало.

Лихие люди взяли все камни, но оставили один самый маленький. На развод.

Конечно, Самохин не пошел в милицию. Он поехал к «отбойщикам». Для них он был непререкаемый авторитет. И делом занялся бывший боксер, потом бывший милицейский опер, выгнанный из органов, Витя Полковник.

Однажды они получили информацию, что на катране вор-домушник Муха, проигравшись, рассчитывался камушками, более того, по пьяни трепался, что у него такого добра навалом.

Муху взяли у него дома на Переяславке, затолкали в машину и отвезли в Салтыковку на дачу. Там в подвале предложили ему все рассказать добром.

Муха объявил, что он авторитетный вор и всех их, волков позорных, порвет. Тогда включили утюг. Муха решил не испытывать судьбу и сдал подельников. С ними поступили так же. Камни, практически все, вернулись к королю.

Но история эта по агентурным каналам стала известна операм, и они взяли Самохина в разработку.

И он исчез. Куда сгинул – неизвестно. Больше его в Москве никто не видел. Правда, мне говорили, что встречали его в Варшаве. Все может быть.

Видимо, бывший бриллиантовый король не дожил до нашего времени, не повезло ему. А то, с его опытом тайных связей власти и криминала, стал бы он одной из самых значительных фигур российского истеблишмента.

Серебряные подсвечники для фронта

На улице было темно и холодно. Конец января сорок второго выдался морозным и ветреным. Двор завалило снегом, который шел всю ночь, и мы с мамой прокладывали тропинки в рыхлых сугробах.

Я шел, не обращая внимания на крепкий мороз, на то, что валенки постоянно проваливались. Шел, переполненный значимостью этого утра.

Мы спешили на пункт, где принимали ценности в Фонд обороны.

Когда, потопав по занесенным переулкам, мы вошли в искомый двор, то увидели вполне приличную очередь, такую же, как за продуктами в магазин.

Стояли мы долго. Очередь двигалась медленно, точно так же, как в орсовском распределителе. Она была практически однородной – женщины и старики.

Мама принесла в клеенчатой сумке единственные наши ценности – четыре серебряных подсвечника и карманные часы покойного деда, тоже из серебра.

Мне они очень нравились. На крышке, закрывающей циферблат, был искусно выгравирован охотничий сюжет.

Наконец подошла наша очередь, и мы попали в комнату, в которой за длинным столом сидели двое военных и несколько штатских. На столе стояли вещи, еще какие-то непонятные мне приборы. Когда мы подошли к столу, мама отдала сумку мне, и я выложил на стол все наше богатство.

– Спасибо, сынок, – сказал пожилой интендант второго ранга, – от Красной армии спасибо.

Он через стол протянул мне руку, и я пожал ее.

Горд я в этот момент был необычайно.

Они взвесили наше добро, и интендант выписал мне квитанцию, в которой было написано, что принято от ученика второго класса 127-й школы Хруцкого Эдуарда в Фонд обороны четыре серебряных подсвечника таким-то весом и серебряные часы с двумя крышками.

Эту квитанцию я показывал всем с гордостью, ведь она прямо указывала на мою причастность к обороне страны.

А потом в газетах появился портрет знаменитого пасечника Ферапонта Головатого. Он построил на свои деньги танк Т-34. В киножурналах показывали эскадрилью истребителей, деньги на их производство пожертвовали народные артисты Москвы.

Но все равно у меня в столе лежала заветная квитанция. Я отлично понимал, что из четырех подсвечников и часов самолет не соорудишь, но точно знал, что какая-то частица истребителя сделана именно из сданного нами серебра.

Я даже, глядя в кинотеатре «Смена» боевую кинохронику, узнавал этот самолет. Он был самый быстрый, и его летчик отличался немыслимой храбростью, и именно на его фюзеляже было больше всего звезд, показывающих количество сбитых самолетов.

Возможно, на нем летал Василий Сорокин, а может, один из братьев Глинка, а возможно, и сам Покрышкин.

И домыслы эти необычайно согревали мою мальчишескую душу. Тогда я еще не знал, сколько невероятных историй происходило с ценностями, сданными в Фонд обороны. Через много лет ко мне попали интересные архивные документы.

По количеству сданных ценностей для фронта московские районы разительно отличались. Больше всего сдавали жители Свердловского и Советского. Это был самый центр столицы, где проживал народ в общем-то, по меркам того времени, зажиточный.

Ценности собирались в районе, со спецконвоем отправлялись в госхранилище, где проходили первичную обработку. Камни вынимались из изделий, а серебро и золото шли на переплавку.

Восемнадцатого декабря сорок второго года ценности, собранные от граждан и предприятий Свердловского района, были сактированы, опломбированы, опечатаны и погружены в полуавтобус «форд». По тем временам полуавтобусом назывался предок наших нынешних рафиков.

Конвой был обычный. Водитель, милиционер, вооруженный наганом, старший по команде командир взвода Ерохин и два старших милиционера. У каждого кроме нагана была автоматическая винтовка СВТ.

В то время все молодые милиционеры дрались на фронте в составе бригад милиции, поэтому постовую и конвойную службу в городе несли или молоденькие девушки, или призванные из запаса весьма пожилые люди.

Пока принимали груз, пока его грузили, пока оформляли документы, стало темно. Но такое время вполне устраивало старшего конвоя. С наступлением темноты на улицы выходили вооруженные патрули военной комендатуры, усиленные милицейские наряды, специальные группы госбезопасности.

На лобовом стекле автобуса был установлен особый фонарь, который включали при встрече с патрулями, и те, заранее проинструктированные, без задержки пропускали спецтранспорт.

День выдался морозный, и вечером мороз дошел до двадцати пяти. Но старший конвоя не знал, что СВТ на морозе становится обыкновенной дубиной. Изобретение это давно уже было изгнано с фронта за свою чудовищную ненадежность и поступило на вооружение тыловых частей.

Винтовка эта со штык-кинжалом, рубчатым кожухом ствола и квадратным магазином производила впечатление только на парадах, что очень радовало легендарного маршала Клима Ворошилова.

Итак, конвой располагал тремя винтовочными стволами, а об их никчемности милиционеры еще не знали, и четырьмя надежными в любых условиях револьверами системы «Наган».

Когда машина въехала в Даев переулок, чтобы выскочить на Сретенку, а далее по прямой, узкий луч света маскировочных щитков вырвал из темноты въехавшую в сугроб военно-санитарную машину с красным крестом на боку и лежащего поперек узкой от света мостовой человека, обмотанного бинтами.

– Остановимся, старшой? – спросил Ерохина шофер. – Санитарка все же, раненому, помочь надо.

– Выполняй инструкцию, – строго ответил Ерохин и на всякий случай вытащил из кобуры наган.

Водитель притормозил и медленно, стараясь не задеть, начал объезжать лежащего человека.

Когда машина поравнялась с ним, забинтованный вскочил и выстрелил в шофера. Пуля попала в голову, и водитель упал на руль.

Ерохин сквозь стекло выстрелил и завалил забинтованного.

Но из подворотни выскочили трое и открыли огонь из маузеров.

Опергруппа, вызванная по телефону жильцами дома, приехав на место, увидела изрешеченный пулями автобус, четырех убитых милиционеров и труп налетчика. Груз исчез.

Дело о нападении на спецгруз взяла к себе госбезопасность. Курировал его лично комиссар госбезопасности первого ранга Всеволод Меркулов, тогдашний нарком всесильного ведомства.

Когда дактилоскопировали убитого в Даевом переулке, выяснилось, что это Виктор Шандаш по кличке Витя Лиговский, уроженец города Луги, трижды судимый известный ленинградский налетчик.

Опергруппа, отрабатывая связи Лиговского, вылетела в блокадный Ленинград.

Во дворе одного из домов на канале Грибоедова чекисты накрыли блатхату. Здесь собирался весь цвет ленинградского дна: спекулянты, мошенники, карманники, гоп-стопники.

Они грабили полуживых от голода людей, забирали деньги и ценности, которые, впрочем, в те дни никому из нормальных людей не были нужны, отнимали продуктовые карточки.

Люди умирали от голода, от истощения падали на улицах, а на блатхате было все. Выпивка, еда. Правда, все стоило денег и тех самых продуктовых карточек.

Содержал это потайное заведение бывший скупщик краденого по кличке Лось. Он-то на допросе на Литейном и рассказал, что Витя Лиговский в самом начале войны взял с Женькой Князем, тоже известным налетчиком, ювелирный и отвалил в Москву. Интересным в показаниях Лося были два момента. Первый: у Князя и Лиговского имелось четыре маузера и второй: характеристика Князя. По словам Лося, он был властен, скрытен и чудовищно жаден.

Итак, оперативники знали, кто и как совершил преступление. Теперь нужно было найти Евгения Степановича Князева по кличке Князь.

Повезло московской опергруппе. Они вышли на наводчицу, работавшую диспетчером в организации, занимавшейся учетом средств, поступивших в Фонд обо роны.

Она показала, что Князь скрывается на даче в Валентиновке.

Опергруппа госбезопасности окружила дачу, но, когда взломали дверь, в подвале нашли два трупа, убитых из маузера, примененного при налете на спецконвой.

Князь и ценности исчезли.

Неплохим был сорок восьмой год. Совсем неплохим для людей, уставших от военной бедности. В магазинах ломились прилавки, новые деньги имели нормальную цену. Ширпотреб появился, не надо было выбивать в профкоме ордер на калоши или отрез бостона.

И народ понемногу зажил. В ресторанах не протолкнуться, в комиссионках хорошие вещи сметали немедленно.

Работник Министерства путей сообщения Андрианов (пишу по оперативной справке, а в ней имени не было) зашел в комиссионку в Столешников переулок, чтобы купить красивые, желательно золотые запонки на юбилей брату.

Он склонился к витрине и внезапно увидел золотой портсигар, на крышке которого маленькими бриллиантами был изображен трамвай.

– Покажите мне эту вещь, – попросил он продавца.

– Извольте, портсигарчик редкий, работы мастерской Грачева.

Андрианов открыл портсигар и увидел знакомую до слез надпись: «А.Б. Андрианову в день юбилея от коллег по Миусскому трамвайному парку. 10 ноября 1911 г.»

Это был портсигар его отца, статского советника Андрианова, одного из инженеров московского трамвая. Именно этот портсигар в сорок втором году инженер-путеец Андрианов-младший сдал в Фонд обороны.

Прямо из магазина Андрианов пошел на Кузнецкий Мост в приемную МГБ. Там его внимательно выслушал вежливый полковник, попросил разыскать квитанцию о передаче ценностей для нужд фронта и отправил домой на машине.

В тот же день было поднято старое дело о нападении на спецгруз, в списке вещей которого находился портсигар Андрианова.

Директору комиссионки стало дурно, когда к нему в кабинет вошли два полковника МГБ. Он мысленно представил себя на лесоповале в далеком солнечном Пивеке, где зима длится восемь месяцев в году.

Но на этот раз обошлось. Чекистов интересовало только, кто сдал портсигар с бриллиантовым трамваем на крышке.

Немедленно было выяснено, что принесла его в комиссионку гражданка Толмачева Анна Тихоновна.

По адресу, указанному в квитанции, чекисты установили, что там проживает семья стахановца слесаря-инструментальщика ЗИСа Николая Толмачева. Жена его, Анна Тихоновна, – передовик труда, сборщица на конвейере, сын – курсант МАПУ ВВС.

Приемщик, которому был сдан портсигар, не опознал в Анне Тихоновне той дамы, которая принесла вещь на комиссию.

Кроме того, в паспортном столе отделения, на территории которого проживал Толмачев, лежало заявление, что паспорта его и жены были похищены у него на Перовском рынке, в питейном заведении, именуемом в народе «Рваные паруса».

Теперь чекистам оставалось ждать, когда дама, сдавшая портсигар, позвонит и приедет за деньгами.

Но начальство нажимало, поэтому решили отработать Перовский рынок. Здесь-то контрразведчики и поняли, что работать с местным ворьем, не имея агентурных позиций, они не смогут.

Пришлось обращаться к сыщикам из Перовского райотдела. Те сразу же сказали, что дело плевое и они с радостью помогут «старшим братьям».

Общак перовских карманников держал некто Леха Оса. К нему-то в собственный дом на берегу пруда и отправились оперативники.

Время было позднее, и Леха основательно ужинал. Увидев оперативников, он завопил, что они, волки позорные, не дают человеку спокойно отдохнуть.

– Значит, так, – сказал ему опер Барабанов, – ты нам даешь расклад и указываешь человека, который три месяца назад в «Рваных парусах» помыл два паспорта у лоха, – мы тебя отпускаем к твоему роскошному столу.

– Сам ищи, оперюга, – зло ощерился Леха.

– Тогда поехали с нами.

– Куда?

– Тащить верблюда, – находчиво ответил опер и залепил Лехе по морде.

Когда эмка въехала в центр Москвы, Леха забеспокоился. Его везли не на Дурасовский, в областное управление, и не в МУР на Петровку.

Машина выскочила на площадь Дзержинского. И Лехе во всей красе открылось зловещее здание МГБ.

– Вы куда меня везете, волки?! – завопил он. На пересылках и в лагерях он наслушался легенд о том, что происходит в подвалах Лубянки.

– Я же тебе говорил, что дело важное, – ответил Ба рабанов, – пусть с тобой чекисты поговорят.

– Стой! – закричал Леха. – Иду в раскол! Машина остановилась как раз в том месте, где позже был воздвигнут памятник Железному Феликсу.

– Вези в райотдел, все скажу. Эмка развернулась и поехала в Перово. Там Леха поведал, что все украденные документы ску пал у него рыночный фотограф Лузгин.

В ту же ночь опергруппа выехала в адрес фотографа, но оказалось, что еще два дня назад он умер от инфаркта. При обыске в квартире была обнаружена мастерская. Вполне перспективная версия отпала. Оставалось ждать, когда придут за деньгами.

Женщина, назвавшаяся Толмачевой, позвонила через несколько дней. Ей сказали, что вещь продана и она может приехать за деньгами.

Тем же днем в комиссионку вошла роскошная дама в синем панбархатном платье и чернобурой лисой на плечах.

Она получила деньги, сунула их в большую лаковую сумку и вышла в Столешников. Ее немедленно повела наружка.

Дама зашла в Елисеевский гастроном, купила закусок, водку и дорогой портвейн. На Пушкинской она села в трамвай и вышла на Кировской, переулками дошла до улицы Стопани, вошла в подъезд дома номер 3.

Немедленно была проведена установка. В доме номер 3 в отдельной квартире проживала гражданка Филатова Людмила Сергеевна, вдова, временно не работающая, двадцатого года рождения.

Телефон Филатовой немедленно был поставлен на прослушку, неделю наружка водила ее по городу, но никаких контактов ее с Князем выявлено не было.

На восьмой день оперативники вошли в квартиру. При обыске были обнаружены все деньги, полученные в комиссионке, и паспорт Толмачевой – больше ничего.

На допросе Филатова показала, что была в отношениях с человеком, чью фотографию ей предъявили, чем он занимается, она не знает. Паспорт Толмачевой она нашла и вклеила свою фотографию.

Пришлось оперативникам поднажать. И тогда Филатова рассказала, что Князь живет в частном доме в Измайловском парке. За деньгами он должен был прийти к ней в тот же день, но почему-то не пришел.

Опергруппа выехала в Измайловский парк и обнаружила по указанному адресу пепелище. Согласно протоколу, в сгоревшем доме были обнаружены останки человека настолько поврежденные огнем, что идентифицировать их не представлялось возможным.

Дело о нападении на конвой было закрыто.

День был обычный, в подмосковный поселок Никольское пробралась осень. Листья деревьев только-только начали золотиться, но по утрам уже чувствовался холод. Сентябрь шестьдесят пятого стоял на редкость солнечным.

В поселковое отделение пришла женщина и сказала, что ее сосед Митрохин умер. Опер взял милиционера, разыскал врача из местной поликлиники, пригласил понятых и отправился в адрес.

Митрохин в поселке был человек известный. Каждое утро, как только местный священник открывал двери церкви, он занимал свое место на паперти. В старую шапку редкие прохожие бросали мелочь, а иногда рублевки, тем и жил инвалид Митрохин. Был он тих, набожен, ни в чем предосудительном не замечен.

Нищий жил в старом бараке. Комната его была грязной, старые вещи валялись прямо в углу.

Дощатый стол, железная кровать, табуретка – вот и все имущество человека с церковной паперти. Прямо на окне стояли несколько открытых банок «Частик в томате» и лежал засохший хлеб.

– Видимо, инсульт, – сказал врач, – после вскрытия дадим причину смерти точнее.

Из поселковой больницы приехала перевозка, и, когда санитары перекладывали труп на носилки, из-под подушки на пол упал маузер.

Опер поднял его, оружие было в прекрасном состоянии. Вычищенное, покрытое тонким слоем веретенки, готовое к работе в любую минуту. Хищная красота пистолета никак не вязалась с убожеством жилища Митрохина.

Дело принимало несколько иной оборот, и лейтенант вызвал опергруппу райотдела.

Когда опера вскрыли пол, то обнаружили тайник. В нем лежали, кроме мятых нищенских рублей и мешка мелочи, инкассаторские сумки с ценностями. На пломбах стояла дата – «1942 год».

У покойного откатали пальцы, и через несколько дней получили ответ.

Отпечатки принадлежат известному в прошлом налетчику Князеву по кличке Князь. Баллистики определили, что найденный маузер применялся при нападении на спецконвой в декабре 1942 года и при двойном убийстве в Валентиновке Московской области.

Государству были возвращены ценности на сумму шестьсот сорок тысяч рублей по ценам 1965 года.

А опера поощрили. Ему была выдана премия сорок рублей.

* * *

Когда я смотрел фотографии по этому делу, меня поразило одно. На ней рядом с грудой золотых колец и браслетов лежала тонкая пачка замызганных рублевок и трешек и стояли столбики мелких монет.

В архивном деле Князя упоминалось о его жадности. Но иметь такие сокровища и побираться на паперти – трудно представить!

В девяностом году, когда наступило время полного отрицания прошлого, когда неожиданно генерал Андрей Власов стал истинным патриотом, а героически погибший при защите Москвы генерал Панфилов был обвинен в том, что бессмысленно бросал в бой своих бойцов, в одной из возникших тогда пестрых газет я прочитал статью о том, что никто никаких ценностей в Фонд обороны не сдавал, а их темными военными ночами реквизировали чекисты.

Я не помню фамилию автора, в памяти осталась его фотография. С газетной полосы смотрел на меня очкастый, очень суровый паренек. Было ему на вид лет двадцать с небольшим, и о той жизни он ничего не знал.

Я прочел статью, и мне стало обидно за покойную мать, за тех людей, которые стояли рядом с нами в приемном пункте. Они пришли сюда, пропустив свое место в очереди за продуктами, которые нужно было получить с утра, так как к обеду они заканчивались.

И мне стало обидно за серебристый самолет из моих мальчишеских грез и за четыре серебряных подсвечника, единственную ценность нашего дома.

Ночной трамвай

Когда-то эта улица казалось мне широкой, как река. По Большой Грузинской в то время лежали две трамвайные колеи, и переходить ее надо было крайне осторожно. В сорок третьем все казалось огромным, потому что я был маленьким.

Над Москвой висит знойное марево. Воздух неподвижен и жарок. У перехода остановилась машина, и из открытого окна чуть приблатненный баритон пел: «Постой паровоз, не стучите колеса…»

А много лет назад сюда ко входу в кинотеатр «Смена» каждое утро приходил одноногий баянист по кличке Коля Артист, садился на табуретку, клал на землю черную кепку и начинал петь.

Он пел песни, которым научился, когда строил Беломорско-Балтийский канал. Там он потерял ногу и, с той поры завязав с гоп-стопами, добывал себе деньги баяном.

Сегодня весь его репертуар можно услышать на «Радио Шансон» или «Русском радио», но тогда это были запрещенные песенки.

Все, кто шел на Тишинку, подолгу стояли возле Коли, слушая лихую историю о том, что «деньги советские ровными пачками с полок глядели на нас» или как «…по тундре, по железной дороге, где мчит курьерский Воркута– Ленинград».

Когда начинало темнеть, Коля собирал деньги, отдавал табуретку уборщице из кинотеатра, щедро одаривая ее за прокат мебели, и шел в Большой Кондратьевский, в пивную.

Это было знаменитое место. Зеленое облупленное дощатое строение с надписью на фасаде «Пиво-Воды».

Восемь столов, покрытых потерявшей цвет клеенкой, буфетная стойка, за которой царствовал мордатый белобилетник Витя Царь, в миру Виктор Константинович Царев, проживавший в нашем дворе.

В этом замечательном месте, украшенном военными плакатами и портретом «всесоюзного старосты» дедушки Калинина, без продовольственных карточек можно было за приличные по тем временам деньги купить пиво, естественно «балованное» – Царь был хороший семьянин, – блюдечко ржавой селедки, обложенной вареной свеклой, воблу и бутерброды с маргарином. И конечно, водку-сырец.

Пивная открывалась в девять утра. Там сразу же собирались на планерку воры-карманники и мордатые мужики, державшие на Тишинке предка нынешнего «лохотрона» – игру в три листика.

В соседнем с нами деревянном доме жил человек без возраста по кличке Миша Бегунок. О нем говорили, что он был известным карманником.

Несколько раз Миша просил меня отнести в пивную перевязанные бечевкой свертки.

– Отдашь Сашке Косому, мне сейчас там не с руки по являться, – улыбался он фиксатым ртом.

Я добросовестно прятал сверток под байковую лыжную курточку и шел в пивную. В углу за двумя сдвинутыми столами сидел Сашка Косой, человек лет шестидесяти, и целая компания Мишкиных друзей.

– Здравствуйте, – говорил я вежливо, подходя к столу.

– Здорово, пацан, – также вежливо отвечали мне герои карманной тяги.

Я протягивал Косому сверток.

– От Бегунка? – для проформы спрашивал он.

– Да.

– Показать фокус? – спрашивал Сашка.

– Да.

Он наклонялся ко мне, сжимал мышцы лица, бил ладонью по щеке, и левый глаз вылетал в стакан с водкой. Все начинали весело ржать.

Сашка доставал глаз из стакана, водружал его на место и говорил:

– Пошли, пацан.

Мы выходили из пивной, рядом у входа торговала божественным лакомством – петушками на палочке – здоровенная баба Нюра.

Косой покупал мне два петушка и отпускал с миром.

Ах, эти леденцы сорок третьего года!

Варили их в квартирах черт знает из чего, добавляя для сладости сахарин, стоили они красную тридцатку за штуку. Но не было для нас тогда слаще лакомства, чем ядовито-алая птица на плохо обструганной щепке.

Сашка Косой был сборщиком. Держал общак. Карманники сдавали ему лихо нажитое, а потом честно делили, оставляя долю для больных и сидельцев.

Каждое утро в пивной они делили территорию. Самые опытные шли «щипать» в трамваях, игроки второй лиги работали в толкучке на Тишинке.

Среди них были «ширмачи», они работали, прикрываясь вещами, якобы вынесенными на продажу, «выбивалы» – специалисты, толкающие клиента в толпе, выбивая из внутреннего кармана «лопатник», то бишь бумажник, сбивая «котлы», то есть часы.

Лихие писаки, которые специальной «пиской» – остро отточенным лезвием – резали женские сумки.

Кстати, этот вид промысла весьма популярен и в наши дни.

Я не любил школу. Детство мое, впрочем, как и более поздние годы, прошло под чудовищным девизом – «ты должен».

И началось это в храме науки. Я должен был хорошо себя вести, отлично учиться, как маленький Володя Ульянов, чей портрет в детских кудряшках висел на стене класса, я должен был любить Сталина, впрочем, мы все его любили. И было еще бесчисленное количество моих долгов.

Когда мне до озверения надоедали «кредиторы», я шел к кинотеатру «Смена» на трамвайную остановку.

Я ждал, когда со стороны улицы Горького наползет на остановку, торжествующе звеня, вагон с белым кругом, на котором ярко выделялась черная буква «А». Другие маршруты я не любил. Я садился в прицепной вагон, платил тридцать копеек, и «аннушка» везла меня через всю Москву. Покровский бульвар, Покровские Ворота, Чистопрудный бульвар, Кировские Ворота, Сретенский бульвар, Сретенские Ворота.

Я пересаживался и ехал в Сокольники. Ветви деревьев в роще били по бокам трамвая. Прицепной вагон трясло на стыках, и я все дальше и дальше уезжал от ненавистной школы и от дома, где меня ничего хорошего за очередной прогул не ждало.

Трамвай открывал для меня Москву. Вросшие в землю особнячки, арки проходных дворов, подернутые зеленой ряской пруды.

На долгие годы трамвай останется для меня самым удобным и любимым городским транспортом.

И став старше, я пытался уехать на нем от мелких и крупных бед, потому что слово «должен» преследовало меня практически всю жизнь.

В вагонах трамвая я встречал своих знакомцев по Кондратьевскому переулку, завсегдатаев пивнушки Вити Царя. Они как сообщники подмигивали мне и, втискиваясь в толпу пассажиров, занимались своей ответственной работой.

Мой сосед Миша Бегунок работал исключительно в трамваях. Он был фартовым, удачливым вором, долгие годы не попадавшим на нары. Он виртуозно «щипал» и мастерски работал «пиской».

Но пришло и его время. И заловил знаменитого карманника мой покойный друг генерал Эрик Абрамов. Правда, тогда он был всего-навсего старшим лейтенантом и начальником угрозыска отделения. Именно на его «земле» пролегала вполне солидная часть маршрута «аннушки».

В те времена сыщики скрепя сердце регистрировали все поданные заявления. В отделении накопилось огромное количество «висяков». Все «терпилы» пострадали от карманников. Над головой начальника угрозыска начали сгущаться тучи.

Хороший сыщик должен быть талантлив. Талант его заключается не в умении увидеть в лупу чей-то волос, хотя и это нужно. Талант сыщика – умение работать с людьми, и прежде всего с агентами.

Миша Бегунок, фартовый вор, и я уже писал, что за всю свою карьеру «щипача» он ни разу не сел на нары.

Агент рассказал Абрамову о Мише, но сложность заключалась в том, что по учетам Бегунок не проходил, и ни его фаса, ни профиля в картотеке не было.

Тогда решили действовать иначе. Опера заняли позицию на лавочке в кустах недалеко от подъезда Миши. Агенту дано было четкое задание обняться с объектом.

Через несколько часов засады в кустах появился во дворе Миша.

Агент, принявший четвертинку за милицейский счет, разыгрывая пьяного, обнял его и поволок в сторону пивной с предложением добавить еще.

Сыщики хорошо запомнили Мишу. И начались две недели поездок и пересадок с трамвая на трамвай. Надо сказать, что Бегунок любил работать именно в «аннушке». Маршрут пролегал через центр, и народ в трамвае ездил вполне зажиточный.

И надо же такому случиться, что в этот день Эрик Абрамов сел в трамвай совсем по другому делу. Он ехал в управление на Петровку и решил выйти в Оружейном переулке.

Бегунка он срисовал сразу же. Однако взять его «на кармане» в одиночку просто нереально. Но я уже говорил, что мой друг был хорошим сыщиком. В кармане его желтой американской летной куртки, огромного дефицита в то время, лежал вещдок – толстенный бумажник, который он должен был отдать следователю.

Эрик достал его, заранее приготовив в кулаке две монеты по пятнадцать копеек, и сделал вид, что достает мелочь из этого сафьянового чуда. Купил билет и демонстративно сунул бумажник в боковой, на языке щипачей «чужой», карман и вышел на площадку.

Конечно, такого Бегунок упустить не мог. Чистый фраер стоял на открытой площадке. Узкие стиляжные брюки, желтая кожанка, признак зажиточности, и толстенный сафьяновый бумажник, положенный в «чужой» карман.

Когда бумажник перекочевал в карман Бегунка и он намеревался на ходу спрыгнуть с площадки трамвая, типичный фраер с силой сжал его локоть и сказал:

– Не дергайся, уголовный розыск. Миша Бегунок рванулся, но мент держал его крепко.

Тогда он пошел на крайнюю меру: рванув за собой опера, вывалился из трамвая.

Им повезло, в сквер напротив кинотеатра «Экран жизни» привезли чернозем для клумб, туда-то и свалились охотник и дичь.

– Ты понимаешь, – рассказывал мне Эрик через много лет, – у меня был коварный план: сдать вещдок следаку и поехать к своей девушке. Я надел новые серые брюки, у товарища выпросил американский галстук. И вдруг во всем великолепии зарыться по макушку в унавоженный чернозем!..

Мише Бегунку не удалось скинуть кошелек, уж больно крепко держал его мент.

И пошел он по первой ходке.

Каждый день в начале одиннадцатого я выходил из своего дома на улице Москвина и шел к зданию Радиокомитета на Путинках. Там, рядом с Рождественским бульваром, была остановка пятнадцатого. Это был уже другой трамвай. Вагоны моего детства, с широкими площадками, снимали с маршрутов. На смену им приходили трамваи, похожие на вагоны метро, с пневматическими дверями.

Я садился и ехал на Чистопрудный бульвар в редакцию. За окнами была все та же Москва. Но теперь я несколько иначе смотрел на дома, особнячки и арки проходных дворов.

Трамвай вез меня сквозь иную Москву. Злую и опасную.

Вот угловой дом на Трубной, в нем топором убили шестерых, семью татар, промышлявших золотом. Оперативники взяли убийц в Сандуновских банях, когда они, завернувшись в простыни, оттягивались водочкой и пивом.

А в знаменитом доме «Страхового общества Россия» в сорок втором году функционировал своеобразный дом свиданий. Хозяин его – журналист, впоследствии известный кинодраматург, лауреат Ленинской премии – зазывал сюда своих коллег-военкоров. Здесь было все: прекрасные дамы, карты, неограниченное количество выпивки и добрая закуска.

Слава о сем гостеприимном убежище в тяжелые военные годы распространялась стремительно, и в дом на Сретенском бульваре, как на огонь, летели уставшие от окопов и боев люди. Водка и дамы развязывали языки. Что и надо было подразделению, которым командовал комиссар госбезопасности Герцовский.

Правда, потом квартиру эту прикрыли, когда выяснилось, что содержатель бардака отправил некоторое количество продуктов и водки на Тишинку.

На этом же бульваре помещалась маленькая типография, где некто Смоленский печатал отрывные талоны к продуктовым карточкам блокадного Ленинграда. Эти талоны переправляли в умирающий от голода город, и магазинное ворье, отчитываясь ими, крало огромное количество продуктов, которые обменивались на ценности, переправляемые в Москву.

Дело это начал раскручивать МУР, потом им занялись ленинградские опера.

Всех арестовали. Через много лет, изучая оперативные материалы по этому делу в Москве и Ленинграде, я ужаснулся нравственному падению ленинградских торгашей. Правда, если бы эти материалы попали ко мне сегодня, вряд ли меня что-нибудь удивило.

Еще одна занятная история произошла в 1916 году на маршруте «А», который и в те годы бежал мимо московских бульваров. На этой богатой трассе постоянно промышлял карманник по кличке Чиновник. Кликуху свою он получил за то, что во время работы надевал форму Министерства двора, со знаком отличия надворного советника. И вот однажды он увел у некоего господина здоровенный бумажник-полупортфель.

Денег там не оказалось, но были весьма интересные документы. Чиновник являлся не только знаменитым вором, но еще и агентом Московской сыскной полиции под псевдонимом Разумный.

Вполне естественно, он отволок свою добычу в Большой Гнездниковский переулок, где помещалась сыскная полиция.

Начальник сыскной, коллежский советник Маршалк, прочитав бумаги, пришел в некоторое замешательство и передал их в соседний дом полковнику Мартынову, начальнику Московского охранного отделения, который немедленно начал разработку.

Украденные документы стоили того. В них прослеживалась связь Царского Села с немецкой агентурой. Так Мартынов узнал, что знаменитое дело подполковника Мясоедова, обвиненного и казненного за шпионаж, было полной туфтой, операцией прикрытия связей дворцовых интриганов и Распутина с резидентом кайзеровской Германии в Швеции.

Его звали Олег, а ее Алена. Они были старше меня лет на пять. Впервые я увидел их в знаменитом ресторане «Спорт», где был московский дансинг. Они танцевали фокстрот. Рослые, светловолосые, прекрасно одетые, по понятиям того времени.

Я был тогда совсем молодым и не представлял никакого интереса для этой прекрасной пары.

После знаменитого скандала с министром госбезопасности Виктором Абакумовым, случившегося на танцах в ресторане «Спорт», этот «притон разврата», как говорил незабвенный Никита Хрущев, закрыли.

Дело в том, что у всесильного министра была кличка, которую ему дали коллеги, – Витька Фокстротист. Гроза шпионов и врагов народа больше всего любил «сбацать» запрещенный, идеологически чуждый танец.

В ресторан «Спорт» он приходил инкогнито, как король из сказок, пожелавший узнать, как живут его подданные.

Виктор Абакумов, несмотря на свой высокий пост, любил танцы, выпивки, женщин. Вот из-за них-то и случилась драка в ресторане, и министру прилично накостыляли.

Расправа с обидчиками была немедленной, но, как мне говорили знающие люди, никого не посадили, просто ребята Абакумова весьма прилично отметелили виновных.

Главную танцплощадку перевели в гостиницу «Москва», там я и познакомился ближе с Олегом и Аленой. В то время я уже стал заметным человеком на московском Бродвее, умел постоять за себя, был членом весьма крутой компании.

Мы встречались с Олегом и Аленой на Бродвее, в «Коктейль-холле», в ресторане «Аврора». Они всегда были вдвоем. Устоявшейся компании у них не было. В кабаках они подсаживались к нам, на халяву не гуляли, всегда платили за себя, а частенько просто угощали.

Однажды я побывал у них дома. Жили они в старом, так называемом доходном доме в Банковском переулке. Маленькая двухкомнатная квартира. Фотографии в рамках на стене, мебель начала века, стиль ампир, кузнецовская посуда. В этой квартире жили родители Олега, эстрадные артисты, погибшие в первые годы войны, когда немецкие самолеты разбомбили поезд, в котором они возвращались после концертов из Западной Белоруссии.

В квартире было много книг. Именно у них я взял «Новый мир» с повестью Юрия Трифонова «Студенты», потрясшую в те годы читающую Москву.

Работали Олег и Алена на «Мосфильме», были в штате актерского отдела как «актеры окружения», следующий этап после массовки.

Но, что поражало, они никогда не хвастались своими отношениями со знаменитостями, хотя их лица мелькали в кадрах многих фильмов рядом с нашими кинозвездами. Они жили своей особой жизнью, никого не пуская в нее, держа людей на расстоянии.

Потом я уехал учиться воевать, потом сам учил этой жестокой науке, а когда вернулся, не было ни Бродвея, ни «Коктейль-холла», ни «Авроры». Да и знакомых моих разбросало.

Как-то возвращаясь из редакции на любимом трамвае, я увидел Олега и Алену. Они были все так же хороши и элегантны.

Я несколько раз встречал их на разных маршрутах в часы пик.

Потом они надолго исчезли из моей жизни.

…Пять лет назад в мою палату в 1-й Градской больнице вошел необыкновенно знакомый человек. Куда-то исчезла роскошная светлая шевелюра, появились морщины на лице, но даже в больничном тряпье он по-прежнему оставался элегантным.

– Олег! – узнал я его. Мы обнялись. Оказывается, Алена умерла, а он лежит в больнице с самым плохим диагнозом.

Через несколько дней в курилке он сказал:

– Я тебя читаю. Если выйду отсюда, расскажу занят ную историю.

Он, слава богу, вышел, позвонил и поведал действительно занятную историю. Мы встретились в летнем кафе на Рождественском бульваре. Выпили, и он начал рассказ.

После смерти родителей его пригрел Аленин отец – фокусник-иллюзионист. Он взял их в номер и обучил массе интересных приемов, в том числе виртуозно работать руками.

Однажды они с Аленой ехали в трамвае на выступление в клуб имени Зуева.

– Не знаю, как это случилось, я увидел, что женщина положила в карман деньги, и «снял» кошелек.

В кошельке было четыреста рублей и продовольственные карточки на целый месяц. Так они и начали свой промысел. Работали только в трамваях.

– Почему в трамваях? – удивился я.

– Трясет, легче работать.

Красивая, прекрасно одетая пара, кто мог их заподозрить?

Так они промышляли до семидесятого года. Снимались в эпизодах и шли работать в трамваи.

Но однажды на Покровке их подловили центровые карманники и пообещали «поставить на ножи», если застукают на своей территории.

Они начали работать в курортной зоне. Сочи, Рижское взморье, Пярну.

Потом умерла от инсульта Алена, у Олега нашли неизлечимую болезнь.

– Как же ты теперь живешь? – спросил я.

– Щиплю помаленьку, мне уже терять нечего. Мы попрощались. Навсегда ушел из моей жизни чело век из прошлого.

В ноябре шестидесятого года у кинотеатра «Колизей», где нынче театр «Современник», я после тяжелого разговора сел в трамвай, и он увез меня в другую жизнь. О чем по сей день ни капли не жалею…

…Однажды я вышел с друзьями из ресторана, который дислоцировался в Детском центре Ролана Быкова. Была осень, ветер тащил по тротуару пожухшие листья. Я шел пешком и вдруг за спиной услышал забытый трамвайный звонок. Я обернулся. Меня догонял ночной трамвай моего детства с белым кругом над вагоном, на котором виднелась буква «А». Весело горели окна, на скамейках сидели люди, но светились софиты и стояла кинокамера.

Мое детство снимали в кино. Трамвай бежал в сторону метро, там развернулся и исчез. Звон его таял в ночном осеннем воздухе, становился все тише и тише. Уходил, как мое нелепое, но счастливое вчера.

Тени в переулке

Глава 1

Последняя ставка

Тени в переулке

…Они особенно заметны весной, когда на город опускаются голубоватые сумерки. Эти тени можно увидеть только в переулках, где фонари бросают зыбкий, какой-то нереальный свет.

Они возникают и исчезают, как прожитая жизнь. Но если вы внимательно приглядитесь, то наверняка узнаете в этих ломающихся и смазанных контурах лица людей, которых давно нет с вами.

Но чтобы увидеть в дали переулка тени, нужно очень захотеть этого. Потому что живут они только в нашей памяти.

1943 год. Москва. Большой Кондратьевский переулок.

Уже темнеет, а мы с моим дружком Мишкой Копытиным режемся в китайский бильярд. Замечательную игру, появившуюся в магазинах перед самой войной. Когда становится невозможно рассмотреть блестящий шарик в темноте, мы начинаем стелить постель на топчанах, стоящих под окнами.

Домик Мишки стоит в глубине заросшего акацией двора, на клумбах цветет табак и душистый горошек. К ночи весь двор наполняется необычайно тонким ароматом цветов.

Дом, в котором я живу, находится метрах в двухстах, и мама отпускает меня ночевать во дворе, полном свежести и цветочных запахов. В Мишином доме четыре окна, и под каждым стоит топчан. Люди спят на воздухе.

А где-то, совсем не так далеко, грохочет страшная война и преступность в городе чудовищная. Более того, Кондратьевский переулок стал продолжением Тишинского рынка, самого уркаганского московского района.

Но в центре этого блатного микромира спокойно спали на топчанах, под открытыми окнами квартир люди, которым завтра заступать в первую смену в депо Москва-Белорусская.

Здесь каждый двор охранял авторитет лихого местного вора, и не дай бог кому-нибудь нарушить это правило.

Я просыпаюсь оттого, что местные кошки укладываются у меня по бокам. Смотрю в темное небо. В городе светомаскировка и комендантский час. В Кондратьевском переулке зыбкая тишина. Иногда со стороны Большой Грузинской вспыхивает синий свет – это ремонтный трамвай едет в сторону зоопарка.

Но тишина и благость – только видимость. Ночью в Кондратьевском шла опасная, мало кому известная жизнь. Часто, просыпаясь утром, мы находили на одеяле куски пиленого сахара или соевые конфеты. Возвращаясь с дела, местные блатняки одаривали спящих пацанов.

Разлившееся по всем переулкам рядом с Тишинским рынком людское море выбрасывало на берега самые необычные товары. Так, на площади, еще не занятой творением Зураба Церетели, собирались часовщики. Здесь можно было купить любые настенные и напольные часы.

И конечно, на одной определенной лавочке сидели мрачные мордатые личности, все как на подбор, в американских кожаных пальто. Они торговали наручными часами. В те годы это был чудовищный дефицит. Посему и стоили часики целую кучу тогдашних червонцев.

Кондратьевский переулок был мануфактурным рядом. Здесь торговали шмотками. Кожаные пальто, которые поставляли нам американцы, летные кожаные куртки, костюмы, пиджаки, свитера, сапоги, валенки, бурки.

В те годы торговали преимущественно мужскими вещами.

Женщины со скорбными лицами держали на деревянных крестовинах бостоновые, коверкотовые, шевиотовые костюмы погибших мужей и сыновей.

Мы целыми днями пропадали на рынке. Рядом с кинотеатром «Смена» сидел веселый старичок, торговавший старыми журналами мод. Дела у него, видимо, шли неплохо. Его прихода дожидались вполне почтенные дамы, покупавшие у него рижские и львовские журналы.

Мы брали у него номера «Вокруг света», а однажды купили журнал «Радио» за двадцать пятый год. Там мы вычитали необыкновенно интересную вещь: как с помощью электрических звонков установить связь.

Мы пали в ноги родителям, и нам были выделены средства для покупки старых электрозвонков, двух выключателей, сигнальной кнопки и проводов. Все это плюс батарейки мы приобрели на той же славной Тишинке.

Конечно, мы никогда не смогли бы соорудить такое необыкновенное средство связи, но нам помог сосед, студент энергетического института.

Итак, на столе у меня появился пульт с двумя выключателями и кнопкой. Когда приходил вызов, трещал звонок, а между контактами возникала маленькая синяя дуга.

Один звонок означал «я иду к тебе». Два – «приходи ко мне». Три – «айда на улицу». Наш проволочный телеграф очень развлекал нас, был нашей гордостью и предметом зависти сверстников.

Мы рылись в старых журналах, пытаясь найти способы усовершенствовать наши средства связи.

Но не успели.

Однажды вечером к нам в квартиру вломились два молодых парня в бобриковых пальто и хромовых сапогах. Они показали удостоверения НКВД, забрали мой приемно-передающий аппарат и заодно и меня.

Мать пыталась выяснить, в чем дело, но два борца с врагами народа обрадовали ее: «Лет через десять узнаешь».

Когда меня выводили из квартиры, мать крикнула:

– Не бойся, я позвоню куда следует!

Меня и, как я выяснил, моих подельников привели в здание РОНКВД на 2-й Брестской улице. Допрос начался стремительно. Парень, задержавший меня, снял пальто, и я увидел на его гимнастерке погоны с одной звездочкой.

– Кому ты, пацан, подавал сигналы? – важно спросил он. Я подробно рассказал ему о нашем средстве связи, для чего мы его сделали и как пользуемся.

– Значит, чтобы вызвать своего дружка погулять, ты передаешь ему сигнал по этой штуке?

– Да.

– Но у тебя же в доме телефон стоит, и у твоих дружков тоже.

– Ну так интереснее.

Младший лейтенант нажал на кнопку, между контактами мелькнула голубая искра.

– Ну а теперь что ты скажешь?

– Ничего.

– Этот разряд – радиосигнал, а рядом – Белорусский вокзал. Кто кроме тебя пользовался этим передатчиком?

Я снова начал рассказ о том, как мы купили журнал… Младший лейтенант бухнул кулаком по столу и заорал:

– Ты знаешь, куда я тебя закатаю! Вот это он сделал напрасно, на испуг меня брать было нельзя. И я ответил ему на «золотом» тишинском сленге. В комнату вошел майор с серебряными погонами:

– Гони его в шею.

В коридоре меня уже ждали дядька и два моих подельника.

– Пошли. Мы вышли на улицу, и мой товарищ Игорь спросил дядьку:

– Почему он на меня так орал, как фашист в кино?

– Забудь, никакой он не фашист, просто молодой и глупый.

Конечно же мы все забыли, возраст такой был, одиннадцать лет, плохое уходило из памяти быстро.

Вполне естественно, мы рассказывали страшные истории, как нас допрашивали, но мы ничего не сказали легавым и нас отпустили с угрозами и проклятиями. Чем больше проходило времени, тем плотнее история эта обрастала враньем, как снежный шар.

Дошло до того, что один из нас поведал группе товарищей, что мы бежали из-под стражи. Это был финал, дальше оставались перестрелка и захват здания НКВД.

До этого мы, слава богу, не дошли.

Прошло много лет. Я успел послужить в армии и интернациональный долг выполнить как положено, вернуться домой и стать журналистом. И вот однажды к нам в редакцию пришел славный паренек и принес свои воспоминания, как его вместе с дядькой и теткой загребли за «подрыв колхозного строя» и он попал в особую школу для малолетних родственников врагов народа. Вот о том, что происходило за забором этого учебного заведения, и написал свою скорбную историю Виктор Громухин. Напечатать в нашей газете это не удалось, но прочитанное я помню до сих пор.

И вдруг на веселой вечерухе ко мне пришло какое-то странное чувство, меня даже знобить начало: я вдруг подумал, куда меня мог пристроить курчавый парень с одной звездочкой на погоне.

Я взмок от этой мысли, а моя дама обиженно сказала:

– Не надо с гриппом приезжать в компанию.

– Вот я и уеду.

Я приехал домой, взял томик Паустовского и постепенно противная дрожь ушла. Такое со мной случилось один раз в жизни, когда через пятнадцать лет меня догнало чувство ужаса.

Однажды я опубликовал в «Воскреснике» очерк «Переулок прошлого». В нем я рассказал об американской перебежчице Аннабелле Бюкар и ее знаменитой книжке «Правда об американских дипломатах», по которой Сталин дал распоряжение снять великое кинополотно о борьбе с поджигателями войны. Для этой работы и был приглашен Александр Довженко. Фильм назывался «Прощай, Америка». Когда он был практически готов, Аннабелла Бюкар слиняла в Америку, фильм закрыли, Александр Довженко больше никогда и ничего не снимал.

В свое время я очень много слышал о незавершенной работе мастера. Слышал, но не видел. Когда я писал очерк, мне удалось достать видеопленку с этим эпическим полотном. Я смотрел его с ужасом.

Впервые в жизни я понял, что «лучший друг советских кинематографистов» поступил необычайно правильно, распорядившись закрыть фильм. Он спас от позора режиссера Довженко. Лента была похожа на собрание карикатур из журнала «Крокодил». Я уже не говорю о диалогах – просто переложенных на язык кино кусках из фельетонов С. Нариньяни о поджигателях войны.

Но, глядя на экран, я внезапно увидел уходящий из памяти интерьер.

В обожаемом всей гулявой Москвой «Коктейль-холле» Довженко снимал развратный американский бар. Мне было совершенно наплевать, что он хотел этим показать, но главное, в кадре был любезный моему сердцу бар со стойкой и столики вдоль стены. Я даже увидел столик, за которым любил сидеть с девушкой.

Целлулоидная жизнь на экране, люди-тени из целлулоида.

Я остановил пленку, прокрутил ее назад, и исчезли актеры, и в памяти моей появились в зале люди, которых я хорошо знал. Конечно, не со всеми я был коротко знаком, но место это, прославленное от Бреста до Владивостока, стало своеобразным клубом в непростые времена изучения «Марксизма и вопросов языкознания».

В это обиталище радости приходили замечательные актеры, певцы, художники, модные писатели. Ну и конечно, молодые, рано повзрослевшие ребята.

Весьма примечательна была одна компания. Они всегда приходили вчетвером. Было им лет по двадцать с небольшим. Они были всегда дорого и хорошо одеты по моде того времени. О них говорили – «стильные ребята».

Конечно, с ними приходили девушки, тоже весьма модные и красивые. Компания как компания. Вели себя сдержанно и корректно, были вежливы и внешне расположены к людям. Пару раз мы пили с ними замечательные пунши, а один раз я прошелся с модной четверкой до Козицкого переулка.

Однажды я направлялся к любимому «Коктейль-холлу», и ко мне подошел Боря Благовидов, опер из «полтинника», в миру – 50-го отделения милиции.

– Тебе, парень, надо к нам зайти.

– Когда?

– Прямо сейчас.

– Ты что, специально меня пасешь?

– Считай, что так.

– Кто-то залетел?

– В конторе узнаешь.

«Полтинник» располагался совсем рядом, и мы быстро дошли до отделения.

На втором этаже меня ждали двое.

– Ну садись, садись, паренек, нам потолковать надо. Ты знаешь, что такое МУР?

– Знает, – перебил его второй, – он же племянник Леонида Константиновича.

– Ну давай знакомиться, меня Григорий Чумак зовут, а друга моего Сергей Дерковский. Знакомы тебе граждане по фамилиям?..

Чумак перечислил мне четыре фамилии.

– Нет, – честно сказал я.

– Не крути, паренек, тебя с ними не раз в «Холле» срисовали.

– Так там паспортов не спрашивают.

– Ладно, погляди на фотки. На стол высыпали кучу фотографий. Я быстро разобрал эту коллекцию и выбрал четыре фото модной четверки.

– У нас к тебе один вопрос. Видел ли ты у них оружие?

– Нет.

– Твердо?

– Твердо.

– Все, парень, ступай веселись, но если кого из них увидишь – позвони.

– Обязательно. У вас что, свои стукачи кончились?

В 1958 году, когда я попал в МУР, случайно узнал историю модной четверки.

Поезд Владивосток – Москва подходил к столице. По существующим правилам все посетители за час до прибытия на вокзал из ресторана выпроваживались. Официанты сдавали остатки выручки директору, который готовил деньги для инкассаторов.

Посетители ушли, только компания железнодорожников еще доедала биточки и допивала портвейн. Официант все время торопил их. Наконец, они рассчитались и пошли к выходу.

Официант, получивший деньги, отправился сдавать их директору, который в маленьком купе со столом и сейфом пересчитывал по новой кучу денег.

Поезд из Владивостока шел почти десять дней. Народ с востока ехал денежный: рыбаки, моряки торгового флота, шахтеры, золотодобытчики, народ, любивший погулять и легко расстававшийся с копейкой. Поэтому к концу поездки выручка зашкаливала за весьма внушительную сумму.

Официант постучал условным стуком в директорскую дверь и почувствовал рядом с ухом холодную сталь пистолетного ствола.

– Тихо или башку расшибу.

Директор открыл дверь, и в кабинет-купе рухнул официант с разбитой головой, сам руководитель вагона-ресторана тоже получил сильный удар в висок рукояткой пистолета и отключился.

Когда поезд, отдуваясь, въехал под эстакаду столичного вокзала, в вагон прыгнули двое инкассаторов и милиционер.

Кабинет директора был заперт. На стук никто не реагировал. Открыли дверь служебным ключом-тройником и увидели два окровавленных тела. Деньги исчезли.

Как и положено, на место происшествия прибыли представители железнодорожной милиции. В те годы она была одним из подразделений МГБ, поэтому задачи у них были специфические. Приехавший на место преступления зам-прокурора транспортной прокуратуры предложил создать совместную группу с МУРом.

Вот тогда-то в поезде появился Сергей Дерковский. Он с ребятами тщательно осмотрел место происшествия и нашел щечку от рукоятки чешского пистолета «зброевка». Это уже было кое-что. А то мужественные бойцы из железнодорожного угрозыска успели выдвинуть твердую версию, что официант и директор деньги передали сообщнику, а потом нанесли друг другу ранения. Правда, медэксперты развалили эту версию в одну минуту.

Итак, оставалась одна улика – кусочек пистолета «зброевка».

Кроме того, муровские опера опросили людей по ходу движения поезда, и ремонтные рабочие на станции Москва-Товарная рассказали, что на повороте, где состав замедляет скорость, из третьего вагона спрыгнули двое в железнодорожной форме.

На Петровке проверили все случаи применения чешского пистолета, но бандиты по этим делам были задержаны, а оружие изъято.

Оставались мастера-оружейники. Неделю оперативники трясли все мастерские и молодцов, подрабатывающих на дому мелким ремонтом. Работа была кропотливая и тяжелая. Но однажды агент сообщил, что некто Волков Николай Кузьмич, работающий только с коллекционерами, попросил его изготовить форму, чтобы отлить щечку для «зброевки».

К Волкову немедленно выехал Дерковский с группой. Их встретил весьма почтенный человек, который предъявил разрешение на работу с коллекционным оружием. Все было в порядке, да и подписи на документах весьма солидные.

Волков ремонтировал коллекционное оружие высоким чинам из МГБ, милиции и знаменитым московским собирателям всей колющей и стреляющей старины. Дерковский положил на стол мастера щечку от рукоятки пистолета.

– Она, – обрадовался Волков и достал из шкафа «зброевку». В кожухе пистолета была пробита дырка, боек отсутствовал, так что «зброевка» полностью соответствовала всем требованиям коллекционного оружия.

– Чей ствол? – спросил Дерковский.

– Профессора Баранова, известного коллекционера. Ствол изъяли, и эксперты обнаружили на рукоятке сле ды крови, соответствующие группе крови потерпевших.

Баранов, ничего не скрывая, поведал, что пистолет этот висел у него на стене, когда он уезжал на дачу, а вернувшись, профессор увидел, что щечка рукоятки исчезла.

Свободно в его дом приходил только племянник Глеб Канунников, артист.

Дальше все было делом техники. На квартире Канунникова произвели обыск и нашли железнодорожную форму, четыре комплекта. Мать сказала, что это костюмы для киносъемок и в данный момент ее сын находится во Львове, где принимает участие в создании эпического кинополотна. Но во Львове ничего не снимали.

Без труда установили оставшихся троих, однако они, по словам родных, выехали в разные концы СССР ударными темпами строить социализм. Интересно, что опера провели установку и выяснили, что эти молодые люди всегда жили открыто и законопослушно.

А через некоторое время дело об ограблении в поезде Владивосток – Москва забрало к себе МГБ.

Исчезла из «Коктейль-холла» таинственная четверка, так упорно разыскиваемая МУРом. С той поры никого из них я нигде и никогда не встречал и, откровенно говоря, удивлялся, как эти вежливые, интеллигентные молодые ребята могли пойти на такое серьезное дело, которое не каждый опытный урка смог бы поднять.

Отдав дело МГБ, в МУРе радостно вздохнули – уж слишком бесперспективная была работа.

Я много раз возвращался к этой истории. Искал в документах хоть какое-то упоминание о лихой четверке.

По сей день я узнал только то, о чем я написал.

Правда, мои коллеги-журналисты и некоторые оперативные работники выдвигали самые невероятные версии, естественно связанные со спецслужбами, но я в них не очень верю.

Весна в этом году припозднилась. И вечером, когда я иду домой по Кондратьевскому переулку, тени прошлого возникают неохотно, словно скользят по снегу. И где-то в конце переулка я вижу курчавого младшего лейтенанта, а чуть поодаль – четверых элегантных таинственных ребят. Тени прошлого – воспоминания о давно прошедшем. Все то, что сопровождает мою веселую и пеструю жизнь.

Бриллианты с кровавым отблеском

Я приехал в этот город на краю земли. Город, где главная улица, словно лыжная трасса, спадала с сопки, чтобы вновь взлететь на другую. Город, плотно ставший на берегу «самого теплого» Охотского моря.

Шел август 1959-го, а столица Колымы еще не утратила своей мрачной славы. И имя ее – Магадан – стало страшилкой в блатных песнях, а жители в основном были бывшие зэки, те, кто их когда-то охранял, и люди, которые приехали сюда за длинным рублем.

Но это уже был город. С прекрасным драмтеатром, кинотеатрами, двумя ресторанами. Возможно, их было больше, но я помню только два.

Вернувшись с Колымской трассы, о которой я писал очерк, мы с шофером пили водку в дощатой пельменной у драмтеатра, и на стене, рядом с призывным плакатом:

«Оставляй излишки не в пивной, а на сберкнижке», увидел афишу концерта Вадима Козина, известного в 40-х годах эстрадного певца, знаменитого лагерного сидельца, человека, о котором в Москве ходили тысячи слухов.

Я позвонил ребятам в местную газету, и они помогли мне достать билет, так как концерты Вадима Козина шли тогда в Магадане при битком забитых залах. Более того, ребята пообещали мне после концерта организовать нечто вроде интервью с колымским соловьем.

Я никогда не видел, чтобы так принимали артиста. Овации не смолкали минут сорок. Сцена была заставлена корзинами цветов, и это в августе, в городе у «самого теплого» Охотского моря.

Коллеги-газетчики сдержали слово, и я попал в гримерку Вадима Козина. Артист выглядел усталым, но поведал столичному журналисту, что навсегда связал свою жизнь с этим городом, вьюжной Колымой и Охотским морем.

Интересный разговор не получался. Козин уходил от расспросов о прошлом, аресте и зоне.

В гримерку вошел администратор, человек, которого я прекрасно знал. Вельдман Анатолий Соломонович жил со мной в одном доме на улице Москвина. В 1951 году его загребли чекисты как участника какого-то очередного заговора.

Я мог представить кого угодно в роли заговорщика, только не этого элегантного, чрезвычайно вежливого человека, работавшего театральным администратором. Он прекрасно, но несколько по-нэпмански одевался. Шили ему пальто и костюмы лучшие московские и рижские портные. Тихий спокойный человек, старавшийся не нарушать заведенных порядков и быть как можно дальше от политики.

Я видел, как его забирали. У нашего подъезда стояли два черных «паккарда», они так не вязались с веселым весенним рассветом и по-утреннему пустой улицей Москвина.

Я хотел войти в подъезд, но старшина с голубыми погонами протянул руку и сказал:

– Не положено.

– Я живу здесь, в двадцатой квартире.

– Не положено. Ты бы отошел, парень, мало ли что… Я перешел улицу и стал под арку двухэтажного дома напротив подъезда. Ждать пришлось недолго. Двое офицеров вывели Вельдмана, усадили в одну из машин, и она, рванув с места, выскочила на Пушкинскую улицу.

Исчез куда-то старшина, и я прошел к себе. Моя соседка рассказывала, что наконец-то арестовали этого спекулянта. Потом, не помню кто, сказал мне, что наш тишайший сосед готовил какой-то кровавый заговор.

И вот мы увиделись в городе, одно название которого пугало народ.

Вельдман меня узнал, порадовался, что у меня такая престижная профессия, поинтересовался, как живет наш замечательный дом. Рассказал, что стал жертвой доноса, но нынче полностью реабилитирован, получил в Москве квартиру и задержался в Магадане, чтобы заработать денег.

Тогда там еще платили вполне приличный северный коэффициент, какие-то деньги за отдаленность и еще за что-то. На сленге людей, работающих на Севере, это именовалось доплатой за дикость.

Позже я узнал, что удерживало жертву репрессий на далекой Колыме. Золото. Приисковое золото. Анатолий Вельдман стал крупным поставщиком «шлиха» в Москву, Ленинград, на Кавказ.

Конечно, заговорщиком мой сосед Анатолий Соломонович Вельдман никогда не был и даже мысли такой не держал в голове. А вот в словах моей соседки, назвавшей его спекулянтом, была жестокая правда.

Как потом мне рассказали многознающие люди из Столешникова, и в частности Боря Гаузер, державший кепочную мастерскую, мой тихий сосед был одним из крупнейших в Москве, а может быть и во всем Союзе, «каменных дел мастером». Фарцевать драгоценностями он начал по мелочи, совсем еще молодым человеком, в развеселое время НЭПа, да и потом, работая в театре, не оставлял своего благородного занятия.

У него был так называемый «белый билет», полное освобождение от службы в Красной армии, но в июне 1941 года он пошел в военкомат. Однако и тогда, когда под ружье ставили почти всех, его нашли полностью непригодным даже к нестроевой службе.

Хотя все же люди были нужны, и Вельдмана определили на какие-то курсы. Окончив их, он получил один кубик и звание младшего техника-интенданта и был направлен в один из московских госпиталей командовать складами – продовольственным и медикаментов.

Золотое время началось для него в 1942 году, когда в Москву пошел «второй фронт» – так называли американские консервы, шоколад, какао и яичный порошок. Кроме этих удивительно вкусных консервов, американцы поставляли нам считавшийся панацеей от всех болезней пенициллин. Именно пенициллин и другие по тем временам дефицитные лекарства сделали Вельдмана обладателем редких драгоценностей.

Когда мы читаем о тех страшных днях, когда МГБ само писало сценарии заговоров и само их раскрывало и ликвидировало, мы узнаем о доносах, оговорах, о следователях, готовых выбить любые показания. Но мало кто знает, что был еще один аспект «политического» сыска того времени – уголовный.

Лаврентий Берия, перебравшийся в Москву, перетянул за собой не чекистов из Закавказья, как пишут многие, а уголовную братву, одетую в форму НКВД. До их приезда в столицу такого в Москве еще не было.

Сергей Гоглидзе, братья Кобуловы начали разбираться с московскими подпольными богачами так же, как привыкли делать это на Кавказе.

Арестованный по делу Берии заместитель министра внутренних дел Грузии генерал-лейтенант Коронадзе на допросе поведал следователям, что тогдашний нарком НКВД Грузии, комиссар госбезопасности Гоглидзе, и братья Кобуловы специально арестовывали богатых людей, а после обыска делили ценности. При этом присутствовали их жены, которые даже дрались из-за редких ювелирных изделий.

И пока большая часть сотрудников Особой следственной части раскрывала мифические заговоры, некоторые ушлые ребята ориентировали агентуру на выявление у будущих врагов народа припрятанных крупных ценностей.

Этого человека знали все, кто по вечерам появлялся в центре Москвы. На город опускались сумерки, и он, словно разбойник с пистолетом, выходил на улицу Горького. Только не подумайте, что шел он грабить или убивать. Нет. Он шел на ночной променад.

Я познакомился с ним в 1961 году и дал ему прозвище Женька Потомок Королей. Кстати, это было истинной правдой, у него дома даже хранился старинный сертификат, что его генеалогическая ветвь принадлежит к древнему польско-литовскому королевскому дому.

Он был нордически красив, необычайно физически силен и импозантен. Одевался скромно, но дорого.

При нашем знакомстве он представился как художник-шрифтовик и член Комитета художников-графиков, что давало ему право не работать по штатной должности.

О нем говорили, что он очень богат, но более скупого человека я в своей жизни не видел. Женька Потомок Королей жил по принципу: богат не тот, кто много получает, а тот, кто мало тратит.

Я случайно узнал о его потрясающей коммерческой операции. Он стал посредником при продаже трех чемоданов модных в то время женских часов «крабы». Толкнув их через знаменитого московского каталу Борю Кулика, деньги поимел немереные.

Но для того, чтобы купить эти три чемодана, привезенные в страну нашим дипломатом, сыном знаменитого замминистра МИДа, нужны были крупные средства, которые, как ни странно, у наследника польско-литовского трона нашлись.

Мне говорили, что в 1954 году он провернул крупное бриллиантовое дело и поднялся на финансовые высоты.

Женька Потомок Королей был на несколько лет старше меня, поэтому начал крутиться в Москве еще в конце 1940-х. Он много знал о другой, неизвестной многим жизни. Но разговорить его было невозможно. Он или отшучивался, или молчал. Он практически не пил. На выпивку нужно тратиться, а Потомок Королей этого не любил.

Женя часто заходил ко мне и брал толстые журналы. Я подписался на «Новый мир» и «Знамя», а остальные регулярно покупал в киосках.

Потомок Королей жил неподалеку – во дворе дома, где находилась редакция газеты «Москоу ньюс». Поэтому он звонил мне и спрашивал, есть ли свежий журнал. А после заходил, брал номер и всегда точно возвращал.

Однажды ко мне приехали ребята с Севера, герои моего очерка. Они привезли оленину, всевозможную рыбу и, конечно, спирт.

Потомок Королей зашел ко мне, когда северяне уходили и спешили на самолет. Он увидел стол, полный снеди, огромную флягу спирта и решил подзадержаться.

Спирт – напиток коварный. Пить его надо умело. В армии и командировках на Дальний Восток и Север я поднаторел в этом непростом деле, а свежий человек мог заторчать после первого стакана.

Так и произошло. Мой гость, жадный на халявную выпивку и закуску, быстро опьянел. Я впервые видел его поддатым. Куда делись сдержанность и хорошие манеры!.. Он стал багровым, как слесарь-сантехник нашего ЖЭКа, и язык у него развязался.

– А ты знаешь, кто жил в твоем подъезде? – запивая глоток спирта несметным количеством кваса, спросил он.

– Кто?

– Вельдман. Самый крупный каменщик в Москве.

– Я видел его в Магадане. Он там работает.

– Работает! – пьяно захохотал мой гость. – Он приисковым песочком торгует. Я помогал ему в некоторых делах. У него были два редчайших камня. Многокаратники голландской работы. Он их в войну на консервы выменял. Я их держал в руках. А один – даже после того, как его посадили.

И окосевший Женя поведал, как по просьбе жены одного расстрелянного замминистра МГБ, кстати грузина, иногда перепродавал бриллианты и среди прочих камней увидел камень моего соседа Вельдмана.

– А ты не ошибся? – спросил я.

Он посмотрел на меня так, как ротный старшина-сверхсрочник на солдата-первогодка. И я понял, что такой человек не ошибается.

Кто был этот грузин, генерал МГБ, я догадался сразу – Сергей Гоглидзе.

Мы жили в странное время. Одни в сталинские годы делали блистательную и быструю карьеру. Другие шли на всяческие ухищрения, чтобы остаться на низовой работе. В тени больше шансов спокойно жить в своей коммуналке, а не уехать в лагеря.

Но кое-кто, сделав карьеру, к грядущей посадке готовился заранее.

В те проклятые моими коллегами годы чиновникам не нужно было брать взятки. Министр получал оклад семь тысяч рублей и так называемый пакет. Сумму, не облагаемую налогом и не учитываемую в партвзносах. Деньги по тем временам бешеные – двадцать тысяч рублей.

Соответственно замы, начальники главков получали меньше, но тоже очень много. Не надо забывать о кремлевском пайке, медобслуживании, казенных дачах, машинах и бесплатных путевках в самые лучшие санатории.

Так что денег у номенклатуры было достаточно, чтобы бегать по антикварным комиссионкам. И вот квартиры некоторых руководителей заполняли дорогая посуда, фарфор, живопись. И конечно, разнообразные ювелирные изделия. Для многих это были красивые вещи, для других – просто кольца, браслеты, серьги. Это была надежда на будущее. Мало ли что может случиться в непонятное сталинское время.

Ювелирку умные люди дома не хранили. У родственников или в никому неведомых коммуналках снималась комната якобы для племянницы-студентки, там и прятались сундучки с ценностями.

Конечно, лучше всего представляли свое будущее жены генералов МГБ. Когда в 1953-м начались аресты по делу Лаврентия Берии, оказалось, что его зам, генерал-полковник Гоглидзе, прописан не в той квартире, где жили его жена Евлалия Федоровна и дочь, а совершенно в другом месте. Более того, жена пояснила следователю, что уже несколько лет они практически в разводе и поэтому живут на разных квартирах.

Не знаю, помогло бы это в лихие сталинские времена, но в 1953-м подобное объяснение следствие приняло.

Судьбу невозможно предсказать. Как оказалось, для мадам Гоглидзе было бы лучше потерять все припрятанные ценности.

29 октября 1984 года на даче в Малаховке были обнаружены трупы двух пожилых женщин – Евлалии Федоровны Гоглидзе и ее дочери. На место преступления выехала опергруппа ГУВД Мособлисполкома, возглавляемая заместителем начальника уголовного розыска полковником А. Бутырских.

При осмотре дачи сыщики определили, что лихие люди проникли в дом через форточку, хозяек убили кирпичом, оставленным на месте преступления.

В доме практически ничего не тронули. На стенах висели работы голландских мастеров, любая из этих картин могла обеспечить налетчиков на долгие годы. Не взяли убийцы и дорогой фарфор и серебро.

По показаниям одной из домработниц, похищен был только чемоданчик с ценностями. Тем же днем вторая домработница, женщина цветущего возраста, не выдержав перекрестного допроса, «раскололась» и показала, что о чемоданчике с ценностями поведала своему любовнику, тридцатидвухлетнему Апухтину, местному приблатненному.

Сыщики немедленно выехали на квартиру плейбоя и обнаружили там весьма интересную ювелирку.

Опера нарисовали Апухтину леденящую душу картину, как его будут расстреливать в спецкамере за двойное убийство, и тот, перепугавшись, согласился сотрудничать со следствием.

Интересную историю о несметных богатствах семьи Гоглидзе Апухтин, оказывается, рассказал своему дружку, известному вору-домушнику Крекшину, кстати находившемуся во всесоюзном розыске после ограбления богатой квартиры в Ленинграде.

Надо сказать, что Крекшин был необычный вор. Он окончил Историко-архивный институт, увлекался историей искусств, особенно работами о ювелирных раритетах. Свое увлечение он умело использовал в основной работе. Выясняя владельцев изделий Фаберже или Грачева, наносил им в квартиры неожиданные визиты.

Вполне естественно, что ценности покойного генерал-полковника Гоглидзе весьма заинтересовали Крекшина. Тем более что ему нужно было провернуть крупное дело, чтобы залечь на дно, отсидеться.

Крекшин не был мокрушником, и убийство в Малаховке было трагическим стечением обстоятельств: его подельник Апухтин подставил Крекшина, сказав, что на даче никого не будет.

Опера прекрасно знали, что Крекшин «партизанит» – в те годы люди, объявленные во всесоюзный розыск, по улицам в открытую, как сегодня, не ходили. Подняли агентурные сообщения и выяснили, что у Крекшина была любовница, с которой он поддерживал отношения много лет. Ее установили очень быстро. Поставили наружку.

И 1 ноября, через два дня после убийства, Крекшина арестовали в одном из загородных ресторанов. Не помогли ни борода, ни темные очки.

Он сидел за столом с дамой, усыпанной бриллиантами, как новогодняя елка игрушками. Забыв пророческие слова из блатной песни: «Ах, какой же я дурак, надел ворованный пиджак», – он нанизал на палец дорогой перстень старинной работы и напялил золотые часы.

Брали его тихо. Подошли два оперативника, сели, естественно без приглашения, за стол и сказали:

– Рассчитывайся и поедем с нами.

Когда у Крекшина изъяли ценности, была создана экспертная комиссия из лучших специалистов.

По заключению экспертов-гемологов, ювелирные изделия и камни из чемоданчика Гоглидзе оценивались под миллион еще крепких советских рублей.

Вполне естественно, что опергруппа все изъятое по описи сдала кому положено. А вот к кому попали они теперь, я не знаю. Возможно, нашлись наследники, возможно, все пошло в доход государства. А возможно, они прилипли к рукам тех представителей высоких инстанций, которые держали это дело на контроле.

Вполне возможно.

Работая с документами, связанными с нашей криминальной историей, разговаривая с пока еще живыми персонажами уголовных дел тех лет, я вынес твердое убеждение, что все повторяется, независимо от формы правления. Вечными остаются только кровавый отблеск на драгоценных камнях и человеческая алчность.

Человек из тени

Вьюжная была зима января 1963 года в целинном крае. 13 января, преддверие старого Нового года. Гонит меня метель по Вознесенской улице, главному проспекту столицы Северо-Казахстанской области Петропавловска. Гонит, залезает под тоненькое твидовое пальто и выбрасывает к месту постоя.

Главный отель города называется просто и без затей – «Гостиница горкомхоза». А рядом – самое шикарное питейное заведение, именуемое тоже без затей – «Ресторан».

Но, несмотря ни на что, мне нравится этот город. Старый, казачий, исконно русский, подаренный Сталиным Казахской ССР. Он не похож на станицу целинного края, суетную и грязную. У Петропавловска есть свой стиль.

В вестибюле гостиницы меня ждет старый московский приятель актер Леша. Когда-то он был членом нашей «команды». Мы вместе шлялись по московскому Бродвею, ходили в кабаки, ухаживали за девушками.

Он тогда был студентом ГИТИСа и с гордостью носил на пиджаке медаль победителя конкурса имени Пушкина с профилем великого поэта. Леша подавал огромные надежды. Играл в лучшем московском театре. О нем много писали, даже в журнале «Театр».

Но потом началась болезнь русского актера. Его уволили из театра, он стал пить по-черному. И вот бурное море жизни вынесло его утлый челн к далеким целинным берегам.

А он все такой же, актер местного театра, московский человек, все с той же серебристой медалью и черненым профилем Пушкина на ней.

Мы обнялись.

– Я узнал, что ты приехал, и пришел, – радостно улыбнулся Леша, – ты не забыл, что сегодня старый Новый год? Все наши уже в «Советской».

Сказал и загрустил. И мне стало печально. В этот вечер в ресторан гостиницы «Советская» съезжалась вся центровая Москва. Парад туалетов, смотр знаменитостей, развеселая ночная гулянка.

– Ничего, Леша, мы тоже погуляем, сейчас я умоюсь, и мы пойдем в самый шикарный ресторан Петропавловска.

Мы так и сделали.

Устроились в ресторане за самым удобным столиком под зеркалом. А через час, когда мы уже неплохо проводили прошедший год, в ресторан завалилась театральная компания во главе с моим московским товарищем драматургом Левой Тимофеевым.

Вот это был настоящий новогодний сюрприз. Столы, конечно, сдвинули, и началась гулянка.

– Мы с соавтором, – Лева обнял высокого, прекрасно одетого человека, – отмечаем маленькую победу: министерство культуры республики приняло нашу пьесу.

– Пришлось с ними повозиться… – глубокомысленно изрек Левин соавтор. – А ведь я вас знаю.

Конечно, он меня знал. И я его тоже. Только даже в страшном сне мне бы не пригрезилось, что он драматург. Звали этого человека Георгий Михайлович Косачевский – Гога. …Ах, ресторан «Аврора». Самое злачное место Москвы 1950-х. Лепнина, отделанная золотом, зеркала, чучело медведя с подносом у входа, метр Сахаров, бесстрашный боец МГБ, и джаз знаменитого ударника Лаци Олаха.

Каждый вечер там гуляла трудовая-деловая интеллигенция Москвы. Резвились так, словно это был их последний день. Мужчины в костюмах из жатки, сшитых или в Риге, или у самого Рубинчика Зингера. Дамы в парче и тафте, украшенные драгоценностями. Эти компании всегда занимали столики с левой стороны ресторана, у огромных окон. Как шутил один мой знакомый: «Чтобы было куда прыгать, когда за ними придут». Но при мне, во всяком случае, за ними никто не приходил.

Вот там-то я впервые и увидел Гогу. Он был лет на семь старше меня и в этой весьма деловой компании пользовался авторитетом… Потом я надолго уехал из Москвы, а когда вернулся, по-прежнему встречал Гогу в центровых кабаках.

И вот в заметенном пургой Петропавловске выясняется, что Георгий Косачевский – простой советский драматург.

* * *

Знаменитый подпольный делец, покойный ныне Виктор Иванович Капуста, потерявший практически все после гайдаровских реформ, сказал мне:

– Время Леонида Ильича Брежнева было для нас золотым веком. Деньги сами шли в руки.

Если судить по сводкам МВД и рассказам бывалых оперативников, так называемый «застой», породивший чудовищный дефицит, стал питательным бульоном. Подпольные цеха размножались в нем в геометрической прогрессии.

При блаженной памяти царствовании Хрущева с дефицитом тоже все было в порядке, иначе драматург Гога не организовал бы одну из самых крупных афер того времени.

Когда мы пили белое хлебное вино в завьюженном Петропавловске, в далекой столице под крышей крупнейшего универмага «Москва» вовсю работал подпольный трикотажный цех. Руководила магазином партийная дама, подруга Екатерины Фурцевой. Она была единственным директором универмага, избранной в члены Московского ГК КПСС. Пользуясь своими связями, дама пробила разрешение Министерства торговли на открытие в магазине трикотажной мастерской.

На столь прибыльное дело необходимы были большие деньги. Их вложил в трикотаж Гога-драматург. Начальником мастерской, а вернее, огромного цеха, оснащенного современным оборудованием, стал Александр Хейфиц.

На прилавки московских магазинов начали поступать летние мужские рубашки из добротного трикотажа, майки, женское белье и самый большой дефицит – детская летняя одежда.

Почти пять лет цеховики трудились не покладая рук. За это время они «обули» государство на 4,2 миллиона рублей. Конечно, не все деньги были закопаны в тайниках на дачных участках. Крупная сумма, как меня заверили знающие люди – больше миллиона, ушла Гоге. Большие деньги получили партийные вожди, опекающие директрису, остальные были поделены.

Александра Хейфица арестовали. Вместе с ним взяли и его зама Юрия Евгеньева. Самый справедливый советский суд отвесил им высшую меру. А вот директриса проходила по делу только как свидетель. Партия не поощряла избиения собственных кадров. Поднять руку на члена ГК КПСС, депутата Моссовета, подругу Екатерины Фурцевой – такого допустить невозможно. Но, конечно, ее освободили от работы и перевели на другую руководящую должность.

Мне приходилось часто сталкиваться с Гогой-драматургом в Доме журналиста. Клубный ресторан стал его любимым местом. Он накрывал шикарные столы своим гостям: партработникам, дельцам из министерств, милицейским генералам. Дорогого гостя встречал сам грозный директор дома, отставной адмирал Иван Иванович Золин.

Много позже мне рассказали, почему Гога-драматург ни разу не сел в тюрьму. Свои доходы он легализовал, попав в профессиональные драматурги, о чем говорилось в красивом удостоверении, которое он носил в кармане. Он был соавтором четырех пьес и двух киносценариев, фильмы по которым поставили на среднеазиатских студиях.

Несколько лет назад Лева Тимофеев, смеясь, рассказал мне, какие деньги платил Гога за счастливую возможность увидеть свое имя на театральных афишах.

Но главное, как поведал мне энциклопедист теневого мира, Гога никогда не увлекался. Он математически точно рассчитывал каждую аферу. Он создавал производство. За месяц работы вложенные деньги возвращались. Еще два месяца подпольный цех давал чистую прибыль. И закрывался. Был цех – и нет цеха. Ищите.

Кроме того, он имел своих людей в райкомах, горкомах и даже в ЦК КПСС. Причем с ним сотрудничал человек, занимавший весьма высокое положение в МВД СССР. Наверняка он снабжал новоиспеченного драматурга нужной информацией.

Так, под Москвой на небольшой фабрике резинотехнических изделий во вторую смену изготавливались резиновые прокладки и коврики для автомобиля «Волга». Производство работало ровно три месяца и прикрылось.

Но фабрика – предприятие государственное, его совсем закрыть нельзя.

Короче, БХСС стало известно о леваке. А документы на фабрике были в полном порядке. Более того, работа во вторую смену была разрешена официально вышестоящим начальством для поправки финансового положения предприятия.

Агентура сообщила, что директор фабрики Соловьев обставил свою квартиру дорогой мебелью. В доме есть ценные картины и много антиквариата.

С обыском пришли утром. Соловьев собирался на работу и завтракал на кухне. Очень скромно. Бутерброды с сыром, чай, яичница. Опер не поленился, заглянул в холодильник. Никаких дефицитных дорогих продуктов. Обычный набор, как у всех.

В те времена наличие в холодильнике баночки ветчины, сухой колбасы и икры уже давало повод говорить, что человек живет не по средствам.

Начали осматривать квартиру. Обычная полированная, неновая немецкая мебель. Такую вполне может иметь любой советский человек. В платяном шкафу висела скромная мужская и женская одежда. Нашли сберегательную книжку. На ней тысяча двести рублей.

– Это я свои премии на книжку кладу, коплю деньги на машину.

Проверили вклад, все точно. В день выплаты премий Соловьев вносил деньги на книжку.

И драгоценностей не было. Обручальное кольцо жены, два недорогих перстенька с полудрагоценными камешками.

Поехали на дачу к директору. Она была казенная и очень скромная. Облазили с аппаратурой весь участок, фундамент просканировали – ничего не нашли. А ведь агентурная информация была совершенно точной.

Второй случай был еще более загадочным. В одном из подмосковных колхозов в Ногинском районе Гога открыл вспомогательное производство. Официально выпускали декоративные решетки, а неофициально – детали для сантехники. Дело было прибыльным. Однако проработать удалось всего полтора месяца.

Гогу предупредили, что милиция замыслила проверку. И проверка состоялась. Оперативники ОБХСС приехали в колхоз. А на месте цеха – волейбольная площадка. Все как нужно. Штанги, сетка, скамейка судьи, трассировка.

– Где же цех? – удивились опера.

– Да снесли мы его, – усмехнулся председатель. – Молодежь к спорту тянется. Вот, построили им площадки для волейбола. Скоро начнем делать футбольное поле.

– А документы, сырье?

– Остатки сырья на складе, мы его для колхозных нужд используем, а документы в бухгалтерии. Проверяйте на здоровье.

Гога-драматург, он же Георгий Косачевский, происходил из родовитой семьи, весьма уважаемой в московских деловых кругах.

Отец его, Михаил Петрович, был начальником фабрики по переработке вторсырья. Как говорили знающие люди, сидел на золоте. Мать была из знаменитой семьи грузинских теневиков Пазишвили.

Увидев, что сын утомлен незаконченным средним образованием, Михаил Петрович перевел его в экстернат, заплатил кому надо, и Гога получил искомый аттестат.

Но учиться дальше не захотел. Отец пристроил его к своему другу в артель «Пластмасса» мастером в прессовочный цех. Это перспективное производство размещалось во дворе дома рядом с садом «Эрмитаж».

Ушлый мальчик быстро сообразил, как заработать копейку. Он предложил начальнику цеха поменять оснастку прессов. На этих сложных машинах прессовались корпуса и колпачки для авторучек.

Фокус был прост. Если на один корпус уходит двадцать граммов пластмассы, то при новой оснастке будет уходить всего пятнадцать. Из оставшегося сырья делали левую продукцию.

Это был первый шаг Гоги по лестнице богатства. Дело пошло. Появились определенный опыт и смекалка. После войны авторучки считались весьма ходовым товаром.

Лестница, по ступенькам которой поднимался при советской власти человек к вершинам богатства, – сооружение весьма ненадежное. Но об этом деловые старались не думать. Лезли и лезли, не глядя под ноги. Если бы они дожили до благословенных дней перестройки, то вместо лестницы пересели бы в скоростной лифт. Но вернемся в прошлое.

Основные дела Гога-драматург проворачивал в солнечной Грузии. Как я уже писал, маменька его происходила из почитаемой семьи в этой жемчужине Кавказа, где так называемая теневая экономика давно стала легальной.

Дельцы наживали деньги и честно делились с республиканской верхушкой. Первые лица республики покровительствовали клану Пазишвили. Этой ситуацией и решил воспользоваться бывший первый секретарь ЦК ЛКСМ Грузии Эдуард Шеварднадзе.

В 1963 году он стал первым секретарем Первомайского райкома партии Тбилиси. На его территории находилось немало предприятий, которые только на бумаге считались государственными, а на самом деле управлялись теневыми делягами. Первый секретарь начал с ними непримиримую борьбу.

Тогда к нему в кабинет пришел Пазишвили.

– Знаете, кто я такой? – спросил он.

– Знаю.

– Тогда давайте договоримся по-хорошему. Шеварднадзе выгнал его из кабинета.

А через несколько дней его вызвал первый секретарь ЦК Мжаванадзе и завел разговор о переходе на работу с выездом из Тбилиси.

Неизвестно, сколько бы продолжалось это противостояние, но совершенно случайно в этот конфликт вмешался Сергей Павлов, первый секретарь ЦК ВЛКСМ. Он узнал, что в Министерстве внутренних дел нужен первый замминистра, и порекомендовал на эту должность Шеварднадзе.

Это стало полной неожиданностью для грузинских теневиков. И хотя замминистра был фигурой зависимой, Шеварднадзе основательно придавил теневиков, а главное, собрал информацию на руководство республики. Он понял, что победить Мжаванадзе и возглавить парторганизацию Грузии можно, только если удастся найти не мелочевку, а убийственный компромат. Грузинский лидер был личным другом Брежнева, который в 1962 году присвоил ему звание Героя Социалистического Труда за достижения республики по выполнению очередного пятилетнего плана.

А компромат – это связь первого лица с местными делягами.

Через десять лет по пути, проложенному Шеварднадзе, пойдет и Юрий Андропов, уничтожая своих соперников по Политбюро через их связи с торговой мафией.

В 1965 году Шеварднадзе становится генералом внутренней службы третьего ранга (звание, соответствующее генерал-майору) и министром.

Шеварднадзе поехал в Москву, выступил со страшным по фактам докладом на коллегии МВД. Его поддерживал Щелоков, назначенный министром внутренних дел СССР. Но ничто не могло омрачить дружбу Брежнева с Мжаванадзе.

Летом 1972 года оперативники угрозыска МВД Грузии обнаружили под Сухуми еще один теневой завод. Только выпускал он не трикотажные рубашки или куртки из искусственной кожи. На заводе делали оружие. Пистолеты, автоматы, карабины.

Об этом невероятном по тем временам деле была напечатана статья в республиканской партийной газете «Заря Востока». Ее на стол генсека положил лично Щелоков. Судьба Мжаванадзе была решена. Нет, не подумайте ничего плохого. Его не арестовали, не судили и не сажали в тюрьму. Он ушел на пенсию, получив все положенные льготы и прекрасную квартиру в Москве. Первым секретарем Грузии избирается Эдуард Амвросиевич Шеварднадзе.

Когда я писал эту историю, то специально позвонил сыну одного из крупнейших теневиков Грузии тех лет, живущему в Москве.

– Скажи, Гиви, как в Тбилиси восприняли известие о приходе Шеварднадзе к власти?

– Слушай, все до одного солидные люди говорили, что это самый черный день в истории республики.

Но в республике жили еще и «несолидные» люди. Они варили сталь, добывали марганец, выращивали чай. Для них приход Шеварднадзе к власти стал временем надежд.

Однако солидные люди не хотели сдаваться. У Пазишвили были связи не только в Тбилиси, но и в Москве, которые, кстати, помог ему наладить дорогой родственник Гога-драматург.

И вот некоронованный король Грузии выехал в Москву с неофициальным визитом. Король ехал налегке, во избежание нежелательных встреч. За ним вылетел его брат, который вез в столицу две картонные коробки от вина, тщательно завязанные веревками.

С точно такими коробками едет большинство пассажиров с гостеприимного Кавказа. В них везут фрукты, вино, бутылки ткемали, жареных поросят.

Но младший брат короля не собирался удивлять столичных гурманов. Его ящик был плотно забит пачками сотенных купюр. Миллион сто двадцать тысяч рублей приехали в Москву для материальной помощи московским чиновникам.

Брата короля арестовали в гостинице «Россия». Деньги, естественно, изъяли, но весьма большая часть суммы разошлась по рукам.

И уже в Тбилиси начали звонить по спецсвязи, предупреждая, что с партийными кадрами следует обходиться бережно.

Надо сказать, что Пазишвили и практически все его подельники состояли в партии верных ленинцев.

Самого Пазишвили взяли в приемной генпрокурора Андрея Руденко. Дело грузинских теневиков стало одним из самых крупных. Подельников Пазишвили брали по всей стране.

В столице прошло тоже несколько крупных задержаний и не менее сенсационных отставок. Мой знакомый драматург Георгий Михайлович Косачевский был задержан на улице у Дома журналиста.

Суд был недолгим, но, естественно, справедливым. Мера социальной защиты была удивительно однообразной: высшая мера или пятнадцать лет колонии строгого режима с конфискацией имущества.

Но опять из Тбилиси в Москву поехали ящики из-под вина – и теневой король Грузии избежал расстрела. А вот Гога-драматург уехал на долгие годы топтать зону.

Когда я сегодня смотрю старые уголовные дела по экономическим преступлениям, то думаю: а что, собственно, плохого сделали люди, которых мы называли теневиками? Они, как ни странно, латали дыры нашей несовершенной экономики. Одевали людей в красивый трикотаж, шили вполне приличную обувь, изготовляли дефицитную фурнитуру для сантехники. На подпольных производствах работали тысячи людей и получали вполне приличную зарплату.

А может, нужно было все эти цеха, мастерские, заводики сделать легальными и позволить людям выпускать дефицитную продукцию и прилично зарабатывать? Но в стране, где на каждом доме висел лозунг «Партия – наш рулевой», сделать это было просто невозможно.

Лет десять назад я заглянул домой к Леве Тимофееву.

В квартире шел ремонт, паркет был застелен газетами и старыми афишами. Я поднял одну, заляпанную краской.

Березка, скамейка на берегу реки, силуэт девушки. Георгий Косачевский, Лев Тимофеев. «Скамейки у реки», комедия. Пьесу эту играли в Петропавловске.

В том времени осталась метельная ночь под старый Новый год, крепкий, уверенный в себе московский человек за столом ресторана и его непростая жизнь.

Реальна только заляпанная известкой афиша, лежащая под ногами.

Прощай, «Гранд-отель»

Из гостиницы «Москва», из корпуса, вход в который со стороны памятника загрустившему теоретику коммунизма, выносили вещи. Под колоннаду сваливали картины, диванные валики, полированные столы.

А когда-то здесь был знаменитый кинотеатр «Восток-кино», переименованный потом в «Стереокино». Сколько я себя помню, там шел единственный отечественный стереофильм «Машина 22–12».

Но этот очаг культуры был палочкой-выручалочкой для молодых влюбленных, застигнутых осенней непогодой. Расставаться мучительно не хотелось, а деться было некуда, тогда и вспоминали о «Стереокино», где на кассах я никогда не видел жестокой таблички «Все билеты проданы».

Полтора часа в тепле, без дождя, а главное, в темноте.

Если сегодня мы пойдем от того места, где находилось «Стереокино», то ноги сами вынесут к гостинице и ресторану «Гранд-отель», или на московском сленге – «Гранд».

Рядом с ним была знаменитая парикмахерская. В ней царил мастер Санчес. Нет, не подумайте, что это, как нынче модно, бандитское погоняло. Мастера-художника действительно звали Санчес, и до этой цирюльни он трудился в Мадриде, а, спасаясь от генерала Франко, эмигрировал в СССР.

Заграничный парикмахер – это в Москве сенсация. Имя Санчеса обрастало легендами. Одни говорили, что он куафер из Парижа, другие тайно сообщали, что он был самым модным мастером Мадрида. Все это придавало обычному труженику бритвы и ножниц некий таинственный флер, и записаться к нему можно было только за месяц.

Вообще, все, что было связано с «Гранд-отелем», в Москве обрастало невероятными историями. Впервые я попал туда в 1944 году. Отец вернулся из очередной командировки, оделся в гражданское и объявил, что мужики идут кутить.

Мужиков на тот момент в доме было трое: он сам, дядька и я. Мы сели в раскрашенную зелеными лентами «эмку» и поехали в центр.

Ресторан «Гранд-отель» сразил меня тут же. Пол устлан коврами, зеркала на стенах, отделанные серебром, необычайной красоты люстра, бронзовые фигуры, сжимавшие в руках светильники.

Я осмотрелся и понял, что именно так должны выглядеть дворцы французских королей, о которых я читал в книгах Александра Дюма.

Отцу были выданы какие-то синие талоны, по которым он мог получить выпивку и закуску и даже мороженое для меня.

С той поры, читая, например, о роскошном таинственном дворце Монте-Кристо, я совершенно точно знал, как он выглядел.

Наше поколение военных мальчишек взрослело рано. Мы с детства узнали цену хлеба, денег, дружбы. Мы мало чего боялись и умели за себя постоять. Видимо, поэтому мы начинали жить, как старшие, едва окончив школу.

Мой покойный отец, несмотря на его серьезную работу, был отчаянным гулякой. По сей день до меня доносятся рассказы о его и дядиных похождениях. Я продолжил фамильную традицию, и московские кабаки стали на всю оставшуюся жизнь для меня родным домом.

Я часто бывал в «Авроре», «Национале», «Метрополе», «Астории», но, когда мне надо было пойти с девушкой посидеть, мы шли в «Гранд-отель». У этого ресторана была своеобразная аура, и публика в нем собиралась совсем не такая, как в других ресторанах. Она была более рафинированная, что ли. Там я встречал серьезных тридцатилетних мужчин, чьи фотографии через пятнадцать лет попадались мне уже на страницах журналов. Это были люди, поднявшие нашу науку; туда приходили журналисты «Известий», бывали чиновники МИДа – их можно было сразу же определить по красивой серой форме. В этом ресторане не устраивались купеческие загулы и никогда не было драк.

В конце зала, отгороженный резными дверями, находился бар. И заправлял в нем необыкновенный бармен Николай Сергеевич. Ко мне он относился необыкновенно тепло, так как знал очень хорошо моего дядьку. Он готовил нам очень вкусные, практически без спиртного коктейли, но это нас устраивало, потому что никто из нашей компании тогда не пил водку. Мы ходили в кабаки не выпить, а поесть, почувствовать себя причастными к взрослой жизни.

Когда не было посетителей, Николай Сергеевич присаживался к нам за стол и рассказывал всевозможные истории о «Гранд-отеле». Он пришел служить сюда в 1916 году и проработал в этой гостинице и ресторане практически всю жизнь. Перед его глазами прошло столько людей, что, если их собрать, можно было бы заселить всю Сретенку.

Одну историю я запомнил очень хорошо. Бармен рассказал мне об эстонской банде, сделавшей «Гранд-отель» своим штабом. Через много лет я разыскал следы этого весьма любопытного дела в архиве отдела ГПУ по борьбе с бандитизмом.

Пожалуй, эта банда была первой этнической группировкой в РСФСР. Она уникальна еще и тем, что в нее входило восемьдесят эстонцев, бежавших в 1916 году из Ревельской тюрьмы. Это были не просто уголовники, а настоящие гангстеры. Банда действовала в Петрограде, Москве, Самаре, Оренбурге, Ташкенте с 1918 по 1927 год.

* * *

Итак, 1920 год. Город Самара. В городском парке, в синематографе, идет фильма, как тогда говорили, «Разбитое сердце». Выпускница гимназии, а ныне делопроизводительница иностранного отдела губисполкома Лена Творогова пришла посмотреть на своего любимого артиста Мозжухина.

Рвал сердце тапер, извлекая из старенького рояля душещипательные мелодии. На экране любили, изменяли, ревновали – да, совсем другую жизнь показывали на целлулоидной пленке, красивую, романтичную. В ней не было места карточкам, жалованью по седьмой категории, грозных пролетарских лозунгов на стенах губисполкома.

Рядом с Леной в соседнем кресле сидел интересный блондин. Он угостил ее ландрином, вместе с ней переживал перипетии мелодрамы.

После сеанса, когда зажегся свет, Лена как следует разглядела своего соседа. Высокий, в белой гимнастерке, в фасонных бриджах и матово блестящих шевровых сапогах, он был похож на героя кинофильма.

Звали его Альфред Петерсон. Он умел красиво ухаживать. Приглашал Лену в ресторан, дарил подарки, рассказывал о замечательном городке Ревеле, веселой Москве и шикарном Питере. Лена стала его любовницей и ближайшей помощницей.

По просьбе Петерсона она выписывает ему и еще нескольким эстонцам вид на жительство для иностранцев. Творогова уже знала, что Петерсон, он же Карлсон, – главарь крупной банды, состоящей практически из одних эстонцев. Бандиты не гнушались ничем, но основной их специализацией было ограбление товарных поездов.

Часть банды в 1918–1919 годах была разгромлена уголовной секцией МЧК в Петрограде, оставшиеся на свободе бежали в Самару и Оренбург.

Карлсон-Петерсон давно уже хотел осесть в Москве. Столица была местом великих возможностей, тем более что через нее шел огромный железнодорожный грузовой поток.

В Самаре ему крупно повезло: его любовницей стала женщина, оформлявшая вид на жительство иностранцам. С такими документами вполне можно было ехать в Москву.

В России, несмотря ни на какие политические коллизии, к иностранцам относились (и относятся) с раболепным трепетом.

Вся банда собирается в Самаре, в частном доме в Церковном переулке.

Но тут произошло неожиданное событие. Лена Творогова узнает, что ее любимый изменяет ей с некоей Юлией Брик. Она от имени Карлсона-Петерсона посылает ей трогательное письмо и назначает свидание в роще над Волгой. Там она бьет соперницу тяжелой чугунной чушкой, завернутой в платок, по голове и выливает на лицо бутылку серной кислоты.

Ну чем не фильма в духе 1920-х годов?

Однако Брик чудом остается в живых и рассказывает сотруднику угро, кто покушался на нее.

Лену Творогову арестовывают и отправляют в домзак (так в те годы называли тюрьмы).

Вот здесь-то Альфред Карлсон-Петерсон забеспокоился. А что, если разгневанная любовница расскажет о фальшивых документах?

Через тюремного врача Липкина он отправил ей письмо, полное заверений в любви и обещаний выручить из тюрьмы. Обещание свое он сдержал. Сунул, кому надо, и народный следователь, ведущий дело, выпустил Творогову под подписку о невыезде.

Через два дня тело ее выловили рыбаки, а дома нашли записку: мол, не могу жить, совершив подлость. После ликвидации банды сотрудники ЧК выяснят, что Карлсон-Петерсон попросил Творогову написать записку о самоубийстве, якобы чтобы ее не искали в Москве. А дальше – как в старом кино: злодей убивает свою жертву.

* * *

Итак, летом 1920 года в московскую гостиницу «Гранд-отель» заселилась целая группа иностранцев. Один из них, тот самый Петерсон, именующийся теперь финским подданным Карлом Ивановичем Вырно, снял самые дорогие трехкомнатные апартаменты с телефонной связью. Эти хоромы под номером 36 и стали штабом эстонской банды, расположившейся в десяти минутах хода от Кремля.

Для большей конспирации один из ее членов, Янсон Венинсаар, и его любовница Мария Споргис покупают в доме номер 14 по Надпрудному переулку квартиру, где организуется главная «малина». Другой, более того, выправив фальшивые документы на фамилию Морозовского, поступает оперативником в МУР. Его задача – разведка и прикрытие банды.

Петерсон делит своих людей на две группы. Одна работает по поездам с грузами. Вторая уезжает в Питер. Поезда грабили просто и незатейливо. На промежуточной станции пять-шесть бандитов забирались на крышу вагона, в котором везли нужный им груз. В основном мануфактуру и обувь. Во время движения бывший акробат цирка Чинизелли Карл Метаал на ходу вскрывал крышу вагона. Вся группа спускалась в вагон, выламывала дверь и на перегоне в районе Москва – Сергеевская, где поезд из-за изгиба дороги замедлял ход, выбрасывала тюки.

Там их поджидала вторая группа, которая собирала краденое и грузила на подводы.

Вот тогда вступал в игру агент первого разряда МУРа Морозовский. Он сопровождал обоз до Надпрудного переулка. Если подводы останавливали постовые милиционеры, Морозовский доставал удостоверение и фальшивое сопроводительное письмо за подписью начальника МУРа Григория Никулина, в котором говорилось, что имущество передается детской школе-коммуне.

Вполне естественно, что подобный груз пропускался сотрудниками милиции без досмотра. В стране был необычайный дефицит обуви и верхней одежды. Поэтому товар эстонской банды расходился стремительно.

После дела в Надпрудном переулке появлялся торговец с Сухаревского рынка Лепецкий по кличке Соломон. Он забирал товар, платя за него без запроса.

А в это время Карлсон-Петерсон спокойно проживал в «Гранд-отеле». Свою долю, полученную с налетов, он обращает в драгоценные камни и валюту.

Банда работает, как хорошо отлаженный механизм. Группа Акробата, вскрыв вагон, немедленно уезжает в Питер, вторая группа вместе с подводами и лошадьми прячется на подмосковных дачах.

Но бандит, он и есть бандит. Сколько ни возьмет, ему все мало. Тем более что цены в кабаках астрономические, да и дорогие проститутки берут немало.

Акробат из цирка Чинизелли Метаал проживал в доме номер 6 по 1-й линии Васильевского острова. Хозяйка, дама бальзаковского возраста, смотрелась хоть куда. У нее начался роман с Акробатом. Вильгельмина Васильевна Тимофеева готова была отдать все, лишь бы мускулистый красавец стал ее мужем. Метаал соглашается, но при одном условии: они уедут жить в Эстонию.

В один прекрасный день Вильгельмина Васильевна попрощалась с соседями, погрузила на подводы картины голландских мастеров, дорогой фарфор и павловскую мебель и отбыла в Эстонию. С тех пор ее никто не видел, и это неудивительно. Труп Тимофеевой с тремя колотыми ранами обнаружили в парке неподалеку от Новой деревни через несколько месяцев.

Мебель и часть картин Акробат продал своему земляку Адамасу, человеку с темным уголовным прошлым. А остальные картины, фарфор и драгоценности увез в Москву.

Адамас решил быстро сбыть павловскую мебель и нашел покупательницу, Анну Николаеву. Но воровская удача не вечна, покупательница оказалась соседкой Тимофеевой. Увидев знакомую мебель, она обратилась в уголовный розыск.

На первом же допросе Адамас рассказал, кто продал ему мебель и картины. Николаева, часто бывавшая в доме убитой, описала остальные вещи.

МУР и уголовная секция МЧК начали проверять все антикварные лавки и нашли несколько голландских картин. Их продал финский гражданин Карл Иванович Вырно, проживающий в гостинице «Гранд-отель».

За ним было установлено наружное наблюдение, которое заметило, что его часто посещает сотрудник МУРа Морозовский. Наружка повела Морозовского. Так всплыл еще один адрес – Надпрудный переулок, 14. Соседи рассказали, что по этому адресу часто приезжают подводы, груженные мануфактурой.

ЧК проверила всех иностранцев с видом на жительство, окопавшихся в гостинице рядом с Кремлем, и с интересом выяснила, что многие из них – эстонские бандиты, бежавшие в 1916 году во время эвакуации Ревельской тюрьмы перед немецким наступлением.

Ровно в двадцать часов две группы чекистов и муровцев выехали на операцию. Тогда не очень придерживались каких-либо правил, поэтому номера в «Гранд-отеле» брали штурмом. Перестрелка длилась минут двадцать. Номер Карлсона-Петерсона был изрешечен пулями, а сам он и его любовница убиты.

В Надпрудном переулке после продолжительной перестрелки захватили десять бандитов и обнаружили огромное количество мануфактуры и обуви.

Но самое интересное случилось потом. Этого нет в оперативном деле эстонской банды, и я обращаюсь к рассказу бармена Николая Сергеевича. Рабочие, ремонтировавшие номер, где жил Карлсон-Петерсон, обнаружили тайник с валютой и драгоценностями. Не поделив свалившееся с неба богатство, один из рабочих убил напарника, пытался скрыться, но был схвачен.

А номер 36 все-таки отремонтировали, и в 1943 году в нем жил Болеслав Берут, будущий польский премьер.

Не знаю, закрепилась ли за этим номером дурная слава, как за знаменитой булгаковской квартирой, но необычайные постояльцы появлялись в нем регулярно.

В 1951 году там поселились два молодых веселых офицера – старший лейтенант и капитан. Возможно, я даже видел их. В ресторане «Гранд-отеля» бывало много лощеных элегантных офицеров. В те годы профессия военного была необычайно престижной, и дети тех, кого нынче в телепередаче называют «Большими родителями», отдавали своих чад не в МГИМО и Институт внешней торговли, а в военные академии.

Институты же, чьи выпускники уезжали работать за границу, отдавались на откуп паренькам из народа, которые садились «за колючку», как правило, после второй загранкомандировки.

Я еще раз повторю, что, возможно, я видел этих двух веселых офицеров из 36-го номера. Вполне возможно.

18 августа 1951 года на пульт дежурного 50-го отделения милиции поступил сигнал об ограблении сберкассы. Самое удивительное, что сберкасса располагалась на Пушкинской улице, как раз наискосок от отделения.

У начальника отделения подполковника Бугримова находился замначальника МУРа полковник Парфентьев. Через несколько минут милицейские чины прибыли на место и застали странную картину.

Кассирша из окошечка кассы, словно из бойницы, целилась из нагана в прилично одетого мужчину, мирно и одиноко сидевшего у окна.

– В чем дело? – спросил Бугримов.

– Этот мужчина, – кассирша угрожающе повела наганом в сторону задержанного, – так вот он подошел и сказал, что это ограбление, приказал подготовить деньги и сел к окну.

Задержанного обыскали. Нашли документы и два аккредитива на пятнадцать тысяч рублей (в деньгах 1951 года). Сумма по тем временам была громадная.

По документам задержанный был Виктором Сергеевичем Мухачевым, инженером Дальзолота. Задержанного привезли в МУР, связались с Магаданом и получили ответ. По установочным данным, Мухачев был отличным инженером, отвоевал два года, имел боевые и трудовые награды.

Но на все вопросы задержанный, чуть не плача, просил арестовать его и посадить в тюрьму. Мухачева отвели в кабинет начальника МУРа комиссара третьего ранга Кошелева. Там его напоили чаем, успокоили, и инженер Мухачев поведал свою одиссею.

Он прилетел в Москву на десять дней в Институт цветных металлов и золота, где ученый совет принимал его усовершенствование для драги. В аэропорту Внуково он сел в «победу» с шашечками и в машину подсели два веселых офицера – старший лейтенант и капитан.

Они весело пикировались, потом капитан достал карты и предложил разрешить спор. Короче, Мухачев и сам не понял, как начал играть с ними. Более того, он разгрузил попутчиков на полторы тысячи рублей.

Естественно, они познакомились. Офицеры, узнав, что инженер приехал с золотых приисков, решили помочь ему устроиться в Москве. И помогли. Сделали ему номер в гостинице «Гранд-отель».

О такой удаче Мухачев и мечтать не мог. Он жил в самом центре, из окна его номера были видны кремлевские башни.

Он, конечно, пригласил новых друзей поужинать. И, вернувшись из института, пошел с ними в гостиничный ресторан, поразивший его роскошью. Потом они пошли в 36-й номер к новым друзьям, где выпивали и играли в карты.

Офицеры отыгрались и даже немного растрясли своего нового приятеля.

Странно, но почему-то Мухачеву вдруг захотелось спать, и он прилег прямо на диване в одной из комнат. А молодые офицеры проверили карманы нового друга, обнаружили аккредитивы на крупную сумму, осмотрели его номер и нашли в чемодане пятьдесят тысяч наличными.

Утром инженер отправился на работу, а вечером новые друзья повезли его в гости к хорошим людям. Они приехали на Сретенку, там, в роскошной квартире, гуляла целая компания модных молодых людей и очаровательных дам.

Выпили много и сели играть. Дважды офицеры возили инженера в гостиницу, где он брал деньги из чемодана. Пятьдесят тысяч рублей, которые дали ему коллеги из Магадана на всевозможные покупки, были оставлены в квартире на Сретенке.

И опять они играли. А потом под конвоем двух офицеров его повезли в сберкассу, снимать с именных аккредитивов последние деньги.

Он уже отрезвел и понял, с кем имеет дело. Но проиграть доверенные тебе на далекой Колыме деньги считалось равносильным воровству, и такому человеку не было места в краю сурового мужского нрава. Вот и решил Мухачев сесть в тюрьму. Все равно дальше Колымы не пошлют.

Безусловно, бравые офицеры скрылись, как только подъехала милиция.

Узнав, что на Сретенке функционирует катран, в МУРе очень удивились. Никаких данных на эту «малину» у них не было. Специалист по шулерам Семен Альтшуллер заверил начальника, что слышит об этом впервые.

Тем же вечером провели операцию. Задержали десять человек, в том числе и двух офицеров, изъяли огромную сумму денег.

А ночью Кошелева и Парфентьева вызвали в МГБ. На них матерно орал замминистра Богдан Кобулов за то, что они сунулись не в свое дело. Закончив орать, он поинтересовался, как они вычислили квартиру на Сретенке.

Когда рассказ дошел до ограбления сберкассы, Кобулов хохотал так, что у него отлетел крючок на воротнике кителя.

– Всех задержанных немедленно отпустить. Офицеров под конвоем ко мне. О квартире – забыть. А Мухачеву этому верните деньги.

Недаром говорят, что жадность фраера сгубила. Два ловких агента МГБ, жившие в «Гранд-отеле» под видом блестящих офицеров, работали и на хозяев с Лубянки, и немножечко на себя. Такого в спецслужбах не прощают.

А Иван Васильевич Парфентьев рассказывал мне, что еще долго ждал неприятностей от всесильного Кобулова. Но, слава богу, пронесло.

Я надолго уехал из Москвы, а когда вернулся, вместо «Гранд-отеля» были строительные леса.

Города моей молодости больше нет. Уютного, зеленого, гостеприимного. На его месте строят другой, в котором по замыслу будут жить только богатые новорусские.

А мы, видимо, останемся в том времени, потому что в этом для многих москвичей не найдется места. Как старому «Гранд-отелю».

Последняя ставка

А этот дом стоит по сей день. Сколько его родственников в районе Чистопрудного бульвара развалили клин-бабой. А он остался. Когда-то рядом с ним трамвай «А» делал разворот и уходил обратно вдоль бульваров…

Дом этот старинный, с аркой, а к квартирам ведут скрипучие провинциальные лестницы. Здесь жил широко известный в узких кругах столицы Валька Грек. Почему ему дали такую кличку, было непонятно. Никаких ассоциаций ни с современными, ни с древними эллинами он не вызывал. Фамилию имел Ларионов, был блондином. Но сколько я его помню, Грек все время бормотал считалочку:

Ехал грека через реку…

Вероятно, из-за этой присказки он стал носить свою громкую кликуху.

Когда-то в этой квартире жила огромная семья трамвайщиков Ларионовых. Но ледяной ветер социалистических преобразований, война и непомерный труд унесли его родных.

Валька остался один в трехкомнатной квартире, и ему пришла в голову счастливая мысль сделать «мельницу» – так в те годы назывался катран. В квартире номер 3 собирались центровые шпилевые, играли иногда по мелочи, а иногда и по-крупному.

Думаю, что МУР и МГБ прекрасно знали, чем занимаются Валькины гости. Но лучшего места для внедрения агентуры просто невозможно было найти.

Серьезные игроки приходили с отбойщиками, по-нынешнему – телохранителями. Отбойщик должен был проводить нанимателя с крупным выигрышем до квартиры, а в случае скандала на «мельнице» защищать его.

Для этого рекрутировали молодых ребят – боксеров или борцов. Платили хорошо – за вечер пятьсот рублей, еще тех, сталинских. Для сравнения скажу, что инженер получал зарплату тысячу двести в месяц и спокойно мог содержать семью.

Меня для этой замечательной работы нанимал мой сосед по улице Москвина, известный центровой катала Витя Кот.

Часто в квартиру номер 3 приходил знаменитый московский игрок Боря со странным прозвищем По Новой Фене. Ему, вопреки правилам, разрешалось приходить с женой. Звали ее Нина, и была она необыкновенно хороша. Натуральная брюнетка с гладкой прической, огромными синими глазами, убийственной улыбкой и потрясающей фигурой.

Она была чуть старше меня. Боря По Новой Фене тоже был хорош. Высокий, элегантный, над карманом пиджака орденская планка наград с двумя колодками ордена Славы. И награды были не туфтовые, а боевые. С 1942-го до конца войны он прокатал механиком-водителем тридцатьчетверки.

Играл он обычно часа три. Выигрывал, проигрывал: как ложилась карта. Со своими играл честно, без всяких примочек… Потом он забирал красавицу Нинку, и они уезжали на Борином трофейном «опеле-капитане» в ресторан «Аврора».

Я часто встречал его жену в Столешниковом, она небрежно шла к комиссионке, мужики замирали, словно кто-то невидимый дал команду «Смирно!». Она царственно кивала мне и скрывалась в дверях магазина.

Однажды январским вечером, когда шла обычная игра, зазвонил телефон. Валька поднял трубку, поговорил с кем-то и, войдя в комнату, сказал:

– Сводим шпиль на коду. Кочумаем, ребята.

Надо сказать, что Валька был в обычной жизни лабухом, то есть джазовым музыкантом-саксофонистом, поэтому говорил на языке, которым объяснялась между собой музыкальная Москва.

Он попросил игроков оставить отбойщиков, пообещав оплатить наши услуги, и, задержав Витю Кота, объявил:

– Боря По Новой Фене гуляет в «Метрополе», залетных грузин сейчас привезет на игру, так что будьте наготове, от зверьков всего можно ожидать.

Они появились примерно через час. Борька, Нина и трое шикарно (по тем временам) одетых грузин. Валька проводил их в лучшую комнату своей квартиры, где на стене, словно сабля, висел его саксофон. Мы сидели в соседнем, более скромном помещении, так что перипетии этой трагической схватки, о которой потом много лет судачила шпилевая Москва, я знаю со слов Вальки Грека.

Игра была крупной и шла с переменным успехом. Потом счастье отвернулось от Бориса. Он проиграл всю наличность, золотые часы и перстень, снял с жены украшения и тоже попал.

Тогда он бросил на стол ключи от «опеля». Бросил – и проиграл.

– Что будешь ставить? – спросил, весело улыбаясь, грузин. – Последняя ставка твоя.

– Жену, – спокойно ответил Борис.

– Как жену?

– Как лошадь, – спокойно ответил Борис.

– Тогда, слушай, – грузин вскочил, – я твою ставку принимаю! Но я не азербайджанец. У нас гаремов нет. Ты дашь слово мужчины, что, если проиграешь, я за любые деньги сделаю вам развод…

…Надо сказать, что в сталинские времена расторжение брака было делом очень сложным.

– …Я женюсь на Ниночке, – продолжал грузин, – и она прописывает меня в Москве. Состоялось?

– Состоялось, – зло ответил Борис, и Нина кивнула.

– Только играть будем моими картами, – заявил наивный кавказский человек.

– А почему тебе наши не нравятся? – поинтересовался Грек. – Тебе же в них перло, как из параши.

– Рисковать не хочу, – отвечал грузин, – ставка уж больно дорогая. Принеси из пальто мою колоду, – попросил он одного из своих спутников.

Тот вышел в коридор и вернулся с колодой.

– Проверяйте.

Борис внимательно осмотрел колоду, потом ее проверил Грек. Витя Кот достал лупу и изучил карты.

– Все чисто, – сказал он.

– Во что играем? – спросил Борис.

– В буру.

– Значит, так, – Борис перетасовал карты, – вы ставите весь мой проигрыш и двадцать тысяч.

– Состоялось! – Грузин положил на стол толстую пачку денег рядом с Бориным проигрышем и посмотрел на тихо сидящую в углу Нинку. – Только заряжаем на один удар.

– Заметано.

И Борис выиграл.

Улыбнувшись, он надел на руку часы, насадил на палец перстень. Невозмутимая Нинка надела свои украшения и положила в сумочку отыгранные деньги.

– На кону двадцать тысяч, положи. – Борис спрятал ключи от машины в карман.

– Поехали. Через час все было кончено. Грузины проиграли всю наличность и трое часов.

– Я ставлю пальто, – закричал грузин, – дорогое, ратиновое, с собольим воротником!

– Сегодня не ваш день, – мило улыбнулся Борис, – январь все-таки на дворе, а вы из теплых краев. Давайте в другой раз.

Грузины заголосили. Грек дал нам знак, и мы вошли в комнату.

Силы оказались явно неравными, и люди из веселого Тбилиси спокойно ушли.

– Фраера, – сказал Витя Кот, – неужели они думали, что мы у них в карманах не поменяем их колоды на за ряженные?

Прошло время, примерно лет двадцать, я решил поужинать в ресторане ЦДЛ. Хотя я не очень любил это престижное место, но там должен был появиться мой друг, замечательный писатель Валерий Осипов.

Я вошел в Дубовый зал, до отказа забитый мастерами отечественной словесности, и начал искать свободное место. И вдруг увидел очень знакомую и очень красивую даму, машущую мне рукой.

Я подошел и дико удивился. Это была последняя ставка Бори По Новой Фене Нинка, и сидела она за столом с Яковом Борисовичем Гольдиным, великим теневым дельцом Советского Союза.

Мы познакомились с ним в доме моего старого знакомого, в те годы короля подпольного трикотажа Ильи Гальперина, расстрелянного в 1967 году.

Яков Борисович, донельзя роскошный, сидел за столом в модном, кстати закрытом для посторонних, литературном клубе. Мест не было, и я сел к ним за стол.

– А я вас читал, – мило улыбнулся мне Гольдин, – ну, смотрю, после нашего последнего разговора у Гальпери на не нажили палаты каменные?

– Пока нет, – вздохнул я, – и не предвидится в обозримом будущем.

– Почему же? Мой ангел-хранитель Ниночка кое-что рассказала мне о вас. Вы же не всегда были журналистом.

– Вернее, я еще не был журналистом.

– Но это риторика, я могу предложить вам цех шелкографии в Днепропетровске.

– А почему именно мне?

– Если согласитесь – узнаете. За год подниметесь, станете богатым человеком.

– Я подумаю.

– Ну думайте, думайте, – с иронией ответил Гольдин. Но тут появился веселый и шумный Валерий Осипов, и посиделки в ресторане сразу же изменились. Гольдин с Ниной, поужинав и выпив кофе, уехали, а мы остались догуливать.

Дня через четыре ко мне в редакцию приехал мой приятель из КГБ и положил на стол фотографию.

Зал ресторана ЦДЛ. Столик, красавица Нинка, элегантный Гольдин и я.

– С большими людьми дружишь.

– А то! Значит, пасете Якова Борисовича, мышка-наружка.

– А как догадался, что его, а не тебя?

– Тогда бы ты этот дагеротип мне бы не показывал. Слушай, а почему он меня клеил работать в Днепропетровск?

– Могу обрисовать в общих чертах. Речь идет о банде Матроса.

Прав был подпольный делец, который назвал брежневские годы золотым временем. Дефицит, причем повальный, породил теневую торговлю и производство.

Все были довольны. Партийные и советские чиновники получали от этого свой жирный кусок, цеховики круто наживались, а люди могли приобрести необходимые им товары и продукты.

Страной заправляли старики, пробившиеся в Москву из Днепропетровска: Брежнев, Кириленко, Тихонов, Чебриков, Цуканов, Павлов и целая плеяда партчиновников более низкого ранга.

И если Ленинград был колыбелью революции, то Днепропетровск стал колыбелью партийного застоя. И неприкасаемым городом. Там, как нигде, развернулось теневое производство. Цеховики жили совсем неплохо. Отстегивали наверх нужные суммы и тихо и спокойно работали.

Эта идиллия продолжалась, пока Сашка Мильченко, по кличке Матрос, не решил расстаться с футболом. И хотя В. Лобановский в 1972 году вывел «Днепр» в высшую лигу, Матросу расхотелось гонять мяч по полю. Он вернулся в родной Днепропетровск, в родительский дом на местной окраине, именуемой почему-то Амур. Его там знали все. Знали и гордились. Еще бы, амурский паренек стал футбольной звездой.

Матрос не пошел работать на родной вагоноремонтный завод, не стал тренером юношеской спортивной школы. Он собрал банду и перво-наперво в одном из кафе завел практически легальный катран, в котором выигрывал только он один.

Вскоре любителей игры в одни ворота стало слишком мало, и тогда Матрос решил заняться благородным делом – рэкетом. Однако он не знал основных правил игры. Поэтому его наезды больше походили на вооруженные грабежи. Он с ребятами приезжал в бар, показывал бармену обрез и отбирал часть выручки. То же происходило в пивных палатках.

Но этот промысел не давал нужного количества денег. Вот тогда для цеховиков наступили черные дни. Ребята Матроса точно выясняли, где проживает подпольный делец, где его дача и гараж, и приходили в гости.

Матрос называл очень крупные суммы дани, иначе обещал для начала спалить дачу и квартиру, а потом уж заняться семьей. Цеховики, рыдая, платили ему деньги.

Местные власти не вмешивались. Матрос не трогал добропорядочных людей города, а подпольным миллионерам жаловаться было некому. Но однажды произошел невероятный случай. Из Москвы в родной город на «гастроли» прибыл очень хороший зубной техник, он привез с собой, естественно, золотишко, чтобы продать местным коллегам и поставить желающим мосты. Ребята Матроса узнали об этом и решили растрясти залетную знаменитость.

Строитель золотых мостов был местным, выросшим в не самом спокойном районе Днепропетровска, и, прежде чем стать зубной знаменитостью, был весьма серьезным каталой. Он встретил пришедших к нему молодых людей с некоторым изумлением. Такого он никак не ожидал.

Пацаны нагло потребовали сдать им все наличное золото. Тогда корифей зубных протезов вспомнил свою приблатненную молодость, схватил здоровенный кухонный нож и распорол двоим животы не хуже любого знаменитого хирурга.

Слух об этом немедленно разошелся по городу: цеховик, к которому пришли за данью, начал крошить ножом конкретных пацанов.

И тут в Днепропетровск прибыл сам Гольдин, имевший в этом городе огромные финансовые интересы. Он встретился с главным городским цеховиком Аркадием Ковалем и предложил ему оформить подсобниками-грузчиками двадцать человек, которых он пришлет из Москвы.

В Днепропетровск приехали серьезные ребята, все как один спортсмены-силовики, а с ними несколько человек со стволами. Видимо, в эту бригаду и вербовал меня Гольдин.

Матрос понял, что перегнул палку. Надо было находить общий язык с теневиками. А Гольдин тем временем встретился с несколькими авторитетными ворами и договорился о сходняке.

Он состоялся в 1979 году в Кисловодске. Впервые за стол переговоров сели воры в законе и короли подпольной экономики. Спорили долго. Одни говорили, что переговоры с фраерами нарушают воровской закон, другие, особенно московские воры, требовали навести порядок в отношениях с коммерсантами.

Доводы были весьма убедительны. Московские воры говорили о новой силе, которая хочет лишить их заработка, о молодых беспредельщиках, для которых нет ни ментовских, ни воровских законов. Москвичей поддержали казанские уголовники. Они рассказали, какой беспредел творят в их городе молодые отморозки.

Было решено обложить теневиков данью: десять процентов в пользу смотрящего. Он же обязан будет из этих денег нанимать людей, которые станут защищать цеха от шпаны и отморозков.

Общаки начали расти и достигали сумм свыше миллиона рублей. Хранить такие деньги в одном месте было опасно и нецелесообразно. Поэтому воры стали находить вполне респектабельных граждан, у которых могли хранить свои деньги. Преимущество отдавалось тем, кто имел легальные большие доходы. В основном певцы и музыканты. Естественно, эстрадные.

Деньги клались в сберкассу на предъявителя. Книжка хранилась у весьма популярного в стране человека, а талон – у подлинного держателя общака, который, на воровском жаргоне, «сидел в яме», то есть практически никто не знал, кто он такой.

Грузинские блатняки держали свои деньги у одного из самых высокопоставленных чиновников в Москве. При Андропове против него было возбуждено уголовное дело за взятки. Сотрудники КГБ, проводившие у этого чиновника обыск, были поражены обилием антикварных раритетов, находившихся в многолетнем розыске.

Богатство воровского сообщества постоянно росло. При таких средствах так называемый зонный общак, пополнявшийся в основном за счет карточной игры, стал просто не нужен. С воли вполне могли передать «грев» в любом количестве.

Так закончилась война между теневой экономикой и воровским сообществом, которая вспыхнет с невероятной силой с самого начала перестройки.

Сегодня воры в законы контролируют некоторые банки и общаковая братва заседает в правлениях.

* * *

Основа любого теневого бизнеса – сырье. Чтобы получить его, цеховики тратили огромные деньги. Надо было дать весьма большим людям, но и не забыть о мелких исполнителях.

А под занавес брежневской эпохи с сырьем становилось все сложнее.

Все подпольные цеха и фабрики находились под контролем крупных дельцов типа Якова Борисовича Гольдина. Но многих такая постановка вопроса в корне не устраивала. Особенно под Москвой. Колхозы области благополучно разорялись, и открытие подпольных цехов было просто спасением.

В Орехово-Зуеве, Загорске, Коломне, Дмитрове начали, как грибы после дождя, появляться новые подсобные производства. Они считались дикими и в давно сложившуюся теневую организацию не входили.

А сырье доставать надо. Вот здесь-то им на помощь и пришли ребята из тихих подмосковных городов.

Олег Самарин, уволенный из армии за гибель подчиненных на учении, собрал пятерых битых ребят, и они решили заняться абсолютно новым промыслом.

Самарин заводил знакомство на железнодорожных пакгаузах, с диспетчерами автохозяйств. Он продал дачу своих родителей, поэтому деньги у него имелись. Нужных людей он «заряжал» определенными суммами, и они давали ему наводку, для каких цехов приходят грузы.

Дальше все было делом техники. Они перегоняли вагоны на другой путь, а автофуры останавливали на дороге, выкидывали водителей, перегружали сырье на свои машины и увозили на склад в поселок Кучино под городом Железнодорожным. Склад оборудовали на старом кирпичном заводе. После этого сырье продавалось вновь организованным цехам.

Олег Самарин и его ребята быстро «поднялись». У них появились машины, одеваться они стали в финский дефицит.

Самарин, увозя сырье у цеховиков, даже подумать не мог, что имеет он дело не с тихими техноруками, больше всего на свете боявшимися ОБХСС, а с отлаженной и жестокой подпольной машиной.

Дела подмосковного бизнеса были весьма небезынтересны Борису Яковлевичу Гольдину, поэтому он решил принять экстренные меры. Созвонился и встретился со знаменитым вором в законе Черкасом, нарисовал ему леденящую душу картину чудовищных безобразий, творимых беспредельщиками в Подмосковье. И добавил, что многие не могут платить положенные десять процентов, так как цеха стоят.

Через некоторое время на дачу в Снегирях, хозяином которой был Лев Ефимович Цадиков, приехали незваные гости. Их было трое. Двое крепких ребят остались у машины, а вполне прилично одетый человек лет пятидесяти вежливо постучался на террасу.

Лев Ефимович завтракал по утреннему времени с семьей.

Гость поздоровался, извинился за беспокойство, пожелал приятного аппетита. Цадиков немедленно предложил ему чашку кофе со сливками.

– Дело у меня к вам неотложное, Лев Ефимович, – сказал гость, допив кофе. И, обратившись к жене хозяи на, добавил: – Вы уж извините, нужда у меня к вашему мужу служебная, так что мы пойдем пошепчемся.

Они вышли с террасы, направились к симпатичной бревенчатой баньке, построенной в виде старого русского терема.

– Симпатичная банька, дачка славная, семья у вас, Лев Ефимович, хорошая. Не жалко будет все сразу потерять? – с холодным спокойствием спросил гость.

И тут Цадиков понял, с кем имеет дело. У него за спиной уже была одна ходка на зону, поэтому, несмотря на переливающийся двумя цветами фирменный костюм, на итальянские мокасины, он сразу же понял, что перед ним авторитетный вор.

– Значит, не хотите потерять семью и нажитое? – снова спросил гость.

– Ни в коем случае.

– Тогда ответьте мне всего на один вопрос. Откуда берете сырье?

У Цадикова сразу же улучшилось настроение. Он незамедлительно назвал фамилию и имя подельника.

Гость любезно поблагодарил и даже оставил телефон, пообещав всяческое содействие в случае неприятностей.

А новоявленный атаман разбойников Олег Самарин готовил новую операцию, сулившую необыкновенные деньги. Из Узбекистана должны были прийти вагоны с хлопковым сырьем для одной из полулегальных фабричонок.

Милиции он не боялся. Точно знал, что цеховики туда не пойдут. Их отбойщики ему тоже были не страшны, вся его бригада была вооружена пистолетами и готова пустить их в ход в любую минуту.

В тот вечер он в ресторане на станции Салтыковка ужинал с нужным человеком со станции Москва-Сортировочная. Ресторан на станции Салтыковка славился своими цыплятами табака.

Олег широко угощал своего гостя марочным коньяком и замечательными цыплятами. К их столику подошел швейцар.

– Это ваш «москвич» стоит у ресторана?

– Да, – удивился Олег.

– Его какие-то люди пытаются открыть. Олег выскочил из ресторана и увидел, что в салоне его машины горит свет, и двух мужиков увидел. Он бросился к машине, но сзади его ударили по голове. Очнулся Олег на старом кирпичном заводе, там, где у него был склад отбитого сырья.

– Очухался? – спросил его человек лет пятидесяти. – Ты, парень, беспредел сотворил, а за это отвечать надо. Вон сколько чужого добра свинтил.

Наутро рядом с железнодорожным переездом нашли разбитый «москвич». Водитель Самарин был мертв. Экспертиза показала, что он, прежде чем погиб, принял огромную дозу спиртного.

Кисловодское соглашение выполнялось неукоснительно. Много позже, во время перестройки, теневой бизнес превратится в легальный и тайные кровавые разборки станут достоянием прессы.

В 1980 году по моему сценарию снимали фильм «По данным уголовного розыска». Действие его происходит в 1942 году, поэтому натуру для съемок искали особенно тщательно.

Позвонил режиссер Валера Михайловский и радостно сообщил, что они для одной сцены нашли потрясающее место и я должен немедленно оценить найденную натуру.

Я приехал на Чистопрудный бульвар, в знакомый дом. В третьей квартире, где была знаменитая «мельница», гримировались актеры.

Прошло тридцать лет, и никого не осталось. Валька Грек сгинул, словно растворился, Борю По Новой Фене убили после знаменитого катрана в Новосибирске. А в комнате, где Боря делал свою последнюю ставку, художники выстраивали декорацию воровской «малины».

Вот и вся история.

Общак

Конечно, можно проехать еще одну остановку и выйти прямо у входа в Дом кино, но я выхожу у дома, в котором вырос.

Нет, меня не мучает острое чувство ностальгии и я не «ищу детство», просто мне приятно идти через этот чахлый сквер, мимо памятника Ленину, у которого нынче бесстрашно собаки поднимают лапы, а когда-то их хозяева за это вполне могли попасть в список неблагонадежных.

Сквер такой же, как много лет назад. Правда, теперь я не встречаю здесь знакомых. То ли перестал их узнавать, то ли разбросала их жизнь по разным городам и весям.

Ничего здесь практически не изменилось. Только на площадке под моим бывшим балконом настроили гаражей. А раньше здесь по вечерам танцевали, а днем играли в домино.

И приходил сюда крепенький мужичок, дядя Костя, живший в соседнем доме по Кондратьевскому переулку.

Была война, поэтому стучали костяшками или больные, освобожденные от армии, или мужики в возрасте, работавшие в депо на станции Москва-Белорусская, которые заступали на работу в вечернюю смену.

Играли на интерес, ставили на кон мятые рубли и трешки.

Мы любили дядю Костю. Он был веселым и добрым.

Летом он приходил во двор в одной шелковой синей маечке. Тогда в нашем городе прижилась такая мода, и мы с трепетом разглядывали наколки на его руках, спине и груди.

Ну конечно, он был моряком. Наверняка боцманом на большом корабле, обошедшем полсвета. Мы сами это придумали и свято верили в его морское прошлое.

К нам во двор приходили с Тишинского рынка огольцы, так назывались приблатненные пацаны. Они носили кепки-малокозырочки, смятые гармошкой прохоря, так именовались сапоги, и обязательно морские тельняшки.

Они хвастались перед нами своими воровскими подвигами, показывали перья – финки с наборными из плексигласа ручками.

Огольцы приходили играть с нами в пристенок и расшибалку и, конечно, выигрывали у нас мелочь, которую мы собирали на кино или петушков на палочке, которыми торговали бойкие бабки рядом с рынком.

Однажды в самый разгар игры появился дядя Костя. Он только взглянул на огольцов, и те исчезли, словно растаяли.

У нас он отобрал битки, сработанные из старинных монет, забросил их и сказал:

– Увижу, что играете на деньги, – уши оборву. Снача ла научитесь зарабатывать, потом начинайте шпилить. А пока вы у мамок по карманам двугривенные воруете, об игре забудьте.

Много позже я часто читал, как воры собирают пацанов, рассказывают им истории о шикарной блатной жизни, учат пить, играть, запутывают и посылают на дело. В нашем доме и в соседних переулках жило много блатных. Но никто из них ничему плохому нас не учил.

Видимо, не только мы, мальчишки, любили моряков. Я сам видел, как у дощатой пивной в Кондратьевском Сашка Косой, главарь местных карманников, почтительно кланялся дяде Косте, да и другие лихие люди с Тишинки с большим уважением относились к нему.

В конце ноября 1946 года я возвращался из школы по Большому Кондратьевскому, мне нравилось ходить именно здесь, так как в переулке серьезные пацаны играли с лохами в три листика.

– И только на туза! И только на туза! Как туз, так и денег картуз! – кричал банкомет, зазывая желающих по пытать счастья.

Но на этот раз никто не приглашал на игру, да и вообще переулок был пуст, только в самом конце у нашего двора собралась огромная толпа.

Я нырнул под арку соседнего дома и, протиснувшись в щель между двумя сараями, проник в соседний двор. У дома, где жил дядя Костя, стоял фургон скорой помощи, милицейский мотоцикл и «эмка». Суетились милиционеры в синих шинелях и таинственные люди в штатском.

Тут-то я и узнал, что дядю Костю убили.

А вот за что? Я пытался разузнать у мужиков из нашего двора, но они отвечали удивительно однообразно:

– Подрастешь – узнаешь. Некоторую ясность внес мой дружок Витька Яшин из дома, где жил покойный. Он таинственно поведал мне, что дядю Костю убили за клад, который он прятал.

Конечно. Все ясно. Моряк нашел на дальнем острове сокровища и закопал их, естественно, рядом с домом. Об этом прознали неведомые люди, а возможно, и хозяева клада и убили старого боцмана.

Немедленно было принято решение искать клад. Под этим делом, говоря языком Тишинки, подписались я и два моих другана.

Мы экипировались, как следует искателям кладов. У каждого пацана в те годы был трофейный немецкий фонарь, лопаты мы сперли в кочегарке нашего дома и, как стемнело, рванули в экспедицию.

Копать решили рядом с домом. По ноябрьскому времени земля была мерзлой и поддавалась с трудом.

Первую яму мы копали допоздна, в кровь сбив ладони. Но это нас не остановило.

Дома наврали, что ладони сбили на турнике и брусьях, и, надев перчатки, пошли рыть вторую яму.

За этим занятием нас и застал дворник Миша по кличке Четвертинка.

Он погнал нас, норовя достать метлой. Слава богу, что было темно и лиц наших он не разглядел.

После позорного бегства идея кладоискательства отмерла сама собой.

Что же случилось с дядей Костей, я узнал много позже.

В 1958 году в МУРе меня познакомили с замечательным человеком, майором Алексеем Ивановичем Ефимовым. Он был живой историей Московского уголовного сыска. В 1920 году Леше Ефимову было всего пятнадцать лет, когда он стал младшим агентом угрозыска.

В те годы так именовались оперативные уполномоченные. За раскрытие убийства учительницы Прониной в Мелекессе, куда по личному указанию Сталина была направлена бригада из МУРа, Ефимов получил орден «Знак Почета». В 30-х годах стать орденоносцем было высокой честью.

В 1941-м он ушел на фронт. Сражался как надо. Пришел домой с орденом Ленина, двумя орденами Красного Знамени. Просто так эти отличия не давали.

Алексей Иванович был живой энциклопедией московского преступного мира. Он знал массу интересных историй.

В одних он принимал участие сам, другие знал от своих коллег.

Как-то в разговоре Ефимов сказал, что сразу после войны Тишинский рынок был его территорией.

Я немедленно вспомнил дядю Костю.

– Помню, – Алексей Иванович рассмеялся, – конеч но, помню, только никогда моряком он не был. А плавал только в порт Ванино, по этапу.

Дядя Костя, Константин Дерябин, по кличке Тихий, был авторитетным вором, естественно в законе. Он держал общак всех уголовников, промышлявших на Тишинке. И замочили его за этот общак.

Так уж случилось, что молодость моя проходила не среди студентов консерватории, а в самом криминальном центровом замесе. Я уже достаточно хорошо знал блатные примочки. И что такое общак, и кому доверяют воровские кассы взаимопомощи. Кроме того, мне было известно, что вора, посягнувшего на общак, найдут и замочат, если даже он скроется в логове белых медведей на Северном полюсе. Сыскная работа у блатных поставлена не хуже, а может быть, и лучше милицейской.

– Алексей Иванович, – засомневался я, – кто же мог поднять руку на содержателя общака?

– А кто главный враг воров? Кто из уголовников не живет по их законам и режет их на зонах?

– Бандиты.

– Правильно. Замочили Тихого бандиты. Замочили и взяли воровскую кассу.

– Так просто?

– Нет, история была непростая.

То, что произошло, было весьма типично для послевоенной Москвы. Три молодых человека, все окончили школу в мае 1944 года, были отправлены в училище, где готовили младших лейтенантов.

Три месяца. Одна звездочка на погоны – и фронт.

Им повезло, они не испытали горечь отступления и тяжесть затяжных оборонительных боев. Они наступали. Сражались храбро. Получали ордена и медали и пришли в освобожденную Европу.

Все трое оказались в Австрии. Даже истерзанная войной Вена показалась им совершенно другим – прекрасным и сказочным – миром. Кабаки, женщины, машины и красивые тряпки – все было в этом мире, и он разительно отличался от аскетической московской жизни.

Летом 1946 года их уволили. Они приехали в Москву с мотоциклами и чемоданами, полными шмоток. Да и деньги у них были. Троица познакомилась в одном из коммерческих ресторанов. Замечательные послевоенные московские компании. Красивые, заждавшиеся кавалеров девушки, манящий полумрак «Коктейль-холла» и горящие люстры коммерческих кабаков.

Они могли поступить в институт, фронтовиков принимали на самых льготных условиях. Могли пойти работать. Но на фронте они привыкли к опасности и особому офицерскому положению. А тут еще поверженная Европа вспоминалась со своими соблазнами. Какая уж учеба и тем более работа на заводе!..

За год фронтовой жизни они научились распоряжаться чужими жизнями и не очень опасаться за свою. Так в Москве появилась новая дерзкая банда.

Есть такой фильм «Улица полна неожиданностей», выпущенный на экран в 1958 году. Один из основных сюжетных ходов – ограбление кассира. По сценарию фильма кассир идет в банк, где получает чемодан денег и с ними топает на работу. Теперь, когда деньги возят на броневиках с охраной, кадры из фильма смотрятся как ненаучная фантастика.

Но я ответственно говорю, что именно так в те далекие времена получали и носили деньги. Иногда кассира сопровождал веселый сослуживец, ушедший на это ответственное задание с тайной мыслью уцепить пивка по дороге.

Первым делом троих лейтенантов было ограбление кассирши завода «Электроприбор» на Новослободской. Чтобы сократить дорогу, она ходила проходными дворами. Вот там-то ее стукнули по голове и забрали чемодан. Взяли весьма приличную сумму. Взяли и начали тратить.

Как рассказал мне Ефимов, дядя Костя только к нам во двор приходил в парусиновых штанах и маечке, в свет-то он выходил совершенно иначе. Дядя Костя любил гулявую московскую жизнь. Зимним вечером, надев подшитые кожей валенки и старенькую телогреечку, он выходил из дому. Трамвай довозил его до цирка, проходными дворами он добирался до Колпачного переулка. Там нырял в подъезд маленького двухэтажного дома и своим ключом открывал входную дверь. В квартире из двух комнат жила некая старушка. У нее дядя Костя снимал комнату. Он не жил в ней, она была его гардеробной. Здесь Костя Тихий переодевался. Надевал дорогой костюм, ботинки по погоде, пальто или плащ по сезону.

Исчезал веселый старичок в ватнике. Из подъезда выходил барин, подлинный нэпман.

Любил дядя Костя посидеть с дамой в коммерческом ресторане, по летнему времени солидно пройтись по аллеям сада «Эрмитаж», послушать оркестр Леонида Утесова, отдохнуть на открытой веранде на втором этаже ресторана.

Его знали в деловых кругах, он безошибочно оценивал ювелирку, разбирался в драгоценных камнях, поэтому и получил в мире деловых другую кличку – Каменщик. К нему московские деловые относились с уважением. В этом мире ценили наличие денег и уверенности.

Слабостью его были женщины, и он тоже пользовался у них успехом. Он был весьма недурен, прекрасно одет, богат и щедр. Своим любовницам он дарил украшения, благо в общаке их было достаточно.

Путь дяди Кости и молодых разбойников пересекся совершенно случайно. Одна из дам «солидного человека» закрутила роман с молодым парнем. Они часто бывали в ресторанах, крутились в веселых московских компаниях. Однажды дама рассказала любовнику о человеке по кличке Каменщик, видимо, солидном ювелире. Поведала своему другу, что мужик этот с большой копейкой.

Три новоиспеченных бандита после удачного дела с кассиршей не решались больше посягать на госсобственность и искали по Москве зажиточных спекулянтов. Дядя Костя как нельзя лучше подходил им по всем параметрам.

В очередной раз, когда дама встретилась со своим солидным поклонником, лейтенанты «пропасли» его до Колпачного переулка. Все срослось, адрес они установили. Пришло время действовать.

Они совсем было собрались уходить, как из подъезда вышел некто в телогрейке и валенках, только кепочка серого букле была та же.

Лейтенанты решили проводить переодетого делового и довели его до Кондратьевского переулка. В армии им крепко-накрепко вдолбили, что начинать атаку можно только после тщательной разведки обороны противника.

Они выяснили, что в Колпачном деловой по кличке Каменщик не живет, там он держит свои вещи. Значит, лабазы его каменные находятся в Кондратьевском.

Никто не знает, как они добыли общак. Видимо, дядя Костя пригрозил супостатам и рассказал, на что они посягнули. Но воровские правила мало волновали бандитов. Они все взяли и кончили дядю Костю.

Через несколько дней в Зоологическом переулке собрался сходняк воров, державших Тишинский рынок. Утрата общака была серьезной ситуацией. В криминальную «кассу взаимопомощи» каждый вор приносил часть украденного.

Кто нес деньгами, кто ценностями, кто мануфактурой. Из этих средств поддерживались родственники воров, находящихся на зоне, отчислялись суммы на похороны, на адвокатов, главное – на грев тех, кто сидел в Бутырке или Таганке.

Дядя Костя, хотя и был держателем воровской казны, сам распоряжаться ею не мог. Решения о пособиях принимались на сходке общаковой братвы, своего рода правления этого своеобразного банка. Эти же люди устанавливали, кто из блатных крысятничает, утаивает свои доходы. Таких вызывали на правило, и часто приговор был однозначен – смерть.

Лихие деньги хранились в Большом Кондратьевском переулке, поэтому и разборка была предельно строгая. Сходняк поручил общаковой братве найти убийц и вернуть деньги и ценности.

Это мы не ведали о двойной жизни дяди Кости, а его коллеги по нелегкому воровскому «труду» знали о нем все. Его развлечения были его личным делом, воровских законов Костя Тихий не нарушал. С ментами дел не имел, был не женат и вел, как бы сказали в свое время, антиобщественный образ жизни. А то, что он шикарно одевался, гулял в кабаках и шалил с дамами, вполне соответствовало воровской морали.

Решено было искать через баб. Надо сказать, что официанты в ресторанах знают о своих постоянных клиентах очень многое. Они-то и вывели блатняков из общаковой братвы на дам дяди Кости. С ними была проведена определенная работа, и одна из них призналась, что рассказала о богатом поклоннике своему молодому кавалеру.

Даме пообещали неприкосновенность и приказали вызвать приятеля. Проследили, как он вошел в квартиру подруги, и стали ждать. Бывший лейтенант уходил под утро. На площадке на него набросились трое. Но парень на фронте видел и не такое, он разбросал воров и выдернул пистолет. Действовал он по самому привычному принципу: хорошо стреляет тот, кто стреляет первым. Одного из нападавших он убил, второго ранил, а третий все-таки успел полоснуть его ножом и скрылся.

Жильцы вызвали милицию. Дом находился в одном квартале от 64-го отделения, поэтому опера прибыли стремительно. На лестничной клетке они обнаружили труп и двоих раненых: одного из пистолета, второго – ножом.

Раненый вор честно поведал оперу МУРа, который взял дело в свою разработку, что они фраера не штопорили, а хотели отвезти его на правеж из-за пропавшего общака.

Пока раненый лейтенант лежал в больнице, в доме его произвели обыск и обнаружили драгоценности и деньги. К нему в больнице приставили хорошенькую медсестру-агента. Та весьма кокетливо и многозначительно ухаживала за больным, и у них начался легкий флирт.

Однажды раненый попросил ее позвонить по телефону, дал номер и велел передать, что он в больнице. Интуиция не подвела сыщиков: у раненого были сообщники. Оперативная группа выехала по установленному адресу и арестовала еще одного бывшего лейтенанта.

При обыске у него нашли оружие, ценности, деньги. Но лейтенант спокойно сказал, что деньги у него от продажи машины, вывезенной из Австрии, а ценности он тоже добыл в качестве трофея в далекой Вене.

Лейтенант жил в Сокольниках, в собственном доме, доставшемся от родителей. Опера начали искать улики в сарае и даже в деревянном туалете во дворе. И нашли фибровый чемодан, на котором была прикреплена бирка завода «Электроприбор».

Кассирша безошибочно опознала свой чемодан среди других.

Лейтенант все взял на себя. Ему грозила высшая мера, так как экспертиза установила, что дядя Костя был убит из его оружия. И это лейтенант взял на себя.

И пошел по делу об убийстве и нападении на кассиршу один. Второй был привлечен за превышение пределов необходимой обороны, повлекшее за собой убийство. Но он был фронтовик, орденоносец, а потерпевшие имели богатое криминальное прошлое, так что большой срок ему не грозил.

А третьего они не сдали, как ни давили на них опера.

Наверное, если бы дядя Костя не приходил в наш двор играть в домино, я так и не узнал бы эту историю. И не стал бы докапываться до всей правды о воровских общаках.

* * *

Я иду через свой старый двор, выхожу в Большой Кондратьевский переулок. Здесь на месте деревянных домов стоят кирпичные здания, однообразные и серые, как казармы.

Нет флигелька, в котором жил таинственный человек дядя Костя, да много чего нет. Но место, где мы копали ямы, разыскивая клад, сохранилось.

Я иду и вижу, что под лучами солнца что-то тускло блеснуло. Наклоняюсь, поднимаю с земли чуть позеленевший пятак сорокового года. Он лежит на орле. А значит, по нашим старым приметам, должен принести мне фарт.

Я беру его, протираю, кладу в карман. Кто его знает, а вдруг принесет?

«Малина»

Я уже начал забывать об этом. О двух черных годах своей жизни. Не вспоминал о них – и все дела. Но начал смотреть сериал «Московская сага», и словно через полвека вернулось ко мне необъяснимое ощущение тревоги.

Мой отец всю свою жизнь работал за границей, где весьма удачно, как мне потом говорили, интересовался чужими секретами, и хорошо знал, что на родине «отблагодарить» могут по-разному. Возвратившись домой, он был готов к тому, что его могут посадить. Но арестовать отца не успели, он застрелился, спасая семью от этапа в далекую Колыму. Тем не менее семья была взята в разработку.

Меня и мать таскали к следователям МГБ. Мать допрашивали даже на Лубянке, меня такой чести не удостоили, и работали со мной люди из Свердловского райотдела МГБ.

Вызывали на допрос, а потом несколько месяцев не трогали, и я был уверен, что все закончилось и летом я смогу поступать в институт.

Но через несколько месяцев меня опять вызывали в райотдел и все начиналось заново. Допрашивал немолодой подполковник Алексей Степанович, которому, видимо, надоело это бесперспективное дело – он поил меня чаем из термоса и угощал домашним печеньем.

Копали по двум направлениям: кто посещал нашу квартиру и о чем говорил отец по телефону.

Надо сказать, что вырос я на Тишинском рынке и именно там окончил среднюю школу жизни, а высшее образование получал на московском Бродвее.

С малых лет я точно знал, что операм надо «гнать порожняк» и находиться в «полном отказе».

Этому меня учил и мой дядька, а он, как классный опер, в таких делах разбирался.

– Спаси тебя бог назвать хоть какое-нибудь имя, – говорил он, – ты вполне можешь подвести невиновного человека под срок.

На допросах я отвечал, что при мне приходили только родственники и больше никого я не видел, а с кем и о чем мой отец говорил по телефону – понятия не имею.

Алексей Степанович записывал мои ответы, они, как и вопросы, были в разных интерпретациях, я расписывался, допивал чай, и дежурный провожал меня до выхода и возвращал паспорт.

Но однажды, когда меня снова вызвали, не было ни Алексея Степановича, ни чая. За столом сидел молодой мужик, лет тридцати.

Вопросы были те же самые, и я отвечал по накатанной.

– Больше ничего не помнишь? – спросил следак.

– Нет.

– Ну иди в соседнюю комнату, вспоминай.

Соседняя комната была небольшой. У окна стоял обшарпанный канцелярский стол, на нем графин с водой и желтоватыми подтеками на стекле.

Было десять тридцать утра, я сел и стал ждать. Время шло. Постепенно темнело окно. Вошел старшина и зажег лампочку под потолком.

– Если хочешь покурить, – сказал он мне вполне миролюбиво, – иди в туалет.

Я пошел в туалет.

Вернулся в комнату, и опять потянулось время. Следователь появился только в двадцать два часа и пригласил меня в свой кабинет.

– Вспомнил?

– Мне вспоминать нечего.

– Ну иди пока. Паспорт тебе дежурный вернет. Я вышел из райотдела на улицу Горького, как всегда в это время полную веселого народа, фланирующего по московскому Бродвею. Из автомата позвонил матери, сказал, что я на воле, и пошел к дому.

Не было в этот вечер настроения вливаться в веселую толпу.

Я свернул в Козицкий переулок и у ворот сквера на Вахрушенке встретил своего кореша Женьку, который вместе со мной тренировался в «Пищевике».

– Ты откуда?

– От следака.

– Да на тебе лица нет. Пойдем выпьем.

– Я в кабак не хочу.

– А зачем в кабак? Пойдем к хорошим людям. Есть здесь одна хата, по-нашему «малина».

Женька был представителем серьезной вахрушенской семьи. Отец его отбывал срок за сейфы, брат только что освободился, да и сам мой кореш тянул срок в свое время по малолетке.

Мы прошли лабиринтами Вахрушенки, вошли в подъезд и поднялись на третий этаж. Женька постучал в стену рядом с дверью, словно отбил сигнал морзянки. Дверь отворилась, на пороге стояла знакомая мне до слез продавщица знаменитых печеных пирожков в Елисеевском магазине.

– Здравствуй, тетя Оля, – сказал Женька, – я с кентом пришел.

– Заходите, а кента я твоего прекрасно знаю. Он у меня каждое утро пирожки покупает.

До этого я видел «малину» в фильме «Путевка в жизнь». Грязная комната, стол, заставленный бутылками и закуской, пьяные воры. В квартире тети Оли было уютно и чисто.

– Кореш мой с допроса, – пояснил Женька, – весь день не жравший.

– Идите на кухню, я вам яичницу с колбасой сделаю. Мы сидели на кухне, ели извозчичью колбасу и пили марочный портвейн «Южнобережный». В других комнатах были какие-то люди, играл проигрыватель, на кухню доносился голос Вадима Козина.

– А там кто? – спросил я Женьку.

– Серьезные люди.

Мы продолжали есть колбасу и пить портвейн. С каждым стаканом на душе становилось легче и спокойнее. На кухню вошел старый блатной авторитет дядя Миша Ключарев, по кличке Мишка Ключ.

Он сел с нами, налил вина и спросил меня:

– Тебя, мне Женька говорил, чекисты прессуют?

– Есть немножко, но я пока в отказе.

– А им до фени, в отказе ты или в сознанке. Они коту пришьют волчьи уши и докажут, что он лесной хищник. А идти на зону по сто шестнадцатой пополам, парень, дело стремное. Если хочешь, я тебя с хорошими людьми сведу. Пойдешь с ними на скок, а если, не дай бог, мусора заметут, на зону двинешь как солидный человек с хорошей статьей. Ты парень сильный, не дурак, вполне можешь в авторитеты выйти.

Перспектива была, конечно, заманчивая. Хоть здесь передо мной открывалась широкая дорога к высокому положению в определенном обществе. Но я, несмотря на радужное будущее, ушел от ответа на это столь лестное предложение.

Мы так и не договорили – на кухне появились две центровые красавицы – Рита и Нина. Одна – яркая блондинка, а вторая – брюнетка. Я их прекрасно знал. Они все время гуляли в ресторане «Аврора» с цеховиками. И, как я потом понял, наводили братву на их квартиры.

Брюнетка Нина плотно села в 1952 году, а Рита в 1955-м вышла замуж за знаменитого адмирала, стала бывать на приемах в Кремле и превратилась в весьма модную и роскошную номенклатурную жену.

Больше мне не пришлось бывать на «малине» тети Оли. Мой кент Женька спалился и поехал на зону в Карелию, да и моя жизнь резко изменилась.

Потом, через десять лет, мне несколько раз приходилось выезжать с опергруппой на самые разные блатхаты. От обставленной антикварной мебелью квартиры в центре до вонючих полуподвалов на Таганке.

И я убедился в одном: те, кому надо, знают все московские «малины», но не трогают их, потому что именно там можно проводить самые интересные оперативные мероприятия.

Так повелось с тех былинных времен, когда на Руси начал работать уголовный сыск.

10 сентября 1916 года, когда на улице уже смеркалось, в Московской сыскной полиции раздался звонок. Телефонировали из магазина «Ювелирная торговля Митрофанова», что на Цветном бульваре в девятнадцатом номере. Надзиратель сыскной полиции, работавший в участке, в который входил Цветной бульвар, сообщил, что магазин ограблен.

Дело было непростое, поэтому начальник сыскной полиции Маршалк послал туда лучшего криминалиста, своего помощника (по нынешнему – зама) коллежского советника Андреева, полицейского фотографа и дактилоскописта.

Когда Андреев приехал в магазин, то увидел несметное число полицейских чинов, звенящих шпорами и мешавших друг другу. Он попросил лишних удалиться и начал вести дознание.

В кабинете сидел одуревший от горя и ужаса хозяин ювелирной торговли Герасим Андреевич Митрофанов, дверь в соседнюю комнату, где стояли сейфы, была распахнута, а массивные железные ящики пусты.

Из сбивчивого рассказа перепуганного хозяина Андреев уяснил, что пару часов назад в магазин вошли два офицера лейб-гвардии Литовского полка. Один носил погоны поручика и имел адъютантский аксельбант. Второй – капитан.

Офицеры осмотрели витрины, потом попросили приказчика позвать хозяина. Когда Митрофанов вышел в торговый зал, офицеры вежливо представились и сказали, что у них есть к владельцу магазина весьма деликатное дело.

Митрофанов пригласил господ военных в свой кабинет.

О лейб-гвардии Литовском полке недавно писали в газетах, его солдаты и офицеры проявили подлинное мужество в боях с германцами. У пришедшего капитана на рукаве шинели были нашиты две полоски за ранения.

В кабинете офицеры сообщили, что в Москве они по казенной надобности и завтра отбывают на позиции. Но перед их отъездом офицеры полка собрали вполне приличную сумму и поручили купить в Москве золотой портсигар и сделать на нем из алмазов монограмму с инициалами командира и цифрой «пятьдесят».

Митрофанов заверил господ военных, что они обратились по адресу. Портсигар он подберет, а его мастер быстро сработает монограмму, и обойдется это не слишком дорого – ведь чего не сделаешь для храбрых защитников Отечества.

Митрофанов взял ключи, открыл комнату, где находились сейфы, а когда открыл бронированную дверцу, один из храбрых защитников Отечества приставил к его голове револьвер и приказал открыть все сейфы.

Не торопясь офицеры сгребли содержимое бронированных шкафов в саквояж, Митрофанова привязали к креслу и заткнули рот платком. Уходя, «гвардейцы» забрали из стола наличность в сумме десять тысяч рублей, сняли с пальца мычавшего хозяина перстень с бриллиантом и из жилетного кармана извлекли золотые часы с репетиром.

Андреев поручил надзирателю опросить приказчиков, а сам попытался разговорить перепуганного Митрофанова. Тот, охая и чуть не плача, рассказал, что поручик был в пенсне, у обоих офицеров усы и бороды.

Но главное, вспомнил хозяин, у капитана был ярко выраженный польский акцент.

Это уже было кое-что.

Дело в том, что, когда немцы вытесняли русскую армию из Царства Польского, в Москву прибыло огромное количество польских беженцев. И конечно, варшавское, лодзинское, гродненское ворье тоже прибыло в бывшую российскую столицу.

Но вместе со своими соотечественниками в Москву переехала канцелярия варшавского генерал-губернатора во главе с директором, камергером высочайшего двора действительным статским советником Николаем Николаевичем Граве. В его подчинении находилась и тамошняя сыскная полиция, командовал которой старинный приятель Андреева Людвиг Антонович Курантовский.

Следующим утром Андреев поехал в Спиридоньевский, где в доме 12 располагались варшавские коллеги. Курантовский внимательно выслушал Андреева и сказал, что есть у него клиент со сходным почерком. Некто Анджей Цеховский, который, по данным его конторы, объявился в Москве. Из Варшавы он бежал, так как на нем висело два заочных приговора. Австрия разыскивала его за нападение на почтовую контору на окраине Вены, Германия – за налет на ювелирный в Гамбурге.

Андреев показал фотографию Цеховского Митрофанову, но тот не опознал своего обидчика.

Тогда Андреев заехал к своему приятелю-художнику и попросил сделать портрет с этой фотографии, но только изобразить человека в военной форме с усами и бородой. Когда портрет привезли к ювелиру, он радостно закричал, что это тот самый негодяй.

Андреев понимал, что Москва для Цеховского – пока город чужой. У него нет устойчивых связей в преступном мире города, а стало быть, укрыться ему трудно.

От Курантовского он узнал, что налетчик любит красивую жизнь, азартные карточные игры и женщин. Следовательно, Цеховский должен отсиживаться на «малинах».

Но на Хитровку в трактир «Каторга» он не пойдет, в притонах на Сретенке, где гуляют карманники, ему тоже нечего делать, значит, он будет искать место, соответствующее его вкусу.

Безусловно, Андреев сориентировал свою агентуру. Особо просил помнить про часы, наигрывающие первый такт вальса «На сопках Маньчжурии».

Через два дня ему позвонил его агент, хозяин бильярдной в переулке у Чистых прудов. Они встретились, и тот поведал сыщику, что вчера у него катал шары профессиональный карточный игрок Спиридонов по кличке Перебор. Он хвастался именно такими часами.

На квартиру Спиридонова Андреев отправился, прихватив двух крепких сыщиков из летучего отряда. Дверь им открыла горничная и сказала, что хозяин отдыхает.

Андреев прошел в спальню. Хозяин мирно спал. На стуле рядом с кроватью лежали массивные золотые часы. Андреев взял их, нажал на кнопку, и они заиграли знаменитый вальс.

Спиридонов вскочил. Протер глаза и узнал Андреева. Что и говорить, знаменитый московский сыщик был заметной фигурой в московском уголовном мире.

– Твои часы? – спросил Андреев. Спиридонов молчал. Андреев сел на кровать, открыл заднюю крышку.

– Ты думал, братец, что здесь две крышки, а их три. Андреев аккуратно ногтем подцепил еще одну крышку и вслух прочитал надпись:

– «Е.М. Митрофанову в день рождения от Купеческого клуба». Так что будем делать, Спиридонов? Возьмешь на себя налет на магазин Митрофанова?

– Побойтесь Бога, ваше высокоблагородие, я же игрок, такими делами не занимаюсь.

– А часики на улице нашел?

– Да никогда. В польский банчок выиграл.

– Что, у клиента денег не было?

– Как не быть, были. Только я их у него тоже выиграл.

– Сколько?

– Пять тысяч.

– А где играли?

– У Бегов…

– У Кондрата?

– Точно.

– Клиент наш или залетный?

– Залетный, из Варшавы, кажется.

– О чем разговор был? Спиридонов задумался.

– Да ни о чем. Он спрашивал, есть ли в Москве шикарное место, где можно время провести. Ну я послал его на одну «малину»… – Спиридонов запнулся.

– Начал, так говори все до конца, а то у меня в передней два молодца сидят.

– Так закладывать не хочу. К Баронессе его послал. Это была необыкновенная удача. Баронесса, бывшая выпускница Московского института благородных девиц Елена Кузьмина, по окончании курса попала в Петербург в дом барона Будгрофа в качестве гувернантки. Сначала все шло как обычно, а потом она исчезла вместе с украшениями и деньгами. Отловили ее только в Одессе, уже на сходнях парохода, отплывающего в Афины.

Ее сослали в каторжные работы, а после окончания срока она объявилась в Москве. Неведомо на какие деньги приобрела роскошную квартиру в Потаповском переулке и завела дом свиданий. Там-то ее и завербовал Андреев. С той поры «малина» эта стала подлинным садком, куда попадали крупные рыбы: медвежатники, кассиры, сбежавшие с казенными деньгами, крупные налетчики, знаменитые шулера и фальшивомонетчики.

Андреев поехал к Баронессе, показал ей фото Цеховского и проинструктировал, что надо делать. За домом Баронессы поставили следить самых опытных филеров.

Два дня длилось нервное ожидание. Правда, сыскная полиция времени зря не теряла. Эти два дня стали черными для содержателей московских притонов.

Андреев лично поехал на самую крупную московскую «малину» – трактир «Каторга» на Хитровке и поговорил с хозяином. Разговор получился душевный. Мещанин Кулаков, как значилось в паспорте хозяина знаменитого на весь жиганский мир России трактира, оказался человеком понятливым. Вытирая кровь с разбитых губ и носа – а Андреев был человеком весьма сильным, – он заверил господина коллежского советника, что даст указание своим людишкам искать залетного по всем ювелирам-скупщикам, а то от полячишек и армяшек честному вору деваться некуда.

Цеховский пришел на третий день. К дому подкатил мотор на дутых шинах, из него вылез роскошно одетый господин и вошел в подъезд дома. Он назвал условный пароль, проник в квартиру и сразу оценил это замечательное место: пол в прихожей, покрытый пушистым ковром, бронзовые бра на стене, картина с обнаженной натурой. Шикарная была «малина», больше похожая на дом свиданий.

Очаровательная, правда, уже немолодая хозяйка поинтересовалась, от кого пришел дорогой гость, и, узнав, что от Перебора, пригласила в гостиную.

Вечер удался, были и музыка, и очаровательные дамы. Цеховский гулял, как хотел, и рассчитался с хозяйкой тремя бриллиантами из сейфа Митрофанова.

Он ничего не жалел, тем более что прелестная хозяйка обещала свести его с солидными ювелирами, которые могут купить практически все.

Когда наступило время, Цеховский поинтересовался, сколько будет стоить провести в этой квартире ночь с дамой. Но хозяйка достаточно твердо ответила, что у нее дом приличный и он, дорогой гость, может поехать к даме домой.

Цеховский с одной из красавиц сел на лихача и поехал к ней. На козлах пролетки вместо кучера сидел филер сыскной полиции.

Уже в своей квартире дама предложила Цеховскому вина. Тот выпил бокал и немедленно уснул.

Проснулся он только в камере в Гнездниковском.

Историю шикарной московской «малины» и ограбления «Ювелирной торговли Митрофанова» я узнал из рапорта Андреева московскому градоначальнику генералу Климовичу. Документы, связанные с работой московского сыска, чудом сохранились в архиве.

В 1917 году, после ликующего февраля, когда Временное правительство объявило полную свободу, озверевшая толпа начала громить в Гнездниковском переулке помещение Московского охранного отделения и сыскную полицию.

Многие из тех, кто поджигал помещение политического сыска, старались уничтожить документы своих особых отношений с этим ведомством. Кстати, похожая попытка была и у нас после ельцинского переворота, который я назвал про себя «колбасной революцией». Кое-кто из наших «демократов» тоже пытался прорваться в здание КГБ на Лубянке, но этого не произошло.

А вот в 1917 году заинтересованным людям удалось разгромить охранку и сыскное.

Правда, к разочарованию жиганов, никаких сведений о секретной агентуре они не нашли. Предусмотрительный Андреев спрятал в надежном месте секретный архив, который позже передал начальнику уголовной секции МЧК знаменитому Федору Мартынову. Секретные сотрудники Московской сыскной полиции очень помогли чекистам справиться с валом уголовной преступности.

«Малина» в Потаповском переулке начала функционировать под надзором службы Мартынова. Именно на этой «малине» был захвачен Борис Граве, руководитель банды «попрыгунчиков». При содействии Баронессы ликвидировали группу расхитителей спирта и взяли знаменитого фальшивомонетчика Колыханова.

Как долго существовала в центре Москвы знаменитая «малина», сказать не могу.

Единственное, что я знаю, в 1930-х годах квартира эта стала коммуналкой, а несколько лет назад ее расселил и приобрел некий банкир.

Лет пять назад мы с друзьями сильно загуляли. Естественно, приехали в самый гостеприимный для нас ресторан Дома кино, а когда нужно было уходить, человек, примкнувший к нашей компании, потащил нас в ночной клуб.

Мы попали в круговорот некоей ночной московской тусовки. Знакомые по экрану телевизора лица политиков и людей шоу-бизнеса, чудовищно громкая музыка, слой дыма под потолком.

Осмотревшись, я почему-то вспомнил разные «малины», куда выезжал с опергруппами угрозыска. Трудно сказать, что именно, но было что-то общее у этого клуба с блатхатами, на которых приходилось мне бывать.

«Дипломатический багаж»

Вода в Яузе была похожа на общепитовский кофе, и плавали в ней сморщенные листья. Внезапно солнце протиснулось сквозь облака, и сразу же река, дома, деревья сделались нереально нарядными, как на старых немецких открытках.

– Вот и это кафе, – сказал мой спутник, начальник отдела службы экономической контрразведки Москов ского УФСБ.

Кафе напоминало брошенную дачу: сложенные, исхлестанные дождем полосатые зонтики, белые кресла и столы, сваленные в кучу, плотно зашторенные окна деревянного павильона…

– Здесь и накололи организаторов контрабандного марш рута. В этом кафе собирались реставраторы, антикварные жучки, торговцы иконами, уголовники, грабившие церкви и коллекционеров. Мы воткнули технику и прикрыли кафе наружкой. …Когда-то, в 70-м, я искал следы поддельного Фаберже; известный московский фарцовщик Коля Новиков, человек со странной кличкой Попал-попал, привез меня такой же мокрой осенью в парк Сокольники, в кафе «Ландыш», куда с ноября по май сбегались подпольные торговцы антиквариатом, «черные» коллекционеры, реставраторы, жуликоватые молодые люди, «бомбившие» старушек по деревням Северной России, а главное, подпольные эксперты – энциклопедисты черного антикварного рынка. Народ все больше рисковый и осторожный, живший по принципу «будет день – будет тыща».

С одним из них, по имени Борис Натанович, Коля Новиков и сводил меня в этой огромной стекляшке.

Но это было больше тридцати лет назад. А теперь наследники «черных» антикваров из «Ландыша» переехали в малозаметное кафе на берегу Яузы. И время другое, и страна другая, и деньги вместо «бабок» называют «баксами», а рисковый народ продолжает свою легкую и азартную жизнь.

История же, которую я хочу рассказать, началась не здесь, на берегу мутной Яузы, и даже не на Измайловском черном рынке, а в Берлине. …В Берлине ему повезло. До этого Вальтер Науманн держал бакалейную лавку рядом с вокзалом в Нюрнберге, был совладельцем гостиницы «Этап» в Кобленце. Антиквариатом он занялся случайно. Умер дядька, которого Науманн практически не знал, и оставил ему в наследство небольшой магазинчик в Берлине.

Дела шли не очень хорошо, пока в Германию не хлынула волна переселенцев из России. Появились клиенты, которые поставляли иконы, живопись, серебро. Дело оказалось прибыльным. Особенно хорошо шли старые иконы и картины русских мастеров. Науманн ездил в Москву, искал партнеров и контакты.

Он даже нанял к себе консультантом русского специалиста. Тот приходил два раза в неделю в магазин, давал экспертные оценки картин, икон, изделий из серебра и золота. Эксперт был необходим. Контрабандный канал из Москвы был налажен, и теперь Науманн ежемесячно получал около ста икон хорошей работы. …В ноябре 2004 года служба экономической контрразведки УФСБ по Москве и области получила агентурное сообщение из Берлина о том, что в магазин Вальтера Науманна ежемесячно поступают крупные партии контрабандных икон из Москвы. Контрразведчики знали, что из страны «по-черному» вывозят иконы, картины, серебро. Постоянно перекрывали каналы контрабанды, арестовывали людей, сбывающих за «бугор» антиквариат. Но дело было настолько прибыльным, что им на смену появлялись новые «бойцы», а следовательно, новые каналы сбыта.

И чем лучше работали ФСБ и МУР, тем более изощренными становились методы контрабандного вывоза. …Науманн позвонил эксперту:

– Я очень прошу вас приехать ко мне завтра утром.

– Что-нибудь случилось?

– Случилось. Завтра поступит большая партия икон из России, и я должен сразу же рассчитаться с поставщиками.

– Когда я должен приехать?

– Хорошо бы к девяти часам. Этот день я вам оплачу особо.

При магазине Науманна был небольшой зал. Раз в год хозяин устраивал там аукционную продажу вещей, залежавшихся в магазине.

Эксперт вошел в зал. Солнце сквозь застекленную стену наполнило помещение, и казалось, что расставленные по периметру иконы светятся золотистым светом. Он сразу определил две доски XVIII века. С прекрасным живописным сюжетом, наверняка вологодской работы.

Десятка два икон XIX века, неплохой манеры и качества, остальные были написаны в начале XX века. Но и среди них находились интересные экземпляры. Все иконы были прекрасно отреставрированы.

– Ну что скажете? – спросил Науманн.

– Прекрасная партия.

– А более конкретно? Только времени у нас мало. Эксперт достал блокнот и пошел мимо строя икон, внимательно осматривая их и помечая в блокноте. Вся работа заняла не более получаса, потому что Науманн все время торопил его.

– Ну вот, – эксперт заглянул в свои записи, – времени было мало, и я могу дать только приблизительную оценку.

Он говорил, а Науманн сверял его оценки с листками, полученными по факсу.

– Прекрасно, – сказал он, когда эксперт закончил. – За исключением мелочей все совпадает. Пройдите в торговый зал и подождите меня.

Эксперт вышел в торговый зал, подошел к витрине, где лежало несколько итальянских эмалевых медальонов с видами Венеции. Они словно светились изнутри, посылая через стекло витрины голубоватый свет.

Дверь распахнулась, и в магазин вошли двое. Эксперт мельком посмотрел на них и сразу же определил любезных сердцу соотечественников. Уж больно дорого и пестро они были одеты.

– Боря! – окликнул одного из них Науманн. Среднего роста худой парень подошел к хозяину, и они о чем-то зашептались.

Через два дня служба экономической контрразведки получила донесение с приметами двоих русских, посетивших магазин Науманна, и описанием полученных немцем икон.

– Что мы знали? – рассказывает мне начальник от дела по борьбе с контрабандой. – У нас были приметы двоих русских и имя одного из них. Знали, что большинство контрабандных икон – северной школы. Ну и конечно, знали о каком-то странном факсе. Вот с этого нам и пришлось начинать.

Дальше пошла обычная сыскная рутина. Оперативники тщательно отрабатывали Измайловский вернисаж – знаменитый подпольный рынок икон. Подводили агентуру к реставраторам. Проверяли работу в антикварных магазинах. Изучали окружение убитых контрабандистов – Когана и Грека. Получали данные, обрабатывали их. Как всегда, в процессе оперативно-разыскных мероприятий всплывали другие, не менее интересные дела и начиналась разработка новых фигурантов.

Шли дни, и таинственный Борис, худощавый блондин среднего роста, глаза темные, одетый в светло-синий двубортный костюм от Армани, и его подельник – высокий и лысый – в поле зрения не попадали.

Отрабатывалась почти нереальная линия связи по факсу.

Прошел месяц, но никаких результатов не было.

Зато появилось одно интересное донесение. Якобы в Москву из Вологды приходит фура, груженная иконами. Вместе с коллегами из Вологды начали прокачивать эту версию, тем более что берлинский источник сообщал, что приходят иконы в основном северного письма.

С транзитом из Вологды дело оказалось перспективным, выяснили отправителя, номер машины, личность водителя и сопровождающего.

Машина из Вологды выехала затемно, чтобы к утру добраться до Москвы. На границе областей ее принимала наружка, доводила до конца зоны ответственности управления и передавала коллегам. В начале седьмого утра фургон приняла московская группа наружного наблюдения.

А дальше все происходящее было похоже на кошмарный сон.

Фургон приезжал, как говорят оперативники, «в адрес», водитель и сопровождающий упаковывали иконы в брезент и волокли их в квартиру. Так они ездили по городу, развозя иконы, словно утреннее молоко.

Их задержали в Армянском переулке.

Подошли двое оперативников и обыграли фразу из известного фильма:

– Ребята, вы местные?

– Нет, – мрачно ответили транзитники.

– Ну а мы из милиции.

Допросы начали прямо в отделении. Вологодские сначала пошли в несознанку, но, посмотрев фотографии, сделанные наружкой, быстро разговорились.

По нынешним временам, прихватить их было в общем-то не за что. И шофер и «экспедитор» денег не получали, а только развозили иконы по адресам. Поэтому решили взять их на «испуг». Узнав, что ими занимается не милиция, а офицеры контрразведки, вологодские ребята сразу же начали давать показания. Так оперативники выяснили, что человека по имени Борис со схожими приметами можно встретить в кафе на берегу Яузы.

Несколько дней оперативники и один из задержанных крутились около кафе. И наконец Борис появился.

– В тот день мы его потеряли, – рассказывает мне один из участников операции. – Как ни странно, объект оказался весьма опытным, было ясно, что он хорошо знаком с методами оперативной работы. Но у нас была его фотография, и мы уже знали, что он бывает в этом кафе два раза в неделю. Так мы вычислили Бориса и его подельника Виктора.

Как выяснилось позже, Борис пять лет был оперативником в милиции, оттуда и опыт.

Виктор оказался реставратором.

Но дело осложнялось тем, что оба объекта были предельно осторожны. Все переговоры вели только по сотовым телефонам, общались с очень узким кругом знакомых, куда практически невозможно было внедрить своего человека. …А источник из Берлина сообщал о новых партиях контрабандных икон.

И все-таки контрразведчики зацепили одну интересную связь Бориса. Итальянец по имени Пьетро. В Москве он возглавлял собственную фирму, которая, согласно документам, поставляла в Москву продукты с Апеннинского полуострова. Но обороты от сделок были копеечными, а итальянец вел в Москве беспорядочную светскую жизнь, которая требовала немалых денег.

Пьетро был менее осторожным. И оперативникам удалось установить его контакты с работниками некоторых посольств из развивающихся стран Африки.

В пятницу Пьетро встретился с Борисом и взял у него три большие сумки. Потом он на Патриарших прудах передал их атташе одной из африканских стран. Тем же вечером атташе сел на Белорусском вокзале в одиночное купе поезда Москва – Берлин.

В Смоленске, как обычно, по вагонам пошли сотрудники таможни. Вот и купе африканского дипломата. Все как обычно. Предъявлен диппаспорт. Но на этот раз таможенник поинтересовался:

– Вами задекларированы четыре места багажа. Они все принадлежат вам?

– Конечно, – спокойно ответил чернокожий дипломат. Он знал, что никто не имеет права осматривать его багаж.

– Откройте сумки, – попросил таможенник.

– Вы не имеете права. В купе вошли двое молодых людей в штатском.

– Мы из контрразведки. Мы просим вас предъявить нам ваш багаж добровольно. В противном случае мы будем вынуждены препроводить вас в здание таможни, вызвать представителя МИДа и советника вашего посольства.

– Я ожидал всего, – рассказывал один из участников задержания, – но только не этого. Парень заплакал навзрыд, как по умершей маме.

В трех огромных сумках оказалось восемьдесят семь икон.

В следующую пятницу в Смоленске был задержан сотрудник другого африканского посольства. Они рассказали все сразу. Сознались полностью. В их странах царила нищета. Зарплату они получали копеечную. Вот и приходилось им приторговывать единственным своим ценным товаром – дипломатической неприкосновенностью. За курьерские услуги они получали всего от двухсот до четырехсот долларов. Но и эти деньги считали подарком судьбы. Кстати, оба дипломата задержались в России – у их «великих» держав не было средств, чтобы оплатить их выдворение.

Но вернемся к нашим уголовникам. Конечно, их можно было брать. Но решили подождать: вдруг откроется резервный канал?

Борис и Виктор заметались. Еще бы, пропали две большие и ценные партии товара. Убытки огромные. И снова появляется Пьетро. Он договаривается с одной из греческих фирм, которых в Москве великое множество, и та соглашается вывезти иконы из России.

Все повторилось. На таможне фуру с иконами задержали. Пьетро взяли в казино «Каро», когда он собирался рискнуть за зеленым столом. Он понял все сразу и дал достаточно правдивые показания. Виктора взяли во дворе, когда он менял аккумулятор в своей машине. Бориса арестовали дома. Изъяли иконы, золотые и серебряные изделия – обычный набор при аресте «черных» антикваров.

Вот и закончилась история с «дипломатическим багажом».

Я смотрю на кафе с занавешенными окнами. Пустое и тихое. Скоро его откроют. Возможно, здесь опять начнут собираться «бойцы» подпольной антикварной торговли.

Может быть, они облюбуют другое место. И будут планировать новые маршруты в Берлин, Амстердам, Варшаву.

А пока кафе закрыто. Клиенты соберутся позже.

Бриллианты для диктатуры демократов

У меня был товарищ, веселый, никогда не унывающий радиожурналист Саша Бахметьев. Он много писал, его передачи регулярно появлялись в эфире, и образовались у него свои поклонники.

Никто и никогда не видел его грустным. Все шло хорошо. Милая жена Лена, с которой они вместе закончили иняз, неплохая квартира на улице Кирова, доставшаяся от родителей, жигуленок первой модели, приличные заработки.

Так случилось, что умерла его бабушка и оставила Саше в наследство пять золотых червонцев царской чеканки. В те развеселые времена на черном рынке одна монета стоила 200 рублей. Деньги весьма приличные.

У Саши был знакомый зубной техник, который с огромным удовольствием купил у него монеты.

А через месяц зубных дел мастера арестовали. Золотишка нашли немерено, и он сдал поставщиков, в том числе и Сашу. Тот ничего не скрывал, рассказал о бабушкином наследстве, даже завещание показал. Сумму, «нажитую преступным путем», вернул в доход государства.

За это его выпустили из Матросской Тишины погулять до суда. И самый «справедливый в мире» советский суд отгрузил ему срок – пять лет на строгом режиме. Правда, принимая во внимание первую судимость, прекрасные характеристики с места работы, возмещение ущерба и помощь следствию, срок дали без конфискации имущества и последующей ссылки.

Он вернулся домой по «двум третям», отсидев три с половиной года. Саша ни с кем не хотел встречаться из старых друзей, как мне сказали, стал озлобленным и угрюмым.

При первой возможности он продал квартиру и дачу и уехал с женой в Америку. Рассказывали, что он поселился в Сан-Франциско, нашел какую-то работу и тихо живет, как тысячи эмигрантов.

Когда я был в Америке, то пытался его разыскать, но Сан-Франциско очень большой город.

Если смотреть на Сан-Франциско со стороны залива, то можно увидеть самое высокое и элегантное здание, именуемое «Транс-Америкен Пирамид». Оно возвышается над городом, подчеркивая незыблемость финансового могущества.

На сорок первом этаже разместилась неведомо откуда появившаяся фирма «Голден АДА». Сам факт, что она сняла этаж в самом престижном здании города, придавал ей определенный вес в местных деловых кругах. Тем более что перед мэром Сан-Франциско за невесть откуда взявшихся бизнесменов хлопотал почтенный сенатор Копп, а вопросами безопасности занялся один из лучших полицейских штата – Джек Иммендорф.

Итак, руководитель «Голден АДА» Андрей Борисович Козленок въехал в свой офис на сорок первом этаже. Он уже был владельцем нескольких дорогих домов в Сан-Франциско, Лос-Анджелесе и Нью-Йорке. Он имел собственный самолет «Гольфстрим-4» и тяжелый российский вертолет фирмы «Камов», не считая «роллс-ройса» и других, не идущих в счет мелочей.

Жаль, что Андрей Борисович Козленок прежде, чем начать свою карьеру кидалы международного класса, не познакомился с известным в свое время в Москве мошенником Юрой Тарасовым по кличке Тарас.

В далеком 70-м, только что вернувшись после очередной отсидки, он, в легендарной некогда «Яме» – так именовался пивной бар на Пушкинской улице, поведал мне, почему его постоянно преследуют неудачи.

– Слушай, – говорил он хриплым, сорванным чифирем голосом. – Ты думаешь, я глупее Ротмана, Мошки или Копченого? Нет. Просто так карты моей жизни легли. Понимаешь, судьба. Фатум.

Тарас был человеком начитанным, почти окончил техникум книжной торговли, поэтому приятно выделялся обширными познаниями среди своих беспутных коллег.

– Ты в приметы веришь? – спросил он меня.

– Практически нет.

– А зря. Есть мистические знаки, они и определяют человеческую жизнь. Я родился на Лесной и жил там до шестнадцати лет. А из окна моей квартиры была видна Бутырка. Так все шестнадцать лет ее и наблюдал. В семнадцать пошел работать. Контора помещалась на Малых Каменщиках, как раз напротив Таганки. Потом мне умные люди на киче разъяснили: если человек «крытку» из окна видит, значит, это перст судьбы. Прописаться ему в ней на всю жизнь.

Если бы Андрей Козленок посещал в былые годы «Яму» и познакомился с Юрой Тарасовым, возможно, его дела сложились бы более удачно. Но он не знал мошенника с мистическим уклоном, поэтому и послал своего поверенного Литвинова на Бермуды покупать виллу.

Поверенный нашел три «небольших» строения, правда, не очень дорогие. Каждое чуть больше миллиона долларов. Андрей Борисович прилетел на острова на собственном «гольфстриме», осмотрел их и отказался.

Ему понравился совсем другой дом. Стоимостью в одиннадцать миллионов долларов. И он стал его собственником.

Когда новый хозяин обходил дом, любуясь открывающимся видом, он не обратил внимания на старую тюрьму, органично вписавшуюся в пейзаж, – тюрьму, которую построили еще в прошлом веке для морских разбойников и контрабандистов.

Точно так же, придя в свой кабинет в «Транс-Америкен Пирамид», Козленок не поинтересовался, что это за мрачное строение на острове посреди залива.

А зря. Строением тем была знаменитая на весь мир тюрьма – Алькатрас.

Вот так через много лет подтвердились мистические изыскания бывшего крутого мошенника, а ныне пенсионера Юры Тарасова.

– Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, – любил повторять еще один из завсегдатаев «Ямы», знаменитый московский катала Боря Кулик.

Но не было ему счастья в этой быстротечной жизни. Поэтому и разобрались с ним за долги «залетные» из Питера.

А вот Андрей Борисович, видимо, знал прикуп. И вообще, ему в этой жизни здорово везло.

В 1959 году журнал «Молодой коммунист», в котором я тогда работал, разослал комсомольцам ударной молодежной стройки на Красноярской ГЭС анкету: «Что такое счастье?»

Ответы были самые разные. Ребята отвечали, что счастье в труде, любви, творчестве, смерти за Родину, в хороших заработках. Но один ответ я запомнил на всю жизнь. Привожу дословно: «Ты родился, а у тебя папа – Ворошилов».

И ответ этот был по тем временам самый точный. Для детей номенклатуры, особенно именитой, в том обществе открывались самые интересные возможности.

Конечно, у Андрея Борисовича папа был не Ворошилов, но зато мама обладала большим весом. Она руководила Горпищеторгом и могла распределять продовольственный дефицит. Именно из этой кормушки появлялась на столе нужных людей финская колбаса и возникала икра, которую в магазине видели только в день приезда туда для смычки с народом первого секретаря МГК Виктора Гришина.

Человек, распределяющий дефицит, имел в городе самые сильные связи. Андрей Козленок окончил Плехановский институт и ушел в армию. Уверен, что его матушка могла бы освободить его от призыва. Но она не сделала этого, полагая, что военная служба, кроме пользы, ничего не принесет.

Демобилизовавшись, через весьма короткое время Андрей Борисович получает диплом кандидата наук.

Я сам видел изданный тиражом семьдесят экземпляров автореферат. Тема его сразила меня наповал: «Совершенствование экономического анализа эффективности работы линейного флота в заграничном плавании». Вот такими разносторонними экономическими познаниями обладал выпускник Института советской торговли имени Плеханова. Но не мне, человеку далекому от экономической науки, судить об этом. В те годы кандидатская степень давала человеку определенный общественный вес, раскрывала перед ним возможность продвижения по службе.

Впоследствии, за бугром, на визитной карточке Козленка появится солидное слово «доктор». Но в разгромленной ястребами перестройки России ученая степень уже ничего не значила. Появилось понятие – «новый русский».

Сие почетное звание давалось и тем, кто преуспел в перекачивании бюджетных денег на собственные счета под туфтовые проекты. Новые русские внесли мощную струю в скудную и пуританскую жизнь уставшей Москвы. Закрутились рулетки, кабаки стали работать круглые сутки, началась эра презентаций.

Они устраивались почти ежедневно, на них давно не издаваемые писатели с аппетитом ели молочных поросят, налегали на бесплатное спиртное братья-артисты, приезжали себя показать новые политические лидеры и крупные госчиновники. И конечно, на них клубилось несчетное число президентов, генеральных директоров никому не известных совместных предприятий.

Тогда было модно и престижно открывать СП с американцами, финнами, греками и прочими шведами.

Посещал эти тусовки и президент совместного предприятия «Совкувейтинжиниринг» кандидат наук Андрей Козленок. Именно там он нашел возможность наладить связи с председателем Роскомдрагмета Бычковым и начальником отдела бюджета и финансов Московским.

Надо сказать, что Андрей Борисович умел расположить к себе людей.

Знакомство же с будущими подельниками Ашотом и Давидом по фамилии Шегирян произошло совершенно случайно.

К Козленку с просьбой помочь театру обратился один главный режиссер. Я не буду называть его фамилию, так как к делу о хищении этот человек не имел никакого отношения. Чтобы придать себе вес, он рассказал Козленку о своих друзьях – американских бизнесменах.

Эти люди очень заинтересовали Козленка, он решил поближе познакомиться с ними и выехал в Америку. Там и было решено создать совместное предприятие.

Козленок много и интересно рассказывал о своих связях в самых высоких кругах.

Братаны-бизнесмены слушали с интересом. Но ребята они были битые и на слово никому не верили. Поэтому через некоторое время Давид отправился с инспекционной поездкой в Москву. Там-то он и убедился в могущественных связях своего нового партнера.

Действительно, перед Козленком открывались двери самых высоких кабинетов в столице победившей демократии.

Итак, договоренность о создании «Голден АДА» была достигнута.

Срочно понадобились деньги, и Давид поехал к своей матери и взял у нее уникальные украшения. Они были реализованы за полмиллиона долларов, и эти средства стали паевым взносом братьев Шегирян.

А дальше был разработан проект, простой, как редис, и незатейливый, как грабли.

Фирма «Голден АДА» подписывала контракт с финансовыми службами правительства. Суть была в том, что правительство дает пять тонн золота, которое становится залогом для открытия кредитной линии России.

С деньгами в стране было туго, а предложение казалось весьма выгодным, поэтому по кабинетам пошла бумага, на которой собирались резолюции.

Вторая часть предложения заключалась в том, что Росдрагмет может уйти из-под чудовищного пресса алмазного монополиста «Де Бирс». Фирма «Голден АДА» должна была открыть гранильное производство по обработке алмазов и продавать камни, минуя мирового монополиста.

Ну что здесь скажешь! Оба предложения обещали принести стране немалую выгоду. Правда, я никак не могу понять, почему наши чиновники, отказывающие в законных просьбах весьма уважаемым соотечественникам, увидев фатоватого Козленка и двух его братанов-компаньонов с лицами абреков, радостно пошли им навстречу.

Наконец, все подписи на высшем уровне были собраны, и в США было отправлено золото, пять тонн. Но не шихта, не слитки, а золотые монеты, ювелирные изделия и дорогая посуда.

Российские императорские империалы, французские луидоры, английские соверены… Каждая монета в отдельности представляла нумизматическую ценность, намного превышающую ее золотой вес.

А через некоторое время «Голден АДА» получила на 88 миллионов долларов отборных бриллиантов из Гохрана. Конечно, эти ценности не легли в банковские сейфы под обеспечение кредитной линии.

Золото отправилось на фабрику «ЮПМ» в Лос-Анджелесе для переплавки, что, кстати, произвело на владельцев предприятия незабываемое впечатление. Но тем не менее слитки изготовили, и Козленок с веселыми братьями продали их в Европе, а бриллианты ушли к ювелирам Антверпена.

История простая, как любой «кидок». Только кинули в ней не наперсточники глупого лоха, а целое государство с огромным чиновничьим аппаратом на 180 миллионов «зеленых».

Правда, через полгода Минфин забил тревогу и обратился к спецслужбе с просьбой навести справки о фирме «Голден АДА». Ответ оказался самым неутешительным. Ничего хорошего о фирме с подобным названием сказать было нельзя. Братья Шегирян, проведя столь выгодную операцию, как люди битые, разбежались.

А тем временем доктор экономических наук Козленок, твердо надеясь на высокое покровительство тех, кто подписывал документы о передаче драгоценностей, летал на своем самолете в Бельгию, Голландию, Германию, Австрию, рассовывал по банкам деньги и открывал новые предприятия.

Через год в Греции, на суде, Андрей Борисович заявлял, что он стал жертвой политических разборок и если его выдадут российской прокуратуре, то непременно убьют в Москве.

Все это воспринималось с некоторым юмором. Но чем больше это дело обрастало слухами, чем больше фактов становилось известным, тем яснее было, что Козленок, со всеми его домами и самолетами, золотыми кранами и прочей понтовкой, – фигура второстепенная.

В смутные времена в каждой стране появляются такие веселые авантюристы. У нас их за годы реформ – полный набор.

В историю развитой демократии войдут Дмитрий Якубовский, Владимир Радчук, братья Мавроди, Валентина Соловьева. И имя им легион.

Однако все это второстепенные персонажи. Алчные, богатые, бессовестные, но все же – второстепенные. А те, кто стоял за ними, не сидят в тюрьмах и не прячутся в Доминиканской Республике, как Ашот Шегирян, они продолжают с экрана телевизора объяснять нам, как строить рыночные отношения и развивать демократию.

У следственной бригады, кроме поисков истины, есть еще одна немаловажная задача – выбить из цепких лап американской Фемиды все арестованное по делу имущество.

И пока старший следователь по особо важным делам Генпрокуратуры России Руслан Тамаев вместе с оперативниками ездил по миру, допрашивая фигурантов по делу, Андрей Козленок коротал время в ИЗ-48/4 «Матросская Тишина. Интересно, что теперь он видит из своего окна?

Из окна Матросской Тишины Андрей Козленок видел суровые берега Охотского моря и город Магадан? Нет. Совсем другие видения посещали его. Как ни старался мой друг следователь Руслан Тамаев, Козленок никого не сдал. По его делу допрашивали Олега Сосковца, Егора Гайдара, Бориса Федорова, Виктора Черномырдина. Все они в разное время ставили свои подписи на документах, позволивших Андрею Козленку и Евгению Бычкову нанести ущерб государству на сумму 183 019 079 долларов США.

Следствию удалось вернуть всего лишь 50 миллионов баксов. Меньше половины.

На суде даже не упоминали фамилии руководящей элиты. Да и суд был настроен крайне дружелюбно к шалостям Е. Бычкова, председателя Роскомдрагмета, Н. Московского – завотделом бюджета, финансов и денежного обращения правительства Российской Федерации, Н. Федорова, председателя акционерного общества «Звезда Урала», и, конечно, А. Козленка.

Он единственный, кто «крупно» пострадал. Его подельники в свое время получили ордена из рук самого Бориса Ельцина и по вступившему в силу закону, принятому, очевидно, для таких случаев, попали под амнистию.

Закон этот подписал все тот же хозяин земли Русской. А откуда он сам взялся? Пересек границу в пломбированном вагоне? Был освобожден взволнованными народными массами из Нерчинского острога? Нет. Он пришел к нам из Политбюро ЦК КПСС. И не так уж давно, сидя на Свердловской области, голосовал на пленуме ЦК за усиление ответственности за посягательство на соцсобственность и валютные операции.

Под твердую руку члена ЦК КПСС и попал мой дружок Саша Бахметьев.

Но пришло другое время, и надо было выручать дружков-жуликов. Так попали под амнистию банкиры Смоленский и Гусинский да еще множество разнокалиберных жуликов.

А Александр Борисович не успел ничего получить, кроме значка «ГТО», он и пострадал. Три с половиной года общего режима, с учетом предварительного заключения.

Когда-то, в 1950-х годах, вор в законе Петро сказал мне:

– Я получил трояк, потому что никого с собой не взял. В деле были солидные люди, они меня и отмазали.

Что делать, мы живем в стране, где вместо закона – понятия.

Александр Борисович Козленок украл из казны среди прочего полторы тонны царских червонцев. А мой бывший дружок Саша уехал на пять лет валить древесину в солнечный Коми за пять червонцев.

А как же бывшие государственные мужи? Они процветают и по-прежнему подписывают важные бумаги.

Мой покойный дядя говорил:

– Не имей сто рублей в ассигнациях, а имей сто дру зей в организациях.

Вот и вся история о золоте, бриллиантах и русской демократии.

Глава 2

В обстановке особой секретности

Похождения товарища сталина на западном фронте

Ленинская комната нашей роты была центром идеологического воспитания личного состава. Замполит ею очень гордился, потому что половину стены занимала репродукция картины «Сталин на фронте». На бессмертном полотне белел снег, здоровенный вождь стоял в своей всем известной шинели, заложив руку за борт солдатского одеяния.

Чуть ниже, в окопе, суетились маленькие, в сравнении с вождем, бойцы, а за спиной Сталина готовились к мощному залпу орудия. Картину эту я видел много раз в Москве, в киосках даже продавали открытки-репродукции этого полотна, автором которого был Сергей Яковлев, кстати, хороший художник.

Итак, я сидел в ленкомнате и писал письмо домой с просьбой выслать мне побольше сигарет «Прима». Внезапно вошел замполит, весьма поганый человек, капитан Анацков. Естественно, я вскочил и вытянулся.

– Вольно, – миролюбиво скомандовал капитан. – Чем занят?

– Изучаю Устав внутренней службы.

– Молодец. Заходи сюда почаще, разглядывай наглядную агитацию, это поможет тебе стать грамотным воином. Видишь картину?

Капитан показывал на творение Яковлева.

– Товарищ капитан, а на каком фронте был товарищ Сталин?

Капитан посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

– Запомни, боец, там, где было трудно, туда и ехал вождь. Он остановил немецкое наступление под Москвой, вдохновлял людей на подвиг в блокадном Ленинграде, поднимал бойцов в атаку в Сталинграде. Понял?

– Так точно, – в полном изумлении ответил я, потому что никогда не слышал о подвигах вождя.

– Ты пройдешь курс молодого бойца, станешь курсантом, потом командиром, будешь учить солдат. Вот и учи их на примере товарища Сталина, потому что где Сталин – там и победа. Ясно?

– Так точно.

– А вообще, учи устав и меньше задавай вопросов, легче служить будет.

Вот это был мудрый совет.

Я стал командиром, учил солдат защищать Родину, проводил, естественно, политзанятия. Но никогда не вешал им на уши столько лапши, как наш бывший замполит капитан Анацков.

История эта осталась в памяти как военный анекдот, которых за беспорочную службу у меня накопилось предостаточно.

В 1977 году на даче родителей моей жены в Архангельском собралась веселая компания. Конечно, шашлыки, выпивание, занятные истории. Я рассказал несколько военных баек и среди них сагу о капитане Анацкове.

И за столом немедленно возник спор: был или не был Сталин на фронте? Особенно горячо спорили кинорежиссер Витаутас Жалакявичюс и писатель Юлиан Семенов. Юлик доказывал, что Сталин, трус и негодяй, никогда не был на фронте. Жалакявичюс опровергал его.

Отец моей жены генерал Серов, который был первым председателем КГБ СССР в 1954–1958 годах, молча пил чай, словно не слыша яростной дискуссии двух мастеров культуры. Поставил чашку, встал и сказал:

– В августе 1943-го Сталин был на Западном фронте, и сопровождал его я.

Сказал и вышел, оставляя за собой последнее слово.

Генерала Серова невозможно было разговорить. Он всегда уходил от разговоров о своей работе. Это было свойственно всем работникам спецслужб старой закалки. Даже о том, что его оставляли резидентом подполья в случае захвата Москвы немцами, я узнал после смерти тестя, найдя в его весьма интересном архиве водительские права и справку об освобождении на имя Васильева.

Чаще всего он отшучивался, рассказывал какие-то веселые истории, и все. Но все же о поездке на фронт со Сталиным он поведал кучу забавных историй. По его рассказам и дневниковым записям я восстановил историю поездки И.В. Сталина на Западный фронт.

2 августа 1943 года в два часа ночи Сталин вызвал уполномоченного Ставки генерала Серова. Сонный Поскребышев попросил того подождать и пошел докладывать Верховному. Через несколько минут он вышел и сказал:

– Просит.

Серов вошел в полутемный кабинет Сталина и доложил о своем прибытии. Сталин никак не реагировал, он продолжал рассматривать карту боевых действий. Серов несколько раз бывал у Сталина во время войны и всегда заставал его в одной и той же позе – склонившись над картой. Создавалось такое впечатление, что Сталин не отходил от стола, на котором лежали графические изображения фронтов.

Выждав особую сталинскую паузу, Верховный повернулся:

– Здравствуйте, товарищ Серов, у меня есть для вас поручение, которое надлежит исполнить в обстановке особой секретности.

– Слушаю, товарищ Сталин.

– Я еду на Западный фронт, вы меня сопровождаете. Об этой поездке никто не должен знать, даже генерал Власик. Все руководство охраной и организация поездки возлагается на вас. Маршрут по фронту уточним на месте. Немедленно выезжайте в Гжатск, подготовьте мне дом для отдыха. Послезавтра встречайте наш спецпоезд. Ясно?

– Ясно. Я могу идти?

– Идите.

Серов вышел в приемную, позвонил в наркомат своему адъютанту подполковнику Тужлову и приказал взять его «тревожный» чемоданчик, автомат, гранаты, продукты и на «виллисе» срочно подъехать к храму Василия Блаженного.

Из Москвы во фронтовую зону они выехали втроем: генерал Серов, его адъютант подполковник Тужлов и водитель старшина Фомичев. Времени было в обрез, поэтому машину нещадно гнали по разбитым фронтовым дорогам.

И все-таки до Гжатска добрались к середине дня.

Еще до войны, в 1938 году, майор Серов приезжал в этот зеленый город в гости к своему товарищу, с которым они вместе учились в Военной академии имени Фрунзе. Был солнечный, но не жаркий июнь. Они гуляли по тенистым улицам, покупали у вокзала мороженое в вафельных кружочках, на которых по желанию покупателя выдавливалось имя. Вечером ходили в городской парк. Слушали концерт. Артисты выступали в зеленой раковине эстрады. Потом шли на танцы. Два майора Красной армии в щеголеватых гимнастерках, жены в цветастых платьях.

На них смотрели с почтением. Еще бы, старшие командиры РККА. Тогда народ любил свою армию.

И от тайги до Британских морей

Красная армия всех сильней.

* * *

Прошло всего пять лет. Больше нет радостного зеленого Гжатска. Руины домов. Заваленные обломками улицы, искореженные деревья. Конечно, никакого парка и никакого мороженого и даже вокзала.

Подходящий домик для ночлега Сталина нашли. Все приготовили, и Серов поехал к вокзалу, вернее, к тому, что от него осталось.

Вызвал начальника.

– Вы знаете, что сегодня должен подойти спецпоезд из Москвы?

– Ничего не знаю.

– На путях много снарядов?

– Очень.

– Собирайте всех, кого можете, я сейчас с воинской частью свяжусь, будем убирать.

– Товарищ генерал, – улыбнулся начальник, – здесь работы на год.

Серов вышел на пути и понял, что начальник прав, работы хватало. Но все же он вызвал солдат из ближайшей воинской части и полтора километра путей от снарядов очистили.

Вот, наконец, прибыл спецпоезд, и Серов понял, что он зря приказал убирать снаряды. Вместе со Сталиным из блиндированного вагона спустился Берия в кепке, надвинутой на глаза. Всемогущий зампред Совета народных комиссаров не любил Серова.

В Наркомате госбезопасности, который возглавлял тбилисский чекист Всеволод Меркулов, руководящие должности занимали выходцы с Кавказа: братья Кобуловы, Цанава, Коронадзе, Гоглидзе.

Сталин очень любил сталкивать людей. Поэтому он перевел Серова из Наркомата внутренних дел, где тот командовал милицией, в госбезопасность. Это необычайно обозлило грузинскую «бригаду», так как русский генерал стал первым замом наркома.

После того как Серов доложил Сталину, Берия сказал зло:

– Не мог перрон построить, я чуть ногу не сломал.

– Не успел, – ответил Серов.

– А ты, Лаврентий, ходи ногами больше, тогда и ломать не будешь, – резко сказал Сталин.

Из вагонов выгружали бронированный восьмитонный «паккард» вождя, машину с продовольствием, связное оборудование. И вдруг появились семьдесят пять жгучих грузин в форме железнодорожников с автоматами ППШ.

– Вы кто? – спросил Серов у старшего.

– Охрана, товарищ генерал.

Серов обрадовался, вопрос безопасности Сталина решен. Семьдесят пять человек – этого вполне достаточно, чтобы плотно закрыть все подходы к дому, в котором остановился Сталин.

Вместе с начальством приехал хороший человек генерал Ефимов, он исполнял должность начпрода при Сталине. Как только Верховный вошел в дом, Ефимов начал колдовать у печки, сложенной во дворе.

Сталину дом понравился, и он прилег, закрывшись в комнате. Серов вышел во двор, Ефимов подмигнул ему, улыбнулся:

– Как запах, Иван Александрович?

– Хорош.

– А какой вкус будет!

Внезапно появился Сталин.

– Чем заняты?

– Готовим обед, товарищ Сталин, – доложил Ефимов.

Сталин подошел к печке, снял крышку котла.

– Я похлебку есть не буду. – Любой суп Сталин называл похлебкой. – Накормите людей, а я чаю выпью.

Внезапно он увидел в кустах охранника, потом второго.

– А это еще что, товарищ Серов?

– Охрана, товарищ Сталин.

– Ты где, товарищ Серов, этих дураков нашел?

– Они с вами приехали. Из домика вышел Берия.

– Лаврентий, это твои люди?

– Я считал, что так будет лучше.

– Немедленно отправь в Москву.

– Но…

– Никаких но, я сказал, немедленно. Серов крайне удивился, почему Сталин отказался от охраны, тем более что людей у него не было. Остался только он сам, его адъютант Тужлов, генерал Ефимов, два шофера, Фомичев и Смирнов, и водитель Сталина полковник Хрусталев. Правда, сотрудники местного РОНКВД весьма профессионально замаскировались, и Сталин их не заметил.

Вернулся Берия, отправивший охрану, и, проходя мимо Серова, пробурчал:

– Я тебе это припомню.

Серов еще со времен обороны Москвы в 1941 году обратил внимание, что «грозный, карающий меч революции» был трусоват, поэтому и пригнал с собой роту охраны.

Сталин вызвал Серова и сказал:

– Я только что говорил с Соколовским, командующим Западным фронтом. Вам необходимо немедленно вы ехать в штаб Западного фронта, штаб фронта ушел вперед, и мы расположимся в его домиках.

Штаб Западного фронта находился в районе Юхнова, найти в лесу три домика было нелегко.

– Товарищ Сталин, – предложил Серов, – я выеду немедленно, а вы через два часа.

– Почему так долго?

– Мне нужно время, чтобы устроить все как следует.

– Езжайте.

Серов вышел, чувствуя, что Верховный явно недоволен.

И опять гонка на «виллисе». Машина была загружена продуктами, с собой прихватили генерала Ефимова и повара. Гнали на пределе. Вели машину по очереди, водители Фомичев и Серов. Наконец, через сорок минут добрались до домиков в лесу. Штаб фронта ушел, и хозяйственники, естественно, вывезли все.

Девушки-связистки набили матрас и подушку свежим сеном, кровать неведомо где разыскал Фомичев. Серов вызвал генерала Любого, начальника охраны тыла Западного фронта, и приказал выделить погранзаставу для охраны.

Вроде все было готово. Домик, как могли, обставили, в соседнем – организовали кухню, нашли родничок с очень вкусной водой.

Только закончили, как из леса показался «паккард». Машина Сталина добралась благополучно, а грузовика с вещами и продуктами не было.

После того как Серов разместил Сталина и Берию, он приказал генералу Любому выделить ему лучших разыскников.

Через некоторое время на старой полуторке приехали четыре офицера. Серов позвал водителя Сталина полковника Хрусталева:

– Где вы потеряли вторую машину?

– Она словно исчезла, вот в этой точке, – показал на карте Хрусталев.

– Вам ясно? – спросил Серов разыскников.

– Так точно, товарищ генерал.

– Тогда берите радиосвязь и докладывайте мне.

Полуторка с пограничниками исчезла в лесу.

Серов вернулся к домику и увидел, как подкатили машины. Приехали командующий фронтом генерал Соколовский, генерал-полковник авиации Голованов и член Военного совета фронта Булганин.

Серов отозвал Булганина в сторонку.

– Николай Александрович, у тебя продукты есть?

– Только что из Москвы привезли. А что случилось, Иван Александрович?

– Наша машина с продуктами заблудилась. Товарища Сталина кормить нечем.

Булганин засмеялся:

– Не расстраивайся. Сейчас пошлю адъютанта, через час получишь.

– Спасибо тебе. А в домик уже бежал генерал Ефимов, волок бутылки марочного коньяка, «Цинандали» и «Хванчкару» для Самого. За ним повар тащил вазы с фруктами.

Запищала рация. Старший разыскник доложил, что обнаружили следы машины, уходящие в лес, и отрабатывают их. Серов спросил, не нужна ли помощь.

– Пока нет.

Через два часа из дома вышли поддатые и веселые генералы.

– Иван, – сказал Булганин, – Верховный похвалил нас, коньячком побаловал.

Они радостно сели в машины и укатили. На крыльце возник Берия.

– Тебя к Верховному. Серов еще не успел доложить, как Сталин спросил:

– ВЧ работает?

– Так точно, товарищ Сталин.

– А если нет?

– Такого не может быть.

– Тогда соедини меня с Маленковым.

– Слушаюсь.

Серов назвал номер, и через несколько минут Маленков ответил.

– Здравствуйте, Иванов[1] говорит… Откуда звоню, узнаете потом. Мне доложило командование Западным фронтом, что генерал-полковник Голованов прекрасно обеспечил бомбежку переднего края, тем самым помог нашим наступающим частям. Завтра опубликуйте Указ Президиума Верховного Совета о присвоении ему звания маршала авиации. У меня все.

Сталин раскурил трубку, помолчал и сказал:

– Соедините с Головановым… Товарищ Голованов, я слышал, что вам присвоено звание маршала авиации, завтра читайте в газетах. Не надо меня благодарить. Спасибо скажите нашему правительству. У меня все.

Потом Сталин подошел к окну и задымил трубкой. Серов вышел на крыльцо, его ждал Тужлов.

– Иван Александрович, – начал он, – лежу я с автоматом вон в тех кустиках. Слышу шаги. Оборачиваюсь – Сталин. Он подошел и спросил: «Ты адъютант Серова?» – «Так точно». – «Охраняешь?» – «Так точно». – «Ну, охраняй». И ушел.

Тужлов не успел договорить, как на пороге появился Сталин.

– Товарищ Серов, а у нас сегодня похлебка будет?

– Через полчаса, товарищ Сталин.

И тут Серов понял, что Сталин ему не поверил, тем более что Берия настучал о пропавшей машине.

Люди из ближайшего окружения Сталина рассказывали Серову о чудовищной подозрительности Сталина, гипертрофированной мнительности Верховного, даже в мелочах.

Серов впервые так близко общался со Сталиным и никак не мог выработать линию поведения.

– Так вы, товарищ Серов, утверждаете, что обед будет через полчаса. А где его готовят?

– В соседнем доме, товарищ Сталин.

– Проводите.

Серов отвел Верховного в соседний домик, где генерал Ефимов раскинул кухню. Когда они вошли, то почувствовали запах жареной баранины, на печи закипала похлебка.

Сталин все внимательно осмотрел и бросил, уходя:

– Не соврал. Вождь ушел, а Серов долго не мог успокоиться, так его поразила эта мелочная подозрительность.

После обеда Верховный подобрел. Он вызвал Серова, долго рассматривал его и сказал:

– Я располагаю агентурными данными, товарищ Серов, что вы не спите третьи сутки.

– Это дезинформация, товарищ Сталин.

– Только не надо обманывать. Немедленно спать, а как отдохнете, немедленно ко мне.

Серов, водители, его адъютант и генерал Ефимов действительно спали урывками, потому что лежали с автоматами вокруг дома. А два бериевских адъютанта охраняли только своего шефа.

Как сказал генерал Ефимов, Сталин боялся незнакомых людей, опасаясь покушений.

Спал генерал ровно два часа. Проснулся, умылся и пошел к Сталину. Серов постучал, получил разрешение, вошел в комнату. Сталин все так же склонялся над картой. Выдержав паузу, сказал:

– Товарищ Серов, завтра мы должны быть на Калининском фронте у Еременко. Остановимся в районе Ржева. Мы утром выдвинемся туда на поезде, вы летите на само лете и приготовите все к нашему приезду. Вот здесь, – Сталин показал точку на карте, – будете нас встречать.

Серов вышел и немедленно позвонил начальнику охраны тыла Западного фронта генералу Зубареву, чтобы он с пограничниками встретил его на аэродроме.

На аэродроме генерал Зубарев доложил:

– Иван Александрович, около Ржева есть маленькая де ревня Хорошево. Всего дворов двадцать. Ее война обошла.

Они приехали в Хорошево, и Серов крайне удивился: все дома были целы, даже огороды распаханы, словно обитаемый остров в жестоком военном море. Прошлись по деревне и увидели чистенький, какой-то радостный домик. Зашли. Внутри побелка легко разрисована.

– Хозяйка, – сказал Серов, – в вашем доме генерал жить будет, так что вы его на три дня освободите.

– Ну что за жизнь! При немцах полковник жил, теперь генерал, когда от вас отдых будет?

– Скоро, хозяйка, – засмеялся Серов, – очень скоро.

– А генерал-то твой меня не обокрадет? Немецкий полковник даже глиняные горшки спер.

Серов и Зубарев расхохотались.

– Не сопрет он, хозяйка, твои горшки, – успокоил Зубарев.

Немедленно в доме навели порядок, протянули связь, во дворе соорудили летнюю кухню. Серов поехал на станцию, которая и была той точкой на карте, обозначенной Сталиным. Никакой станции не было. Стояла будка, и рядом с ней курил человек в железнодорожной фуражке и с футляром флажков на поясе.

– Сейчас покажется поезд, нужно его остановить.

– А как? – удивился железнодорожник.

– Флажками, сигналом.

– Да не умею я, сторожу здесь третий день, а до этого пастухом был.

– Давай флажки.

В Академии имени Фрунзе очень подробно читали лекции по военно-железнодорожному делу.

Появился поезд. Серов взял красный флажок и начал круговое движение. Поезд остановился. Первым вылез Берия. Не здороваясь, злобно выдавил:

– Зря ты в стрелочники не пошел.

Сталину дом понравился. Он умылся и сразу же соединился по ВЧ с командующим Калининским фронтом генералом Еременко. Минут десять Сталин орал на Еременко, что его фронт толчется на месте и не дает возможности другим фронтам развивать наступление. Окно было приоткрыто, и Серов впервые услышал, как Сталин матерится.

Поговорив, Верховный крикнул в окно:

– Серов!

– Я, товарищ Сталин.

– Это что за пограничник стоит у машины?

– Генерал Зубарев, товарищ Сталин, начальник охраны тыла фронта.

– Очень хорошо. Пусть привезет мне Еременко.

– Вызовет, товарищ Сталин?

– Нет, привезет. Часа через полтора появились машины Еременко и Зубарева. Командующий фронтом увидел Серова и Берию и сильно побледнел. Серов подошел к нему, успокоил, сказал, что товарищ Сталин ждет.

Говорили Сталин и Еременко часа два. Уже стемнело, когда они вышли на улицу. Серов подошел к ним и доложил, что только что получено сообщение о взятии Орла и Белгорода. Настроение у Сталина сразу улучшилось, и он даже пригласил Еременко отметить это событие.

Ночью к Серову приехал капитан, старший разыскной группы, отрабатывающей пропажу машины. Он доложил, что машину и убитого водителя нашли, продукты пропали, на след нападавших вышли. Серов поблагодарил и приказал найти налетчиков.

Утром его вызвал Сталин. После разговора с Еременко он был явно не в духе.

– Я уезжаю. А вы рассчитайтесь с хозяйкой. Дайте ей рублей сто.

Сталин плохо знал цены 1943 года. На сто рублей можно было купить полбуханки хлеба или пачку папирос «Пушка».

– Товарищ Сталин, зачем ей деньги, – сказал Серов, – может, мы ей продукты оставим?

– Очень правильно. Так и поступим. Серов проводил Сталина до поезда, а когда вернулся в деревню, увидел расстроенного Зубарева.

– Ты чего?

– Иван Александрович, неужели марочный коньяк и вино хозяйке отдашь?

– Ладно, бутылки можешь забрать себе. Позвали хозяйку.

– Спасибо от меня и вашего постояльца, он вам все продукты оставляет.

Хозяйка вошла в кладовку. В ней лежали ящики консервов, шоколада, поленица сухой колбасы.

– Это все мне?

– Тебе, тебе, – засмеялся Серов.

– А кто ж это был у меня на хате?

– Товарищ Сталин.

Хозяйка ахнула и грохнулась на пол. Пришлось вызывать военфельдшера.

Когда все успокоилось, к Серову подошел Ефимов.

– А ты, Ефимов, как здесь? Почему со всеми не уехал?

– Не сумел, Иван Александрович. Зубарев баньку обещал. Ты как? Если согласен, тогда пошли, Александрыч, кости попарим.

Банька была совсем рядом, за забором. Из нее валил пар. Серов вошел в горячую влажную баню и заснул, впервые спокойно за эти дни.

Последний год

Сталин (1952)

У меня украли сапоги. Вечером 31 декабря, приводя все имущество в порядок, я вычистил и надраил их до зеркального блеска.

Но в комнате немедленно запахло, как в казарме. Гуталин в те годы был продуктом весьма пахучим, и я выставил их за дверь, в наш коммунальный коридор.

Утром, когда мы с моей барышней вернулись с новогоднего «разгуляя», который имел место быть в Болшеве, на недостроенной даче, то я сразу увидел, что сапоги исчезли.

Я знал, кто их реквизировал, но качать права не пошел, так как это было бесполезно. Я уже однажды нокаутировал этого клиента, но тяга к ханке была сильнее его. Запивал мой сосед Сашка два раза в год. На месяц уезжал в «черный город», а в остальное время был вполне пристойным человеком.

Но мне в то утро было не до сапог, кстати сшитых на заказ в литерном военном ателье.

– Мы что, сапоги искать приехали? – спросила моя барышня Марина.

Вопрос был своевременный. Мы не спали всю ночь. За час до Нового года начали провожать 1951 год, а когда по радио часы пробили полночь, поздравили друг друга с Новым годом.

Компания собралась веселая. Студенты из ГИТИСа, иняза и две пары из МИМО (так в те годы именовался Государственный институт международных отношений).

После первого тоста ребята и девочки из ГИТИСа приготовились показать нам новогодний институтский капустник. Только начали пробовать старое пианино и настраивать гитары, как за столом поднялся лощеный студент из международного и, поправив очки, произнес тост.

Он предложил нам выпить за здоровье великого вождя, любимого товарища Сталина. В комнате воцарилась гробовая тишина, и мы выпили наши рюмки. И сразу же ушел новогодний накал, словно кто-то с темной террасы погрозил нам пальцем.

Но мы были молоды, а капустник был действительно веселый, мой дружок Лешка Шмаков замечательно пародировал великих артистов. К середине ночи, когда отсмеялись над капустником, потанцевали, прилично выпили, у нескольких ребят сформировалось мнение, что очкастого надо отлупить.

Сказано – сделано. Несчастного очкарика поволокли на террасу. Мне не понравилось, что четверо бьют одного, и я решил вмешаться и отбить будущего дипломата. Потом он уедет работать за «бугор», вернется на хорошее место в МИД, потом уйдет в ЦК КПСС и станет референтом генсека. И везде, где ему представится случай, он будет гадить мне и по мелочам, и крупно.

Первая электричка уходила в пять с минутами, и на ней мы с Мариной добрались до Москвы.

Проснулись мы днем, в начале четвертого, – и начали приводить себя в порядок. Нам предстоял визит к подруге Марины – Жанне.

Ровно в пять мы были в гостеприимном доме. Обедали, пили с ее отцом, он – водку, я – сухое, завтра тренировки, слушали Глена Миллера…

Зазвонил телефон. Отец Жанны взял трубку, и лицо его изменилось, глаза стали колючими.

– Сейчас он придет, – сказал он, кладя трубку.

– Господи! – всплеснула руками мама. А красивое лицо Жанны стало злым и неприятным. Через некоторое время в прихожей раздался звонок, зазвучал почтительно гостеприимный голос хозяина.

И в комнату вошел серый человек. У него было серое лицо, галстук, костюм. Он вручил Жанне огромный букет белых роз и громадную коробку шоколадного набора, на крышке которого был золотом выдавлен Кремль.

– Здравствуйте! – Он оценивающе поглядел на меня и протянул руку. Рукопожатие было вялым и слабым.

Короче, через десять минут мы с Мариной поняли, кто на этом празднике жизни лишний, и начали откланиваться.

В прихожей мать Жанны, прощаясь с нами, все приговаривала:

– Господи… Господи… Какое несчастье…

– Кто это? – спросил я.

– Поскребышев, – чуть не зарыдала мама, – увидел Жанночку в санатории этим летом и начал ухаживать.

– Да пошлите вы его, – посоветовал я.

– А ты знаешь, кто он?

– Серый человек.

– Глупый, он – секретарь самого Сталина.

Значительно позже я узнаю о нем достаточно много. О том, что он был тенью Сталина, перед ним заискивали министры и секретари ЦК, но я почему-то по сей день помню его вялую слабенькую руку.

Мы выскочили на лестницу. Там стояли двое в одинаковых шапках из черного каракуля и тяжелых пальто. Они посмотрели на нас и отвернулись.

Мы поехали в «Коктейль-холл», там было полно знакомых, веселившихся от души. За наш столик присел на несколько минут самый модный человек в Москве, замечательный мужик, знаменитый драматург Петр Львович Тур. Он был значительно старше меня, но у нас сложились очень добрые отношения.

Я поведал ему о том, кого я встретил полтора часа назад.

– Знаете, дружище, у вас, как я знаю, своих неприятностей хватает, поэтому больше о встрече с Поскребышевым никому не рассказывайте. Очень вам советую.

Потом я проводил Марину. Жила она в переулке рядом с Патриаршими прудами. Я возвращался домой по пустым улицам, ветер раскачивал фонари, и свет от них плясал в витринах магазинчиков. Тогда в городе было много булочных, молочных магазинов, гастрономов. В любом переулке можно было купить все необходимое.

В каждой витрине стоял портрет любимого вождя в форме генералиссимуса, декорированный елочными ветками. Свет фонарей плясал в стеклах, и казалось, что Сталин улыбается хитровато и добро.

Я в ту самую ночь еще не знал, что наступил последний год правления великого вождя. Два месяца 1953-го я не считаю.

И через четырнадцать месяцев моя жизнь круто переменится. Но я не знал этого и пока еще свято верил человеку на портрете.

Новый 1952 год начался странно. Уже в январе по городу пополз странный слушок о неизбежности новой войны. О политике в те годы старались не говорить, опасались, что собеседник стукнет куда следует и ночью в квартиру придут незваные гости с ордером на обыск и арест.

Эту новость обсуждали все. Война закончилась всего семь лет назад, но почему-то многие забыли начисто цену нашей Победы. Я не имею в виду цифры потерь и огромные жертвы среди мирного населения. Об этом тогда не знали. Но почему-то люди забыли о нужде и лишениях военного быта.

Большинство говорило, что Иосиф Сталин – великий полководец, а наша армия сильна, как никогда, и стоит она в Европе, поэтому за два перехода мы дойдем до Лондона, а атомные бомбы у нас также имеются.

Через полтора года я начал свою армейскую эпопею и могу со всей уверенностью сказать, что армия наша действительно была необычайно боеспособной. Но тогда я этого еще не знал, а к разговорам о грядущей войне относился совершенно спокойно. Война так война.

Много позже, став журналистом и работая с документами того периода, я точно понял, что слухи о войне были инспирированы МГБ, через свою агентуру они проводили некий социологический опрос.

Недаром на XIX съезде партии два доблестных маршала Булганин и Берия говорили о неизбежности третьей мировой войны. Мне думается, что, если бы мудрого вождя не хватил удар в марте, он мог бы развязать мировую бойню.

Но меня тогда, как, впрочем, и сейчас, не интересовала текущая политика. Да и что я мог о ней знать, читая газету «Советский спорт» и выписывая два журнала – «Огонек» и «Новый мир».

Меня, как и многих ребят из нашей компании, интересовала веселая и странная московская жизнь.

В Столешниковом переулке было изумительное кафе «Красный мак». Великолепная кухня, изысканный интерьер делали его местом весьма престижным и посещаемым определенной публикой.

Днем в кафе собирались люди, имеющие отношение к ювелирке. Мастера-художники, способные сделать любые украшения, ничем не хуже своих знаменитых коллег из фирмы «Фаберже», «черные» ювелиры, работающие с камнями и золотом с криминальной биографией, и тайные торгаши драгоценностями.

В двух шагах находилась знаменитая скупка ювелирки, и хотя она была на Петровке, ее все равно именовали скупкой в Столешниковом.

Вокруг нее толкалась куча перекупщиков. Самыми знаменитыми были два брата по кличке Морда и Морденок и здоровенный фиксатый мужик, имени которого никто не знал, и все его звали Булюль. Этот контингент никогда не посещал «Красный мак», их точкой встреч был ресторан «Урал» в самом конце Столешникова.

Единственным вольным охотником за ювелиркой, допущенным в чопорный мир солидных жуликов, был Юрка Тарасов по кличке Тарас. Он всегда был сногсшибательно элегантен, весьма образован.

Юрка одевался только в иностранные вещи, что могли позволить себе лишь люди, ездившие в загранкомандировки или работающие там. А таких было очень немного.

Мне удалось узнать, откуда Тарас достает фирменный прикид. Все оказалось просто: в его доме три квартиры занимали русские труженики американского посольства. Они по дешевке скупали у поджигателей войны пальто и плащи, костюмы, пиджаки, галстуки и перепродавали их через Тараса. Именно за эти возможности солидные люди из «Красного мака» держали Тараса как ровню: хорошо одеваться хотелось всем.

Юра Тарасов и рассказывал мне о постоянных посетителях. Особенно меня интересовал респектабельный господин Лаврецкий Герасим Августович. Он везде появлялся с красавицей женой по имени Лена. Это была весьма шикарная пара для Москвы тех странных времен.

Чету Лаврецких можно было встретить в самых злачных московских местах. Они всегда были богато и со вкусом одеты, а при виде Лениных украшений у московских дам сводило скулы от зависти.

Никто не знал, кто этот таинственный человек Лаврецкий. С каких денег он живет, так говорили в те годы московские деловые, было понятно – балуется камешками.

Тогда не существовало такого понятия, как нынче, – неработающий москвич. Тогда все проживающие в столице обязаны были работать и ежегодно сдавать в домоуправление справку с места, в котором он трудится. Иначе – поездка за сто первый километр с обязательным привлечением к труду.

Но гражданину Лаврецкому это не грозило, ежегодно он отдавал в домоуправление справку, что является художником-трафаретчиком фабрики облпромкооперации в городе Кунцеве. Тогда этот жилой массив гордо именовался городом районного подчинения.

Но об этом я узнал позже, когда Лаврецкого и его жену убили.

* * *

Молочница Варвара Ефимовна Евдокимова каждое утро разносила по дачам молоко, домашний творог и сливки.

Она знала всех, и ее знали все. На даче Лаврецких она оставляла на крылечке ежедневно литр молока, банку сливок и творог.

Деньги лежали в почтовом ящике на двери.

И в тот день, поставив продукты на крыльцо, полезла в ящик, но денег там не было. Она решила постучать. Но только прикоснулась к двери, как та открылась. Евдокимова опасливо вошла в дом и позвала хозяев. Молчание.

Тогда она заглянула в одну из комнат. Там царил чудовищный беспорядок. На полу валялись распоротые диванные подушки, книги; мебель была отодвинута, из шкафа выброшены все вещи.

Евдокимова прошла через вторую комнату, где была разворочена даже облицовка камина, поднялась на второй этаж и увидела хозяина дачи.

Лаврецкий был привязан к стулу, а руки большими гвоздями прибиты к столу.

Евдокимова многого насмотрелась за войну, поэтому не потеряла присутствия духа и поспешила на соседнюю дачу – к знаменитому летчику Михаилу Водопьянову, у которого стоял городской телефон.

Заместитель начальника уголовного розыска Московской области подполковник Скорин приехал на место убийства, чуть позже там уже работали его ребята и местные опера. Он прошелся по комнатам, спустился в подвал, на полу валялись разбитые бутылки вина и пахло землей и виноградом.

За полками зиял выпотрошенный сейф. Значит, хозяина пытали именно из-за этого железного ящика.

Налет и убийство были делом достаточно частым в работе угрозыска. Но с пытками, особенно такими зверскими, Скорин сталкивался только во время войны, когда милиция вслед за армией приходила в освобожденные города.

Оставив экспертов работать на месте преступления, Скорин вместе с опергруппой поехал в Москву по адресу убитого. После долгих звонков оперативники открыли замок и нашли в квартире труп молодой женщины, жены Лаврецкого. Эксперт определил, что, возможно, она была зверски изнасилована, потом ее пытали, после убили.

Криков Елены Лаврецкой никто не слышал, преступники заткнули ей рот кляпом и завязали куском, оторванным от портьеры.

В ванной комнате нашли вскрытый замаскированный сейф.

На полу в коридоре на ковровой дорожке обнаружили бриллиант в два с половиной карата. Видимо, налетчики потеряли его, когда складывали ценности в мешок.

Опрос соседей ничего не дал. Только на следующий день один из жильцов дома вспомнил, что видел, как со двора в арку входили трое хорошо одетых людей среднего возраста. Один в светлом костюме, двое других в темных. В руках у них были маленькие чемоданчики.

Оперативник, опросивший кассиршу на платформе Купавна, выяснил, что в Москву на вечернюю электричку брали билеты трое мужчин, один из них был в светлом костюме.

Убийство и ограбление семьи Лаврецких совершилось совсем некстати. Все силы уголовного розыска были брошены на разработку банды, грабившей магазины и сберкассы. Позже ее назовут бандой Митина. Тогда же появилась банда Комара, гастрольная группа Довганя, вооруженная кодла Матвеева.

Вообще, 1952 год был кровавым. Послевоенные банды удалось разгромить, а с ворами угрозыск справлялся достаточно удачно.

Министр госбезопасности Игнатьев вызвал к себе руководителей милиции. Необходимо пояснить, что арестованный как враг народа бывший шеф МГБ генерал-полковник Абакумов вывел милицию из подчинения МВД и перевел в МГБ. Поэтому всемогущий министр Семен Игнатьев и собрал на совещание милицейское начальство.

Игнатьев никогда не занимался оперативной работой, даже в армии не служил. Он был крепким партруководителем, привыкшим стучать кулаком на секретарей райкомов и материть председателей колхозов.

С милицейскими комиссарами он разговаривал как с колхозными бригадирами. Для начала он обложил матом людей в серебряных погонах, а потом пообещал, что если не разберутся с бандитами, то поставит их со свистками на перекрестках.

Указания министра с чудовищными угрозами покатились вниз, вплоть до самого замордованного опера, работавшего «на земле». Правда, их не очень испугала перспектива расстаться с милицейской службой.

Скорин после беседы с комиссаром милиции Овчинниковым, который не любил материться и говорил предельно вежливо, но так, что у подчиненных тряслись руки, вышел весьма печальный. Никаких зацепок по тройке бандитов пока не было.

Самые опытные агенты только разводили руками.

Ночью Скорина разбудил телефонный звонок. Звонил Дерковский из МУРа, работавший по убийству Елены Лаврецкой.

– Немедленно приезжай на Сретенку.

Убита была семья скупщика краденого Глухова по кличке Глухарь. Хозяина квартиры пытали и приколотили его руки к столу гвоздями.

– Работали наши клиенты, – сказал Дерковский, – но это не урки.

Блатники, даже арестованные, могли сдать подельника, но скупщика краденого – никогда.

Глухарь в московской блатной иерархии был человеком заметным и уважаемым. Он всегда выручал воров деньгами под будущее дело и никогда не брал процентов. Мог бескорыстно помочь вернувшимся из лагеря. Он слыл зажиточным, потому что имел дело с камнями и драгметаллами.

На следующий день в Сандуновских банях Скорин встретился с вором в законе Митрошей. После парилки пили пиво в кабинке с плотными шторами.

– Игорь Дмитриевич, я тебя уважаю, но мокрушников этих мы сами найдем и по нашим законам накажем. Они у Глухаря много чего взяли, там на сохранении лежали вещи авторитетных людей.

– Пока ты их искать будешь, они опять намокрушничают, на шестерых деревянный бушлат одели. Ты умишком-то раскинь.

– За Глухаря мы все равно должны получить.

– На зоне или в крытке получите за него за всю масть.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Я тебе верю, ты честный опер. Если что узнаю, тут же сообщу.

Но помощь Митроши не понадобилась. В письменном столе Лаврецкого при обыске нашли блокнот с номерами облигаций золотого займа. Вполне естественно, что эти номера были разосланы во все сберкассы Москвы и области.

И вот в угрозыск позвонили из сберкассы в Химках. Пришел человек с облигациями, номера которых совпадали с ориентировкой.

Человека взяли. Он оказался прорабом-строителем.

Задержанный рассказал, что продал мотоцикл трем хорошим ребятам и те предложили ему вместо денег облигации золотого займа.

Разницы не было. Эти облигации в сберкассах принимали один к одному. Он их тратить до тиража не хотел, а тут подвернулась трофейная легковушка ДКВ, он решил ее купить и пошел в сберкассу.

По дороге прораб вспомнил, что покупатели говорили о Долгопрудном.

Три дня милицейская облава каталась по Долгопрудному. Проверяли все гаражи, сараи, голубятни. Мотоцикла не было.

На четвертый день на самом краю поселка наконец нашли искомое. Хозяин, бойкий старичок, пояснил, что к нему обратились очень вежливые люди, попросили присмотреть за мотоциклом и хорошо заплатили за беспокойство.

Решено было оставить засаду.

За мотоциклом явились через два дня. Человек вошел во двор, поднял брезент, начал осматривать мотоцикл.

Хозяин дома и оперативники из окна наблюдали за ним.

– Это совсем другой человек.

Парень опустил брезент и позвал хозяина.

Тот вышел на крыльцо.

Гость сообщил, что привез деньги и должен отогнать мотоцикл своему соседу, хозяину мотоцикла. Тот занемог, поэтому и попросил его помочь.

Опера выяснили, что сосед – Григорий Цыганков по кличке Гришка Рома. Клиента этого отлично знали в угрозыске. В 1949 году Цыганков освободился, срок сократили по амнистии ко Дню Победы, и залег на дно.

Мотоцикл доставили Грише. И взяли его под плотное наблюдение.

Теперь-то Скорин понял, кто мог загонять гвозди в руки жертв. Гришка Рома славился необыкновенной жестокостью даже среди налетчиков, поэтому с ним вместе никто не хотел работать.

Через два дня наружка засекла, как Гришка вошел в будку телефона-автомата. Удалось засечь номер: Е2-17-18. Оказалось, что телефон установлен в коммунальной квартире и проживает там только один человек, вызывающий подозрение: уволенный в прошлом году за рукоприкладство лейтенант Сергей Славич.

Телефон поставили на прослушку и выяснили, что Славич, Рома и некто третий, по имени Вилен, должны встретиться в двенадцать часов в кафетерии «Форель» на улице Горького.

Было в Москве чудное место. Я никогда в жизни не ел и вряд ли уже попробую таких вкусных рыбных пирожков, которые пекли в «Форели»… А как там делали фаршированную рыбу и самое дешевое блюдо – запеченных крабов!

Именно в этом замечательном месте и встретились бандиты.

Народу в кафетерии было немного. За мраморными высокими столиками стояло несколько человек. Когда бандиты выпили по первой, к столу подошли Скорин и Дерковский.

– Красиво отдыхаешь, Гриша, – усмехнулся Сергей Дерковский.

Рома оглянулся: от столиков к ним приближались оперативники.

– Не дергайся, Гриша, – сказал Скорин, – все пере крыто. Чуть что – положим прямо здесь. В Таганку тебе пора, там тебя Митрошины кенты ждут, за Глухаря предъяву сделать.

Овчинников, выслушав доклад Дерковского и Скорина, поздравил их и премировал окладом. Как-никак уложились к съезду партии, который должен был начаться через три дня.

Меня съезд совершенно не волновал, газет я не читал, а по радио слушал только две передачи: «Театр у микрофона» и «Песни советских композиторов». Политикой я тогда, как, впрочем, и сейчас, не интересовался. В те времена – потому что верил нашему великому вождю, а сейчас, после ельцинской криминальной революции, не верю ни единому слову наших политиков.

Я не знал, что серого человека с вялым рукопожатием больше бояться не надо. 1952 год стал временем сговора Берии и Маленкова. Сталин был настолько плох, что даже не мог сделать основной доклад на съезде.

Над Ворошиловым и Молотовым сгустились тучи «царского гнева». Проживи Сталин на месяц дольше – и два пламенных революционера сгинули бы во внутренней тюрьме МГБ.

Маленков и Берия сделали невозможное: убрали две сталинские тени – личного секретаря Поскребышева и начальника личной охраны вождя генерала Власика.

Теперь на их пути к власти стоял лишь один человек – сам Сталин. И только они знали, насколько серьезно он болен.

А страна жила своей обычной жизнью. Люди работали, выполняли очередной пятилетний план, ходили в гости и в театры, только по-прежнему боялись ночных звонков. Именно в 1952 году с московского Бродвея исчез человек, который гулял там каждый вечер. Был он высок, элегантен и весьма импозантен. Он шел, раскланиваясь с примелькавшимися столичными фланерами. И люди, с которыми он здоровался, вздрагивали от страха.

Это был министр госбезопасности Виктор Абакумов. Все знали о его преданности Сталину, поэтому Берия и Маленков сделали так, что его арестовали, а министром стал партработник Игнатьев.

Я приведу отрывок из его письма Маленкову и Берии:

«Со мной проделали что-то невероятное. Первые восемь дней держали в почти темной холодной камере. Далее в течение месяца допросы организовывали таким образом, что я спал всего лишь час-полтора в сутки, и кормили отвратительно. На всех допросах стоит сплошной мат, издевательство, оскорбления, насмешки и прочие зверские выходки. Бросали меня со стула на пол… Ночью 16 марта меня схватили и привели в так называемый карцер, а на деле, как потом оказалось, это была холодильная камера с трубопроводной установкой, без окон, совершенно пустая, размером два метра. В этом страшилище, без воздуха, без питания (давали кусок хлеба и две кружки воды в день), я провел восемь суток. Установка включилась, холод все время усиливался. Я много раз… впадал в беспамятство. Такого зверства я никогда не видел и о наличии в Лефортове таких холодильников не знал – был обманут… Этот каменный мешок может дать смерть, увечье и страшный недуг. 23 марта это чуть не кончилось смертью – меня чудом отходили и положили в санчасть, впрыснув сердечные препараты и положив под ноги пузыри с горячей водой».

Вот ведь удивительное дело! Не знал министр, как допрашивают арестованных его подчиненные. А может, забыл, как сам выбивал показания, работая старшим опером секретно-политического отдела НКВД?

Последний год сталинской эпохи. В Москве разгул бандитизма, жесткие допросы в Лефортовской тюрьме, невероятная гонка вооружений и ожидание новой войны.

И через много лет я часто вспоминал ушедший 1952 год. И не по тем событиям, что происходили в Москве, – бандитизм, интриги в Кремле.

В моей личной судьбе тоже произошло неприятное событие. Но тогда я этого не знал. В новогоднюю ночь на холодной террасе дачи в Болшеве я заступился за очкастого студента-международника, забыв, что слабые никогда не прощают тем, кто им помог. Послушал бы свою девушку, не полез защищать – избежал бы многих неприятностей в своей пестрой и не самой легкой жизни.

Хрущев (1964)

Вторая половина октября была теплой и яркой. Особенно это было заметно за городом. Я жил тогда в большой деревянной даче в поселке Салтыковка. Хозяева уехали проводить политику партии и правительства в далекие африканские джунгли, а меня ребята-сослуживцы пристроили туда жильцом и одновременно сторожем и истопником.

Каждое утро перед работой я топил печки-голландки, то же самое делал, вернувшись после трудового дня.

В моем распоряжении была огромная, относительно теплая застекленная терраса. Кроме того, мне оставили телевизор «Ленинград», старую радиолу и приемник «Телефункен» с огромным количеством пластинок Апрелевского завода грамзаписи и рижской фирмы «Беллакорд».

Можно было проехать три остановки на автобусе, но я шел пешком. Я шел сквозь осенний лес, и настроение мое улучшалось с каждым шагом. По дороге на службу я решил заглянуть в кафе «Водопад», тем более что закрывалось это замечательное место 1 ноября.

А кафе было действительно замечательное. Пристроилось оно на краю оврага, внизу с шумом падала вода из родничка.

Здесь можно было выпить пива и портвейна, который продавался в пятилитровых банках, и, конечно, водки, выдаваемой буфетчиком добрым знакомым. Фирменным блюдом была яичница с колбасой и цыплята, жаренные на вертеле, которых привозили с Кучинской птицефабрики. Любили мы с товарищами по работе зайти сюда и огорчить организм белым хлебным вином.

Еще не доходя до «Водопада», я почувствовал божественный запах жареного мяса. В кафе за столиками – пивными бочками – сидели мой добрый товарищ шофер-дальнобойщик Костя Журавлев и четверо работяг с машиностроительного завода.

На мангале буфетчик жарил натуральные шпикачки, а стол у моих знакомцев был завален вяленой рыбой, солеными огурцами и крупно нарезанной колбасой.

– Давай, давай к нам! – весело заголосили они. Я сел, один из работяг достал две поллитровки и лихо разлил по граненым стаканам.

– Ну, давай с праздничком.

– С каким? – удивился я.

– Как с каким? – загалдели мои собутыльники. – Никиту-кукурузника скинули. Давай.

Мы дали. Закусили степенно.

– А за что вы его так не любите? – спросил я.

– Ты, парень, не из наших, не из рабочего класса, ты статейки раньше писал, теперь порядок наводишь, а мы – работяги.

Он протянул над столом сильные мозолистые руки.

– Я этими руками себе уважение завоевал и семью кормлю. А что этот пидор сделал? Цены поднял. На молоко, мясо.

– На водку, – трагически вмешался Костя Журавлев.

– И то верно. Деньги настоящие поменял на фантики, раньше сотня была купюрой, а с десяткой нынче один раз в магазин зайти. А когда работяги пошли свои права качать, он их из пулемета…

– Вот мы об этом говорим и ничего не боимся. Это нам Хрущев дал, а при Сталине…

– А что при Сталине? – оборвал меня собеседник. – Он рабочих не трогал, он наш класс уважал.

Спорить с ним было бесполезно, и мы выпили.

Возможно, в этот же яркий осенний день в сторону Усова бежала маленькая «шкода» салатного цвета. Молодая женщина, управлявшая машиной, прекрасно разбиралась в географии подмосковного номенклатурного заповедника. Она остановила машину у самой главной дачи нашей страны.

А дальше начались заморочки. Офицеры КГБ, которые раньше охраняли человека, живущего на даче, теперь караулили его, поэтому получили строгий приказ никого не пускать к нему.

Но к вахте подошла подруга, которая сама и пригласила посетительницу. Машину оставили у ворот и пошли по длинной дороге. Вошли в дом. В огромной столовой за таким же огромным столом сидел старый лысый человек и горько плакал. Еще несколько дней назад он руководил огромной страной и был Верховным главнокомандующим одной из самых боеспособных армий мира. Всего несколько дней назад…

А сегодня сквозь слезы он говорил, что шел по ленинскому пути, а соратники его предали…

Маленький эпизод отставки…

Он плакал от горя – его лишили власти и от обиды, жестокой и неожиданной, нанесенной людьми, которых он не очень-то и уважал.

«Если бы выставить в музее плачущего большевика…» – написал в свое время Владимир Маяковский.

Через десять лет эта молодая женщина стала моей женой и рассказала эту печальную историю.

Хрущев искренне и свято верил, что идет по пути, начертанному Лениным, как говорили ему всего лишь полгода назад соратники в день его юбилея – семидесятилетия.

Я хорошо помню этот знаменательный апрель. Портретов Хрущева не было, пожалуй, лишь на дверях общественных туалетов, а так они висели везде, напоминая забытые сталинские времена, которые так осудил юбиляр.

Все было. И очередная Золотая Звезда, и торжественные собрания, и организованное ликование в колхозах и на заводах… В колхозах тем торжественным апрелем мне побывать не удалось, а на заводах я был. Видел мрачных рабочих, слушавших потоки славословий, льющихся с трибун.

Они не простили юбиляру понижения расценок и повышения цен на мясо и молоко. В этот день можно было вспомнить и вырубленные яблони в деревнях, и сданных на мясо коров – после введения налогов на каждое дерево, каждую корову. На Востоке даже ишаков выгнали из родных дворов, и они слонялись по улицам селений.

Рабочие молчали, только группы скандирования, организованные из парткомсомольского актива, выкрикивали бодрые лозунги.

А на экранах телевизоров и в знаменитом документальном фильме «Наш дорогой Никита Сергеевич» соратники крепко обнимали юбиляра, сравнивая его с самим основоположником.

Они говорили, а заговор против «нашего» Никиты Сергеевича набирал обороты. Во главе его формально стоял Брежнев, а на самом деле политическую кашу варили комсомольцы, прорвавшиеся к власти во главе с Александром Шелепиным и Владимиром Семичастным. Два председателя КГБ, один бывший, а другой действующий, были огромной политической силой. Тем более что Шелепин, уйдя из спецслужбы, стал фактически вторым человеком в партии, ему подчинялись все органы партийного и государственного контроля.

Однажды показывали по телевидению очередной фильм о трудной судьбе Никиты Хрущева. Авторы постоянно педалировали мысль, что вся история со знаменитой выставкой в Манеже была спровоцирована врагами руководителя партии, чтобы поссорить этого смиренного самаритянина с интеллигенцией.

Полноте! С кем его хотели поссорить? С десятком художников и писателей? Никита Хрущев в мелочах был не из тех людей, которому можно было внушить чужое мнение. Ему действительно не понравились выставленные картины, и его мнение поддерживал президент Академии художеств Серов. А что касается молодых писателей, он их не читал и не собирался этого делать. Просто они, как любили говорить в те годы, не «разоружились перед партией».

Для руководителя КПСС подлинной интеллигенцией был зал, полный творцов социалистического реализма.

Мне в свое время пришлось увидеть этих людей вблизи и услышать их пламенные выступления. По заданию редакции я поехал в Театр киноактера, где собрались жаждущие крови Бориса Пастернака авторы трескучих поэм, романов о рабочем классе и трудовом крестьянстве.

Что они говорили! Мне даже не верилось, что эти люди именуют себя «инженерами человеческих душ».

И только выйдя на улицу Воровского, после завершения спектакля всенародного обсуждения, я понял, что все эти люди смертельно завидовали Борису Пастернаку.

Не они, а он получил самую престижную в мире премию за литературу – Нобелевскую и мировое признание, и именно это делало прекрасного поэта врагом творцов, объединенных Союзом писателей.

После своего юбилея Хрущев еще давал указания, которые старались по мере сил не выполнять, собирал совещания, ругал матерно соратников, а те, боясь, что не доживут на своих постах до дня переворота, восхваляли его политическую прозорливость.

Ему говорили о заговоре. Его предупреждали сын и бывший управделами ЦК КПСС Валентин Пивоваров. Но Хрущев вспоминал льстивые лица своих соратников и не мог поверить, что эта шваль способна на какие-то действия против него. Он не знал, что Брежнев и Семичастный даже серьезно обсуждали возможность его физического устранения. Проигрывали варианты: отравление, авиационная катастрофа и даже арест во время его поездки в Ленинград.

Но они сами испугались своих планов, особенно Семичастный, который был всего лишь типичным комсомольским интриганом. И они сделали ставку на дворцовый переворот.

Ранее такой переворот мог произойти на заседании президиума ЦК КПСС перед июльским пленумом. Тогда Хрущева спасли два человека: маршал Жуков и генерал Серов.

На этих людей Хрущев мог опереться в любое время, поэтому заговор развивался поэтапно: сначала отправили в отставку маршала Жукова, потом разжаловали и выслали в Приволжский военный округ генерала Серова. Хрущев остался один. Как ростовая мишень в поле.

Был еще один генерал, министр охраны общественного порядка Вадим Тикунов, но заговорщикам не надо было его убирать – Никита Сергеевич сам нажил в нем злейшего врага.

Глава государства вызвал к себе министра Тикунова. Не поздоровался, что, кстати, было в его манере, и сразу же начал орать на генерала:

– Ты кто, генерал-лейтенант?!

– Так точно, – пролепетал генерал.

– А ты знаешь, как мы таких, как ты, разжалуем? Был генерал-лейтенант – станешь подполковником.

– Чем я провинился, Никита Сергеевич?

– Да у тебя в Москве воры хозяевами города стали. Обокрали квартиру моего помощника, кандидата в члены Президиума ЦК. Срок тебе десять дней. У меня все.

Вадим Тикунов был человеком не сильно храбрым, а тут такое услышать от самого Хрущева!.. Когда Брежнев расформировал МООП и создал МВД СССР, генерала Тикунова отправили советником в Болгарию. Там, крепко выпив, он и передал в красках разговор с Хрущевым.

Тикунов приехал на Огарева и вызвал начальника МУРа полковника Волкова. Он не кричал и не ругался, а просил главного московского сыщика раскрыть кражу на Кутузовском.

Волков не стал докладывать министру, видимо не желая расстраивать его, что обнесли квартиру на Кутузовском точно так же, как еще пять квартир весьма солидных людей.

Ввиду того что кража эта была взята на столь высокий контроль, Анатолий Волков бросил на ее раскрытие лучших оперов МУРа. В 75-м отделении милиции был создан оперативный штаб, которым руководил начальник отдела МУРа опытный сыщик Сергей Бурцев. Описание вещей передали во все скупки, ломбарды, комиссионки. Опера объехали скупщиков краденого и пообещали жестокую и скорую расправу, если они не сообщат немедленно, когда урки притащат им барахло.

Агент Бурцева на катране у Даниловского рынка приметил пижонистого парня с тоненькими усиками. Хлыщ, спустив деньги и часы, поставил на кон костюм, который очень походил на один из разыскиваемых. Часы тоже были среди похищенных вещей.

Пижон, проиграв костюм, сказал, что заканчивает игру, и уехал.

– Фраернулся я, – сказал хозяин катрана, – хоть костюм этот мне почти даром достался, никакого навара я с него иметь не буду.

– А ты продай его мне, да и часики я бы взял заодно, – предложил агент.

– Бери. Только зачем тебе костюм-то, он не твоего размера.

– Сеструха мужу обнову ищет, а котел я человечку сне су, оценю и лаве тебе верну.

Выйдя с катрана, агент позвонил Бурцеву. Все совпало. Костюм точно подходил под описание украденного на Кутузовском проспекте, а часы предположительно были с другой кражи.

На следующий день один из потерпевших часы опознал, а костюм Бурцев сам понес партийному деятелю. Тот узнал свой костюм и рассказал Бурцеву, что шил его у очень хорошего мастера в Швейцарии.

Все совпало. Агенту поручили выяснить, кто был тот игрок, прокатавший костюм и часы. Его установили быстро. Витя в игроцких кругах проходил под кличкой Художник, что и соответствовало его профессии: он работал живописцем в кинотеатре «Центральный». В МУРе Витя Художник ничего отрицать не стал.

Да, костюм и часы он проиграл, потому что никогда не носит и не продает выигранные вещи. Едет на игру и ставит их, пока не проиграет.

– А где вы взяли костюм и часы? – спросил Бурцев.

– Выиграл в железку в баре «Пльзень» в Парке культуры.

– У кого?

– Я с девушкой был, а к нам компания подсела. Прикинутые. Не помню как, но они предложили мне зарядить в железку. Зарядили, и тут мне покатило. Я у них выиграл триста рублей, вот этот костюм и часы.

– А вы этих парней знаете?

– Видел в первый раз. Одного звали Леша, второго Борис. Ребята непростые, судя по разговору, папаши у них – шишки. Леша, как я понял, учится в международном.

– Послушайте, – вмешался Волков, присутствовавший при допросе, – вы же художник. Сможете их нарисовать?

– А плотная бумага и хороший карандаш найдется?

– Все сделаем для вас, дорогой товарищ Репин, – засмеялся Волков.

Через час рисунки были готовы.

На следующий день установили студента Института международных отношений по имени Алексей и его дружка Бориса.

Действительно, их отцы были весьма крупными шишками.

Но сыщикам повезло, что родители построили своим детям кооперативные квартиры.

Там при обыске и нашли похищенные вещи. Оба крутились в центре московской номенклатурной жизни, бывали в домах министров, цековских работников, генералов. Любыми путями они старались сделать слепки с ключей.

Оставался вопрос: как попасть незамеченными в номенклатурный дом? Вот тут-то появлялся третий и самый главный персонаж этой истории, некто Станислав. Отец его когда-то был крупным военным. Сын окончил училище, но из армии вылетел за пьянку и растрату. Отец устроил его в фельдсвязь, но и там Станислав не удержался.

После смерти отца он придумал, как «обносить» квартиры большого начальства. На кого вахтерши не обратят внимания? На фельдъегеря.

Дело было раскрыто за девять дней.

Счастливый Тикунов позвонил в Кремль, сказал, что задание выполнено и он готов доложить об этом Никите Сергеевичу. Министру ответили, что Хрущев улетел в отпуск. Если бы Тикунов знал, что с юга вернется не грозный Хозяин, а плачущий пенсионер, он, наверное, не стал бы торопиться.

Об эре Хрущева можно говорить разное, но есть одно, чего нельзя отобрать у него. Сам того не зная, он дал нам надежду. Как журналист я объездил многие ударные стройки. Работал на Крайнем Севере, Дальнем Востоке, на целине. Я видел, как вкалывали там молодые ребята, поверившие Никите Хрущеву.

Они твердо знали, что, проложив еще один километр рельсов, перекрыв еще одну реку, вспахав еще одно целинное поле, мы непременно придем к коммунизму, обещанному генсеком в 1980 году.

Говорят, что надежда умирает последней.

Они работали и надеялись. Они еще не знали, что надежда может умирать первой.

Леонид Брежнев (1982)

Метель летела мимо окон. Ветер раскачивал старый купейный вагон, и казалось, что он мчится сквозь темноту и снег к далекому утру. Печка-буржуйка отливала в полумраке раскаленными боками, мы пили водку, которая была особенно крепкой в эту февральскую ночь.

Перед передним тамбуром вагона лежало несколько пролетов пути, а впереди у края дороги чернел рельсоукладчик. Нашему вагону некуда было торопиться.

Уж рельсы кончились, а станции все нет…

То, что потом назовут станцией, строилось километрах в семи от нашего веселого вагона.

Я собирал материал для очерка и встретил своего старого знакомого, московского парня Эдика Шаповалова. Мы с ним познакомились в 1960 году на Абакан – Тайшете, потом я писал о нем на целине, и вот третье неожиданное свидание – на трассе Байкало-Амурской магистрали.

Мы пили водку, закусывали консервами «Частик в томате» и пели песни.

Каждая великая стройка рождала свой фольклор.

Я смотрел на ребят из бригады Эдика, на их сильные умелые руки и думал о том, сколько таких людей я встречал на стройках, буровых, рыбачьих шхунах. Мне было легко и приятно с этими веселыми парнями. Они умели работать, выпить со вкусом, лихо спеть под гитару хорошую песню.

– Понимаешь, – сказал мне Эдик, – мы занимаемся мартышкиным трудом. Делаем насыпи, кладем рельсы, а придет весна – и плавун размоет все к такой-то матери.

* * *

А Леониду Брежневу нужна была «великая стройка», которая останется в веках после него. БАМ – это было нечто сродни целине, Абакан – Тайшету и Красноярской ГЭС.

На строительство дороги уезжали специальные отряды молодых ребят, облаченных в особую защитную форму. Утро страны начиналось с бодрой песни:

Это рельсы звенят – БАМ!

И мало кто знал, что проектировщики умоляли цековских функционеров остановить строительство, которое велось практически втемную, без необходимой геологической подготовки. Но цековским молодцам надо было докладывать Самому, поэтому аргументы ученых мужей принимались только к сведению.

– Все поправим в процессе работы. Дорога должна быть построена как можно скорее.

На монетном дворе в десятках тысяч экземпляров печаталась новая медаль «За строительство Байкало-Амурской магистрали».

Стройка века. Памятник эпохе Леонида Брежнева.

А в вагончике, затерявшемся в пурге, ребята рассказывали мне, что такое строительство века на самом деле. В другой половине вагона кто-то растянул меха аккордеона и запел звучно и сильно:

Приезжай ко мне на БАМ,

я тебе на рельсах дам…

В Кремле тоже любили поразвлечься, но там проблемы строителей БАМа мало волновали. Старики веселились по-своему. На своих заседаниях они решали необыкновенно важные для страны вопросы.

ВЫПИСКА

из рабочей записи заседания Политбюро ЦК КПСС

16 февраля 1978 года

С о в. с е к р е т н о

Экз. единственный. Председательствовал тов. Брежнев Л.И.

Присутствовали т.т. Андропов Ю.В., Кириленко А.П., Косыгин А.Н., Кулаков Ф.Д., Мазуров К.Т., Пельше А.Я., Суслов М.А., Устинов Д.Ф., Демичев П.Н., Кузнецов В.В., Пономарев Б.Н., Черненко К.У., Долгих В.И., Зимянин М.Б., Рябов Я.П., Русаков К.В.

БРЕЖНЕВ. Я хотел бы посоветоваться по некоторым вопросам: о вручении ордена «Победа». Все вы проголосовали решение о награждении меня орденом «Победа». Я благодарю товарищей за эту высокую награду. Поскольку решение такое есть, и товарищи предлагают вручить его мне 22 февраля.

ВСЕ. Правильно. 22 февраля будет заседание.

БРЕЖНЕВ. Видимо, для вручения ордена «Победа», может быть, целесообразно было бы одеть военную форму.

ВСЕ. Правильно, это было бы целесообразно.

БРЕЖНЕВ. Но вместе с тем, насколько мне известно, по статуту орден «Победа» носят также и на гражданской одежде.

СУСЛОВ. В статуте нигде не сказано, что он носится на военной форме.

ЧЕРНЕНКО. Этот орден можно также носить и в гражданской одежде.

Маршалу, награжденному таким орденом, просто необходима была маленькая победоносная война.

И наши войска вошли в Афганистан.

Перепуганный посол в США Добрынин прилетел в Москву, бросился к министру иностранных дел Андрею Громыко и начал рассказывать о реакции президента США Рональда Рейгана и конгресса США на ввод наших войск в Афганистан.

– Ничего страшного, – успокоил посла министр, – они опомниться не успеют. А мы за месяц управимся и выведем солдат обратно.

Вот что значит старость. А ведь когда-то Андрей Андреевич Громыко был очень умным и думающим дипломатом.

Не получилось за месяц. Не пошла масть… Через десять лет другой мудрый политик и славный военачальник объявил, что с Чечней он справится за три дня силами одного полка ВДВ…

И опять не пошла карта.

Но давайте вернемся в те замечательные годы, которые потом высоколобые назовут стагнацией, или временем застоя, а я с удовольствием называю эпоху Леонида Брежнева временем застолья. И постараюсь чуть позже это показать.

Ну а пока в Кремле сидел престарелый маршал, получивший на юбилей все виды холодного оружия: шашку, саблю, кортик, отделанный золотом и драгоценными камнями.

Военный успех в Афганистане должен был стать еще одной после БАМа исторической вехой правления Леонида Ильича. Он начал войну, а она практически добила экономику страны. Не будь Афганистана, партия Ленина еще бы повластвовала на одной шестой части земного шара.

В то время я собирал материал для романа, в котором действие происходило в конце существования Российской империи. 1916 год был воистину роковым для России.

Утлую лодку тогдашней государственности раскачивало, как могло, окружение Григория Распутина. Банкир Дмитрий Рубинштейн, биржевик Манус, карточный шулер и торговец бриллиантами Арон Симонович, журналист и сотрудник охранки Иван Манасевич-Мануйлов, знаменитый проходимец князь Андроников и еще целая шайка голодных и алчных русских жуликов и немецких шпионов.

По-видимому, закаты великих империй имеют массу схожих примет. Если задуматься, то закат царской России очень напоминает закат Советской империи. Годы правления Леонида Брежнева стали некоей разрушительной силой для страны неразвитого социализма.

Вокруг правящей элиты появилось огромное количество жуликов и аферистов всех мастей, предсказателей судеб и лекарей-знахарей. В отличие от царской России большевики сумели заложить более основательный фундамент – почти четверть века нашу страну не могут уничтожить «потомки» распутинского окружения.

Четырех полковников вызвал к себе зампред КГБ генерал армии Цинев и поручил им весьма секретную и ответственную спецоперацию. Той же ночью четыре офицера, за спинами которых был определенный боевой опыт, полученный во время всевозможных государственных переворотов в разных странах Африки и Латинской Америки, вылетели в Кабул.

Там в обстановке повышенной секретности наша резидентура передала им двух человек – вполне благообразных господ с маленькими чемоданчиками. Их необходимо было доставить в Москву.

Когда специальный борт приземлился на подмосковной военной базе, прямо к трапу подлетели две «Волги» с антеннами на крыше. Почтенных господ усадили в машины, и «Волги» по осевой двинули в Москву.

Таинственных афганцев привезли… на ювелирную фабрику. Там им выделили мастерскую, находившуюся под постоянной охраной. Золото афганским ювелирам было дано из госзапаса, а драгоценные камни они привезли с собой.

В обстановке особой секретности началась работа над созданием ордена «Солнце Свободы». Изготавливался он в единственном экземпляре. Ни до ни после этим знаком отличия никто не будет награжден. Так афганское руководство оценило вклад маршала Брежнева в изнурительную войну в предгорьях Гиндукуша.

Какая смешная история! Весьма и весьма немолодой человек, к тому же нездоровый, напичканный транквилизаторами, радуется, как ребенок, очередной награде. Безусловно, трогательно, если бы это был отставной генерал, а не руководитель огромной страны.

На работу глава государства приезжал на два-три часа. Как говорили мне сотрудники его аппарата, он совершенно не мог работать с важными документами и немедленно расписывал их членам Политбюро.

Единственное, на что у него хватало сил, – решение кадровых вопросов. Этим он занимался лично, тасуя колоду соратников.

Самые разные люди, работавшие в соответствующих учреждениях, рассказывали, что якобы Леонид Ильич несколько раз просился в отставку по состоянию здоровья. Но члены Политбюро уговаривали его остаться, так как они еще не успели сговориться, кому быть первым лицом в государстве. 1982 год стал годом жестокой аппаратной войны. Будущий генсек ЦК КПСС Юрий Андропов безжалостно разбирался со своими конкурентами.

А больному хозяину земли Русской давали новые игрушки. Чем бы дитя ни тешилось…

Как-то вечером мне позвонил мой товарищ Саша, работавший референтом в аппарате Брежнева, и сказал:

– Я сейчас заеду к тебе и покажу нечто весьма интересное.

Он приехал, мы сели выпить по рюмке, и он достал из кармана здоровенное алое удостоверение:

– Посмотри.

Я взял в руки это кожаное чудо и увидел на обложке выдавленный золотом орден Ленина и надпись «Союз писателей СССР».

Раскрыл и увидел гознаковскую бумагу.

– Что это?

– Новый билет Союза писателей.

Удостоверение было больше всех, которые мне приходилось видеть, в нагрудный карман оно не помещалось.

– У нас же в союзе есть членский билет.

– Был. Союз журналистов вручил Лене удостоверение и значок.

Оговорюсь сразу, значок был сработан по спецзаказу из драгметаллов.

– Так вот, – продолжал мой гость, – Сам посмотрел, увидел вклеенные странички для уплаты членских взносов, они были там лет на десять вперед, и расстроился. Он точно уловил движение времени и понял, что столь ко не проживет. Завотделом культуры Шауро немедленно связался с председателем Союза писателей Георгием Марковым, и они срочно разработали новый билет. Но мер первый вручат Ильичу, ну а вам – как получится.

Через некоторое время мы все увидели на телеэкране прием Леонида Ильича в члены Союза писателей СССР. Переполненный торжеством момента председатель Союза писателей Георгий Марков вручал генсеку писательский билет за номером один. А через несколько месяцев все тот же Марков, но уже как председатель Комитета по Ленинским премиям, вручил «дорогому Леониду Ильичу» Ленинскую премию по литературе.

К тому времени генсек порадовал читателей тремя автобиографическими полотнами: «Малая Земля», «Возрождение» и «Целина».

Все эти эпохальные сочинения не только были опубликованы гигантскими тиражами, но и печатались в колыбели общественной мысли – журнале «Новый мир». За право опубликовать сочинение вождя дрались все главные редакторы толстых журналов, однако победил «Новый мир».

Кстати, в прогрессивной по тем временам «Литературной газете» «Малая Земля» печаталась отдельными вкладышами.

Когда-то, в 1950-х годах, мы все, независимо от будущей специальности, изучали мудрый труд Сталина «Марксизм и вопросы языкознания». Я никак не мог понять тогда, для чего мне, будущему командиру десантного взвода, нужен марксизм, а тем более вопросы языкознания.

Но все равно изучали.

В 1980-х вся страна изучала труды «мудрого последователя дела Ленина товарища Леонида Ильича Брежнева» на партучебе, на специальных научных конференциях.

Я в те годы руководил весьма популярным изданием – литературным приложением «Подвиг». У него был огромный тираж и чудовищная популярность у читателей.

Так вот, вызвало меня начальство и сказало, что в одном номере будет целиком опубликована «Малая Земля».

Необходимо было найти художника, который воссоздал бы светлый образ генсека на Малой Земле. Но, оказалось, мы ломились в открытую дверь. Народный художник Налбандян уже изобразил полковника Брежнева на этом легендарном плацдарме.

Завезли в типографию финскую бумагу высшего качества и отличный переплетный материал. Все было готово для эпохального издания.

И вдруг, слава богу, пришла команда сверху – «отбой!».

Радости моей не было границ, уж очень не хотелось печатать эту муру.

Правда, писали эти книги талантливые литераторы: Анатолий Аграновский, Аркадий Сахнин, Владимир Губарев. Это была элита, лучшие советские очеркисты.

Надо сказать, что поступили с ними не очень прилично. Короче, просто кинули. Обещали высокие гонорары, квартиры, награды, но не только ничего не дали, а даже спасибо не сказали.

Стая помощников вождя преподнесла ему тексты как нечто созданное их трудами. Особенно угадал в этой игре главный помощник генсека Константин Черненко.

Итак, к последнему году своего правления Брежнев подошел усыпанный почестями и наградами. Раньше считалось, что больше всех в мире поимел орденов диктатор Доминиканской Республики генералиссимус Трухильо. У него было сорок четыре наградных знака.

Брежнев превзошел Трухильо: у него на мундире умещалось, правда с трудом, шестьдесят с лишним колодок.

Кроме того, он стал лауреатом Ленинской премии мира, Золотой медали мира имени Ф. Жолио-Кюри, получил высшую награду в области общественных наук – золотую медаль имени Карла Маркса и Ленинскую премию в области литературы и искусства.

Но одна награда как нельзя точно определяла суть всей брежневской эпохи – статуэтка «Золотой Меркурий». На ногах античного божества были крылышки. Так как паренек этот не только считался покровителем торговцев, но и воров.

Видать, крылышки помогали быстрее сматываться от погони.

Символ эпохи – покровитель воров.

Сегодня много пишут, пытаются анализировать восемнадцать лет брежневского правления.

Находят просчеты политические, экономические, социальные, пытаясь определить эволюцию застоя. Но почти все высоколобые экономисты и умудренные историки обходят в своих изысканиях главное, на мой взгляд. Именно в эти восемнадцать лет началось то, что мы расхлебываем по сегодняшний день, – криминализация общества.

В этот период были заложены основы страны, в которой закон подменен понятиями.

В годы застоя началось сращивание партийного и советского руководства с преступными группами.

Схема была простой. Теневой прибыльный бизнес, «черные» адвокаты, посредники, местная власть были тесно связаны. А охраняли их от неприятностей воры в законе, назначенные после знаменитого кисловодского сходняка смотрящими за регионами.

Именно эти люди делили миллионную прибыль от незаконного производства.

В сентябре 1982 года мы веселой компанией завалились в ресторан «Сосновый бор» в поселке Усово недалеко от Москвы. Это было весьма модное место. Если в ресторане «Архангельское» собирался народ погулять «за всю масть», то в Усово приезжали послушать ретропевицу Ингу и спокойно посидеть.

За огромным столом гуляла пестрая компания. «Держал стол», как тогда принято было говорить, а конкретнее – угощал всех, знаменитый московский человек, один из королей подпольного трикотажа Миша Фридман.

Его цеха и мелкие фабрики, разбросанные по Подмосковью, снабжали весь Кавказ и Сибирь женскими брючными костюмами из джерси, с обязательной наклейкой, что этот прекрасный товар сработан в романтической Италии.

Как говорили знающие люди, Миша держал все Подмосковье и часть столицы. В его компании я увидел деятелей из обкома КПСС, зампрокурора, милицейских начальников и еще каких-то, видимо, серьезных людей, облеченных властью.

– Гуляет Миша, – сказал мой товарищ, крупнейший специалист по теневикам. – Победу празднует.

Разговорить моего друга было нелегко, но кое-что мне из него выжать удалось.

В апреле на Мишино производство было отправлено несколько тонн ткани для изготовления знаменитых женских костюмов.

Сырье отправили, но до Фридмана оно не дошло. Более того, исчезли грузовики, а четыре водителя и экспедитор попали в больницу с острым отравлением клофелином. Надо оговориться, что в 1982 году препарат этот спокойно продавался в аптеках и проститутки еще не взяли его на вооружение.

Когда экспедитор очухался, то нарисовал Мише леденящую душу картину: их остановила ГАИ, потом его и водителей напоили какой-то дрянью, они отключились и их привязали к деревьям, где страдальцев нашли аборигены.

Подобного не случалось. Из-за сырья возникали мелкие конфликты, но такого махновского налета еще не было. Единственное, что пояснил экспедитор, – нападавшие были или грузины, или армяне.

Дело Фридмана контролировали не уголовники, а местные власти, поэтому охрану предприятий и товара осуществляли не блатняки, а специально набранные спортсмены.

С помощью, естественно, купленных ментов люди Фридмана вышли на налетчиков. Грузинские деловые открыли трикотажное производство в соседней, Калининской области. Охраняли их кутаисские воры.

Мирные переговоры ничего не дали. Тогда люди Фридмана похитили жену и дочь грузинского теневика и выдвинули условие: сырье в обмен на родственников. Это могло стать началом криминальной войны. А она никому не была нужна. Империя Миши Фридмана, рухнув, погребла бы под обломками не только дельцов, но и их сановных покровителей.

Поэтому, как поведал мне мой друг, в живописном месте на озере Селигер произошла историческая встреча. Там вели переговоры не наши цеховики и не блатняки. Договаривались о мирном исходе дела о налете на караван Фридмана те, кто учил нас свято соблюдать «моральный кодекс строителей коммунизма». Был такой знаменательный документ в те далекие времена.

Власти предержащие договорились. И снова заработали станки на фабриках Миши Фридмана.

* * *

Эпоха Брежнева прославилась небывалой по тем временам коррупцией. Дело «Океан», дело Трегубова, Ставропольское дело, Сочинское, Ташкентское… Коррупция, как раковая опухоль, съедала страну.

12 ноября 1982 года хоронили Леонида Брежнева.

У нас уже был опыт великих похорон. Организаторы учли ошибки, и центр Москвы был плотно перекрыт.

Но, в отличие от 1953-го, когда провожали в мавзолей великого вождя всех народов, к Колонному залу, где лежал сиятельный покойник, никто не рвался.

Мерзли на ноябрьском ветру солдаты и милиционеры, а скорбящей толпы не было.

Когда гроб с телом генсека опускали в могилу, оборвалась веревка.

Траурную речь произносил новый руководитель страны Юрий Андропов. Он прославился борьбой с коррупцией. И мало кто знал, что все эти дела, о которых судачили на московских кухнях, были просто борьбой за власть.

Леонид Брежнев руководил страной восемнадцать лет и оставил нам в наследство коррумпированный госаппарат. Именно коррупция легла в основу фундамента нового «демократического общества», в котором нам «посчастливилось» жить.

Юрий Андропов (1983)

С таким же успехом этот год можно назвать первым, так как он был единственным годом правления Андропова. Но именно тогда в стране появилось множество легенд, и по сегодняшний день я не могу в них разобраться, отделить правду от выдумки.

1983 год. Март. Я еду на Киностудию имени Горького. Шофер такси, разбитной московский мужичок, расспрашивает меня о кино и артистах. Сам делится воспоминаниями, кого из знаменитых развозил домой из ресторана. Треп идет. Веселый московский треп.

Мы прощаемся довольные друг другом. И водитель таинственно говорит мне:

– Ты поаккуратнее, друг, по городу облавы идут.

– Ты что, какие еще облавы?

– Попадешь – узнаешь. Ни о каких облавах я тогда не думал. На студии по моему сценарию делали двухсерийный фильм «Приступить к ликвидации», по тем временам большая удача, и я был весь поглощен этой работой.

На студию меня выдернул директор картины, надо было выбить дополнительные деньги к смете, а сделать это без особого труда мог только я, так как директором студии стал мой хороший товарищ Женя Котов.

Но Жени на работе не было, он находился «в верхах», и я пошел к его заму, знаменитому на весь кинематограф крикуну и матерщиннику Грише Рималису.

Когда я вошел в его кабинет, Гриша сказал сразу:

– Нет! Далее следовали выражения непереводимые.

– Что ты кричишь, я же к тебе зашел кофе выпить.

Секретарша принесла кофе. У Гриши нашлось по рюмке хорошего коньяка. Мы пили кофе и говорили о будущем фильме. Я сетовал, что не хватает денег на найм машин того времени, «эмок», «виллисов», «студебеккеров».

– Давай письмо, – сказал Гриша. Я вынул заранее заготовленную бумагу, и он поставил резолюцию. Мы выпили еще по рюмке. И нам очень захотелось есть.

– Пойдем на ВДНХ, в «Узбекский», возьмем манты и плов.

– Ты что, – Гриша покрутил пальцем у виска, – с ума сошел? В Москве облавы.

– А кого ловят-то?

– Всех, кто в рабочее время ходит по ресторанам, магазинам, баням. Отлавливают и сообщают начальству.

– Гриша, мы же с тобой кинематографисты, начинаем большой фильм, поэтому пришли в ресторан, чтобы прикинуть, можно ли в этом интерьере создать неповторимое художественное полотно. А манты и плов едим в наше обеденное время.

– Тебе хорошо, – вздохнул Гриша, – ты же вольный художник.

Действительно, третий год я не ходил в присутствие и нисколько не жалел об этом. Мое издание, кстати в те годы одно из самых популярных литературных приложений «Подвиг», было весьма трудоемким. Особенно тяжело было отбиваться от умников из ЦК ВЛКСМ, «литературоведов» из ЦК КПСС, начальников всевозможных пресс-служб КГБ, МВД, прокуратуры. А больше всего гадостей делал нам начальник отдела культуры Главпура МО генерал Волкогонов, будущий ярый обличитель советской власти. Но это потом, а тогда он за эту власть готов был порвать на куски любого журналиста. Каждая правдивая публикация о прошедшей войне вызывала у него ярость, и мне приходилось оправдываться наверху.

Освободившись от этих забот, я чувствовал себя вполне счастливым человеком и не боялся никаких облав.

Наперекор всему мы пошли в узбекский ресторан. Выпили, съели разные вкусности и не заметили никаких намеков на облаву.

Но через несколько дней, придя в Сандуновские бани с приятелем, мы заметили, что народу стало значительно меньше, чем обычно.

– Боятся облав, – вздохнул знакомый банщик, принеся к нам в кабину пиво, соленую рыбку и по сотке водки.

– А у вас хоть раз облава была? – спросил я.

– Да пока нет, Бог миловал.

Рассказы об облавах катились по Москве, словно снежный ком, обрастая все новыми и новыми устрашающими подробностями. Говорили о персональных партийных делах, об увольнениях и понижениях в должности.

Удивительное дело. Я в те годы общался по работе с огромным количеством самых разных людей, и никто из них ни разу не попадал в эти ужасные облавы. Правда, все слышали о них. И эти страшные рассказы повлияли на строителей развитого социализма. Опустели бани, куда любил днем сбегать среднеруководящий люд, в ресторанах стало свободнее, исчезло из ЦУМа огромное количество дам из расположенных на улице 25 Октября многочисленных контор и неведомых научных институтов. Власть бескровно добилась своего – укрепила трудовую дисциплину.

Придя к власти в ноябре 1982 года, Юрий Андропов считал главным в дальнейшем развитии общества укрепление трудовой дисциплины и борьбу с коррупцией. При его предшественнике началось сращивание госаппарата и правоохранительных органов с делягами из теневой экономики, а через них – с королями преступного мира.

Андропова не очень волновали уголовники. Огромная, созданная им машина КГБ могла раздавить их в любую минуту. Андропов свято считал, что разваливающуюся экономику спасет твердая трудовая дисциплина и, конечно, борьба с чиновниками-жуликами. Он всегда говорил, что партия должна опираться на здоровые силы социалистического общества.

В 1982 году, выступая с докладом вместо больного Брежнева, Юрий Владимирович сказал неожиданную фразу: «Мы не знаем как следует общества, в котором мы живем». Этот политический пассаж вызвал в том самом обществе бурю восторга. Вся страна ждала, когда на смену больному Леониду Ильичу придет человек со столь прогрессивными взглядами. Всю жизнь Россия ожидала доброго и умного царя, и вот, наконец, он нашелся!

Особенно ликовала творческая интеллигенция, сразу забыв, что именно при Андропове появилось в КГБ 5-е управление, занимающееся оперативной работой среди интеллигенции.

Я помню, как за столиками Пестрого зала в клубе писателей, знаменитом ЦДЛ, до хрипоты спорили «инженеры» и «сантехники» человеческих душ о прогрессивных реформах нового генсека. Причем целая группа людей утверждала, что они своими глазами читали некий документ за подписью Андропова, направленный членам Политбюро. Это был даже не документ, а ария «варяжского гостя» из оперы «Садко» в новой интерпретации. Документ сей отвергал цензуру, возвращал страну к ленинскому НЭПу, значительно облегчал выезд за границу. Я ни тогда, ни после не видел этого замечательного документа. Но слышал о нем достаточно много. Уверен, что ни один творец или ученый не видел в глаза этой знаменитой бумаги. Слух о ней был подобен слухам об облавах.

Андропов недаром руководил пятнадцать лет самой сильной спецслужбой в мире. Мои добрые знакомые, работавшие с ним, рассказывали, что оперативному мастерству Юрий Владимирович обучался в годы работы. Он не стеснялся спрашивать у подчиненных, как необходимо поступить в той или иной ситуации.

Но главным коньком его была идеологическая борьба. И в этом, как человек весьма умный, он добился многого. КГБ имел огромную, разветвленную агентурную сеть. Думаю, что именно через нее поползли слухи об облавах и неведомых реформах.

А жизнь в стране сильно худшала. С продуктами был полный обвал. Во многих областях ввели талоны. Чтобы успокоить народ, на прилавки была выброшена дешевая водка, прозванная благодарным населением «андроповкой». В те годы бутылка обычной водки стоила три рубля шестьдесят две копейки, а «андроповка» только трешку.

Я сам слышал, как в Свердловске, в магазине рядом с гостиницей «Большой Урал», где я «стоял постоем», работяга в строительной спецовке взял две бутылки «андроповки» и сказал:

– Вот нам какого вождя Бог послал. Он о простом работяге думает. Как Сталин, тот тоже цены для народа понижал.

Сама фигура Андропова порождала целую кучу легенд.

Например, все его биографы пишут о том, что во время войны он, как первый секретарь ЦК ЛКСМ Карело-Финской ССР, активно занимался подготовкой диверсионных групп и руководил партизанским подпольем.

Но в списке его наград нет ни медали «Партизан Отечественной войны», ни медали «За Победу над Германией», ни одного военного ордена.

Правда, значительно позднее он получил орден Красного Знамени по представлению председателя КГБ И. Серова, но это было компенсацией за испуг во время венгерских событий 1956 года (Андропов был послом в Венгрии).

О нем любили говорить как о весьма образованном человеке, якобы владеющем финским и английским языками. Но люди, близко общавшиеся с ним, утверждали, что никаких иностранных языков он не знал.

А образование у него было среднетехническое. Юрий Владимирович в свое время окончил Рыбинский речной техникум. Значительно позже, будучи уже председателем КГБ, он экстерном сдал экзамены в Высшей партшколе ЦК КПСС.

Андропов писал стихи. Теперь говорят, что неплохие. В отличие от своих коллег по Политбюро, любил джаз и неплохо разбирался в нем.

Но существовала еще одна, главная легенда.

В сентябре 1982 года министр внутренних дел Николай Щелоков приехал на дачу к больному Брежневу и рассказал ему, что второе лицо в ЦК КПСС, Юрий Андропов, готовится захватить власть в стране. Брежнев разрешил своему другу арестовать Андропова. Получив разрешение, Щелоков начал активно действовать.

В Москву стали выдвигаться три спецгруппы. Одна из них должна была блокировать квартиру Андропова на Кутузовском проспекте, другая – отсечь здание КГБ на Лубянке, а третья – блокировать Старую площадь и арестовать Андропова на рабочем месте.

Но КГБ был вездесущим. Его сотрудники узнали о заговоре Щелокова. При въезде в Москву спецназ КГБ блокировал машину людей Щелокова и разоружил их.

Та же участь постигла группу на Старой площади, а вот на Кутузовском проспекте завязался настоящий бой с применением гранатометов между офицерами «девятки» и спецгруппой МВД.

Победили, естественно, чекисты.

Эта легенда долгое время ходила по Москве. Я никогда в нее не верил и никогда не слышал об этом от своих знакомых в обоих ведомствах. Но когда мне впервые рассказали эту сногсшибательную историю, я все-таки пришел к ребятам в МУР, и они показали все сводки о происшествиях за сентябрь – никакого огнестрела в Москве в этом месяце не было.

Мне приходилось несколько раз общаться с Николаем Анисимовичем Щелоковым. О нем говорили разное, но политическим авантюристом он не был. Знакомые ребята из УКГБ Москвы, знакомившие меня с материалами о теневом бизнесе, сказали прямо:

– Если бы такое случилось, то Щелоков в тот же день обливался бы горючими слезами в камере Лефортова.

Однако слух о перестрелке на Кутузовском упорно циркулировал по стране, о ней говорили даже «вражьи голоса». Много позже, когда наступила перестройка, данная история начала появляться в газетах и некоторых книгах о том периоде.

Но «параша» эта, как говорят на зоне, сделала свое дело. Люди узнали, что новый генсек чуть не был уничтожен мафией.

* * *

1983 год был продолжением борьбы КГБ с «беловоротничковой» преступностью. В июне арестовали целую группу ответственных торговых работников.

Заместитель начальника Главторга А. Петриков, директор Куйбышевского райпищеторга М. Бегельман, директор гастронома ГУМа Б. Тверентинов, директор гастронома «Новоарбатский» В. Филиппов, начальник отдела организации торговли Главторга Т. Хохлов и т. д. – вот далеко не полный список людей, арестованных по делу московской торговли.

Официальные сообщения об их аресте были опубликованы в московских газетах, страна встречала эти сообщения с невероятным ликованием. Теперь всем стало ясно, почему пустуют полки магазинов и кто съел всю вожделенную колбасу. Доверие людей к новому генсеку было безграничным.

На июньском пленуме ЦК КПСС «за допущенные ошибки в работе» были выведены из состава ленинского штаба партии Н. Щелоков и бывший краснодарский вождь С. Медунов. Такого не было давно. Сообщение появилось во всех газетах.

Волна арестов и разоблачений катилась по Украине и Белоруссии. Андропов рассчитал правильно. Ему нужно было убрать украинского гетмана Щербицкого и московского воеводу Гришина, потому что они были реальными претендентами на власть.

Проживи Андропов чуть дольше, и оба этих пламенных большевика вылетели бы из партии и, возможно, держали бы более строгий ответ.

Наиболее сильный удар КГБ нанес по Узбекистану.

Первый секретарь компартии республики внезапно умер в октябре. По республике, да и по всей стране понеслись слухи о его самоубийстве и даже о том, что Шарафу Рашидову помогли уйти из жизни.

Для него смерть, как ни странно, была лучшим выходом. В Узбекистане начались массовые аресты. Среди задержанных были секретари обкомов – до сих пор люди неприкосновенные. Впервые за много лет советской власти об арестах партбонз начали писать в газетах. Номера с этими публикациями рвали из рук.

Несколько лет назад один весьма почтенный человек позвонил мне и попросил приехать к нему. Он сказал, что хочет показать интересные материалы времен андроповского всевластия. Я приехал на улицу Алексея Толстого – тогда еще не успели сменить таблички на домах, – вошел в дом, в который раньше было нелегко попасть. Но сегодня, вместо крепких ребят из «девятки», вязала носки весьма почтенная дама.

Человек, пригласивший меня, когда-то занимал весьма высокий пост, и хотя он уже ушел из жизни, я выполняю нашу договоренность и не называю его фамилию. Я шел к нему в сладостном предчувствии сенсации, знакомства с невероятными документами, проливающими свет на андроповское правление.

Хозяин радушно встретил меня, усадил на диван. На маленьком столике стояли бутылка коньяка и разные закуски. Он ушел за документами в другую комнату, а я начал с интересом рассматривать гостиную. Когда-то по Москве ходил слух, что этот человек вывез с Урала дорогостоящую мебель карельской березы, изъял из провинциальных маленьких музеев подлинники великих русских живописцев, а вся посуда в его доме изготовлена в мастерских Фаберже.

Ничего подобного я не увидел и понял, что это такая же деза, как и свадьба дочери Романова в Зимнем дворце. Что и говорить, КГБ умел в то время работать.

Наконец пришел хозяин и положил на стол пять альбомов. В них были собраны газетные вырезки по арестам дельцов и партийных бонз за 1983 год. Хозяин дома собрался писать книжку об избиении партийных кадров, которое привело страну к горбачевскому беспределу.

Просматривая эти альбомы, я с изумлением увидел, сколько же было публикаций о разоблачении теневых дельцов. Каждая статья вызывала у людей надежду. Нет, даже не надежду, а твердую уверенность в том, что грядут перемены. Надо признаться, что и я на какое-то время поверил в это. Почему-то вдруг показалось, что я увижу наконец человеческое лицо социализма, о котором так много спорили на московских кухнях.

Кто знает, возможно, Андропов что-нибудь изменил бы, проживи он дольше. Он был бескорыстным человеком, не использовал свой высокий пост в личных целях, в отличие от властных старичков, которые любили пошалить.

1983 год славен не только борьбой с хапугами-партаппаратчиками. Разгром системы МВД, который проводил новый министр Федорчук и переведенный из КГБ в помощь ему генерал Лежепеков, не мог не отразиться на росте уголовной преступности.

Особенно громким стало дело об убийстве в доме на Тверском бульваре вице-адмирала в отставке Георгия Холостякова 18 июня того знаменитого года. Приехавшая на место преступления опергруппа МУРа увидела два трупа: самого адмирала и его жены Натальи Васильевны.

На помощь позвала внучка убитых Наташа, спавшая в дальней комнате огромной адмиральской квартиры.

Чета Холостяковых была убита тупым тяжелым предметом, предположительно монтировкой или маленьким ломиком.

Для раскрытия преступления была создана оперативная группа во главе с замечательным сыщиком, замначальника МУРа Анатолием Егоровым. Он назначил в группу лучших оперативников – Владимира Погребняка и Анатолия Сидорова. Возглавлял группу следователь по особо важным делам горпрокуратуры Александр Шпеер.

Юрий Андропов взял дело под личный контроль.

Из квартиры ничего не пропало, хотя у Холостяковых были ценные вещи. Исчез только китель со всеми орденами адмирала и все наградные документы.

В те годы в стране действовала банда некоего Тарасенко. Его люди занимались кражами орденов, особенно тех, в которых содержался драгметалл.

До 1960 года ордена Ленина изготавливали из высокопробного золота и платины, из золота делались звезды Героев Советского Союза и Соцтруда.

Тогда еще не было свободной торговли государственными регалиями, как нынче. Каждая украденная награда непременно оставляла свой след.

Сыщики вышли на перекупщика золотых изделий, у которого нашли орден Ленина адмирала Холостякова. Узнать, кто принес ему эту награду, было делом не очень сложным.

Услышав, что на ордене кровь, золотишник «пошел в сознанку» и выдал Тарасенко. Главарь банды начал колоться. Мокруху, да еще такую, никому не хотелось вешать на себя.

Тарасенко поведал сыщикам, что в его банде есть милая семейная пара, Геннадий и Инна Ивановы, которые разъезжают по стране под видом журналистов, выясняют адреса ветеранов, входят к ним в доверие и крадут награды.

Кроме отечественных, очень дорогих орденов, у Холостякова был английский – очень редкий морской орден, за который известный московский коллекционер давал огромные деньги. Но почему Ивановы впервые пошли на мокруху, осталось непонятным.

Шел третий месяц поиска убийц, и тут оперативники узнали, что в городе невест Иванове некто Гена украл у своей старой учительницы два ордена Ленина.

Группа МУРа вылетела в Иваново, где и задержала уголовников.

В МУРе мне показали золотой перстень, обычный, не очень изящный, такие называют «гайками».

Перстень этот был изъят у Геннадия Иванова, сделан он был из драгметалла, идущего на ордена. Мошенник носил на пальце перстень из чужой славы.

* * *

В феврале 1984 года Андропова не стало. И немедленно начали закрываться громкие уголовные дела. Партийные вожди вздохнули свободно. А народ жалел ушедшего из жизни генсека. Впервые за много лет появилась надежда на перемены. Но это была еще одна иллюзия, в которую хотелось людям верить. А реальность была трагична. Все так же гибли наши ребята в предгорьях Гиндукуша, проливали кровь в Эфиопии и джунглях Северной Африки.

По-прежнему люди брали штурмом магазины, а цены на продукты медленно росли.

Год смерти Юрия Андропова стал последним годом великой империи. После него началось смутное время, которое длится по сегодняшний день.

В 17 часов 33 минуты…

Итак, Москва, 8 января 1977 года, суббота, 17 часов 33 минуты…

Но сначала давайте вернемся на месяц назад. В декабрь 1976 года.

Как писала газета «Правда», все прогрессивное человечество отмечало знаменательную дату. 19 декабря, семьдесят лет назад, в поселке Каменское Екатеринославской губернии родился Генеральный секретарь ЦК КПСС, Маршал Советского Союза, Верховный главнокомандующий Вооруженных сил СССР «товарищ Леонид Ильич Брежнев».

Этот праздник, как и подобает, отмечался по «первому банному разряду».

Завотделом ЦК КПСС Леонид Замятин и его зам Виталий Игнатенко написали сценарий бессмертного документального кинополотна «Повесть о коммунисте». Чуть позже за этот фильм они получат Ленинскую премию.

Вручая Леониду Брежневу вторую Звезду Героя Советского Союза, верный ленинец, член Политбюро ЦК КПСС Андрей Кириленко сказал, что семьдесят лет – это время творческого расцвета, средний возраст для политического деятеля. Фраза эта, как впоследствии словесные «перлы» Виктора Черномырдина, стала крылатой и обросла невиданным количеством анекдотов.

У нас умели делать всенародные праздники. А юбилей пламенного борца, награжденного Ленинской премией «За укрепление мира между народами», преподносился как событие мирового масштаба.

Практически весь месяц прерывались телепередачи. Хоккей и горячо любимое в те годы фигурное катание выключались на самых интересных местах. На экране появлялась надпись: «Смотрите важное сообщение».

И болельщики, матерясь, наблюдали вместо бросков любимого Саши Рогулина вручение очередной награды генсеку. На экране появлялся кремлевский зал, застывшие в широкой улыбке лица членов Политбюро и челяди помельче, наблюдавших исторический момент награждения.

Вполне естественно, что все страны Варшавского договора вручали Брежневу звания своих героев, потом настала очередь КНДР, Вьетнама, Таиланда, Индонезии, Индии.

На шею или на грудь дорогого юбиляра вешали или прикалывали звезды, ордена в виде слонов и обязательно вручалось усыпанное камнями именное оружие: шашки, сабли, кортики, ятаганы.

На экранах телевизоров появлялись жуликоватые африканские царьки, которых великий миротворец обильно снабжал оружием, – они тоже вручали ордена и ценные подарки.

К юбилейному столу, погулять на халяву, съехались гости со всего мира.

Милиция и КГБ стояли на ушах. Город был закрыт плотным кольцом спецподразделений. Ответственное мероприятие прошло успешно. Никаких эксцессов.

К Новому году начали разъезжаться иностранные делегации, и доблестные охранники правопорядка вздохнули свободно. Они уже готовили место на мундирах для новых орденов и медалей. Парадные представления были написаны и ушли по инстанциям.

В Москву пришел новый, 1977 год.

Все как обычно. Праздничные заказы на работе. Экспедиции за дефицитом по магазинным подсобкам, беготня в поисках подарков. Ну а потом бой кремлевских часов, сдвинутые бокалы и непременный «Голубой огонек».

Газеты сообщили, что страна вошла в новый год пятилетки с невероятными трудовыми достижениями, а народ еще больше сплотился вокруг любимой партии.

И пришла первая суббота 1977 года.

В 17 часов 33 минуты в вагоне поезда столичного метро между станциями «Измайловская» и «Первомайская» раздался взрыв.

День был субботний, время школьных каникул. Люди ехали в гости или возвращались с новогодних елок. Взрыв произошел в вагоне, в замкнутом пространстве, осколки безжалостно косили ни в чем не повинных людей.

В 18 часов 5 минут в торговом зале магазина номер 18 Бауманского пищеторга раздался второй взрыв. 18 часов 10 минут. Рядом с продовольственным магазином номер 5 на улице 25 Октября рванула урна.

В результате трех терактов погибло семь и ранено тридцать семь человек.

Такого в столице государства развитого социализма не было никогда.

Немедленно был создан оперативный штаб из сотрудников КГБ, МВД и прокуратуры.

Лучшие разыскники начали, как водится, с опроса свидетелей. Более пятисот человек прошли перед операми контрразведки и инспекторами уголовного розыска. Но никто толком не мог ничего сказать.

Было изготовлено более ста фотороботов. Через пять лет ребята из контрразведки показали мне их. Ни один даже приблизительно не был похож на подлинных преступников. Оставалось ждать заключения экспертов.

Конечно, возникли самые разные версии. Первую предложил сам Юрий Андропов: взрыв – дело рук диссидентов. Надо сказать, что председатель КГБ видел в этих людях основной корень зла.

Но ему возразили руководители 5-го управления КГБ.

– Да, – сказали они, – наши клиенты могут выйти на Красную площадь протестовать против ввода войск в Чехословакию, могут написать листовки, но поднять руку на своих соотечественников – никогда.

Версию эту оставили, естественно, как малоперспективную.

А по городу поползли слухи. Отсутствие информации всегда порождает фантастические истории. Говорили, что был взорван не один вагон, а целый состав, что в метро погибло более тысячи человек. А за взрывами магазинов стоят некие таинственные силы «черных мстителей», то бишь уголовников, мстящих коммунистам за расстрел нескольких воров в законе.

Кое-кто был твердо убежден, что это дело рук сионистов, решивших извести русский народ.

В Пестром зале ресторана Центрального дома литераторов, места сходняка либеральных творцов, говорили, что взрывы – дело рук КГБ, который таким образом задумал расправиться с творческой интеллигенцией. Почему именно с творческой, а не с физиками, инженерами или учителями, либеральные творцы объяснить не могли.

Выпив положенное количество коньяка, заев его бутербродами с дефицитной по тем временам ветчиной и красной рыбой, творцы разошлись по домам, заранее примеряя на себя ризы мучеников.

Слухи волной катились по Москве, а лучшие эксперты страны работали с вещдоками. Только на месте взрыва в метро удалось собрать восемьсот фрагментов взрывного устройства. Из трупа убитого мужчины медэксперты извлекли странный предмет, напоминавший ручку от утятницы синего цвета.

Эксперты, работая с вещдоками, твердо заявили, что взрывчатка находилась в чугунных, заваренных утятницах.

Мне позвонили сыщики из 108-го отделения:

– Приходи к нам немедленно, мы вроде вышли в цвет.

Когда я пришел на Бронную в отделение, ребята нарисовали мне ужасную картину: на контрольной встрече агент передал инспектору динамитную шашку.

– Ты где ее взял?

– У Кольки Безбородова купил. У него их целый мешок.

В результате беседы выяснилось, что день назад агент гулял у Безбородова, увидел мешок и купил одну шашку. Кроме того, агент слил еще одну ценную информацию: на горячее подавали рыбу, которую хозяин добыл на подледной рыбалке, и запекали ее в синей утятнице.

В дом рядом с Палашевским рынком отправились немедленно. Дверь открыл маленький мужичок, сильно поддатый. Увидев оперов и сержантов с автоматами, он с перепугу даже говорить не мог. Десять динамитных шашек он извлек из кухонного шкафа, все время повторяя:

– Аче, аче…

– А ничего, – ответили ему сыщики, – где твоя утятница?

Хозяин отрезвел от удивления и вынул из плиты чугунную утятницу.

Через час в отделение приехали контрразведчики, забрали задержанного, динамит и утятницу.

Им сразу стало ясно, что этот персонаж к взрывам никакого отношения не имел. Более того, когда его начали трясти сыщики в отделении, оказалось, что о взрывах в метро он вообще ничего не слышал, как и большинство людей, живших в Москве. Динамит раздобыл, чтобы глушить рыбу, а утятница принадлежала его родителям и использовалась только по своему прямому назначению.

* * *

Эксперты КГБ уже знали, что подобные утятницы изготовлены в городе Харькове и отгружены на продажу в пятьдесят городов страны. В каждый из них полетели спецсообщения, и местные контрразведчики начали трясти работников магазинов и покупателей.

Обрывки кожзаменителя, найденные во взорванном вагоне, помогли чекистам реконструировать сумку, в которой лежало взрывное устройство в метро. Сегодня найти производителя ширпотреба практически невозможно, но в те далекие времена выбор был не очень велик, и поэтому вскоре разыскали в Горьковской области предприятие, выпускавшее эти сумки. Их продукция расходилась практически по всему Союзу.

К работе экспертной группы привлекли лучших специалистов-металлургов. Они-то и обнаружили наличие в самодельных бомбах следы еще одного металла. Сырье для его производства добывалось в руднике под Керчью, который снабжал сталелитейные заводы всего в трех республиках. Именно это и позволило сузить круг поисков. Руда шла на Украину, в Литву и Армению.

Начала складываться версия. На Украине, особенно в ее западной части, чекисты постоянно вскрывали организации националистов. Бандеровцы до 1953 года дрались в лесах с оперативными группами МГБ.

В Литве тоже были подпольные националистические группы.

Это определило два основных направления поиска. Армянскую националистическую организацию «Дашнак-цутюн» никто всерьез не принимал.

Следствие по делу «Взрывники» продолжалось, и еще больше обострялись отношения между двумя влиятельными лицами в государстве. Сегодня мы их называем силовиками. Вражда руководителя МВД Николая Щелокова и председателя КГБ Юрия Андропова вспыхнула с новой силой.

Руководитель спецслужбы слишком хорошо знал о сомнительных делах, в которых был замешан министр внутренних дел. Но Щелоков был ближайшим другом Брежнева, и бороться с ним было нелегко.

Николай Щелоков тоже не очень, мягко скажем, любил Юрия Андропова, но компромата на первого чекиста страны нарыть не мог. Андропов жил предельно скромно.

Дело под кодовым названием «Взрывники» открывало перед Щелоковым большие возможности усилить свое влияние и тем самым обезопасить себя от «происков» Андропова. Если сыщики угрозыска первыми найдут террористов, то могущественная служба госбезопасности не только будет посрамлена, но и возникнет вопрос о ее целесообразности в таком виде.

Генералы МВД открыто говорили, что КГБ должен заниматься разведкой, а остальные функции вполне может взять на себя МВД, как это было в 1930-х годах.

Щелоков постоянно намекал Брежневу о необходимости новой реформы карательных органов, в которой МВД займет ведущую роль. Справку по этому вопросу подготовил начальник Академии МВД Сергей Крылов. Угрозыск в те годы был весьма сильной службой. В нем работали лучшие, специально подобранные люди.

Усилиями министра внутренних дел авторитет милиции, и особенно сыщиков угрозыска, среди населения был весьма велик. Да и сами сыщики не хотели «отставать» от своих экранных героев.

И вот случилось невероятное. Николай Щелоков первым доложил генсеку, что его люди задержали террориста, сознавшегося во взрывах в Москве.

А все произошло в тихой деревне под Тамбовом.

Местный лесник был человеком весьма строгих правил и четко выполнял все служебные инструкции. За незаконные порубки он строго штрафовал и даже передавал материалы для возбуждения уголовного дела. Самым вредным лесным браконьером был его сосед Семен Пахомов.

Исчерпав свои возможности воздействия на «злодея», лесник подал в район документ на возбуждение уголовного дела. Пахомова вызвали к милицейскому следователю в райцентр. Вернувшись после беседы в отделе милиции, Пахомов решил покончить дело миром. Купил водки и пошел к соседу.

Но тот был непреклонен: «Воровал лес – ответишь».

Тогда Пахомов решил разобраться с соседом по-другому. Он сделал пороховую бомбу и положил под крыльцо дома лесника.

Тот вернулся домой, поставил ногу на ступеньку крыльца…

Взрыв.

К счастью, лесник не пострадал, а просто сильно испугался.

Пахомова забрали в райотдел. Вполне естественно, что о столь необычном в те годы происшествии было доложено в областное УВД.

Оттуда приехала бригада и увезла Пахомова в Тамбов.

Через три дня он сознался, что взрывы в Москве – дело его рук и совершил он их по соображениям антисоветским.

Виновник был найден, и начальник УВД Тамбова поспешил доложить об этом Николаю Щелокову, а тот немедленно побежал к генсеку.

Мой товарищ работал в КГБ и входил в оперативную группу по делу «Взрывники». Он-то и поведал мне детали этой истории. Когда они приехали в Тамбов, пришли в СИЗО, то увидели насмерть перепуганного мужика. Его, видимо, допрашивали, без стеснения применяя кулаки.

Чекисты, выехав в райцентр, быстро выяснили, что Пахомов дальше районной столицы никуда не ездит. В Москве никогда не был, о взрывах в столице даже не слышал, как, впрочем, и все остальные жители Тамбовской области.

* * *

Прошло полгода, а следствие не сдвинулось с места.

По всем подразделениям милиции были отправлены фотографии дорожной сумки, в которой террористы переносили бомбы.

В Ташкенте в аэропорту молодой опер КГБ увидел в зале ожидания женщину с похожей сумкой. Ее задержали, сумку осмотрели. Вполне естественно, ничего подозрительного не нашли, но выяснили главное: на подкладке сумки стояло клеймо ереванской фабрики. Оказывается, такие сумки производились и в Армении, о чем прежде не знали следователи.

Уже много месяцев следственная группа отрабатывала три главных направления: украинских, литовских и армянских националистов. Но армянская версия была не главной, тем более что местные чекисты, выполняя отдельные поручения Генпрокуратуры и указания руководства КГБ, ни о чем тревожном не сообщали. Позже станет известно, что по указаниям первого секретаря ЦК КПА Демирчяна они просто саботировали следствие.

Приближалась новая круглая дата – шестидесятилетие Великой Октябрьской революции, и армянский партлидер даже думать не хотел, что его республика станет местом прописки террористов. Если это, не дай бог, случится, то прощай награды, карьера, избрание в члены Полит бюро.

Но постепенно все нити оперативных разработок сходились на городе Ереване. Туда вылетела специальная оперативно-следственная группа, руководил ею генерал-майор КГБ Удилов.

А из Еревана в Москву тем временем приехали террористы. Наступало 7 ноября, и они решили взорвать еще одну, более мощную бомбу.

На Курском вокзале в те дни народу было особенно много, приближались праздники, и люди спешили по своим важным делам. Террористов было двое. Они вошли в зал ожидания вокзала, устроились на скамеечке в центре. Открыли сумку, поставили на нужное время часовой механизм.

У них были билеты на поезд, который отходил через двадцать минут в Ереван, и, чтобы замаскировать бомбу, они сняли куртки и зимнюю шапку и положили их сверху в сумку.

Когда поезд тронулся, два молодых человека спокойно смотрели на здание вокзала, в котором через двадцать минут должны были погибнуть люди. Но взрыв не произошел. Как потом выяснила экспертиза, отошел один из проводков, связывающий часовой механизм с блоком питания.

До утра сумка простояла под лавкой в зале ожидания, пока один из пассажиров не полюбопытствовал, что в ней лежит.

Когда он вынул старые куртки и потрепанную зимнюю шапку, то сразу понял, что за цилиндры с часами лежат в сумке.

Появилась милиция.

Теперь у следственной группы были крепкие улики: отпечатки пальцев на стекле часового механизма, волосы на подкладке шапки, куртки. А главное, на этот раз нашлись свидетели, видевшие двоих молодых людей в одних пиджаках, без пальто или курток, хотя в Москве был холодный ноябрь. Они садились в поезд, отправлявшийся в Ереван.

Их взяли на административной границе Грузии опера из КГБ Грузии. Операцией лично руководил председатель КГБ Грузии генерал Инаури.

Много позже, приехав к друзьям на дачу в Жуковку, во время веселого застолья я познакомился с генералом Инаури и он рассказал мне, что с удовольствием повязал армян-террористов.

Был такой грузинский анекдот: «Тбилисское радио спрашивают:

– Что такое дружба народов?

– Отвечаем: это когда великий русский народ и великий грузинский народ, взявшись за руки, идут бить армян».

Да, с «дружбой народов» в СССР постоянно возникали разные заморочки.

* * *

Но вернемся в Ереван, где люди генерала Удилова допрашивали задержанных Степаняна и Багдасаряна. Вина их была практически доказана. И тут вмешался армянский партлидер. Он потребовал освободить задержанных и прекратить унижение национального достоинства республики. Более того, он пообещал Удилову, что в составе делегации республики вылетает в Москву на празднование Великого Октября, где попросит Брежнева разобраться с генералом, который так и не понял всю сложность межнациональных отношений.

У армянского руководства были свои причины обижаться на КГБ СССР. Юрий Андропов нанес весьма болезненный удар по армянским цеховикам. И чекисты располагали материалами о связях теневой экономики с властной верхушкой Армении.

Генерал контрразведки был человеком неробким. Тем более что он выполнял личный приказ Андропова. Он приказал произвести обыски в квартирах задержанных. Там-то и нашли все главные улики по делу: готовые к применению взрывные устройства, взрывчатку, детали к новым «адским машинам». По делу были арестованы Акоп Степанян, Завен Багдасарян и Степан Затикян.

Они организовали боевую националистическую группу, чтобы мстить русским за унижение армянского народа. Правда, что они имели в виду, я до сих пор не могу понять. Насколько я помню, именно Россия спасала армян от турецкого геноцида.

Ровно год длилось следствие, потом были короткий суд и высшая мера наказания.

Прошло двадцать семь лет, и в Московском метро прогремел новый, еще более страшный взрыв.

Наша память устроена странно. Мы быстро забываем о плохом. Прошлым стали взрывы домов, теракты шахидок в самом центре Москвы, захват Театрального центра на Дубровке… Из моего окна виден изумительный кусок старой Москвы. Церковь, которую построил Малюта Скуратов, Москва-река, дома в стиле городского модерна прошлого века.

Крыши домов и деревья покрыты снегом. И все это напоминает рождественскую открытку.

Мы живем в очень красивом городе. Прекрасном, но беззащитном.

Крупный выигрыш

…Помните картину Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану»? Так вот, в 1950 году один московский острослов сказал: «Знаете, как она называется по-настоящему? «Запорожцы подписываются на заем». Сказал он это в компании вполне приличных людей, связанных с театром и литературой, а через два дня за ним пришли и влепили ему статью 58–10. Вернулся он через шесть лет в Москву инвалидом и больше никогда не острил.

Я вошел в коридор когда-то огромной коммунальной квартиры, в которой еще стояли запахи прежнего жилья, и показалось: остановись, прислушайся – и услышишь в комнатах шаги давно уехавших отсюда людей.

– Ну эта квартира вам подходит? – спросил меня художник-постановщик фильма. – Я ее неделю искал, старался, чтобы все было по сценарию.

– Спасибо, Боря, – поблагодарил я, – классный интерьер, мне даже кажется, что именно в ней я и прожил всю жизнь.

– Ну слава богу, – обрадовался художник, – теперь и группу запускать будем.

Киногруппа ворвалась в квартиру и разбежалась по комнатам.

Странное ощущение оставленного жилища – отголоски не очень счастливого человеческого прошлого. Старые жильцы уехали, побросав кучу ненужных вещей: сломанные бамбуковые этажерки, черные настольные канцелярские лампы, продавленные кресла.

Я вошел в комнату ну точно такую же, в которой прожил много лет. Даже дерево за окном так же положило ветви-лапы на подоконник. На полу валялись школьные тетради, сделанные из плохой бумаги. На их обложках были изображены самолеты, танки и бегущие в атаку красноармейцы. Именно в таких тетрадках, исполненных из сероватой пористой бумаги, во время войны в школе я записывал азы премудрости…

А в квартире уже работали постановщики, создавали интерьер, заносили мебель, ассистенты художника развешивали занавески, делая одну из комнат не просто обжитой, но и уютной.

Реквизиторы в это время копались в оставленном старье, выуживая из него все, что можно отреставрировать для будущей картины.

Молодая девушка нашла блокнот в сафьяновой обложке с тисненными золотом профилями четырех вождей. Открыла его и протянула мне:

– Посмотрите, здесь шифрованная запись. Я взял блокнот и на первой странице увидел буквы и цифры: 1942.3.0. Дальше шли серии и номера. Следующая страница была помечена 1943 годом. Дальше шли 44-й и 45-й, тоже с отметками 3.0.

А дальше, начиная с 46-го, появились буквы ЗВНО.

Нет, это были не таинственные шифровки.

Литеры 3.0. обозначали государственный заем обороны, а таинственная аббревиатура ЗВНО переводилась как «заем восстановления народного хозяйства».

Каждый год газеты и радио торжественно объявляли, сколько миллиардов рублей дали простые труженики в долг государству. Помню, в 1954 году, когда грянул очередной заем, в финчасти нашей бригады у кассы сидел замполит подполковник Бурданос и говорил:

– Так, командовать еще не научился, а уже такие деньги получаешь. Подписывайся на три оклада.

Это означало, что в течение определенного времени тебе в финчасти будут выдавать усеченное жалованье и гособлигации на объявленную сумму.

Но в этом деле было и мелкое преимущество вроде сказки про Золушку. Два раза в год объявлялся розыгрыш госзайма, таблицы печатались в центральных газетах, и выигрыши составляли от пятидесяти рублей до ста тысяч (это были ломовые деньги, особенно после реформы 1947 года).

Вспомните, в фильме «Место встречи изменить нельзя» дежурный по МУРу, которого играл Сева Абдулов, выигрывает двадцать пять тысяч. Вот поэтому люди и выписывали номера облигаций в блокноты и записные книжки, чтобы на работе проверять опубликованные выигравшие номера. И действительно, были счастливчики, которые выигрывали довольно крупные суммы денег. Это становилось событием не только для баловней удачи. Целая бригада жуликов трудилась над этим выигрышем.

Напомню, что в те годы существовала промкооперация – так называемые артели, в которых трудились простые советские миллионеры. Денег у них было много, но как легализовать их? И тогда на помощь приходили работники сберкассы, которые сообщали, конечно не безвозмездно, лихим людям о крупных выигрышах. И начиналась обработка счастливчиков.

За облигацию, угадавшую пятьдесят тысяч, давали три цены. Редко кто из простых тружеников мог удержаться от такого соблазна. У него начиналась новая, счастливая жизнь, а для артельщика выигравшая облигация становилась своеобразной индульгенцией.

Но кроме займов, которое государство брало у своих подданных практически насильно – отказаться было невозможно, существовал еще так называемый трехпроцентный заем, именуемый в народе золотым.

Розыгрыши его проводились чаще, выигрыши были крупнее, а главное, эти переливчатые бумажки с водяными знаками можно было сдать в сберкассу и получить свои деньги обратно.

Государственные займы развития народного хозяйства отменили в 1957 году, пообещав в неопределенное время вернуть. И кое-что подбросили тем, кто выжил и сохранил облигации.

Но вернемся к началу. В квартире свирепствовала киногруппа, гримировались артисты, устанавливали свет. Мы готовились снимать наше не столь отдаленное прошлое, в котором блокнот с номерами облигаций был надеждой на скорое богатство и счастливую жизнь.

На долгую и счастливую жизнь надеялся человек, сыгравший в событиях, о которых я расскажу, весьма значительную роль.

В 1937 году внезапно закатилась звезда несгораемого чекиста Якова Агранова. Начальник Главного управления государственной безопасности, заместитель наркома внутренних дел, комиссар госбезопасности второго ранга был отправлен в Саратов начальником УНКВД.

Агранов был известным человеком. Именно его связывают по сей день со смертью Владимира Маяковского, именно у него были странные связи с семьей Брик. Да много можно рассказать об этом человеке, но мой рассказ о другом.

Агранов прекрасно понимал, что волжский город – это лишь краткая остановка перед тюремной камерой, поэтому решил любыми средствами вернуться в столицу.

За время работы в органах он набрал приличное досье на многих людей. И вот в Москву отправлено два рапорта, подтвержденные документами и показаниями свидетелей. Первый – о том, что жена Ленина Надежда Крупская была связана с левой оппозицией и готовила покушение на Сталина. Второй – о том, что набирающий силу партийный функционер Георгий Маленков, обучаясь в Высшем техническом училище, состоял в меньшевистском кружке и был тесно связан с троцкистами.

Рапорты не помогли Агранову. Он попал в Москву, но под усиленным конвоем и был расстрелян.

Рапорт о Надежде Крупской попал к Сталину, а дело Маленкова – к тогдашнему замнаркома Лаврентию Берии. Маленков действительно набирал силу, и такой человек в аппарате ЦК был очень нужен Лаврентию Павловичу. Так началась эта странная дружба, построенная не на душевной приязни, а на компромате.

Много позже, после войны, когда Маленков практически займет второе место в партии, Берия решит, что документов Агранова недостаточно. Он поручает замминистра ГБ генералу Огольцову взбодрить старое дело. Генерал Огольцов был человеком умелым. Он установил оставшихся в живых членов молодежного меньшевистского кружка, через них вышел на постаревших бывших троцкистов и достаточно грамотно слепил дело.

Причем об этом дали знать Маленкову. Тот еще больше «возлюбил» Берию, они стали просто неразлучными друзьями.

Но великому вождю так и не довелось прочесть оперативную разработку на Г.М. Маленкова. Умер он, и осиротели его дорогие соратники.

Ну а дальше все шло своим чередом. Берия стал английским агентом и врагом народа, был арестован, вслед за ним арестовали всех, с кем он был хоть как-то связан.

По делу лубянского маршала арестовали двоих сотрудников аппарата зампреда Совмина – Ордынцева и Муханова.

Следствие долго билось над тем, что же вменить этим двум тихим чиновникам, и наконец влепили статью о недонесении. По версии следователей, кстати, еще тех самых, которые лихо лепили дела на кого угодно, Ордынцев и Муханов должны были знать о преступном заговоре Берии, но не донесли.

Ввиду того что статья была неполитическая, Ордынцева сослали в Игарку, а его жену, тоже работницу Совмина Леонову, уволили с работы и исключили из партии за то, что она не разглядела преступника у себя дома.

Поскольку Ордынцев был выслан, а не осужден по политической статье, конфискация имущества на него не распространялась.

* * *

Когда происходила борьба за власть между Хрущевым и Берией, меня в Москве не было, и некоторые аспекты этого небывалого сражения прошли мимо меня. Но ребята, с которыми я «утюжил» московский Бродвей, рассказали, что в городе начался комиссионный бум. В антикварных комиссионках появилось много дорогих картин, у барыг из Столешникова внезапно всплыли браслеты, серьги, кольца с дорогими камнями. Семьи новых «лишенцев» заранее знали о своей судьбе и сбрасывали ценности.

А вот у арестованного Ордынцева не было никаких ценностей. Его, как я уже писал, выслали в Игарку, на поселение, а в Москве осталась жена, исключенная из партии за утерю бдительности. Потому как настоящая большевичка, укладываясь с мужем в постель для известных занятий, должна была определить по только ей ведомым признакам связь супруга с вражескими силами.

Ей пришлось пойти работать машинисткой в домоуправление.

Итак, муж в ссылке, двое детей, копеечное жалованье и никаких перспектив. Тогда отчаявшийся Ордынцев пишет письмо генпрокурору Руденко и заведующему аппаратом ЦК КПСС Суханову, в котором говорит, что при обыске у него изъяли облигаций госзайма на сумму восемьдесят тысяч рублей, но они почему-то исчезли.

Ни Руденко, ни Суханов не удостоили ответом ссыльного поселенца Ордынцева. Тогда он пишет на имя Хрущева, и, как ни странно, письмо доходит до адресата.

Никита Хрущев дает команду, и внезапно исчезнувшие облигации появляются. Правда, не все. Но главное, не хватает нескольких, на которые выпали крупные выигрыши.

Ордынцев вновь пишет письмо, в котором обвиняет прокуратуру в нечистоплотности. Вслед за жалобой Ордынцева приходит аналогичное письмо от арестованного Муханова.

И тут случилось событие необычайное.

Председатель Совета министров Николай Булганин после трудов праведных вернулся домой на улицу Грановского. Дверь ему открыла не домработница, а сияющая от счастья жена Елена Михайловна.

– Коля, – крикнула она, – у нас большая радость, я проверила сегодняшний тираж, и мы выиграли сто ты сяч рублей!

Это была фантастическая сумма.

Предсовмина ничто человеческое не было чуждо, и он на радостях крепко приложился к бутылке. Отпраздновав приятное событие, Булганин позвонил в свой аппарат и, назвав серию и номер, приказал дежурному помощнику со всеми мерами предосторожности привезти облигацию к нему на квартиру.

Через полчаса раздался звонок, и помощник срывающимся голосом доложил, что такой облигации нет.

– Как так? – изумился предсовмина. И распорядился привезти все облигации, хранивши еся в сейфе.

Дома с женой они тщательно сверили список с наличностью и убедились, что часть облигаций отсутствует, в том числе и выигравшая сто тысяч рублей.

Булганин позвонил Хрущеву и рассказал об этом странном событии. Никита Сергеевич только что наводил порядок с изъятыми облигациями Ордынцева и Муханова, поэтому сообщение это воспринял крайне серьезно.

– Поручи это дело МУРу, – приказал он.

На следующий день начальника МУРа полковника Парфентьева вызвали к Булганину. Ничего хорошего от этого вызова он не ждал.

Он явился к Булганину и получил от него конкретное задание.

– Все сделаем, Николай Александрович, – пообещал Парфентьев.

– Только чтобы никаких следов в архивах не оставалось, – приказал председатель Совмина.

– Муха не пролетит, – пообещал главный московский сыщик и отбыл на Петровку.

Там, в обстановке особой секретности, была сформирована опергруппа: старший – полковник Тыльнер, подполковники Скорин и Дерковский.

Начали как обычно: встретились с потерпевшими, взяли номера облигаций, проверили и убедились, что некто получил весьма солидный куш. Список облигаций был отправлен во все сберкассы.

И вот в мае 1956 года роскошно одетая дама в сберкассе на Пушкинской улице, рядом со Столешниковым, предъявила к получению облигации Николая Булганина.

– Подождите немного, – вежливо попросила даму-счастливицу заведующая, – мы проверим, это не займет много времени.

Действительно, времени много не понадобилось. В операционном зале появились Тыльнер, Скорин и Дерковский.

– Мадам, – любезно и ласково сказал Тыльнер, – поднимайтесь, вас ждет машина. Вам придется проехать с нами.

– А вы кто такие? – нагло спросила дама.

– Мы из МУРа.

– Да я вас сейчас с работы выгоню! – Она достала из сумки сафьяновое удостоверение ЦК КПСС на имя Марии Черняевой.

– Мадам, – Тыльнер взял удостоверение и положил его в карман, – у нас в КПЗ сидит Валя-график, так он такие книжечки рисует чернильным карандашом. Поехали, не заставляйте применять силу.

Черняева поняла, что с ней шутить не собираются, и села в машину.

На Петровке начальник МУРа сразу перешел к делу. Он сказал изумленной партийной даме, что облигация краденая, что деяние это расценивается УК РСФСР как хищение личного имущества в особо крупных размерах и ей придется лет десять добывать древесину в Коми АССР.

Но цековская дама оказалась крепким орешком и твердо заявила, что все, кто посмел ее арестовать, поедут в солнечный Магадан, так как она выполняла задание Дмитрия Николаевича Суханова – начальника секретариата ЦК КПСС и личного помощника Маленкова.

Исходя из обстоятельств дела должность и фамилия на сыщиков не произвели никакого впечатления: в этом доме они видели фармазонщиков и покруче, поэтому Черняеву для острастки отправили в КПЗ, а Парфентьев позвонил по оставленному Булганиным секретному телефону и доложил, что облигацию нашел и виновников выявил.

Булганин поблагодарил начальника МУРа и сказал, что правительство никогда не забудет, как замечательно и оперативно он работает. Самое удивительное, что свое слово он сдержал: Парфентьев получил звание комиссара милиции третьего ранга; Георгий Тыльнер ушел на пенсию из МУРа не как офицер милиции, а как полковник Министерства обороны; Скорин и Дерковский стремительно получили полковников.

Но за кремлевские стены ход сыщикам был заказан. Чужие не должны были выносить сор из избы. Днем в кабинет Суханова вошли четыре полковника в форме уже не существовавшего МГБ и только еще создаваемого КГБ. После тщательного обыска и короткой товарищеской беседы Суханов рассказал, что после ареста Берии Маленков поручил ему найти разработку Агранова – Огольцова и уничтожить ее.

В обысках принимали участие полковник юстиции Успенский, сотрудники ЦК Николаев и Пузанов. Все документы, обнаруженные в сейфах близких к Берии людей, в нарушение всех правил, без описи передавались Суханову. О чем полковник Успенский подал рапорт по команде. Помимо документов Суханов изымал из сейфов все, что там находилось.

А из сейфа Берии, не найдя там документов, он забрал несметное количество облигаций, что вполне естественно, так как Маршал Советского Союза и первый зампред Совмина получал огромные деньги.

Но как тогда к Суханову попала облигация Николая Булганина? Эту загадку быстро решили полковники с лазоревыми просветами на погонах. Они допросили арестованных бериевских офицеров и выяснили, что по приказу шефа они регулярно обыскивали сейфы товарищей по Политбюро, копируя документы, прихватывали заодно облигации и передавали их Лаврентию Павловичу.

Думаю, даже уверен, что сам Берия не знал о шалостях своих офицеров.

И вот Суханов, человек с низшим образованием, начавший свою карьеру курьером Ярославской спичечной фабрики, потом рекомендованный на партработу, в своих показаниях пояснил следователю, что сгубило его огромное богатство в виде толстых пачек облигаций.

Никто об этих облигациях не узнал. Маленков повысил своего верного помощника, сделав его заведующим особым сектором КПСС. Никто не ведал, как красиво гулял на чужие выигрыши пламенный большевик Суханов со своей любовницей Черняевой, которая, кстати, получала деньги в разных сберкассах Москвы.

Да, а где дело Агранова – Огольцова, заведенное на троцкиста Маленкова? Его так и не нашли. Видимо, оно попало уже в другой сейф.

В 1957 году, когда отменили государственный заем, появился анекдот: «Как лучше всего избавиться от клопов? Очень просто. Обклейте стены облигациями – и они умрут от хохота».

Возможно, клопы умирали от хохота, но появились вполне серьезные люди. Они начали скупать облигации, давая рубль за тысячу, и скупили их несметное количество. Так вот, когда в 80-х годах государство начало гасить облигации, то есть выплачивать деньги по номиналу, они немедленно стали миллионерами. Наш советский жулик твердо верил своему государству. Поэтому рискнул и выиграл.

У нас в доме, как и у всех, тоже были облигации. Куда они делись, я так и не знаю, и не выиграл я на них ни копейки. Добрая волшебница из сказки о Золушке ни разу не зашла ко мне. Поэтому не ждали меня карета из тыквы и кони из мышей, чтобы отвезти на бал удачливых и счастливых.

«Шпионские страсти»

Когда на Москву спускались сумерки и на улице Горького вспыхивали белые лампы фонарей, у дома номер 28, углом уходящего в проезд МХАТа, зажигался огромный бокал, в котором светились разноцветные полосы.

Это была вывеска знаменитого «Коктейль-холла», очень модного в Москве заведения, который в 1955 году Никита Хрущев закрыл, посчитав это славное место «притоном разврата».

Разноцветные полоски на бокале соответствовали двум подаваемым в этом заведении коктейлям: «Карнавал» и «Международный». Они состояли из разноцветных слоев всевозможных напитков. Зеленые, красные, желтые, белые цвета стояли в бокале, налитые умелыми руками барменш.

Разноцветный бокал над входом в это прекрасное место был как бы символом столичного гулявого общества. В нем, как в коктейле, говоря на фене, перемешались разные масти. Артисты, литераторы, киношники, художники, дети номенклатурных пап и, конечно, ребята из спецслужб.

Отсидев в конце работы на обязательных партсобраниях, заклеймив поджигателей войны, одобрив линию любимой партии, люди возвращались домой, переодевались и окунались в приятную вечернюю московскую жизнь.

Они слабо верили в могучую поступь пятилеток. Многие не понаслышке, особенно журналисты, знали, как достается каждый центнер хлеба, смеялись над процентными показателями перевыполнения государственного плана.

Но какими бы циниками ни были люди тогда, к прошедшей войне относились свято.

Я попал в эту карнавальную жизнь совсем молодым человеком, еще при Сталине. Потом надел военную форму и вернулся в Москву под самый конец оттепели. Для меня, надолго оторвавшегося от веселой столичной жизни, все происходившее показалось настоящей свободой. Еще несколько лет назад, если за твой столик в ресторане или безобидном баре «Мороженое» подсаживался иностранец: поляк, чех, румын и, не дай бог, кто-то из врагов-капиталистов, – надо было немедленно рассчитываться и уходить. В противном случае тебя, вполне возможно, отволокли бы в райотдел МГБ.

Но в конце 1950-х все изменилось. Иностранцы стали не просто участниками московских тусовок тех лет, но и их украшением, как в чеховской «Свадьбе» генерал.

Ах, московская жизнь тех лет! Кафе «Националь», гостеприимный ресторан ВТО на улице Горького, Дом кино, еще на улице Воровского, «Метрополь», недавно открытый «Пекин».

А после закрытия заведений компания на машинах отправлялась во Внуково, где ресторан работал круглые сутки, а летом – на веранду, повисшую над рекой в кабаке «Химки».

После армейского аскетизма я с удовольствием влился в необыкновенно веселую ночную жизнь.

Мне повезло: сразу после увольнения меня взяли на работу в газету, а журналистика в те годы была профессией престижной.

В самых разных компаниях я часто встречал киносценариста и драматурга Юрия Кроткова. Хотя он был старше меня лет на десять, никогда не настаивал, чтобы его звали Юрий Васильевич, был весьма демократичен, безукоризненно воспитан, широк и умен. Выше среднего роста, темные волосы, чуть тронутые сединой, внешне весьма импозантный мужик. Он всегда появлялся с первоклассными дамами, в основном актрисами. Вполне естественно, сценаристов всегда любили актрисы.

Познакомил меня с ним Борис Войтехов, документальный сценарист и журналист. Сегодня уже все забыли, что первую премию американской киноакадемии «Оскар» получил именно он в годы войны за сценарий фильма «Разгром немецко-фашистских войск под Москвой».

Юрий Кротков, как говорил Войтехов, «находился в центре половой жизни Москвы». Изумительный рассказчик, Кротков знал необычайное количество веселых и занятных историй. Во многих он принимал непосредственное участие, хотя его роль в них частенько была не самая героическая. Но он совершенно не стеснялся, что слушатели могут воспринять его человеком, попавшим впросак.

Он родился и жил в Тбилиси. Оттуда в 1940 году приехал поступать во ГИК – так тогда именовался Институт кинематографии, без приставки «Всесоюзный». Когда началась война, он с институтом уехал в эвакуацию, затем вернулся в Москву, а его комната в коммуналке оказалась занята.

Но в Москве работали чекисты из Тбилиси, друзья его отца, художника, к ним и пошел будущий кинодраматург. Один из них, поклонник его матери, известной актрисы, был не кто иной, как Богдан Кобулов. Он принял Кроткова и послал людей разобраться, что произошло.

А все было чрезвычайно просто. Домоуправ банально продал жилплощадь эвакуированного студента. В те годы в Москве такие истории случались весьма часто. Квартиры эвакуированных продавали за ценности и деньги.

Что касается Кроткова, то НКВД немедленно навел революционный порядок. Кротков въехал в свою комнату. Но ввиду того что туда был вселен известный украинский инженер, чекисты приняли воистину соломоново решение. Домоуправа арестовали, а его квартиру отдали инженеру.

Правда, в то время, о котором я пишу, у Юрия Кроткова уже была хорошая квартира в отличном доме на Чистопрудном бульваре.

Мне не довелось бывать там, но знакомые рассказывали, что она была прекрасно обставлена антикварной мебелью и всех пришедших поражала огромная библиотека.

В 1959 году в Москве открылся Первый международный кинофестиваль. Штаб его находился в гостинице «Москва», там же жили и именитые гости. В ресторане на седьмом этаже гостиницы расположился пресс-бар, работавший практически круглые сутки. Впервые в Москве в открытой продаже появились фирменные сигареты и всевозможные напитки. Все любители развлечений стремились попасть в это увлекательное место. Еще бы! За столом сидели знаменитые артисты, которых мы видели в редких зарубежных фильмах, попадавших в наш прокат.

Но пройти в гостиницу было непросто. Туда пускали только людей, аккредитованных на фестивале. Достать пропуска было крайне тяжело. Но мне это удавалось, так как в гостинице сидела бригада из МУРа, оберегающая имущество иностранных кинозвезд, и опера помогали мне провести с собой друзей.

Ах, этот пресс-бар, кусочек сладкой жизни, которую мы видели только в кино!

Внизу, на улице, шла привычная жизнь с призывами партии, путевками комсомола, а на седьмом этаже играл лучший московский джаз, танцевали с нашими кинодеятелями жгучие мексиканские красавицы. Николь Курсель и Марина Влади, забыв о диете, ели котлеты по-киевски и запивали их вином.

Конечно, почти каждый вечер там появлялся обаятельный Юра Кротков в окружении целого цветника очаровательных девиц. Каждый человек, аккредитованный на фестивале, носил на груди значок. У меня на нем было написано «Пресса», у многих – «Гость», а у Кроткова висел самый престижный знак – «Участник». Эти знаки давали только тем, чьи фильмы были выставлены в конкурсной и внеконкурсной программах.

Какой фильм сценариста Кроткова участвовал в показе, не знал никто.

Так уж случилось, что я познакомился с дамой из его компании. Звали ее Лена, она работала переводчицей, за столом говорила с Кротковым только по-английски, который он прекрасно знал, и была хороша собой.

Ничто прекрасное не длится вечно. Окончилась сказочная жизнь Первого московского. Потом я был аккредитован на многих других фестивалях в столице, но такого ощущения волшебства, как в 1959 году, не испытывал никогда.

А с Леной я увиделся в одной веселой компании, и у нас начали складываться некие отношения. Мы бывали в ресторанах, театрах, на вечеринках у друзей. Но я не знал ее телефона, она всегда звонила сама, не позволяла себя провожать и не соглашалась заехать ко мне на улицу Москвина на чашку кофе перед сном.

Я относился к этому с некоторым удивлением, но спокойно. Наш роман часто прерывался моими командировками в Сибирь, на Дальний Восток, на Север, так что меня не очень задевали странности моей приятельницы.

Но однажды закружило нас бабье лето. И начался московский круиз. Сначала веселая компания в доме на Сретенке, потом кафе «Националь», а в сумерках – ресторан на Речном вокзале, где еще работала открытая веранда.

Темная вода, огоньки судов, качающихся в ней, плачущий саксофон на эстраде и розовое шампанское, кружащее голову. Потом такси и переулок рядом с Пятницкой, старый доходный дом, квартира.

Она растолкала меня, когда за окном еле-еле рассеялся осенний полумрак.

– Скорее, скорее. Слышишь? Ты должен уходить. Я посмотрел на часы. Было пять утра.

– Что, муж с ночной смены возвращается?

– Уходи.

Голос ее был неузнаваемо злобным. Я быстро оделся, вышел в другую комнату, где оставил галстук – он лежал на светло-желтом финском бюро.

И тут я увидел детские книжки в ярких обложках. Я взял одну, пролистал. Книжка как книжка. Лишь на задней обложке была фотография автора – моей подруги, только имя у нее было совсем другое.

И еще я пролистал верстку новой книги.

– А мы, оказывается, коллеги! – удивился я.

– Иди и забудь все, что ты здесь видел, – жестко ответила Лена.

И выражение лица соответствовало ее тону. Выражение участкового, выселяющего тунеядца.

Я оглядел комнату и заметил все, что пропустил прошедшей ночью, возбужденный пузырьками шампанского: бар, полный иностранных бутылок, красные пачки сигарет «Пэлл-Мэлл» на столе. Я очень любил эти прекрасные сигареты без фильтра, которые тогда или привозили из-за «бугра», или покупали у фарцовщиков за крутые деньги.

Я нахально взял пачку и вышел из этой непонятной квартиры. Странное ощущение тревоги не покидало меня, пока я шел по утреннему городу. И потом оно иногда возвращалось ко мне.

Я рассказал об этой истории своему другу, московскому сыщику Игорю Скорину. Он выслушал внимательно и сказал:

– Беги от этой бабы со скоростью света. Ты столько лет крутишься в МУРе, неужели не понял, на какую квартиру по пьяни она тебя приволокла?

После возвращения из Целинограда в 1963 году я узнал, что Юрий Кротков этим летом остался в Лондоне. Знающие киношные люди поведали мне, что он написал письмо с просьбой послать его в Лондон, так как он работает над кинополотном о Владимире Ильиче Ленине. Кротков был человек проверенный, тема сценария весьма актуальна, и ЦК разрешил поездку, но в составе делегации.

Руководил ею Игорь Радчук, начальник киноглавка Министерства культуры СССР. В Лондоне Кротков попросил политическое убежище, а Игорь Радчук был снят со своего поста со строгим выговором по партийной линии. Его спас и пригрел в оргкомитете по созданию Союза кинематографистов Иван Пырьев.

Кстати, сын Игоря Радчука в 1990-х годах стал директором банка «Чара» и погиб при странных обстоятельствах.

Но не только руководитель советского кино потерял работу. С поста начальника 2-го главка КГБ, всей контрразведки страны, почему-то был снят и отправлен в действующий резерв генерал-лейтенант Олег Грибанов. О нем говорили, что он был крепкий оперативник, одновременно и чудовищный авантюрист.

Так что же связывало московского пижона, бабника Юрия Кроткова и генерала Грибанова? Многое. Особенно одна из самых авантюрных и удачных операций нашей контрразведки.

Во время войны Дежан, посол Франции в СССР, был членом французского правительства в Лондоне, которое возглавлял генерал де Голль. Уже тогда наша разведка начала интересоваться Дежаном. Близость к легендарному французскому генералу была отличной причиной для вербовки.

Авторитет де Голля во Франции был неоспоримо выше, чем у всех остальных политиков этого времени. Он должен был стать во главе государства. Страны, в столице которой располагался в те дни штаб блока НАТО. Кстати, именно де Голль, став президентом, убрал штаб из Парижа и вывел Францию из этой организации.

Но вернемся к Дежану. Он приехал в Москву в 1955 году. Оперативная разработка, проводимая постоянно контрразведкой, точно установила, что посол и его жена Мари-Клер были истинными патриотами Франции и не собирались изменять ей. Но выяснилось, что даже в пятьдесят шесть лет он очень интересовался красивыми женщинами и стремился завести контакты в московских богемных кругах.

По личному указанию Никиты Хрущева наша контрразведка начала операцию по вербовке французского посла Мориса Дежана. Будущая операция была детально разработана в КГБ и согласована с партийным руководством. Проведение ее Олег Грибанов поручил одному из лучших секретных сотрудников – Юрию Кроткову.

Я уже писал, что он был умен, красив, великолепно знал английский и имел обширные связи в московском обществе. Фамилию Кроткова я называю совершенно спокойно, так как он сам выступал по Би-би-си и рассказывал эту историю. Кстати, он называл имена и фамилии людей, помогавших ему в этой сложной операции. Это были известные деятели советской литературы, наши прелестные актрисы, фильмы с участием которых показывают до сих пор по телевидению. Многие из них живы, и я не хочу повторять их фамилии и имена, тем более что эти люди выполняли задание не просто КГБ, а нашей «любимой» партии. Поэтому в моем рассказе будут фигурировать вымышленные имена.

Итак, генерал Грибанов вызвал Юрия Кроткова. Инструктаж был детальный. Цель контрразведки – посол Франции Морис Дежан. Кроткову в этой операции отводилась особая роль. Он должен был подготовить девиц из своей компании для того, чтобы увлечь Дежана, а сам – наладить отношения с женой посла Мари-Клер, стать ее добрым приятелем и, если получится, затащить в постель.

Подходы к Мари-Клер уже были. Жены дипломатов выезжали в дом отдыха в Крыму, где мадам Дежан познакомилась с двумя веселыми холостяками: актером-бардом по имени Миша и молодым дипломатом Николаем.

Позже, в Москве, Николай встречался с женой посла на официальных приемах. Они много болтали о новых спектаклях московских театров, вернисажах, книгах. Мадам Дежан очень интересовалась русской культурой.

Однажды Николай пригласил жену посла и ее французских подруг, с которыми познакомился в Крыму, покататься на катере по Московскому морю. У транспортного управления КГБ был прекрасный немецкий катер, его и решили задействовать в операции.

Мадам Дежан посоветовалась с мужем, и тот разрешил ей эту прогулку, тем более что посол считал необходимым сближение с русскими интеллектуалами.

Итак, роскошный катер. Химкинское водохранилище и приятная компания, жена посла и две очаровательные дамы из посольства Франции. Началась прогулка. Юрий Кротков не отходил от мадам Дежан, да и она явно выказывала свое расположение к интересному и весьма неглупому московскому драматургу.

Потом было все по отлаженной схеме любого пикника. Прелестная бухта, где они купались, жарили шашлыки, а бард Миша пел свои грустные песни.

Прогулка настолько понравилась Мари-Клер, что она пригласила всех трех новых друзей на прием в честь Дня взятия Бастилии. Грибанов торжествовал – первый шаг был сделан. Жены посла и военного атташе полковника Жибо пошли на контакт с секретным сотрудником контрразведки.

На приеме мадам Дежан познакомила Кроткова со своим мужем. Они долго беседовали, и послу очень понравился тонкий и умный московский интеллектуал.

Потом снова была загородная прогулка, на этот раз на автомобилях в красивейшее место Подмосковья. Легкое вино, традиционный шашлык, милые песни. Жены посла и военного атташе были очарованы милыми русскими друзьями.

Наступала вторая фаза операции. В разработку должен был войти сам начальник контрразведки Олег Грибанов.

Кроткову поручили пригласить чету Дежан на обед в загородный дом известного советского писателя. Там им был представлен один из крупных чиновников Совета министров: Олег Михайлович Горбунов и его супруга. Это и был генерал Грибанов.

На встречу с послом он пришел со своей женой, женщиной неглупой, прекрасно владеющей французским языком. Жена Грибанова сделала все, чтобы войти в доверительные отношения с Мари-Клер. И это ей удалось.

Отношения продолжали развиваться по задуманному плану. И это позволило Грибанову-Горбунову пригласить посла на обед к себе на дачу. Дежан считал, что поддержание отношений с таким крупным чиновником важно для его работы, и с удовольствием принял приглашение. Обед состоялся на загородной даче КГБ в Усове.

Милый бревенчатый дом, обставленный недорого, но со вкусом. Картины современных художников на стенах произвели на чету Дежан приятное впечатление.

Прошло почти полтора года с начала операции, и фундамент дружеских отношений был заложен. Кроткову хоть и не удалось затащить в постель Мари-Клер, но удалось стать достаточно близким другом.

Наступило время решительной атаки.

Во время одного из просмотров посла познакомили с очаровательной дамой по имени Ирина, превосходно владеющей французским языком. Дежан заинтересовался красивой дамой.

Однажды Кротков пригласил Дежана на выставку знаменитого грузинского художника Ладо Гудиашвили. Там случайно оказалась Ирина, которая любезно предложила свои услуги как переводчица.

После вернисажа посол довез ее домой, а она пригласила его на чашку кофе. Дежан стал часто бывать у Ирины.

Контрразведка пока не предпринимала никаких шагов, чтобы не спугнуть объект разработки. В отношениях с Ириной Дежана ничто не настораживало. Легкий роман, никаких проблем.

Дежан привязался к Ирине. Но однажды она сказала ему, что уезжает в командировку. И Кротков на одном из просмотров подставил послу прелестную длинноногую блондинку – актрису Ларису.

Пылкий француз не устоял. У него начался новый роман.

Лариса рассказала французскому другу, что она замужем, а ее супруг – геолог, работающий сейчас в далекой Сибири.

Однажды ночью, когда посол был у Ларисы, неожиданно вернулся муж из Сибири вместе с другом-геологом. Начался чудовищный скандал. Геологи – офицеры контрразведки начали избивать Ларису и посла. На шум бдительные соседи вызвали милицию. Естественно, переодетых чекистов. Был составлен протокол.

Дежан обратился за помощью к своему другу Грибанову-Горбунову. Тот, нагнетая обстановку, говорил, что сделать ничего нельзя и последствия могут быть самыми неожиданными.

Продержав посла в страхе и напряжении неделю, Грибанов сказал, что замял скандал. Ну а дальнейшая вербовка была делом техники. Пока Дежан работал в Москве, КГБ удавалось получать от него важные материалы.

Кстати, по такой же схеме была сделана попытка вербовки полковника Жибо. Но он после такого же скандала приехал в посольство и застрелился.

Нашим контрразведчикам повезло: полковник не оставил записку.

Надежды на то, что Дежан после возвращения во Францию будет работать на нас, не оправдались. Покинув Москву, он пришел к де Голлю и рассказал о провокации спецслужб и о своем вынужденном сотрудничестве, возможно кое-что утаив.

Генерал отправил своего друга в отставку без всяких последствий.

Юрий Кротков, задумав бежать на Запад, продал библиотеку, мебель, обменял свою прекрасную квартиру на комнату в коммуналке с огромной доплатой, продал машину. Но люди председателя КГБ Семичастного ему настолько доверяли, что не обратили на это внимания.

Через много лет на Брайтон-Бич, в Нью-Йорке, мой знакомый король металлоремонта в Столешниковом переулке поведал, что Кротков скупил на все деньги валюту и камушки. Так что на Запад он ушел не пустой.

В Лондоне он поведал контрразведке о вербовке Дежана, назвав известные ему имена людей, принимавших участие в операции, не пожалев никого, предал всех, кого мог.

Англичане немедленно вызвали французских коллег. Те с ужасом выслушали перебежчика, вылетели в Париж и начали жесткие допросы Дежана.

Кротков переехал в Америку, написал довольно интересную книгу о своей жизни в стране, но по настоятельной просьбе английских спецслужб в ней ничего не было сказано о его работе на МГБ и потом КГБ. Мы можем только гадать почему. И как его использовали английские спецслужбы.

Он писал радиопьесы, документальные сценарии, а под конец жизни ударился в религию. Что ж, не согрешишь – не покаешься.

Так закончилась эта шпионская история. Но наверняка в архивах всех спецслужб хранятся еще более интересные операции.

Узнаем ли мы о них? Вряд ли. Жизнь продолжается, продолжается и охота на людей.

Глава 3

Мелодия проходного двора

Переулок прошлого

И снег закружило в Камергерском. Ночной, ватный, по-осеннему сыроватый. И исчезли фонари и вывески ресторанов, словно ноябрьский снег смыл их, и загорелись особенным светом старые названия. Зеленым – вывеска «Сберкасса», сине-красным – «Кафе «Артистическое», молочно-белым – «Детское питание».

И в глубине переулка, который назывался проездом МХАТа, я увидел человека в сереньком пальто, немыслимо скользящего по укатанному декабрьскому тротуару. Человек спешил, потому что часы на Центральном телеграфе с небывалой беспощадностью отсчитывали последние сорок минут 1966 года, а в обычной сумке-авоське у припозднившегося пешехода лежали три бутылки шампанского.

Это был я, несколько месяцев назад перебравшийся с улицы Москвина в проезд МХАТа. Я вернулся из командировки и выяснил, что Новый год на носу, а шампанского нет.

И бросился я в для других закрытый пивбар, называемый «Яма», где местные завсегдатаи готовились широко отметить Новый год. И мой дружок, актер Валя Голубенко, в одно касание достал мне три пузыря с головками из фольги.

– Не разбей, – прогудел он на прощание, – я здесь посижу с ребятами и заскочу к тебе.

И я бежал по проезду МХАТа, боясь поскользнуться и расколотить свою ночную добычу. Бежал и был счастлив, что после нескольких лет неудач и крупных неприятностей все у меня стало складываться.

А главное, дома ждали меня хорошие люди, которых я нежно люблю.

Сначала он назывался Спасским, потом Газетным, а позже Камергерским. В 1925 году его переименовали в проезд МХАТа, а после колбасной революции вернули название Камергерский. Весь переулок – один квартал. По шесть домов с каждой стороны.

Но я расскажу о проезде МХАТа, в котором жил аж целых восемь лет и который по сей день вспоминаю тепло и нежно.

Впервые я попал сюда в 1944 году. Январь. Меня везут в Художественный театр смотреть «Горячее сердце» Островского. Мне и раньше нравилось ходить в театр. Как каждого мальчишку, меня увлекало зрелище, происходящее на сцене, не более того.

Но здесь все было иначе. Поднялся занавес, и я увидел рощу и речку вдали и пение птиц услышал. Я прождал два акта, мечтая, чтобы пьеса эта никогда не кончалась.

Но всему, особенно хорошему, приходит конец. И я очутился в заснеженном переулке, продуваемом ветром. Сказка кончилась, и надо было возвращаться домой, в стылую квартиру, к лампочкам, горящим вполнакала, к поленице дров в коридоре, к печкам-буржуйкам, стоящим в комнатах.

С тех пор я полюбил МХАТ и посмотрел практически все спектакли, кроме сочинений обласканного властью Анатолия Сурова вроде «Зеленой улицы».

Позже, когда я перееду жить в дом напротив театра, я буду ходить сюда почти ежедневно, смотреть, как играют мои друзья-актеры. А их у меня во МХАТе было очень много.

* * *

Сегодня на доме номер 2 вечерами горят буквы «Гута-Банк», а когда-то, в 1961 году, была столовая. Московские власти, находясь в постоянной заботе о нас, сирых, решили открыть в Москве несколько ночных столовых, наверное, для того, чтобы выгнанные из дома московские мужики и, вполне естественно, приезжие могли в любую минуту съесть рассольник, бефстроганов и запить все это компотом из сухофруктов.

Нетрудно догадаться, что круглосуточные общепитовские точки немедленно превратились в ночные клубы. Спиртное там не подавалось, хотя принести с собой и распить бутылочку под микояновские котлеты было делом вполне нормальным.

Но где возьмешь водку ночью? Вот поэтому вокруг столовой всегда клубились «добрые» люди, продававшие страждущим «белое хлебное вино».

Я тогда жил еще на улице Москвина, а в соседней квартире обитала дама по имени Галя. Она работала буфетчицей в знаменитой пельменной «Зеленый огонек» и, видимо, за большие заслуги в деле столичной торговли была переброшена на боевой участок – ночную столовую. Отношения у меня с ней сложились самые добрые, как говорили в то время – «шоколадные», и поэтому при появлении нашей компании в этом оазисе чувственных удовольствий она никогда не отказывала нам в спиртном.

Мы брали яйцо под майонезом, макароны по-флотски и чай. Напиток этот подавали в тонких стаканах, в мельхиоровых подстаканниках. В нем плавала долька лимона, и, естественно, из стакана торчала ложка. Чай этот имел густой коричневый цвет, так как был обычным коньяком, а реже «Старкой».

Так что время мы проводили весьма приятно. Актеры, уходя из ресторана ВТО, брали с собой напитки и также бежали в столовую. Сюда собирались после ночных трудов центровые каталы, продолжавшие резаться в железку до самого утра. Они закупали у спекулянтов водку и пили коктейль «Ночная Москва». Полстакана компота, полстакана водки.

Частенько заглядывал сюда актер Слава Гостинский. Высокий, красивый, безупречно воспитанный человек. Он практически не пил и приходил просто скоротать одиночество. Мы были с ним знакомы.

Когда-то в телецентре на Шаболовке я делал короткие игровые телефильмы. Режиссером-постановщиком двух или трех был студент режиссерского факультета ВГИКа Элем Климов. Слава очень неплохо играл в двух короткометражках, и с той поры у нас установились добрые отношения.

Я часто встречал Славу в антикварном магазине на улице Горького, он, как и я, рассматривал курительные трубки, хотя сам отрицательно относился к табаку. Позже я узнал, что он прекрасно окончил Щукинское училище, но, как сына репрессированного комбрига, ни в один театр его не брали. Снимался он много, но в эпизодах. Его внешность никак не соответствовала амплуа социального героя, и приходилось способному артисту играть жулика в фильме «За витриной универмага» или связного вражеской разведчицы в «Деле № 306». Он сыграл в сорока фильмах, но так и не создал себе имени.

Много позже я узнал еще одну историю, которая сильно изменила его жизнь. У него появился шанс стать звездой, но она так и не зажглась. А чтобы узнать, почему так случилось, надо вернуться на десять лет назад.

Итак, 1950 год. Вся Москва выстроилась в очереди у книжных магазинов. На прилавках появилась книга в белом переплете «Правда об американских дипломатах». Автор ее – сотрудница информационного отдела посольства США Аннабелла Бюкар.

Великий боже! Что творилось в Москве, люди чуть не дрались, чтобы заполучить искомое сочинение американки, выбравшей истинную свободу в первом в мире социалистическом государстве.

Я, конечно, достал этот печатный труд. Прочел его, но никакой правды, кроме того, что в здании рядом с кафе «Националь», где в те годы размещалось американское посольство, собралась шайка поджигателей войны, ничего не вынес.

Правда, в последней главе, где автор писала, как ей нравится Москва, я прочел, что она вставала поутру в своей новой московской квартире, пила кофе и слушала концерт мастеров оперетты, где поет ее нынешний муж. История заселения американской дамы в московскую квартиру весьма любопытна.

В 1947 году у наших контрразведчиков появился объект для наружного наблюдения и разработки. В СССР прибыла новая сотрудница посольства США хорошенькая девица Аннабелла Бюкар. Через некоторое время было установлено, что она оперативник УСС (Управления стратегических служб), позже это ведомство переименуют в ЦРУ.

Наши опера заметили, что американская дама весьма неравнодушна к русским мужчинам. Но романов не получалось, так как наши мужики в панике бежали от хорошенькой американки. И были правы. Удовольствия на ночь, а срок – четвертак.

Амурными делами Аннабеллы занялся лично генерал-лейтенант Райхман, один из мастеров оперативных комбинаций в МГБ. Он и пожалел милую американскую девицу. В «Метрополе» на приеме к ней подвели солиста оперетты красавца Лапшина, и роман начал развиваться с невиданной силой.

В результате американская девица и русский певец построили здоровую семью, получили четырехкомнатную квартиру в Доме на набережной и зажили счастливой жизнью.

Из этой истории наша пропаганда решила сделать поучительную историю о том, как прекрасно жить в Стране Советов.

А что для нас являлось главным из искусств?

Ну конечно, кино!

* * *

Фильм было поручено сделать Александру Довженко. Мастер написал сценарий «Прощай, Америка», его приняли без поправок, и началась работа.

Довженко снимал фильм о любви, о том, что никакие расстояния, никакая идеология не могут помешать людям быть вместе. Конечно, действие будущего кинополотна развертывалось на фоне мерзостей, творимых поджигателями войны, и светлой и радостной жизни первого в мире государства рабочих и крестьян.

Подбор актеров был прекрасный. Прелестная Ляля Шагалова, Лиля и Николай Гриценко, Юрий Любимов. Вот рядом с этими мастерами и должна была вспыхнуть звезда Славы Гостинского.

Фильм подходил к концу, Александр Довженко выходил из монтажной усталый, но довольный. Он шел в буфет пить чай, садился за столик Славы Гостинского и говорил:

– Осталось совсем немного, всего месяц, Славочка, через месяц вы проснетесь знаменитым.

Мастер еще не знал, что это его последний фильм.

В один прекрасный день очаровательная американка, о которой так много судачили в Москве, заперла дверь квартиры на ключ, как говорят в тюрьме, «слегка», то есть без вещей, покинула Дом правительства на улице Серафимовича, 2 и отправилась на Манежную площадь в посольство США. Оттуда она улетела в свою Америку.

Возможно, ей надоело слушать арии из оперетт, которые пел ее любимый, а возможно, она просто соскучилась по кока-коле и гамбургерам. Все возможно. Но, уезжая, она бросила не только мужа, но и сына. Может, так задумал генерал Райхман, а может, это входило в планы его предполагаемых противников. Не мне судить. Когда я обратился в соответствующий архив ФСБ, хорошо знакомый мне человек с улыбкой сообщил, что материалами по этому делу они не располагают.

Не иначе их выкрала коварная американка перед отъездом. Но, как я узнал от людей, работавших в то время в контрразведке, скандал получился грандиозный.

Лучший друг советских кинематографистов Иосиф Сталин приказал фильм об этой американке забросить на самую дальнюю полку. «Прощай, Америка» не стал советским кинобестселлером. Александр Довженко больше никогда ничего не снимал.

А Слава Гостинский так и не проснулся знаменитым. Он иногда заходил в ночную столовую, спорил с нами о новых книгах, а потом уходил домой к Петровским Воротам. А утром ехал на «Мосфильм» или студию имени Горького или летел в Ялту или Одессу, чтобы мастерски сработать в очередном эпизоде шпиона, или подпольного махинатора, или резонера из очереди.

Ему не повезло. Он не был социальным героем.

Когда читаешь книги о московской старине, то узнаешь, кому принадлежали здания на до боли знакомых московских улицах. И в моем любимом проезде Художественного театра когда-то имели дома князья Ромодановские, Голицыны, Одоевские. Здесь жили В.И. Донская и сын Римского-Корсакова.

Какие славные имена! Но я рассказываю о совсем другой истории этого переулка. И в ней были свои достопримечательности. Каждое утро, без чего-то восемь, в переулке концентрировались мои современники, накануне сильно огорчившие организм. Они шли в «Щель» – так именовалась маленькая пельменная с длинным узеньким залом.

Непонятно почему, видимо из-за соседства с главным театром страны, здесь можно было спозаранку «поправиться» коньяком и закусить его пельменями или сосисками.

В те годы повальной борьбы с пьянством место это было истинно московской достопримечательностью. Кого только не встретишь в «Щели» в ранний час! Ну конечно, актеров, художников, генералов, заскочивших накоротке подлечиться. Обстановка здесь была самая демократическая. Перед соткой коньяка и щербатой миской пельменей были равны все. Не для князей Одоевских и Ромодановских существовало это прекрасное место. Впрочем, если бы их потомки зашли сюда, то их, вероятно, встретило бы истинно мужское молчаливое дружелюбие.

Сейчас смешно даже говорить об этом. Бери в любой палатке водку, стаканчик мягкий и пей. Хочешь ночью, хочешь утром. Но это сегодня, а мы жили в другое время.

Второй безусловной достопримечательностью был «Артистик». Так именовали завсегдатаи кафе «Артистическое». Я помню его в 1950-х годах. Стены, обшитые красивыми деревянными панелями. Каждый столик загораживали две резные, под поздний модерн, стены, они создавали у посетителей ощущение некоей отделенности от зала.

Но Никита Хрущев, «сгоняв за бугор» и осмотревшись там, увидел, что во всех забегаловках стоят столы из пластика на паучьих ножках, вместо панелей стены были также обиты какой-то химической мерзостью. Видимо, наш очередной продолжатель дела Ленина воспринял это как вершину научно-технического прогресса и распорядился создать подобные кабинки в Москве. Так погибло старое московское кафе. Ушел своеобразный московский стиль.

Мне было удобно жить в двух шагах от «Артистика». Каждый год на два месяца я оставался один. Поэтому практически каждое утро ходил в кафе пить кофе и есть омлет с ветчиной.

Кафе «Артистическое» полностью соответствовало своему названию. Оно уже давно стало актерским клубом. И я всегда встречал там своих друзей – Юру Пузырева, Севу Шиловского, Виталия Белякова, Севу Абдулова, реже Володю Высоцкого, который забегал сюда встретиться с однокашниками по театральному училищу.

Сколько замечательных закулисных баек и анекдотов довелось мне услышать!

Однажды мы стояли у стойки, Юра Пузырев, Павел Владимирович Масальский и я. Павел Владимирович поведал историю о том, почему спектакль «Третья патетическая» получил Ленинскую премию, а народный артист Смирнов, игравший вождя, остался без желанной медали.

Во всем оказался виноват знаменитейший московский артист Блинников. Так случилось, что он бросил пить и громогласно потребовал, как влиятельный член худсовета, чтобы в актерском буфете запретили продажу не только крепких напитков, но даже пива. Партийная организация театра с радостью пошла навстречу просьбе корифея отечественной сцены.

Конечно, актерский народ расстроился, но не сильно. Любимый «Артистик» располагался через улицу, и там всегда можно было подкрепиться любыми напитками. Так вот, был перерыв в генеральной репетиции «Третьей патетической», и народный артист Смирнов, в гриме и костюме вождя мирового пролетариата, накинув сверху пальто и придерживая руками поднятый воротник, закрывавший лицо, вбежал в любимое кафе и у стойки заказал сто пятьдесят коньяка.

Он взял стакан, воротник, естественно, опустился, и изумленные посетители, жующие шницель по-министерски, увидели Ильича, заваливающего фужер коньяка и закусывающего конфеткой. В кафе раздался гром аплодисментов. Смущенный артист быстро ретировался.

Но среди доброжелательных граждан пил свой кефир старый большевик. Он-то и написал в ЦК КПСС «телегу» о невиданной профанации образа Ленина.

Спектакль имел успех. Он получил высшую награду страны – премию имени главного героя пьесы. А вот артист, воплотивший на сцене образ Ильича, остался без награды. Возможно, это забавный театральный анекдот и артист не получил Ленинскую премию совсем по другим соображениям. Но все считали, что так и было.

В 1992 году я был в «Пушкинской лавке» – знаменитом букинистическом магазине – и решил заглянуть в «Артистик», именуемый нынче ресторан «Артистический».

Швейцар, хорошо знавший меня, принимая плащ, сказал:

– Не стоит вам сюда заходить.

– Почему? – удивился я.

– Сами увидите. Я спустился в отреставрированный зал и увидел, что за столами сидят накрашенные длинноволосые пареньки, обнимающие друг друга.

Действительно, не надо было мне сюда заходить.

Одна из главных достопримечательностей проезда Художественного театра – «Пушкинская лавка». Это был не просто букинистический магазин, а неформальный клуб любителей редкой книги. Люди шли сюда не только в поисках книг для своей библиотеки, но и потолковать о замечательных изданиях прошлого века.

Но это происходило в торговом зале, а на улице бушевала толпа книжных спекулянтов. Они торговали в основном приключенческой литературой и фантастикой. Были там весьма колоритные типы: Изя, человек без возраста и без фамилии; Семен, главный торговец детективами.

В те годы я уже был автором нескольких популярных книг, а мой роман «Четвертый эшелон» шел у спекулянтов на ура. Кроме того, большой успех имело приложение к журналу «Сельская молодежь» «Подвиг». А каждый выпуск этого издания продавался с рук за весьма крутую цену.

Семен всячески хотел взять меня в долю: чтобы я за определенное вознаграждение доставал ему мои издания. Но я шутливо отказывался, соглашаясь только подписывать свой роман неким неведомым читателям.

Однажды к Семену подошли двое вполне приличных людей и предложили ему четыре очень редких издания. Семен внимательно осмотрел книги и вспомнил, что две из них он сам доставал академику Астахову.

Дачу академика, кстати весьма засекреченную, «обнесли» воры, брали вещи со знанием дела. Унесли коллекционное серебро, пять картин импрессионистов, естественно, найденные деньги и восемь редких книг.

Скандал был грандиозный, так как, по идее, за дачей наблюдал КГБ. Но КГБ – одно, а МУР – совсем другое. Именно Петровке совместно с угрозыском областного управления было поручено расследование этой кражи.

Семена выдернул опер, объяснил ему ситуацию и пообещал выслать его в солнечную Коми, если, не дай бог, к нему попадут книги, а он не сообщит об этом.

Семен сказал продавцам, что книги дорогие, такой суммы у него с собой нет, но он соберет ее в течение часа. Отвел их в кафе «Артистическое» и позвонил на Петровку.

Продавцов взяли в кафе, они оказались сотрудниками и, более того, аспирантами академика Астахова. Продать они успели только коллекцию серебра, которую, несмотря на все усилия, найти не удалось.

А Семен получил твердые гарантии, что может спокойно заниматься «чернокнижничеством».

Однажды я шел по Камергерскому и собирался зайти в «Пушкинскую лавку», но она была закрыта. И как мне сказали – навсегда. Видимо, новым русским неинтересны старые книги. На месте лучшего букинистического магазина откроют пятый по счету ресторан в переулке моего прошлого.

Я уже писал, что два летних месяца я жил совершенно один в большой четырехкомнатной квартире. Понятно, мои друзья из МХАТа постоянно собирались у меня.

Когда я уезжал в командировки, то оставлял ключи моему другу, замечательному актеру Юре Пузыреву, так что даже в мое отсутствие посиделки продолжались.

Однажды мне позвонил Володя Высоцкий, которого я знал с 1959 года, и попросил разрешения поработать у меня.

Я уезжал на работу, а он приходил с гитарой и работал над новыми песнями. Вечером, когда собиралась вся команда, он исполнял их. У нас сложилась добрая и веселая компания.

Но когда ко мне заходил новый худрук МХАТа Олег Ефремов, мои друзья, пропев мне в телефон песню «Враги сожгли родную МХАТу…», уходили в «Артистик».

Не любили они его почему-то. Не любили и боялись.

И снова ночь. И снова снег. Я стою в Камергерском, рядом с памятником Антону Павловичу Чехову. В рекламных витринах театра новые лица. Обилие ресторанов. Помолодевшие, много повидавшие дома.

Сейчас я живу вполне добропорядочной жизнью. У меня выходят книги, снимается кино. «Что еще надо мужчине, чтобы встретить старость», – как говорил бандит Абдула из фильма «Белое солнце пустыни».

Но, приходя в Камергерский, я вспоминаю финал повести «Долгое прощание» Юрия Трифонова: «…и ему казалось, что те времена, когда он бедствовал, тосковал, завидовал, ненавидел, страдал и почти нищенствовал, были лучшие годы его жизни, потому что для счастья нужно столько же…»

Новогодний круиз

В августе 1918 года к фабриканту Куликову, проживающему в Сокольниках в собственном доме, пришли пятеро суровых посетителей. Скрипя новенькой кожей курток, они предъявили ордер за подписью председателя тамошнего совета Жаркова, по которому особняк и все имущество Куликова отходило в пользование революционных рабочих и крестьян.

Операцией руководил лично Жарков, он выгнал семейство фабриканта из дома, пригрозив обязательным расстрелом. Дом Жаркову понравился. Ковры, дорогая мебель, картины на стенах, много серебряной посуды.

Большевик Жарков жил по принципу: вы пожили – теперь наша очередь.

Приличный дом фабриканта и собирателя картин содрогнулся от пьяных загулов представителей новой власти. Из кафе «Бом» на Тверской на моторах привезли дам, готовых на все ради жратвы, выпивки и тряпок. А всего этого у Жаркова было в избытке, так как он постоянно проводил реквизиции у буржуйского населения.

Кроме того, он обложил оброком всех торгашей на своей территории, брал продуктами, вещами и деньгами. Не правда ли, похоже на нынешние времена?

Поборы с каждым днем увеличивались, а пьянки принимали чудовищный размах. В некогда пристойном доме бывшего фабриканта голосили цыгане, пели опереточные дивы и известные московские куплетисты.

Обложенные непосильной данью частники отправились с жалобой в МЧК. Руководитель этой могущественной организации Николай Манцев поручил разобраться с Жарковым начальнику уголовного подотдела МЧК Мартынову.

Сотрудники подотдела опросили людей, агенты Мартынова проникли на очередную гулянку, устроенную Жарковым.

Манцев получил исчерпывающий отчет.

Решение было кратким – расстрелять.

Чекисты взяли Жаркова с компанией как раз в момент празднования старорежимного праздника, Рождества, и отвезли всю компанию на Лубянку.

Манцев сам приехал в бывшее гнездо разврата, прошелся, осмотрел картины и приказал, чтобы живопись и серебро не растащили местные партумельцы, передать все на вечное хранение художнику Литвинову, живущему на даче в Сокольниках. Литвинов был обласкан властью, так как писал революционные плакаты.

Приказано – сделано.

Серебряная посуда и картины по описи были переданы художнику, которому выдали охранную грамоту от МЧК. Литвинов честно пытался устроить в Сокольниках музей живописи и русского серебра, но властям было не до него. Главное, народ накормить, а потом все остальное.

Так и осталась коллекция Куликова на ответственном хранении в доме художника. Он, как мог, пополнял ее, потом дело продолжил его сын, художник-реставратор. Так она и дожила до наших дней.

Как пелось в небезызвестном приблатненном городском романсе, «нас было пятеро фартовых ребятишек». И мы решили устроить новогодний круиз, то бишь ночью посетить несколько веселых компаний, куда мы получили приглашение заранее.

Начать решили у меня на улице Москвина. Компания подобралась веселая, все до одного недавно разошлись с женами и, как писал Маяковский, были «свободны от любви и от плакатов».

Был продуман маршрут новогоднего круиза. Сначала выпиваем у меня, потом едем в Сокольники, где у некоей Марины гуляла компания забубенных художников, потом выдвигаемся в центр, на улицу Горького, в дом, где магазин «Армения». Там в огромной четырехкомнатной квартире нас ожидало весьма изысканное общество и несколько прелестных свободных дам.

В Сокольники к художникам нас приглашал Володя Сафронов, олимпийский чемпион по боксу, сменивший перчатки на палитру, а на улицу Горького нас зазывал журналист-международник с иновещания Жорик Гаврилов. Он же обеспечивал стремительное передвижение по улицам столицы нашей мобильной группе. Жорин папа когда-то работал в Моссовете и приобрел списанный ЗИМ, их тогда повсеместно убирали из госучреждений, заменяя двадцать первыми «Волгами».

Ровно в одиннадцать вся наша команда собралась на Москвина, каждый что-то приволок из дому, и стол получился очень неплохой.

Мы проводили старый год, потом, когда на моем стареньком КВН появились кремлевские часы, поздравили друг друга с Новым годом и начали собираться.

Первый пункт был Сокольники, где Володька Сафронов имел виды на хозяйку, искусствоведа Марину Литвинову.

Прихватив с собой «боезапас»: коньяк, водку и шампанское, – мы погрузились в некогда номенклатурную машину и начали круиз.

Надо сказать, что сокольнические дачи давно стали частью Москвы, но Володя Сафронов сидел за штурмана рядом с Жорой, и мы доехали, не блуждая по лесным аллеям.

Бывшая дача, а ныне личный городской дом был огорожен штакетником. Перед домом стояла украшенная всякой ерундой елка. Из распахнутого окна доносилось нестройное пение:

На диване, эх, да на диване!

Мы лежим, художники!

Когда мы вошли в калитку, из окна вылетели две пустые бутылки и тарелка с закуской.

– Вроде бы холодец выкинули, – печально сказал Валера Осипов.

Нас встретила хозяйка. И мы поняли, почему Володя Сафронов так стремился попасть в этот дом.

Марина приняла нас очень приветливо, что нельзя было сказать о ее гостях. Художники начали провожать старый год аж тридцатого числа, поэтому были тяжело и мрачно пьяны. Я никогда не видел столько лохматых бород и выношенных свитеров, собравшихся в одном месте.

Володьку Сафронова они встретили с подобающим олимпийскому чемпиону восторгом. Юру Пузырева тоже отметили своим вниманием, правда, называли его Толей Кузнецовым, что страшно обижало нашего друга.

Валера Осипов был необычайно контактным человеком. Его повести «Неотправленное письмо» и «Серебристый грибной дождь» были бестселлерами, и многие читали их. На меня и на Жору художники смотрели с явным неодобрением.

Пока знакомились, я оглядел гостиную, всю увешанную картинами. Здесь в основном были пейзажи. Узнал Айвазовского, Клевера, Ярошенко, Васильева. Хозяйка, увидев, что меня интересует живопись, пригласила в соседнюю комнату, где вся стена была увешана картинами Сомова. Но полюбоваться мне не удалось, трубный глас народа позвал нас к столу.

В гостиной я заметил на комодике красного дерева огромную металлическую вазу, полную фруктов.

Один из художников, с рыжей бородой, в которой застряли остатки закуски минимум дня за три, провозгласил тост за дорогих гостей, посланных им в новогоднюю ночь. Он пил из большого, видимо, серебряного кубка. Выпил водку, выкинул кубок в окно и упал.

– Господи! – ахнула хозяйка. – Что они творят, это же старинное серебро.

Она пошла на улицу искать кубок вместе с Сафроновым и Осиповым.

Вернувшись, Валера Осипов сказал мне:

– До чего допились, козлы. Под окном тарелки, бутылки, рюмки серебряные. Гнать их надо.

– Попробуй.

Комната напоминала пейзаж после битвы. Художники спали на полу, под столом, двое пристроились под роялем.

Володька Сафронов любил выпить, но ломался быстро. Через час он уже спал на диване.

Жора позвонил кому-то по телефону и сказал нам:

– Ждут.

Мы договорились с нашей милой хозяйкой, что съездим за девушками и вернемся.

– Приезжайте, – попросила Марина, – я вас устрою на террасе второго этажа, чтобы эти бородачи не мешали.

Когда мы одевались, Жора вспомнил, что нас просили привезти фрукты.

– Заедем по дороге на три вокзала, там в ресторане разживемся, местные опера помогут, – сказал я.

Мы загружались в машину, когда из дома выскочил в одном костюме Валера Осипов. Он нес что-то, завернутое в пальто. Сопя, влез в машину и рявкнул:

– Никуда не надо заезжать, я стырил фрукты. Он развернул пальто, и мы увидели металлическую вазу, полную фруктов.

– Неудобно как-то, – вздохнул знаток этикета Жора-международник.

– Этим козлам, – парировал Валера, – не фрукты, а огурцы соленые нужны. Мы же вернемся и привезем вазу.

Все немедленно согласились с его доводами.

В доме на улице Горького звучала музыка Глена Миллера, столичная светская тусовка была в полном составе. Нас встретили радостным воплем, и мы вошли, неся вазу с фруктами и шампанское.

Господи, кого здесь только не было! Девушки из Дома моделей, завсегдатаи кафе «Националь», актрисы, актеры и, конечно, элегантные молодые люди, говорившие, что они журналисты или дипломаты, но я точно знал, что они работают в конторе глубокого бурения.

Гулянка была в полном разгаре, душой компании был Сеня по кличке Мародер. Об этом человеке рассказ отдельный.

Все знали его как кинорежиссера, у которого подлое Госкино закрыло гениальный фильм под названием «Не убий!». Легенда гласила, что поставил он его на Рижской студии, теперь писал сценарий еще одного гениального фильма, а пока работал вторым режиссером на киностудии имени Горького.

Он действительно работал на этой студии, только должность у него была другая. Он числился ассистентом по реквизиту.

Но Сеня обладал завидной внешностью уставшего гения и одевался с подчеркнуто кинематографическим шиком. Впрочем, ему это не составляло труда, он по-крупному занимался фарцовкой.

Но под Новый год у него появлялась особая статья дохода. Встретить праздник в престижном месте было заветной мечтой теневиков и магазинщиков. Особенно рвались они в ЦДРИ, где собиралась вся богемная Москва. Успехом пользовались также Дом кино и ресторан ВТО.

В Центральный дом литераторов никто не рвался, там было чопорно и скучно.

А как попасть в эти оазисы веселой и яркой жизни? И тогда на помощь приходил Сеня. Он доставал приглашения и брал по триста, а то и по пятьсот рублей с человека. Часть денег он отдавал администраторам творческих домов, остальные клал себе в карман.

Народные артисты и известные кинорежиссеры не могли попасть на новогодний праздник в свой творческий дом, так как почти ползала отдавалось Сениным клиентам.

У Сени было два урожайных дня: Новый год и старый Новый год. За эти дни он весьма прилично поднимался, чтобы с гордостью нести и дальше крест обиженного властью талантливого мастера.

– Как дела, Сеня? – спросил я его.

– Весьма.

– Прилично нажил?

– А то, – засмеялся Сеня.

Дальше шло как всегда. Выпивка, танцы, споры об искусстве. И конечно, вспыхнул скандал. Мой хороший знакомый, журналист-неудачник Леня, отлупил на кухне свою даму, известную эстрадную певицу, и она убежала в слезах в ночь.

Леня был московский плейбой. Высокий интересный блондин, окончивший университет в Тарту. Тем не менее карьера в печати, несмотря на его необыкновенное обаяние, не складывалась. Больше года он нигде не задерживался и всегда вылетал с работы за какие-то грязные денежные дела. Но в деньгах он не нуждался, так как и папа и мама трудились на крупных должностях в торговле.

Пока народ занимался конфликтом, ко мне подошел светский человек Наум Семенович. Только я из всей нынешней компании знал, что он проходил по известному трикотажному делу Шакермана – Гальперина, но был по суду оправдан. Некоторые говорили, что он плотно «сидел в отказе», поэтому и вышел на волю с чистой совестью, но я догадывался о его роли в этом громком деле.

Так вот, Наум Семенович подошел ко мне и, указывая на вазу с фруктами, сказал:

– Это ваш Грачев?

– Предположим.

– Редкой красоты вещь. Я могу сразу же дать вам три тысячи, а завтра вечером привезти еще полторы.

– Давайте поговорим об этом на свежую голову, – ответил я и увидел Леню, виновника скандала, внимательно слушавшего наш разговор.

Пришло время продолжить наш круиз. Мы пообещали прелестным дамам снежную сказку в Сокольниках и стали собираться в путь.

А ваза исчезла.

Я незамедлительно довел до моих растерянных спутников, какую ценную вещь мы умыкнули и сколько денег нам придется заплатить за нее.

Одна из наших девиц сказала:

– А эту железку Ленька утащил.

– Давно?

– Минут пять.

Мы оставили Юру Пузырева с рекрутированными дамами, а сами отправились в карательную экспедицию. Жорка гнал машину по пустым улицам, словно участвовал в гонках. Мы доехали до Ленькиного дома на Студенческой минут за пятнадцать.

Окна его комнаты были темны. Из телефона-автомата я набрал номер, и злобная соседка сообщила, что его нет дома.

Ничего не оставалось, как сесть в засаду. Что мы и сделали.

Минут через пятнадцать подъехало такси, из него вылез Ленька с большим свертком. Мы с Валерой надвинулись на него с двух сторон, и Осипов вырвал у Леньки из рук сверток. Раскрыл его, там была ваза.

– Ты зачем ее взял?

– Решил спрятать. Вещь дорогая, мало ли что могло случиться. Утром завез бы ее тебе.

– Тварь, – рявкнул Валера, – таких, как ты, мы на Северах!..

– А меня туда не тянет.

У меня были многолетние и весьма непростые отношения с этим человеком. Я знал его с 1950 года. Про него мало кто говорил хорошо. Но я никогда не отказывал ему в помощи.

Ударил я его два раза в жизни. Это был первый.

Правым крюком я отправил его в сугроб.

У дома на улице Горького нас уже ждали Пузырев и наши избранницы в дорогих шубах.

Загрузились и двинулись в Сокольники. Подъехав к Марининому дому, собрали военный совет. Решение пришло сразу, как только мы увидели открытое окно.

Вместе с Валерой положили вазу под окном и присыпали слегка снегом. Когда мы появились в доме, то сразу поняли, что пропажа обнаружена.

Нас встретили расстроенная Марина, проснувшийся, но не вполне трезвый Володька Сафронов и еще несколько свитеров и бород.

– В чем дело? – наивно поинтересовался я.

– Вазу работы Грачева украли.

– Кто?! – ахнул Валера.

– Мы подумали на вас, но раз вы вернулись… – всхлипнула Марина.

– А эти персонажи не могли ее за окно отправить? – поинтересовался Юра Пузырев.

– Могли, могли, – поддержал его Жора.

Мы гурьбой высыпали во двор. Под окном в снегу что-то блестело. Вытащили вазу. Заодно и несколько серебряных рюмок.

– Какие мерзавцы, – ахнула интеллигентная хозяйка, – пришли в дом, насвинячили, бог знает что наделали!

Мимо лежащих вповалку художников мы поднялись на террасу второго этажа. Она висела над заснеженной сокольнической рощей. Зажгли елку, запалили бенгальский огонь и начали отмечать новый, 1966 год и счастливое завершение круиза.

Володя Сафронов так и не женился на очаровательной Марине. У нее все сладилось с Жорой Гавриловым. Они жили хорошо. Появился Гаврилов-младший. Жора стал выезжать в краткосрочки за «бугор».

Новый, 1974 год мы встречали в Доме кино. Славно повеселились. Я приехал домой, только заснул, как зазвонил телефон.

– У нас несчастье, – сказал срывающимся голосом Жора, – приезжай.

Я схватил такси и помчался в Сокольники. Увидел у их дома проблесковые маячки оперативных машин и все понял.

В доме работали ребята из Сокольнического райотдела и опера МУРа.

– Обнесли по наводке, – сказал мой муровский дружок, – взяли только серебро.

Действительно, не тронули ни одной картины, не взяли ни дубленки, ни шубы. На магнитофоны и другую технику даже не взглянули.

Унесли разбойники только работы мастерской Грачевых.

– Найдем, – пообещали опера и действительно нашли. Сначала вышли на наводчика, завсегдатая Дома журналиста по имени Алик, а потом нашли и разбойников. Только серебро сгинуло.

Но грабители твердо «сели в отказ», говоря, что работали по просьбе некоего кавказского человека.

Начальник угрозыска страны генерал Игорь Карпец сказал мне:

– Ты знаешь, на кого эти люди работают?

– Нет.

Он назвал мне три фамилии номенклатурных коллекционеров, чьи портреты наш народ носил на демонстрациях.

Игорь Карпец никогда не говорил зря. Он очень много знал о делах высшей номенклатуры, за что и поплатился впоследствии.

И снова Новый год. И встречать я его буду в компании милых мне людей. А вот безумной гонки по ночной Москве не намечается. Не будет новогоднего круиза.

Вид с седьмого этажа

Я гляжу на Москву с седьмого этажа. Третий час ночи, улицы пусты, иногда появляются редкие машины. Оркестр отыграл положенные «Дорогие мои москвичи», и ресторанная терраса пустеет.

Я сижу у барьера в ресторане «Седьмой этаж» гостиницы «Москва» и жду, когда музыканты закончат собирать инструменты.

Сегодня у моего друга, саксофониста Гриши Каца, день рождения. Гриша с эстрады машет мне рукой и исполняет для меня отрывок из итальянского фильма «Под небом Сицилии» – вальс.

Я машу в ответ. Жду и смотрю на ночную Москву.

* * *

Я впервые увидел гостиницу «Москва» сквозь искрящуюся на солнце воду. Лучи света ломаются в огромной водяной струе, вылетающей из-под колеса машины, и кажется, что она иллюминирована разноцветными лампочками.

Впереди нашей машины ползет поливалка, выбрасывающая два огромных фонтана воды. 1939 год, я еще совсем в щенячьем возрасте, мне шесть лет. Отец катает меня по Москве на легковом, блестящем черным лаком газике с брезентовым верхом. Потом брезент откинут, и кажется, что машина становится частью улицы.

Мы никак не можем обогнать поливалку, потому что слева идет неторопливый трамвай. Едем медленно, и я внимательно разглядываю новую московскую достопримечательность – гостиницу «Москва».

Наконец шоферу удается обогнать трамвай, и мы едем мимо здания Совнаркома, мимо выложенной темно-алой плиткой станции метро, где в нишах стоят фигуры физкультурников.

Над городом висит солнце, и все, что я вижу, кажется мне необыкновенно прекрасным.

В те годы гостиницей «Москва» гордились, считали ее украшением города. Вспомните фильм Григория Александрова «Цирк». Любовь Орлова живет в роскошном номере люкс, окна которого выходят на Красную площадь и Кремль. Звучит в номере белый рояль, ветер шевелит легкие занавески, а за окнами радость строящегося социализма.

А вот коварный американский импресарио пытается сорвать номер «Полет в стратосферу». Он угощает нашу наивную героиню лучшими конфетами и тортами. И делает это в «Птичьем полете», знаменитом кафе на тринадцатом этаже гостиницы «Москва».

Много лет эта гостиница была символом столицы. Продавались конфеты в коробках в виде макета гостиницы, парфюмерные наборы, а в знаменитой кондитерской в Столешниковом переулке на витрине красовался торт в виде знаменитого отеля.

И даже когда кинооператоры снимали прифронтовую Москву, то танки обязательно шли мимо знаменитой гостиницы, мимо нее шагали полки ополченцев, ехали конные патрули. «Москва» стала символом военной Москвы.

Во время войны телефоны в квартире работали ужасно. Иногда их отключали на целые сутки, а иногда на неделю. Это значило, что номер отдавали очередной воинской части, формировавшейся на Белорусском вокзале.

Когда отец появлялся дома, ему обязательно давали номер в гостинице «Москва». Там селили крупных военных, приехавших с передовой, работников спецслужб, появлявшихся в столице между двумя спецкомандировками, командиров партизанских отрядов, известных военных корреспондентов и творческий состав фронтовых киногрупп. Они сдавали продовольственные аттестаты и получали талоны в ресторан. В гостинице бесперебойно работали телефоны, была горячая вода, никогда не выключали электричество.

Ах, ресторан, ресторан! Москвичи, привыкшие к уюту «Националя», роскоши «Метрополя» и «Гранд-отеля», презрительно именовали этот огромный зал конюшней. Но, как его ни называй, в тяжелом 1942 году в этом огромном зале, отделанном мрамором, собирались люди, чьи имена вошли в нашу историю. Кроме пищи, которая полагалась по талонам, за деньги, причем немалые, можно было заказать вареную или жареную картошку, селедочку, горбушу, соленые огурцы, консервированное мясо и котлеты. И конечно, водку и ликер.

Я перечислил только то, о чем мне рассказывал писатель Константин Михайлович Симонов, который частенько жил в «Москве». Вся эта услада стоила больших денег, но у фронтовиков они были. В те годы не приходилось устраивать демонстрации из-за «боевых»: положено – получи.

Конечно, этот оазис жратвы и выпивки манил к себе московских гулявых людей, в основном артистов вернувшихся в Москву театров.

Войти в гостиницу без пропуска было невозможно. У дверей стояли строгие автоматчики из полка НКВД. Но постояльцы гостиницы могли заказывать пропуска и приглашать своих друзей в ресторан.

Несмотря ни на что, тот, кто захочет погулять, своего добьется, это я знаю по своему опыту.

1944 год принес столице некоторые послабления. Был укорочен комендантский час, МПВО разрешило содрать с окон бумажные перекрестия, якобы защищающие людей от осколков стекла при бомбежках. Были открыты коммерческие рестораны. Там без талонов, продаттестатов и карточек можно было заказать что угодно.

В меню значились несколько сортов рыбы, икра, горячие закуски и шницели по-министерски. Радовали посетителей и разнообразными напитками. Да, в коммерческих ресторанах было много замечательной еды и выпивки, но стоило это бешеных денег. Обычный работяга или инженер на свою зарплату мог позволить себе несколько бутылок пива.

Одной из таких общепитовских дорогих точек стал ресторан в гостинице «Москва». Сюда сбегались денежные люди. Кинематографисты, получавшие большие постановочные за фильм, актеры, выступающие с концертами, военные корреспонденты и попавшие проездом в столицу офицеры-фронтовики. И конечно, вся военная пена столицы: спекулянты, артельщики, снабженцы, интенданты и ворье.

Часто в ресторан приходили три молодых человека. Хорошо одетые, холеные дети из номенклатурных семей. С ними за столом всегда сидели красивые девушки. Они заказывали скромный, но неплохой стол, пили сухое вино, танцевали.

Весьма часто в ресторане смолкал оркестр и раздавалась команда:

– Всем оставаться на местах и приготовить документы.

В зал входили сотрудники НКВД и проверяли документы. У троих молодых людей и их подруг документы были в полном порядке: паспорта с московской пропиской, студенческие билеты слушателей последнего курса, бронь-освобождение от призыва в армию до окончания института.

Проверяющие вежливо козыряли и отходили. По случаю того, что троица эта появлялась в ресторане достаточно часто, была проведена оперативная установка, показавшая, что все трое молодых людей из обеспеченных и облеченных властью семей.

Первые два трупа обнаружили в Товарищеском переулке на Таганке, под аркой двора. Летчик-подполковник и молодая женщина. Документы офицера и ночной пропуск лежали на земле. Пистолет находился в застегнутой кобуре, которая вместе с широким командирским ремнем валялась рядом. Ни денег, ни часов не было.

У убитой женщины из мочек ушей были вырваны серьги; как потом выяснилось, похищены дамские золотые часы и кольца.

С летчика сняли американское кожаное пальто на меху, с дамы – каракулевую шубу и чернобурую лису, заменявшую в те годы богатым модницам шарф.

Экспертиза установила, что их сначала оглушили тупым тяжелым предметом, а после дострелили из маузера калибра 6,35 с редким по тем временам глушителем. По входным отверстиям можно было предположить, что стрелял левша.

Через неделю там же, на Таганке, обнаружили еще один труп. Почерк был тот же. На земле валялись документы, в кармане пиджака лежал нетронутый пистолет. Исчезли кожаное пальто, часы и деньги.

Убитым оказался физик, доктор наук, работавший вместе с Игорем Курчатовым по программе, которую курировал лично Лаврентий Берия.

Это дело было передано в контрразведку. Следствие шло, а аналогичные преступления совершались в разных районах Москвы.

Приехав на очередное убийство, опергруппа в руке жертвы нашла намертво зажатую красную повязку с надписью «Комендантский патруль».

В лаборатории удалось получить несколько разных отпечатков пальцев.

Теперь было понятно, почему вооруженные люди не воспользовались пистолетом. Комендантский патруль в те годы был обыденностью московских ночей.

А в апреле комендантский патруль Главной военной комендатуры Москвы в Большом Сергиевском переулке на Сретенке встретил трех офицеров с повязками на рукавах. На приказ остановиться и предъявить документы офицеры открыли огонь и скрылись в проходном дворе.

Конечно, банду в конце концов задержали. Лучшие сыскари Петровки и Лубянки шли по ее следу, но, как часто бывает, помог случай.

На первом этаже дома по Большой Грузинской улице жил ушедший по болезни на пенсию ночной вагоновожатый трамвая. Много лет он возил по ночной Москве ремонтные бригады и грузы, потом раненых с Белорусского вокзала. В те былинные годы на пенсию отправляли только немощных, все остальные вкалывали до последнего вздоха.

Он плохо спал ночью. Просыпался, сидел у окна, подняв маскировочную штору, курил. И несколько раз замечал, как Витька, студент, профессорский сынок из двенадцатой квартиры, под утро возвращается домой в офицерской форме.

Ему это показалось странным, и он рассказал об этом зашедшему выпить чайку участковому. Лейтенант, не допив стакан, кинулся в отделение.

Установку провели стремительно. Отработав связи, выяснили двух друзей Витьки, девушек, с которыми они встречаются.

В институте и комсомольской организации о них говорили только хорошее. Отличники, спортсмены, ведут общественную работу. Есть, правда, одна слабость: любят джаз, поэтому часто бывают в коммерческом ресторане гостиницы «Москва», где у них знакомый джазмен. Родители вполне солидные и очень обеспеченные люди.

Через два дня троица студентов с девушками отправились в ресторан «Москва». Немедленно по квартирам были произведены обыски. Нашли маузер 6,35, самодельный глушитель, офицерскую форму, повязки комендантского патруля, находящиеся в розыске кожаные пальто и несколько украшений.

Брали их в «Москве».

Просто вошла группа веселых молодых офицеров с девушками. Смеясь, прошли мимо стола, где сидели трое студентов, мило улыбаясь, сунули им в бок стволы, закрутили назад руки и надели наручники.

При допросах выяснилось, что они подходили к человеку и требовали показать документы. Пока один проверял бумаги, второй говорил, что ему надо позвонить. Шел к автомату, чтобы оказаться за спиной жертвы. Потом, развернувшись, бил по голове куском резиновой трубки, в которую была залита ртуть. Третий, левша, добивал несчастных.

Вещи, чтобы они не всплывали на рынках и в комиссионках, реализовывали веселые подруги студентов среди своих знакомых, за что и поехали в места не столь отдаленные как соучастники убийц и сбытчики краденого.

Ну а молодых людей расстреляли в Пугачевской башне Бутырской тюрьмы.

Я попал в эту гостиницу в 1950-х годах. Она была городом в городе. Вход был свободный, швейцары занимались своим основным делом: открывали двери перед посетителями.

На втором этаже, за парикмахерской, находился замечательный и очень недорогой буфет, за ним – знаменитая бильярдная. В буфете можно было частенько увидеть звездную компанию актеров – Бориса Андреева, любимца публики Петра Алейникова – знаменитого Ваню Курского из фильма «Большая жизнь» – и новую звезду – красавца Владимира Дружникова. Люди специально бежали в буфет, чтобы посмотреть на героев наших кинолент.

Иногда, выпив, актеры заходили в бильярдную. Им уступали один из столов, чтобы они могли покатать шарики. За другими столами играли серьезные люди: знаменитый игрок Сулико, Валя Грек, Глеб Ржанов. Приезжал из Ташкента Давид Самталов, непререкаемый авторитет среди игроков. Играли серьезно, на большие деньги. Причем в буфете и бильярдной сидели люди, ставившие на игру немалые суммы.

Подпольный тотализатор держал неприятный, не определенного возраста персонаж, которого все знали как Женю Красавчика. Сюда, в отличие от катранов, игроки приходили без отбойщиков. Те были просто не нужны, слишком солидные люди катали шары по зеленому сукну и совсем не простые мужики «держали мазу» на игру.

Я приходил туда поболеть за своего соседа Глеба Ржанова. Он был старше меня на десять лет. В 1941-м, с выпускного вечера, ушел на фронт, был рядовым, сержантом, потом получил лейтенантские погоны. Всю войну провел на передовой, но Бог его миловал – он не получил ни одного ранения. Одних медалей «За отвагу» у него было пять штук, не считая орденов и медалей за оборону и взятие.

Молодой лейтенант неплохо погулял в поверженной Германии и освобожденной Австрии. Он с детства увлекался фотографией, поэтому привез из Германии прекрасную аппаратуру и стал профессиональным фотографом.

Глеб работал для московских театров, печатался в журналах, оформлял выставки. Получал неплохо. Но главный доход ему шел от игры на бильярде.

Я специально ходил смотреть, как Глеб играет со знаменитыми игроками, и, конечно, ставил на него. И частенько выигрывал.

Почему-то бильярдная эта полюбилась Василию Сталину.

Обычно его адъютант звонил и сообщал, что генерал едет покатать шары. Немедленно маркер объявлял об этом игрокам, и те, даже не закончив партию, уходили.

Но однажды, в апреле 1951 года, всемогущий генерал приехал туда без звонка. Глеб доигрывал партию с сочинским игроком Борей Ялтой. Партия была серьезная, сумма крупная, ставки в тотализаторе крутые.

Первыми в бильярдную влетели два майора ВВС и потребовали, чтобы все выкатывались подобру-поздорову. За ними вошел Василий Сталин.

– Чего вы им мешаете, пусть доигрывают, а я посмотрю.

С большим трудом Глеб выиграл.

– Слушай, – подошел к нему майор из свиты сына вождя, – Василий Иосифович хочет с тобой сыграть.

– Извините, – развел руками Глеб, – я очень устал.

– Ничего, – попер на него майор, – сгоняешь пару партий, но проиграешь, иначе – пеняй на себя.

– Не буду! – Характер у Глеба был железный, а пять медалей «За отвагу» трусам не давали.

Из кресла поднялся Василий, подошел и сказал, улыбаясь:

– Давай сгоняем партию в «американку», друг. Глебу ничего не оставалось, как согласиться.

– Почем играем? – спросил Василий.

– Назначайте.

– По полкуска.

– Состоялось. – Глеб усмехнулся: по такой мелочевке он никогда не играл.

Пока маркер расставлял шары, к Глебу подошел полный полковник.

– Ты должен проиграть, – скомандовал он.

– Солдатам приказывай.

Разбивал Василий. Следующий удар был Глеба. Он с «одного кия», как говорят бильярдисты, закончил партию.

– Все, – сказал Глеб и поставил кий на место. Все молчали. Василий Сталин побагровел и, насупившись, глядел на Глеба.

– Позвольте получить.

– Ты что, ты что!.. – поперли на Глеба офицеры свиты.

Он надел пиджак с прикрепленной орденской колодкой, где, кроме пяти медалей, расположились ленточки четырех орденов, усмехнулся и пошел к двери. Выходя, оглянулся и бросил небрежно:

– Не по-игроцки. В вестибюле его догнал майор из свиты.

– Ты фронтовик, парень боевой, соскочил бы ты из Москвы, наш хозяин злопамятный, он тебе этого не простит.

Глеб так и сделал. И пока не осядет пена, уехал в Сочи.

А ресторан на втором этаже гостиницы «Москва» мы не любили и называли его вокзалом. Все ждали, когда наступит 5 мая и откроют кафе «Птичий полет» на тринадцатом этаже и ресторан на седьмом. Это было отличное место. Прекрасный летний ресторан с замечательной кухней и великолепным джазом, которым руководил саксофонист Гриша Кац.

Однажды мы пришли на седьмой этаж потанцевать и попить шампанского. Нас устроили за удобный столик, мы сделали заказ по нашим скромным средствам и пошли танцевать.

За соседним большим столом веселая компания отмечала день рождения некоей молодой дамы. Где-то около часа ночи к столу подошел запоздавший гость и преподнес виновнице торжества букет и огромный торт. Вручил и сразу же ушел.

В нашей компании сидел знаменитый московский человек Боря Месхи по кличке Бондо. Он не пропускал ни одной хорошенькой женщины, поэтому уже давно поглядывал на новорожденную и, наконец, начал атаку. Он подошел к ее столу и, как положено по московскому ресторанному этикету, попросил у сидящего рядом мужчины разрешения потанцевать с дамой. Но человек этот был основательно пьян и забыл о ресторанном этикете. Он послал Бондо к известной матери. И сделал это не подумав, так как Боря был один из знаменитых московских драчунов.

Он незамедлительно въехал в ухо хаму. И началось!.. Естественно, мы вмешались, в драку полезли мужчины с других столов…

Раздалась трель милицейского свистка. Гриша схватил меня, Бондо и наших девочек и затолкал в кухонный лифт. Мы вместе с грязной посудой скрылись от доблестной столичной милиции.

А продолжение этой истории я узнал через шесть лет в МУРе.

Всех задержанных доставили в 50-е отделение милиции на Пушкинской улице – «полтинник». Далее все было по науке: предъявить документы, вынуть все из карманов.

У задержанной дамы отобрали сумочку и торт, который она судорожно прижимала к груди.

– Не беспокойтесь, – сказал дежурный, – мы его ак куратно поставим, а когда разберемся, вернем вам.

Торт отнесли в комнату угрозыска и аккуратно поставили на сейф.

Пока в дежурной части шел разбор полета, в кабинет угрозыска зашел задержавшийся на работе начальник отделения подполковник Бугримов.

– Что за красуля в аквариуме причитает о каком-то торте?

– Да вот он, Иван Федорович, на сейфе стоит. Бугримов взял торт, поставил его на стол, снял с ко робки крышку, пригляделся.

– А ну посмотри, – сказал он оперу.

– Торт как торт.

– Да нет.

Бугримов вынул из стакана, стоявшего на окне, ложку.

– Товарищ подполковник, эта баба хипеж подымет.

– Ничего, мы ей новый купим. – Бугримов засунул ложку в крем и вытащил из глубины торта не цукаты, не миндаль, а усыпанный бриллиантами браслет.

– Звони в МУР, – скомандовал он. Через полчаса приехал дежурный по МУРу старший опер Сергей Дерковский. В торте нашли не только браслет, но и камни, броши. Через час в отделение доставили заспанного кондитера с необходимыми инструментами. Ценности уложили обратно, а кондитер умело замаскировал их кремом и цукатами.

Все вещи были в розыске, с двух краж и одного квартирного грабежа.

Даме вернули торт. Она вышла из отделения и подняла руку.

Немедленно рядом остановилось такси, дама села в машину и скомандовала:

– На Сретенку, в Последний переулок.

Она вышла у дома номер 6, поднялась на второй этаж.

Опера уже знали, что она пришла к известному скупщику ювелирки Андрею Чубукину по кличке Сапфир. Пробыла у него дома минут сорок. Вышла – и опять ей «повезло» с такси.

А сыщики поднялись к Сапфиру. Тот понял все и отпираться не стал, знал: если Дерковский обещает, что за чистосердечное дадут по низшему пределу, то так и будет. Он выдал вещи, сказал, что заплатил даме деньги и что она договорилась с кем-то по телефону передать их в три часа в саду «Аквариум».

Дама сидела на скамейке рядом с летним кинотеатром и ела эскимо в шоколаде. Ровно в три к ней подошли двое. Дерковский сразу узнал их: московские уркаганы Валька Калмык и Борька Писарь.

Они сели на лавочку. Дерковский подошел и сказал тихо:

– Давайте без беготни, все перекрыто. Поедем на Петровку добром.

* * *

С высоты седьмого этажа я гляжу на успокоившийся город. За домами угадываю переплетение переулков, и мне кажется, что в одном из них я обязательно поймаю свою птицу-удачу… Уже нет седьмого этажа. И гостиница покрыта грязными тряпками, и будет ли она – нам неведомо.

А моя птица-удача все летает в узких переулках Москвы.

Зеленая терраса над прудом

…А на Чистых прудах лебедь белый плывет,

Отвлекая вагоновожатых…

А ведь все это было. Белые лебеди на черной ночной воде, в которой ломался свет фонарей, поздние трамваи со светящимися окнами, зеленая дощатая терраса кафе над заснувшим прудом. Над ней висела гирлянда из разноцветных лампочек, которую гасили перед самым закрытием питейного заведения.

Наша редакция помещалась в большом доме, выходившем фасадом на Чистопрудный бульвар. Я тогда только начинал заниматься журналистикой, и поэтому любая работа в газете казалась чрезвычайно важной. Особенно мне нравилось дежурить, то есть, как говорили тогда, быть «свежей головой».

Очередной номер подписывали поздно. Редакция пустела, мне приносили из типографии оттиски полос, пахнущие свинцом и краской. Я внимательно читал их, стараясь не пропустить накладок или, упаси бог, политических ошибок. Потом относил очередную полосу дежурному редактору и шел в ночной буфет пить кофе.

За окном комнаты лежал в темноте город, а я страшно гордился тем, что первый заглянул в завтрашний день.

Когда полосы были прочитаны, правка внесена, дежурный редактор говорил:

– Все, ты свободен.

Нам разрешалось вызывать редакционную машину, но я практически никогда не делал этого.

Хлопала за спиной тяжелая дверь подъезда. Оставались позади кованые ворота, трамвайные пути, отливающие под фонарем селедочным блеском, – и вот я на бульваре.

Человеку случайному он мог показаться пустым и сонным. Но не мне. Вот от пруда со стороны кинотеатра «Колизей» донесся печальный звук аккордеона – это Витя Зубков, битый жизнью паренек из Большого Харитоньевского, наигрывал «Утомленное солнце».

Одинокая лампочка горела на террасе кафе, нависшей над прудом, – это официанты, закончив многотрудный день и разобравшись с чаевыми, закусывали перед уходом домой.

В конце бульвара, у трамвайного поворота, на лавочке (кстати именно на ней снимали убийство опера в фильме «Место встречи изменить нельзя»), местные блатняки пили водку, закусывая ее плавлеными сырками «Дружба».

Бульвар жил по ночному расписанию.

Я шел домой по Чистопрудному, Сретенскому, Рождественскому бульварам. Ночь делала город красивым и незнакомым. И казалось, что жизнь прекрасна и бесконечна.

У «свежей головы» было большое преимущество: на следующий день на работу можно было приезжать после обеда. Но я всегда появлялся на Чистопрудном бульваре к двенадцати, когда на дощатой террасе над прудом начинал собираться народ. Терраса эта была местом встречи самых разных людей. Маленький ресторанчик манил первоклассной кухней. Местным фирменным блюдом был жареный карп. Официант доставал его сачком прямо на твоих глазах из пруда, относил на кухню, и вскоре карп появлялся на столе, украшенный зеленью и жареной картошкой.

Именно сюда, на берег пруда, собирались люди для поправки пошатнувшегося накануне здоровья или просто вкусно поесть и посидеть над водой, обособившись на краткий миг от городской суеты. Здесь были свои завсегдатаи. Кто-то приходил один, другие собирались большими компаниями.

Я довольно часто встречал там двоих людей, ни с кем из посторонних не общавшихся. Приходили они обычно вечером, когда над террасой загорались разноцветные гирлянды лампочек. Надо сказать, что в такое время почти все столы были заняты, но для этой пары всегда находилось самое удобное место.

Один из них – среднего роста, блондин, второй – высокий, очень хорошо одетый, с повадками высокого начальника.

Однажды мы пришли с сотрудником нашей газеты, прекрасным поэтом-юмористом Юрием Чесноковым. Он работал у нас внештатно, видимо, для того, чтобы не отвыкнуть от своего литературного дела, так как основным местом его службы был КГБ. Он очень почтительно поздоровался с блондином.

– Кто это? – спросил я.

– Большой человек, – ответил Юра, – очень большой. И только в конце нашего застолья шепотом сказал мне:

– Это Фитин.

– Ну и что?

– Ты что, эту фамилию не слышал?

– Нет.

– Генерал-лейтенант Фитин, начальник нашей разведки. Вернее, бывший начальник. Его пять лет назад, в 1953 году, уволили из органов.

– А где он сейчас работает?

– На другой должности, – твердо ответил Чесноков. Мы были коллегами по работе в редакции, но не по службе в таинственном доме на Лубянке, поэтому большего мне знать не полагалось. Через много лет я узнал печальную историю шефа советской политической разведки, занимавшего эту должность с 1939 по 1946 год. Всю войну генерал Фитин руководил сложной службой. В фильме «Семнадцать мгновений весны» актер Петр Чернов играл безымянного начальника разведки, который принимал донесения и давал задания резидентам. Некая абстрактная фигура.

Любой человек, независимо от заслуг, незамедлительно утрачивал имя, как только его дело попадало в зловещую Комиссию партийного контроля (КПК). Кстати, в свое время в некоторых книгах и статьях даже маршала Жукова именовали уполномоченным Ставки, без упоминания фамилии.

Да и сегодня многие историки, когда пишут о том, что наша разведка переиграла СД и абвер, фамилию Фитина не называют. Видимо, потому, что он был чужим человеком в органах. Многие асы нашей разведки не считали его профессионалом. До работы в спецслужбе он был очень неплохим журналистом, и на всю жизнь в нем осталась некая богемность.

Его роман со знаменитой конькобежкой Риммой Жуковой долго обсуждали в номенклатурных салонах. Как же? Генерал – и вдруг такое!

Но те, кто с ним работал, отзывались о нем как о порядочном и добром человеке, на какой бы должности он ни находился после войны, продолжая работать в органах.

Однако мне все же трудно представить, что нашей разведкой в самое тяжелое время руководил малопрофессиональный человек. Судьба Фитина похожа на судьбы многих людей, работавших в то время в секретной службе.

Никита Хрущев боялся собственной спецслужбы и не любил ее: ему все время казалось, что именно там некие люди собирают на него компромат.

Летом 1953 года, после ареста Берии, состоялся партактив управления разведки МВД. Министром был назначен генерал-полковник Сергей Круглов, фигура временная, так как у Хрущева были с ним свои счеты.

И вот на партийный актив разведки в клуб Дзержинского прибыл новый руководитель страны и партии. Приехал он не для того, чтобы узнать, как работают разведчики, обеспечивающие безопасность руководимого им государства, а для того, чтобы разобраться с «бериевскими последышами».

О том, что творилось на этом партактиве, рассказывал мне бывший председатель КГБ генерал Серов, в те дни служивший замминистра МВД.

Не успел тогдашний начальник разведки Савченко начать свой доклад, как Хрущев оборвал его и предложил генералу рассказать о его связях с Берией. Затем партийный вождь стал разбираться с другими руководителями этой службы.

Люди поднимались на трибуну в одной должности, а спускались с нее в лучшем случае заместителями начальников УВД в отдаленных областях.

Профессионалов разведки отправляли руководить паспортной службой, борьбой с малолетними преступниками и даже брандмейстерами. И это еще было для них удачей. Лучше тушить пожары и командовать детскими комнатами милиции, чем сидеть в тюрьме. Но многие не избежали и этой участи. Генералы Судоплатов, Эйтингон, Райхман и другие были отправлены во Владимирскую спецтюрьму. А вот Фитину «повезло». Его просто уволили из органов.

Он был генерал-лейтенантом, но это никак не отразилось на его дальнейшей жизни. Полной выслуги у него не было, поэтому пенсию ему положили копеечную, из служебной квартиры, естественно, выселили и дали комнату в коммуналке в районе Чистопрудного бульвара. С огромным трудом ему удалось устроиться на «руководящую» работу. Он стал заведующим фотоателье в Доме дружбы с зарубежными странами.

А его спутник тоже был чекист-расстрига. Я часто потом встречал его в «Национале» и Доме журналиста. Все считали его писателем, а он работал в управлении кадров Московского треста столовых и ресторанов.

Стало ясно, почему его так уважали в кафе на бульваре.

* * *

В знаменитом доме страхового общества «Россия» на Сретенском бульваре все подвалы и чердаки были отданы под мастерские художников. В них ютилось талантливое, шумное, бородатое племя графиков, живописцев, театральных декораторов. Вполне естественно, что любимым их местом была описываемая мной терраса.

Они вваливались туда шумной компанией, и вместе с ними вливался дух свободы. В отличие от нас, журналистов, над которыми незримо витала тень МК и ЦК ВЛКСМ, что делало нас, к сожалению, осторожными и осмотрительными, художники были некоей вольницей. Они уже тогда не ставили ни в грош любое начальство, рисовали что хотели, а для денег выполняли заказные работы.

Уже тогда их картинами интересовались любители живописи, иностранцы и через подставных лиц скупали их работы.

Художники боялись только одного – лишиться мастерской, полученной от МОСХа, но такие меры начали принимать лишь во времена борьбы Андропова с диссидентами.

Душой этой веселой компании был мой старинный приятель Леша Соболевский, который славился любовью к розыгрышам. Высокий блондин с красивым русским лицом, он был очень похож на знаменитого певца Сергея Лемешева.

Надо сказать, что такого количества поклонниц, так называемых «сырих», как у русского тенора, не было ни у одного артиста. Жил Сергей Яковлевич на улице Горького, в кооперативном доме Большого театра. В подъезде сидели строгие вахтерши, которые нещадно гоняли бедных поклонниц.

Не знаю, как Леша, тогда студент театрального училища, где он, следуя семейной традиции, обучался на художника-декоратора, смог договориться с этими суровыми дамами. Но факт остается фактом. Именно они шепнули «сырихам», что Лешка – сын самого Лемешева.

С той поры он появлялся на московском Бродвее в окружении прелестных девушек. Поклонницы его знаменитого «папы» были готовы на все, в любую минуту и где угодно.

И вот после долгого перерыва мы увиделись на террасе над прудом. Лешка рассказал мне, что путем мытарств его семейству удалось выменять огромную коммуналку в доходном доме в Кривоколенном переулке и что скоро я буду зван на новоселье.

Но попал я в эту квартиру значительно раньше, чем семейство театральных декораторов привело ее в порядок. Лешка позвонил мне в редакцию и радостно сообщил, что в квартире найден клад.

Я немедленно с фотокором Валькой Ивановым прибыл на место происшествия. В одной из комнат, разрушенной ремонтными работами, в фанерной насыпной стене оказался квадратный тайник, в котором находилась жестяная коробка с надписью «Шоколад Галла-Петер», а рядом лежали забандероленные пачки советских денег образца 1918 года.

На полу стояли весы, которые Лешка приволок из соседнего магазина.

– Зачем весы? – спросил я.

– Деньги взвешивать будем. Взвесили, получилось около двух кило. Так родился заголовок заметки – «Два килограмма денег».

Валька отснял все, что нужно, я быстро написал заметку и поволок ее к ответственному секретарю. Тот прочитал и сказал равнодушно:

– Ну и что?

– Клад все-таки.

– Не пойдет. Если мы будем писать обо всем старом дерь ме, которое находят после ремонта, в газете места не хватит. Ты же репортер, вот и узнай, чьи это деньги, как они по пали в тайник. Возможно, за ними интересная история.

И я начал копать архив. В домоуправлении хранились домовые книги до 1945 года. Я сидел в городском архиве, читал старые книги, просматривал корешки ордеров. Квартира эта сменила несколько десятков жильцов, но все данные кончались на 1923 годе.

Тогда я ничего не нашел, но много лет возвращался к этой истории и все-таки выяснил, кому принадлежали несколько миллионов первых советских рублей. И помогли мне в этом документы московской уголовно-разыскной милиции.

Квартира в Кривоколенном, куда вселился мой веселый товарищ, принадлежала помощнику присяжного поверенного Дергунову. Он был одним из платных агентов Московского охранного отделения и после Февральской революции, когда деятельностью охранки занялась особая комиссия, бесследно исчез из Москвы.

В квартиру под видом двоюродной сестры заселилась его бывшая любовница Елена Радель. Женщина она была предприимчивая и решила организовать доходное дело: создать дом свиданий для измученных душой богатеньких московских мужиков.

Человек, уставший от уличной стрельбы, революционных лозунгов и бытовой неустроенности, находил в квартире на третьем этаже дома по Кривоколенному переулку женскую ласку, шустовский коньяк и хорошего партнера за ломберным столом.

Придраться к хозяйке, мадам Радель, было практически невозможно. Милиция, в то время часто приходившая с проверкой, заставала в ее квартире нескольких гостей, документы которых были в образцовом порядке.

Дело мадам Радель процветало. Советские деньги она практически не брала. Не вызывали доверия у бывшей любовницы агента охранки плохо отпечатанные бумажки. Клиенты рассчитывались золотыми империалами, валютой и царскими деньгами.

Мадам никогда не заводила романов с клиентами, тем более что у нее появился любовник, человек смелый и решительный, звали его Константин.

Дом свиданий в Кривоколенном посещали люди денежные, в милых беседах хозяйка салона ненавязчиво выясняла их финансовые секреты, а потом ее нежный друг с двумя приятелями под видом комиссаров МЧК появлялись в квартирах и проводили реквизицию ценностей. Причем делали это по своим правилам, с подобающими документами, так что подозрений не возникало.

Эти операции приносили мадам Радель и ее любовнику совсем неплохой доход. Но они были людьми осторожными и, вовремя забрав деньги и драгоценности, подались из Москвы в Питер, где за хорошую плату можно было уйти через финскую границу.

Квартиру Константин оставил одному из своих подельников, некоему Лебедеву.

На станции Ожерелье ночью был ограблен почтовый вагон поезда Москва – Тамбов. Шестеро бандитов, поставив под ствол охранника и двух почтовиков, забрали баул. В нем находилось девять миллионов рублей, отправленных Совнаркомом для выдачи зарплаты рабочим Тамбова.

Делом этим занялся комиссар милиции Карл Розенталь. Впоследствии он станет начальником Центророзыска, то есть всей сыскной службы страны. Московским сыщикам повезло, что первичный осмотр проводил опытный сотрудник уголовно-разыскной милиции. Он нашел на месте преступления квитанцию об отправке посылки в Ярославль. Именно эта квитанция привела московских сыщиков к организатору налета Петру Суханову. Его взяли в городе Рыбинске, при нем нашли часть похищенных денег, его опознали охранник и почтовики. Он раскололся и сдал подельников.

Дольше всех искали Лебедева, того самого, что поселился в квартире по Кривоколенному переулку.

В наследство от уехавших хозяев ему остались не только ковры, мебель и посуда, но и тайник в стене, куда он спрятал свою долю – два кило бумажных денег.

Его взяли в знаменитом кафе «Бом» на Тверской. Лебедев отпираться не стал, тем более что непосредственно в налете он участия не принимал, стоял на шухере на площадке вагона. Больше всего он боялся, что его притянут к самочинным обыскам. Но этого не случилось. Лебедев признался в участии в налетах, а деньги якобы проиграл в карты. Так и затерялся его след где-то в московских тюрьмах, так же как и следы мадам Радель и ее отважного любовника.

А два кило денег лежали в тайнике и ждали, что их найдет мой приятель Леша Соболевский.

Однажды, когда я обедал на замечательной веранде, ко мне за стол подсел Леша:

– Завтра в три новоселье.

Войдя с цветами и подарком в новую квартиру, я поразился увиденному, так как помнил свой первый визит: вздыбленный паркет, закопченные от времени стены. Теперь квартира сияла. На стенах в роскошных рамах висели работы всего клана Соболевских, мебель сверкала львиными мордами и овальными медальонами.

У меня возникло странное ощущение – показалось, что в гостиной за столом должны обязательно сидеть и мечтать о Москве три чеховские героини, а спальня удивительно напоминала будуар Анны Карениной из мхатовской постановки.

Много замечательных театральных спектаклей оформили Соболевские, поэтому их квартира стала напоминать декорации. Но сделано это было красиво и производило впечатление подлинного антиквариата.

Именно из-за этого произошло событие, которое могло окончиться трагически.

Я написал сценарии многих телевизионных сериалов и обратил внимание на некую закономерность: денег к концу съемок катастрофически не хватает. Всем приходится изворачиваться, чтобы достойно закончить фильм. Я тоже внес свой вклад в изобразительное решение – снимались моя квартира, машина, мобильник, кожаная куртка соседа и даже газовый пистолет.

И вот новый сериал, и, естественно, нехватка денег, и поиски друзей, которые согласятся, чтобы в их квартире снимали кино.

Нам нужен был красивый, скажем, богатый интерьер. Я позвонил Леше Соболевскому.

Он выслушал меня и, подумав, ответил:

– Ладно, приходите, только…

– Что-нибудь случилось?

– Да вроде того, – замялся Леша. – Помнишь клад?

– Конечно.

– Так вот, за ним разбойники приходили. Когда он открыл дверь, я сразу увидел разбитое огромное зеркало в прихожей.

– Понимаешь, видимо, кто-то посчитал меня королем антиквариата, и в мою квартиру ворвались грузины-разбойники.

– Ограбили?

– Нет, не успели. Я выправил лицензию и купил себе «осу».

– Не понял.

– Пойдем покажу. Он достал из стола штуковину, похожую на револьвер без ствола, только один барабан с четырьмя гнездами.

– У нас на даче бродячие собаки моего кота гоняют, вот я по ним бью резиновыми пулями. А когда эти на летели, я только с дачи приехал, «оса» у меня в кармане была. Одного отключил, попал в голову, второму разнес ногу. Пока они в себя приходили, я ментов вызвал, они их и упаковали.

Я с недоверием посмотрел на Лешкино оружие и спросил:

– Дашь снять? Я такую сцену придумаю!

– Да снимайте, ради бога, только я зеркало заменю. Третья пуля рикошетом попала в него и разнесла. А пока пойдем по рюмке примем, здесь недалеко хороший бар есть.

Мы пришли в бар, оформленный в стиле ретро. На стенах висели фотографии забытых мест на Чистых прудах. И вдруг я увидел пруд и низко висящую над ним деревянную террасу. На ней сидели люди, белым пятном горела гирлянда…

Как давно это было!.. А кажется, только вчера я выходил из редакции и шел на веселый свет гирлянды, горящей над зеленой верандой над прудом.

Мелодия проходного двора

Она спонтанно возникает в памяти, и я становлюсь ее пленником на несколько часов. Потом она уходит, и я никак не могу вспомнить эту мелодию, с которой связано многое в моем нелепом прошлом. 1952 год. Солнечный день. Улица Москвина по-утреннему безлюдна и тиха. Я спускаюсь вниз к Петровке и сворачиваю в проходной двор. И здесь меня встречает щемящий голос саксофона. Невысокий человек в голубой майке и полосатых пижамных штанах на продолговатом балкончике второго этажа играет знаменитый фокстрот «Гольфстрим», и я иду под эту музыку совсем не так, как несколько минут назад. Мелодия ведет меня, и я шагаю по двору иначе – словно танцуя, легко и свободно.

Каждое утро веселый музыкант появлялся на своем балконе. Он репетировал, играя «Караван» Эллингтона, Глена Миллера, шлягеры «отдыхающего» на Колыме Эдди Рознера.

Сегодня любой может сказать: подумаешь, играл джаз, ну и что?

А то, что у саксофониста были хорошие соседи. Стукни они в райотдел МГБ, и последствия могли быть непредсказуемые. Ведь не о том, как «летят перелетные птицы», и не о том, «как едут по Берлину наши казаки», играл наш саксофонист. Он разлагал нас идеологически чуждыми мелодиями.

Я вхожу под арку. Вот она, Петровка, мелодия продолжает управлять мной. Почему-то в московских проходняках всегда звучала музыка: баян, гармошка, аккордеон или просто радиола, стоящая на окне.

Это был голос города, которого нынче никто не слышит.

* * *

1942 год. Тишинка. Это не рынок, нет, это море. Море людской беды с бухтами горя, приливами подлости, островами воровства.

Большой Кондратьевский переулок был в те годы одной из многочисленных речек, впадающих в бурную акваторию Тишинского моря. Вечерами, когда поток людей спадал, когда уходили в наш двор переодетые мордатые инвалиды, увешанные медалями, у которых, как в сказке, внезапно вырастали «потерянные в боях» руки и ноги. Когда приблатненные пацаны убирали свои дощечки для игры в три листика, а воры шли в пивную, в переулке появлялся человек.

Он ловко шел, опираясь на костыли. Единственная нога была обута в щеголеватый хромовый сапог, он вежливо раскланивался со знакомыми, не по-нашему прикасаясь пальцами к козырьку кепки.

Это был знаменитый Андрюха Поляк. Он сворачивал в подворотню и минут через сорок выходил во двор с сияющим перламутром аккордеоном.

На затемненный город опускались синие сумерки, и всполохи от трамвайных дуг на Большой Грузинской были особенно заметны, и в это время Андрюха Поляк начинал играть на аккордеоне.

Печальная мелодия неизвестных танго заполняла двор, вырывалась из-под арок проходного двора, и люди останавливались, слушали эти мелодии умершего довоенного времени.

Времени, когда можно было без страха открывать почтовые ящики, не боясь найти в них похоронку, не стоять в огромной очереди, чтобы «отоварить» карточки, не продавать с себя последние вещи, чтобы купить у спекулянта кальцекс для больного ребенка.

Нездешние танго замечательно играл Андрюха Поляк, потому что был приезжим с Запада. В первый же день войны в Западной Белоруссии ему при бомбежке оторвало ногу, и он каким-то чудом попал в санитарный поезд, который никак не мог передать раненых, потому что немцы шли за ним по пятам. Раненых выгрузили только в Москве.

В госпитале Андрюха Поляк, которого звали по-настоящему Анджей Козура, завел роман с санитаркой Полиной, она влюбилась в видного, обходительного мужика. Инвалид войны Анджей Козура расписался с Полиной Сизовой и переехал к ней в Большой Кондратьевский. На свадьбу, которую справили прямо в больничной палате, начальник госпиталя подарил новобрачным аккордеон.

Так Анджей Козура появился в Большом Кондратьевском и сразу же получил кликуху Андрюха Поляк. Он получал копеечную пенсию как инвалид войны и работал на Большой Грузинской в мастерской металлоремонта. По ремонту велосипедов Анджей был виртуозом. Он этим занимался и в родном Пинске. Во время войны мастер по ремонту велосипедов был значительно важнее любого нынешнего короля автосервиса. Мне Андрюха Поляк собрал велосипед из трех велосипедных обломков.

Анджей Козура действительно был человеком оттуда. Западную Белоруссию присоединили к Советской Белоруссии только 20 сентября 1939 года, а до этого она считалась задворками Европы.

Задворки задворками, но некий нездешний лоск у Андрюхи был. Весной и летом в проходном дворе звучали томные польские танго, и все привыкли к этому, считая голос аккордеона некоей данностью.

Но в мае 1947-го Андрюху Поляка как-то утром нашли под аркой проходного двора с кинжалом под лопаткой. Его закололи именно немецким кинжалом с эсэсовскими рунами на рукоятке. Хотя тогда такие кинжалы, кортики, штыки-ножи были практически у каждого московского пацана.

Местные блатняки, начиная от Леши Колуна, авторитетного вора, державшего Тишинку, и кончая огольцами, мелкой шпаной, к Андрюхе относились почтительно. Как сказал мне живший в нашем дворе карманник Миша Бегунок, Андрюху Поляка заделали за старые дела.

– Какие? – удивился я.

– Это не наша печаль. Он у себя в Белоруссии в боль шом авторитете был.

Перестал играть аккордеон во дворе, и стал он скучным, как наша жизнь.

Когда звучали в нем прекрасные мелодии, даже облупленные стены деревянных домов с покосившимися окнами казались декорацией к какому-то фильму из неведомой жизни, которые мы так любили смотреть в кинотеатре «Смена».

Кто и за что убил Андрюху Поляка, я так и не узнал. Среди пацанов ходило много легенд, где велосипедный мастер из Пинска становился чуть ли не главным немецким шпионом.

Что поделаешь, война кончилась всего два года назад.

А через тринадцать лет, в начале апреля, я ехал в поезде Барановичи – Пинск. Я уже достаточно пошлялся по стране и видел всякое, но никак не мог представить, что в самом центре страны сохранилась многокилометровая узкоколейная дорога.

Еще в Барановичах я с удивлением увидел, что состав потянет пузатый паровоз, смахивающий на поставленный на колеса самовар. Вагоны были облупленные, на некоторых из-под остатков краски ясно проглядывали фрагменты белого польского орла.

Что говорить, хоть и задворки, но Европа.

Собрав необходимый материал для очерка о секретаре комсомольской организации, я, конечно, зашел в милицию. Там с сыщиками из угрозыска мы выпили, поговорили за жизнь, и я услышал много интересных историй, связанных с оккупацией.

Вечер мы заканчивали в заведении, которое, как мне сказали, раньше именовалось «Бристоль», а ныне просто – ресторан. На сцене появился оркестр. И аккордеонист заиграл щемящие польские танго моего детства.

– Послушайте, ребята, а у нас во время войны инвалид из Пинска играл во дворе эти мелодии.

– Из Пинска? – оживились ребята.

– Анджей Козура, он был велосипедный мастер.

– Что-то знакомое, давай завтра поедем к одному нашему ветерану, он собирает материалы по криминальной истории Западной Белоруссии.

На следующий день мы уже сидели в большой комнате с великолепным эркером, выходящим на реку Пину.

– Значит, Козура, – хитро улыбнулся хозяин. Он вынул из шкафа несколько папок и положил пере до мной.

На них красовались старые польские орлы с короной.

– Глядите.

Хозяин перелистал папку, и я увидел фотографию Андрюхи Поляка: с твердого глянцевого фото на меня глядел весьма элегантный господин в двубортном пальто, шляпе-борсалино и галстуке-бабочке.

– Это он.

– Еще бы, – засмеялся хозяин, – Анджей Козура был известным в Европе человеком. Знаменитым кобурщиком.

Кобур – это специальное приспособление, при помощи которого делается отверстие в стене банка, ломбарда, ссудной кассы. Изобретено в Польше, и тамошние кобурщики приглашались на гастроли по всей Европе. Помните фильм «Ва-банк»? Там Датчанин вскрывает стену банка приблизительно таким же образом.

Но вернемся к Козуре. Оказывается, его разыскивала полиция Румынии, Чехословакии, Австрии. Только вторжение немцев в Польшу в 1939 году спасло его от ареста.

Год Козура честно чинил велосипеды и мотоциклы, а потом вместе со своими тремя сообщниками начал готовить новое дело.

Когда Германия напала на Польшу, вполне естественно, началась паника, людям срочно понадобились деньги, чтобы уехать от войны куда угодно, хоть на Северный полюс.

Очень много ценностей скопилось в брестском ломбарде. После прихода советских войск ломбард из частного стал государственным, и новая власть была готова платить по финансовым обязательствам старых хозяев.

Козура и его друганы были людьми серьезными, они завербовали служащую ломбарда, которая не только рассказала, сколько ценностей находится в хранилищах, а, главное, сняла слепки с ключей.

Сначала думали устроить налет, но потом решили действовать иначе. 14 июня 1941 года кобуром вскрыли стену, проникли в помещение, никакой охранной сигнализации не было, вскрыли хранилище и унесли огромное количество ценностей.

Когда служащие ломбарда в понедельник пришли на работу, Козура, напевая танго, чинил велосипеды в Пинске.

А через неделю началась война.

Ценности брестского ломбарда так и не нашли, не всплыли они и после войны. Наверное, схрон Козуры случайно попал к немцам.

А вот за что убили человека, которого все знали как Андрюху Поляка, неизвестно. В тот день были выдвинуты две версии. Его могли разыскать подельники по брестскому делу и убили, считая, что он присвоил ценности. А может, все было еще проще: убили не Анджея Козуру, а Андрюху Поляка за неведомые никому дела с московскими блатняками.

Иногда, крайне редко, телевидение показывает фильм Евгения Габриловича и Михаила Ромма «Мечта». Там есть сцена в ресторане «Атлантический океан», где и звучит одна из мелодий, которую играл в Большом Кондратьевском Андрюха Поляк. Я слушаю ее и вспоминаю фотографию знаменитого кобурщика Анджея Козуры. Шляпа-борсалино, двубортное пальто, галстук-бабочка.

Его давно нет, а мелодия, подаренная им, жива.

Однажды летом мы делали фильм «Время жестоких». Когда я писал сценарий, мне хотелось передать обстановку чудовищного разлома начала так называемых реформ.

Показать людей, утративших в одночасье нравственные ориентиры.

Как ни странно, главной приметой тех дней стали уличные оркестры. Они играли в переходах, на тротуарах, в скверах – везде, где люди могли бросить в лежащую шапку или картонный ящик какие-то деньги. Москва запела, но это была музыка горя и нищеты.

Я написал подлинную сцену. На Новом Арбате, недалеко от ресторана «Прага», играл коллектив знаменитого Бориса Матвеева. Он сам, как всегда элегантный, со знаком «Заслуженный артист СССР» на темном пиджаке, мастерски работал на ударных. Люди слушали, аплодировали, бросали деньги в картонный ящик. Я дождался перерыва и подошел к Борису.

– Вот видишь, Москонцерт накрылся, работы нет, пришлось стать уличным музыкантом, – вздохнул он.

– Это не самое плохое.

– Конечно, ты посмотри, как нас слушают.

Публика принимала музыкантов великолепно.

Мы через тринадцать лет воссоздали эту сцену и сняли ее для нашего будущего фильма. Сняли всю, кроме одной детали.

В тот день у ресторана «Прага» остановился перламутровый спортивный «мерседес», тогда это была еще редкость, и из салона вылез Гена Малыхин, у которого среди его коллег по фарцовке были две клички: Сопля и Поганый Человек.

Так вот, Поганый Человек, одетый во все дорогое, небрежно, враскачку (наверняка насмотрелся американских фильмов на видео) подошел, бросил несколько однодолларовых бумажек в ящик и огляделся, желая узнать, какой эффект он произвел на публику. Потом увидел меня, подошел.

Я знал, из чьей машины он вылез с такой помпой. Когда-то этот «мерседес» принадлежал знаменитому Боре Цыгану, любовнику советской принцессы Гали Брежневой, у которого Малыхин бегал в «шестерках».

И я знал, какую работу делал для своего хозяина Гена по прозвищу Поганый Человек.

Малыхин посмотрел на меня со значением, как должен смотреть крупный и крутой мафиозо, и сказал:

– Время вас жить научит.

Сказал и прошел мимо, ступая в такт мелодии, которую начали играть ребята Бориса Матвеева.

Генка Малыхин действительно был поганый человек. Едва он попадал за чей-то столик в ресторане, то делал серьезный даже по тем временам заказ и смывался, когда наступало время расчета. Но он выглядел весьма вальяжно, сыпал в разговоре знаменитыми фамилиями и, более того, появлялся с этими людьми в ресторанах.

А после того как его увидели в ресторане Дома журналиста с самой Галиной Брежневой, о нем начали говорить как о человеке с огромными возможностями.

В то время у советской принцессы был жестокий роман с красавцем певцом Борей Буряце, больше известным в Москве как Боря Цыган.

Как мне сказал знаменитый цыганский певец Коля Волшанинов, Борис родом из очень почтенной семьи цыганских баронов. У него еще одна кличка – Бриллиантовый Мальчик. Так звали его в окружении Гали Брежневой за невероятную страсть к драгоценным камням.

Я никогда не слышал, как он поет, но знающие люди говорили, что делает он это на уровне цыганского ансамбля. Тем не менее стараниями советской принцессы он был зачислен солистом в труппу Большого театра.

Мне довелось сидеть с ним за одним столом. Он был, безусловно, очень красивым мужиком. Черноволосый, с зелеными глазами, высокий и очень богатый. Борис иногда специально поднимал брюки, чтобы все видели у него на ноге бриллиантовый браслет.

Не буду рассказывать о перстнях, часах «Картье», усыпанных бриллиантами, цепи и большом кресте на груди.

Сразила же меня наповал его темно-вишневая шелковая рубашка. По воротнику она была оторочена драгоценными камнями. Такого я никогда в жизни не видел и, наверное, не увижу.

Но страсть к бриллиантам не мешала Боре Цыгану быть добрым парнем и, как мне говорили люди, хорошо его знавшие, отличным товарищем. С Галиной Брежневой, кроме амурных отношений, их связывала еще одна страсть – драгоценности. Но не новодел 1980-х годов, а изделия Фаберже, Грачева, Журдена – короче, все, что называлось ювелирным антиквариатом.

Это надо было находить, и вот здесь-то возникали такие люди, как Генка Малыхин. Роскошный московский кавалер, сидящий в ресторане в одной компании с дочерью самого генсека, по официальной версии, был журналистом. У него даже имелось красивое удостоверение, в котором на русском и английском было написано, что Малыхин является корреспондентом газеты «Москоу ньюс». На самом же деле он работал у моего кореша Яши в мастерской металлоремонта в Столешниковом.

Но главным его занятием было оказание услуг Боре Цыгану. Малыхин бегал за боржоми, ездил к Соколову в Елисеевский магазин получать заказы, относил в чистку затейливые наряды Бориса.

Короче, был прислугой «за все». А кроме этого, он выполнял роль храброго разведчика: пользуясь своими связями в золотой фарцовке, находил людей, готовых продать украшения знаменитой работы.

Генка Малыхин не наводил и не воровал. Он по своим каналам узнавал, кто хочет расстаться с хорошей вещью, выходил на этого человека, а потом, естественно не бесплатно, сводил его с Борисом.

Конечно, кое-что, не очень дорогое, он покупал сам, а потом перепродавал Боре Цыгану, но в основном вещи, которые «накалывал» Генка, стоили очень круто, таких денег у него не было.

Мой товарищ Витя Савельев с огромным трудом попал в хороший кооператив, однако за трехкомнатную квартиру нужно было внести полную стоимость. У него были две вещи, оставшиеся от деда, знаменитого театрального антрепренера: папиросница работы Фаберже и чернильный прибор, сделанный в мастерской Грачевых.

Я видел эту папиросницу – не портсигар, а настольную коробку для папирос. Она была сделана из золотых нитей, крышка украшена камнями, которые, казалось, просто висят в воздухе.

Эта вещь стала украшением квартиры Бори Цыгана.

Борис Буряце жил на улице Чехова, в прекрасной по меркам того времени трехкомнатной квартире – подарок Галины Брежневой. В квартире этой крутился весь московский бомонд плюс криминальные авторитеты, старавшиеся решить свои дела через дочь генерального секретаря.

Вполне естественно, что она обладала и определенной информацией. Так, например, Галина узнала, что Политбюро приняло решение в очередной раз повысить цены на ювелирные изделия и драгоценные камни почти в полтора раза.

Такой шанс упускать было просто глупо. Целый месяц Галя и Боря скупали в магазинах и на Смоленском ювелирном комбинате «Кристалл» украшения с многокаратными камнями. Вложили огромные деньги, а через несколько месяцев получили огромную прибыль.

За шалостями «бриллиантовой мафии», так называли в узких кругах компанию советской принцессы, внимательно наблюдал сам Юрий Андропов, председатель КГБ. Конечно, его люди могли за один день забрать всю эту шатию, но дочь генсека была лицом неприкосновенным.

В квартире на улице Чехова стали все чаще и чаще появляться иностранцы. Антрепренеры заезжих знаменитостей, бизнесмены с сомнительной репутацией и, конечно, журналисты.

Боря Цыган в беседах с иностранцами, для придания себе большей значимости, пересказывал им сведения, полученные в постели, – не по злому умыслу, а по женской пьяной глупости Галина передавала своему любовнику то, что слышала от своего отца и мужа.

В западную прессу начала попадать информация, которая у нас считалась не секретной, но все же закрытой.

30 декабря 1981 года была ограблена квартира знаменитой дрессировщицы Ирины Бугримовой. А в первых числах января в аэропорту Шереметьево взяли человека, пытавшегося вывезти за границу часть похищенных ценностей.

Через него чекисты вышли на Бориса Цыгана. При обыске в его квартире нашли брошь и перстень редкой работы, похищенные у Бугримовой, а также еще несколько находящихся в розыске ювелирных изделий известных мастеров.

Даже советская принцесса не могла отмазать своего любовника от Лефортовской тюрьмы и срока по знаменитой статье 88 УК РСФСР (о валютных операциях и спекуляции драгоценностями).

Интересно, как вовремя и каким образом к нему попали эти ценности…

Мы сидим в знаменитом парижском ресторане «Доминик» на бульваре Распай. Это весьма модное русское заведение. Меня пригласил на ужин бывший «король» металлоремонта и подпольный бриллиантщик Яша. Давно уже забыта мастерская в Столешниковом, у него ювелирное дело в Нью-Йорке и Амстердаме. Он вполне доволен жизнью буржуа.

Конечно, говорили о Москве, о Доме кино, о тех, кто уехал, и о тех, кто остался.

Я рассказываю ему явление Генки Малыхина на Старом Арбате.

– На Борином мерсе приехал, – засмеялся Яша. – Понимаешь, наше дело в Москве было весьма непростым. Я занимался лишь редкими изделиями, в которых сочетались и дорогие камни и прекрасная работа. Я знал, у кого есть интересующие меня вещи. И если мне некоторые люди приносили ювелирку, то я знал, у кого они ее украли, и никогда не подписывался под этим делом. Боря Цыган – другое дело. В нем жила страсть коллекционера. Он мог купить любую замазанную вещь. Ведь вещи Бугримовой ему принес Генка Малыхин. Вот и суди сам, по глупости или по чьей-то воле.

Уже было поздно, когда мы выходили из ресторана. На углу улицы Вовен звучит музыка. Играли аккордеонист и саксофон, наверное, это были заблудившиеся в Европе наши музыканты. И мы стояли и слушали знакомые нам старые мелодии.

Яша закурил сигарету и сказал:

– Домой хочу.

…Теперь я иду уже не по улице Москвина, а по Петровскому переулку. Вот он, знакомый проходной двор, где играл веселый саксофонист. Я сворачиваю во двор, иду мимо школы.

Стоп. Прохода нет. Выход перегораживает ажурный металлический забор. Дворик забит престижными машинами. Старые дома отремонтировали. Балкона, на котором играл саксофонист, больше нет, вместо него лоджия с затемненными стеклами. По двору ходят серьезные охран ники.

Из двора моей молодости ушли даже воспоминания о веселой мелодии.

Музыка покинула московские дворы, а вместо нее поселился страх.

Праздничный пирог ко Дню Победы

О том, что 9 мая стал нерабочим праздничным днем, объявили по радио в шесть часов утра. А у меня, как назло, репродуктор, похожий на здоровенную черную тарелку, был не просто выключен, но мама забрала его.

Спать меня укладывали в двадцать два часа, а в это время по радио начинались самые интересные передачи: концерт оркестра Леонида Утесова и любимая моя программа «Театр у микрофона».

И накануне, вечером 8 мая, я был застигнут матерью в тот самый момент, когда приладился слушать замечательную оперетту «Принцесса цирка». Вполне естественно, что верный мой раструб был изъят и отнесен на кухню. Поэтому о Дне Победы я узнал, только выйдя на улицу с противогазной сумкой, полной учебников.

У помойки, на заднем дворе, меня встретил сосед, в руках у которого по утреннему времени была сумка-авоська, полная водки. Видимо, отдал за нее все талоны на спиртное.

– Ты куда? – весело поинтересовался он.

– В школу, – без особого энтузиазма ответил я.

– Дуй домой. Ты что, радио не слушаешь? Победа! Понял? Победа! Объявили выходной день.

Я бросился домой, где мать уже слушала радио. Слушала и плакала.

Победа приходила в Москву постепенно. В 1943 году убрали мешки с песком, закрывающие витрины. Исчезли с перекрестков противотанковые ежи. С бульваров уехали скорострельные зенитные пушки «эрликон». Траншеи на бульварах засыпали, вместо них разбили клумбы.

В 1944 году, весной, когда наши войска перешли госграницу, разрешили снять с окон бумажные перекрестья. Их делали специально, охраняя жителей от осколков оконных стекол, выбитых взрывной волной фугасной бомбы во время налетов.

В этом же году загорелись буквы «М» над входом в метро, а в троллейбусах и трамваях вместо унылых синих лампочек зажгли обычное яркое освещение. Вечером на затемненной улице, как сказочный корабль, весело бежал ярко освещенный трамвай.

Но главное случилось 30 апреля 1945 года. По радио передали приказ военного коменданта Москвы генерал-лейтенанта Синилова о том, что с двадцати двух часов 2 мая разрешается снять светомаскировку с окон и осветить витрины магазинов, названия театров и кино.

Как хорошо я помню этот день! За полчаса до назначенного срока я сидел у репродуктора и ждал сигнала. В черном раструбе безумствовал военный ансамбль песни и пляски под управлением Александрова.

Мощный хор пел американскую военную песню:

Зашел я в чудный кабачок, кабачок,

Вино там стоит пятачок, пятачок,

С бутылкой там сижу я на окне,

Не плачь, красотка, обо мне.

И вдруг оборвалась веселая жизнь американского солдата. Репродуктор замолк, а потом прозвучал сигнал точного времени.

С криком «ура!» я бросился к окну и начал срывать надоевшую плотную синюю бумагу, которая четыре года не пускала свет из комнаты на улицу.

Видимо, не один я ждал этой минуты. Соседние дома вспыхнули светлыми квадратами окон. Загорелись фонари во дворе, лампочки в подъездах.

Четыре года город жил во тьме, и вот наступил день «зажженных фонарей», как в сказке братьев Гримм.

Конечно, все выбежали на улицу. Непривычно и удивительно было увидеть свой, до слез знакомый двор в этой, как нам казалось, вакханалии огней. Правда, это чувство прошло довольно быстро, и уже на следующий день мы воспринимали ярко освещенные окна как самое обычное явление.

Почти каждый день гремели над затемненной Москвой салюты в честь бойцов 1-го и 2-го Украинских фронтов. В честь героев Западного фронта, Южного, Белорусского. Мы смотрели на небо, разорванное ярким светом ракет, и спорили, какой же будет салют Победы.

И вот он пришел, этот день, а люди еще не верили своему счастью. День был солнечный, но прохладный, иногда на короткое время налетал дождь.

И все-таки было решено устроить общий пир во дворе. Уже поддатые мужички мастерили козлы для досок и снятых с петель дверей сараев, которые должны были стать столами.

Валя, студент электротехнического института, протягивал над площадкой провода для гирлянд. Мы все тащили из дома синие, красные лампочки и, конечно, обычные, светлые.

А женщины готовили знаменитый пирог.

Каждая хозяйка у себя дома в духовке газовой плиты на противне пекла свой пирог. В него шли все полученные по карточкам припасы.

Моя мама делала начинку из риса, который где-то раздобыл дядька, американской свиной тушенки и консервированной колбасы по кличке «Второй фронт».

Идея пирога Победы заключалась в том, чтобы положить на столе десятки кусков с разной начинкой и соединить их. Как их соединили, я уже не помню.

И наступила торжественная минута сбора за столом. Зажглись самодельные гирлянды, принесенный на улицу патефон запел: «Пусть ярость благородная вскипает, как волна…»

Все встали и выпили первый тост за любимого вождя, приведшего нас к Победе, тем более что его портрет закрепили на распорке во главе стола. Потом выпили за Победу. Третий тост по традиции – за погибших… А патефон уже играл веселые мелодии, и за столом стало тесно, люди подходили. Военных, идущих через двор, силком затягивали на пиршество.

Пришел участковый, младший лейтенант. Он появился у нас недавно, заменив погибшего от бандитской пули лейтенанта Козлова.

Обычно участковый ходил в синем кителе, с тремя нашивками за тяжелое ранение. Сегодня же он был при полном параде. Слева на кителе висели ордена Славы двух степеней и четыре медали, справа рубиново горела Красная Звезда.

Он сел вместе с фронтовиками, вынул из карманов галифе бутылку водки-сырца, банку рыбных консервов и оглядел стол.

Все замерли. На столе красовались две огромные бутылки самогона.

Участковый взял одну из них, налил полный стакан.

Сейчас он был фронтовиком, а не офицером милиции.

– За Победу, земляки!

Он выпил и закусил знаменитым пирогом.

Нас, пацанов, в этот вечер никто не гнал домой укладываться спать.

Ведь этот день был и нашей радостью. Мы в 1941-м прятались от бомбежки, недоедали, собирали металлолом для фронта, шефствовали над ранеными в госпитале.

Конечно, глупо сегодня писать об этом, но мы немного жалели, что кончилась война, на которую мы не успели. Мы были влюблены в молодых лейтенантов, идущих по улицам. Их золотые погоны, алые ордена не давали нам спокойно спать.

Потом некоторые из нас станут лейтенантами и поймут, что золотые погоны – это чудовищная ответственность: за людей, технику, порученное дело. И офицерская жизнь не такая уж красивая. Но это потом, пока же мы завидовали.

А над столом витали самые необыкновенные истории. Серьезные мужики спорили до хрипоты, что Гитлер жив и его уже поймали и скоро вместе с Герингом и Геббельсом привезут в железных клетках в Москву. Клетки эти установят в Парке культуры имени Горького на выставке трофейного оружия. Покажут народу, а потом будут судить.

Чего только не наслушался я тем самым прекрасным вечером! Люди спорили, пили, произносили тосты, танцевали…

И никто не знал, что у них ровно два дня назад пытались украсть Победу.

* * *

7 мая 1945 года в городе Реймсе в 2 часа 41 минуту ночи в ставке американского главнокомандующего генерала Эйзенхауэра наши западные союзники тайно подписали акт о безоговорочной капитуляции Германии.

С немецкой стороны, по поручению нового главы рейха гросс-адмирала Деница, подписал документ генерал-полковник Йодль. И одновременно Дениц приказал не прекращать военных действий на востоке, в Чехословакии, задержать советские войска как можно дольше и дать американцам войти в Прагу.

Знал ли это Эйзенхауэр, подписывая акт о капитуляции? Кто мог ответить на этот вопрос?

– Безусловно, знал, – разъяснил мне один из лучших наших разведчиков генерал Коротков.

Кстати, именно этот акт о капитуляции, подписанный американцами, дал впоследствии повод некоторым западным историкам преуменьшить в своих книгах и фильмах роль Красной армии.

Итак, акт о капитуляции был подписан в 2 часа 41 минуту, а ночью его текст уже был у нашего разведчика. Позже этого человека назовут асом разведки.

Получив столь исключительное донесение, Коротков немедленно доложил своему начальнику – генерал-полковнику Ивану Серову, который был заместителем командующего 1-м Белорусским фронтом маршала Жукова по оперативным вопросам.

Дальнейшую историю двух актов о капитуляции мне рассказал генерал Серов. Сведения, полученные от Короткова, он тут же, ночью, передал в Москву. Реакция последовала немедленно. Сталин позвонил Жукову и сказал, что акт о капитуляции Германии будет подписан только в присутствии всех главнокомандующих союзными войсками и только в Берлине, в Карлхорсте, где дислоцировался штаб маршала Жукова.

Утром прилетел Вышинский с текстом акта. Через несколько часов на Темпельхорстский аэродром должны были прилететь представители союзного командования: английский маршал авиации Теддер, командующий стратегическими воздушными силами США генерал Спаатс и главнокомандующий французской армией генерал Делатр де Тассиньи.

Начали спешно готовиться к столь важному мероприятию. Практически не тронутым обстрелом оставалось здание военно-инженерного училища в Карлхорсте.

Комендант Берлина генерал Берзарин и тыловики фронта проявили необычайную расторопность: были подготовлены апартаменты для приема союзников, зал подписания и, естественно, зал для банкета.

Мне рассказывал мой товарищ, который в мае 1945-го был младшим лейтенантом и служил в комендатуре Берлина, как он получил важное правительственное задание.

Его вызвал Берзарин и сказал:

– Знаешь, что приехали союзники?

– Так точно.

– Ты догадываешься зачем?

– Так точно.

– А что будет после подписания?

– Догадываюсь, товарищ генерал.

– Угощать союзников мы из кружек будем? Тебе задание – достать посуду, достойную королевского дворца.

– Сделаю, товарищ генерал, но при одном условии.

– Каком еще условии?

– Дайте команду начпроду, чтобы он обеспечил меня нужными продуктами.

– Дам. Действуй. Глеб сел на мотоцикл и поехал в Берлин. Город был разбит, немцы напуганы, но не все. Несколько дней назад он познакомился с хозяином чудом уцелевшего часового магазина и приобрел у него совсем неплохие часы.

Когда они прощались, немец сказал, что может за жратву достать все что угодно.

Немец выслушал Глеба и сказал:

– Водка и папиросы – и у вас будет посуда, достойная дворца Сан-Суси.

Через два часа два «доджа» везли в Карлхорст приборы и бокалы с наполеоновскими гербами.

Маршал Жуков остался доволен. В здании училища подготовили зал заседаний, установили спецсвязь, привели в порядок старинные витражи. Теперь нужно было встречать союзников и немецкую делегацию. Союзников встречали генералы Соколовский и Берзарин, немцев – генерал Серов.

На аэродроме все было подготовлено по высшему разряду. Оркестр, кинооператоры, журналисты.

Первыми прилетели союзники. Британский военный самолет вырулил в положенное место, и оркестр грянул встречный марш.

По трапу спустилась вся союзная делегация: американец Спаатс, маршал Теддер, французский генерал Делатр де Тассиньи.

Все было сделано как положено.

Начальник почетного караула отрапортовал, лихо салютнул саблей, караул прошел торжественным маршем. Союзники отправились в Карлхорст. Почти сразу на этом же аэродроме приземлился американский самолет, из которого вышли генерал-фельдмаршал Кейтель, командующий ВМФ адмирал Фридебург и генерал-полковник авиации Штумпф.

Кейтель, увидев оркестр и почетный караул, поправил фуражку и, поигрывая фельдмаршальским жезлом, направился именно туда.

Генерал Серов взял его за локоть и сказал:

– Вам в другую сторону, господин фельдмаршал. Немцев посадили в машины и повезли по Берлину. Серов специально выбрал маршрут через самые раз битые районы. Пусть видят, что стало с городом из-за них. В Карлхорст немецкая делегация приехала в настроении весьма мрачном. Их разместили в отведенном коттедже, приставили офицеров охраны.

Союзные генералы собрались в кабинете у Жукова и сразу же стали обсуждать текст акта о капитуляции. Обсуждали долго, наконец пришли к общему согласию.

– Значит, интересы американской и английской сто рон учтены? – спросил Жуков.

Теддер и Спаатс радостно подтвердили, что интересы стран, которые они представляют, полностью учтены. И тут вмешался Вышинский:

– Георгий Константинович, господа генералы, а кто же на нашем совещании представляет интересы сража ющейся Франции?

Действительно, французский генерал отсутствовал.

– Вот как неудобно получилось, – огорчился Жуков, – забыли союзника, немедленно найти.

Два дежурных генерала бросились на поиски французского главнокомандующего. Через некоторое время они вернулись и доложили, что его нигде нет.

Здесь необходима маленькая оговорка. Все союзные генералы приехали на подписание исторического акта блестя погонами и орденами. Одним словом, настоящие генералы.

Но Жукову было не до шуток. В его резиденции исчез представитель Франции, верный сподвижник генерала де Голля.

– Иван Александрович, – шепнул Серову маршал, – немедленно найти.

Искать француза генерал Серов отправился с полковником Коротковым. Тот в свое время был нелегалом во Франции.

Они вошли в зал, подготовленный для подписания акта, и увидели высокого человека в кителе цвета хаки. Совершенно не похожего на генерала. На рукаве кителя скромно расположились пять маленьких звездочек, а на груди алела орденская розетка.

Коротков подошел к нему, представился на чистом французском и попросил проследовать в кабинет маршала.

– Извините, господа, я засмотрелся на витражи и картины.

На самом деле он выглядел крайне раздраженным, хотя посмотреть действительно было на что. Хозяйственники раздобыли картины, промыли витражи, помещение училища стало торжественно-парадным.

Генерал был доставлен в кабинет Жукова, текст акта о капитуляции еще раз согласовали. Подписание назначили на двадцать часов местного времени, но переводчики не успевали устранить мелкие расхождения в тексте. И Жуков перенес торжественное подписание акта на двадцать четыре часа 8 мая.

Представители союзных войск собрались у Жукова заранее, пятнадцать минут общения – и ровно в назначенное время вошли в зал заседаний.

Но пусть об этом расскажет очевидец. Я предлагаю отрывок из дневника генерала И.А. Серова.

«…Когда все сели за столы, я имею в виду союзников и наших командующих и других генералов, Жуков сказал: «Мы здесь, представители Советских вооруженных сил и Верховного командования союзных войск, уполномочены правительствами антигитлеровской коалиции принять безоговорочную капитуляцию Германии от немецкого военного командования. Пригласите сюда представителей немецкого командования. Немецкую делегацию предлагаю называть не по званиям». Все согласились.

Я дал знак полковнику Короткову, и он ввел немцев. Кейтель вошел первый и, выдернув из-за пазухи маршальский жезл, поднял его кверху. Когда их посадили за отдельный стол, Жуков продолжал: «Имеете ли вы на руках акт о безоговорочной капитуляции и имеете ли полномочия подписать его?» Когда перевели этот вопрос, Кейтелъ ответил: «Да, изучили и готовы подписать его».

Он передал Жукову бумагу, подписанную гросс-адмиралом Деницем, о полномочиях Кейтеля, Фридебурга и Штумпфа.

Затем Жуков предложил им подойти к столу на самом левом краю и подписать акт о капитуляции. Кейтел посмотрел на нас с ненавистью, лицо его покрылось красными пятнами. Были подписаны все экземпляры акта Кейтелем, Фридебургом и Штумпфом.

После этого Жуков приказал немцам удалиться. Примерно около часу ночи, когда все было закончено, Жуков поздравил всех присутствующих в зале генералов и офицеров, наших и союзников, от имени Советского Верховного командования с долгожданной Победой и капитуляцией фашистской Германии. Затем он сказал о доблестных войсках 1-го Белорусского фронта, которые с честью выполнили волю советского народа и уничтожили фашистскую армию, ее главарей и доблестно штурмовали Берлин. Я взял себе копию акта о капитуляции.

После этого в зале началось невообразимое. Все наши военные бросились поздравлять друг друга с Победой. Кричали: «Да здравствуют войска 1-го Белорусского фронта и их командующий маршал Жуков!»

При открытии банкета Жуков вновь сказал о победе наших войск и войск союзников над фашистской Германией, и все выпили за Победу.

Затем выступили маршал авиации Теддер, за ним Делатр де Тассиньи и командующий ВВ США Спаатс. Потом уже произвольно подходили наши генералы и провозглашали тосты. Потом на радостях танцевали, в том числе и Жуков неплохо сплясал. Делатра де Тассиньи пришлось угостить, да так, чтобы забыл о своей обиде. Когда под утро вышли из дома, услышали пальбу из автоматов и даже пушек. Но ничего не поделаешь: Победа должна была быть отмечена».

Но в тот день мы, в нашем дворе, ничего не знали, что происходило в Карлхорсте и радостно доедали пирог, приготовленный ко Дню Победы.

Мы были счастливы. Все, кто сидел за столом. Фронтовики с наградами на гимнастерках, пожилые деповские рабочие с трудовыми орденами, наши матери – почти все с медалями «За оборону Москвы». …Потом много чего случилось. Но я никогда не был так счастлив, как в тот праздничный вечер.

Чужая слава

Любая старая московская квартира – это пещера, в которой прячется бесценный клад.

Несколько поколений складывали по ящикам и заветным местам смешные и трогательные предметы. Однажды мы с моим товарищем разбирали у него старые залежи и наткнулись на множество изящных, но бесполезных вещей.

Несколько поколений их барского рода в доме на Большой Дмитровке оставляли лорнеты, веера, перламутровые театральные бинокли, какие-то ножички, значки времен начала советской власти, коробочки с патефонными иголками…

Много всего разыскал в тот день мой товарищ Володя. Он брал в руки вещи и пересказывал мне их истории. И я слушал их с грустью и завистью.

Я завидовал моему другу, потому что у меня никогда не было квартиры, где жили бы несколько поколений моих предков. Мне приходилось жить в основном в казармах, гостиницах, общежитиях, а мои московские квартиры были временным прибежищем, как станции, на которых делаешь пересадку. Поэтому, кроме книг и документов, ничего я не таскал за собой.

И однажды, разбирая старые бумаги, я нашел конверт, из которого выпал «Табель успеваемости и дисциплины ученика 5-го класса «Б» 127-й школы Хруцкого Э.».

Табель был, как пулеметная лента патронами, плотно набит двойками.

Но вместе с этим напоминанием о моих мальчишечьих несчастьях из конверта выпал немецкий железный крест с выломанной свастикой.

Огромное состояние в те дни, когда я получал двойки практически по всем предметам.

* * *

Август. Начало 1990-х годов. Старый Арбат.

Совсем недавно отгремела колбасная революция. Только что нас лишили денежных вкладов. Бедными стали все, кроме вождей революции.

Напротив ресторана «Прага» у заклеенной лохмотьями демократических лозунгов стены играют музыканты. Аккордеонисты, скрипачи, джазовый коллектив Бориса Матвеева. Барды поют о том, что «у огня ждут наверняка меня».

Стоят на земле картонные коробки, лежат шапки, футляры от скрипок. В них бросают деньги. Кто сколько может. Не очень богатые люди приходили тогда на Арбат.

А дальше художники, готовые с закрытыми глазами сделать твой портрет, фотографы-пушкари, предлагающие сняться в обнимку с фанерным Ельциным или Горбачевым, лохотронщики, наперсточники.

Все как в годы моего военного детства на знаменитом Тишинском рынке.

Рядом с булочной стоит столик, на нем дощечка: «Куплю ордена, медали, наградные знаки». Мордастый мужик торгуется с парнем лет девятнадцати, продающим чужую военную славу. Два ордена Красной Звезды.

1940 год. Лето. Наш сосед вернулся из армии после финской войны. Он выходит из подъезда, и мы видим на лацкане его серого костюма серебряную медаль на красной продолговатой ленточке. Мы идем за ним. Забегаем вперед, чтобы посмотреть на сияющий в лучах солнца серебряный кружок. Сосед смеется, садится на лавочку.

– Только, чур, грязными руками не трогать.

И мы читаем надпись: «За отвагу» – и разглядываем выдавленные на серебряном кругу танк и самолет. Мы могли смотреть на медаль часами. Награда для нас, пацанов, была чем-то священным.

Впрочем, не только для нас. Вспомните титры старых фильмов. Рядом с фамилиями актеров стояло слово «орденоносец». До войны награжденных было очень немного, и люди, получившие высокое отличие, пользовались не только народным вниманием, но и определенными благами. Кроме того, орденоносцы, в зависимости от важности награды, получали так называемые орденские деньги. Их отменили в 1945-м, когда награжденных было великое множество и казна уже не могла поднять орденские суммы.

Во время войны был целый промысел – банды похитителей орденов. На Тишинском рынке, в электричках, в поездах инвалиды, увешанные орденами и медалями, давя на жалость, просили милостыню.

Бравые офицеры-«фронтовики», сияя орденами и медалями, вламывались в кабинеты чиновников, требуя лимитные продуктовые книжки для родственников, улучшения жилплощади, ордеров на дрова, калоши, отрезы.

Это были, как вы поняли, мошенники. Документы у них были прекрасно сделаны, а вот награды они добывали разбоем.

В Большом Кондратьевском переулке находилась знаменитая пивная. Там постоянно сидели приблатненные. Заходит в пивную фронтовик с наградами на груди. Или отпускник, или фронтовик, следующий в свою часть после госпиталя. Приблатненный сразу же прилипает к нему. Появляется водка. Сначала нормальная, после с «малинкой», то есть заряженная каким-то настоем.

Солдат или офицер дуреет. Его с почтением выводят из пивной, заводят во двор за сарай и там снимают награды.

Для фронтовика это было крайне неприятно, но не трагично. В его удостоверении офицера или в красноармейской книжке были записаны награды, и, написав рапорт, он мог получить дубликаты наград, естественно при соответствующем отношении начальства.

Это был бескровный метод отъема наград. Но урки есть урки. И ради наживы они шли на все. Офицеров и солдат били по голове, чтобы отключить, а иногда и убивали.

В 1944 году танкист, младший лейтенант Андреев, Герой Советского Союза за Курскую дугу, возвращался в электричке из Ивантеевки. Туда он ездил к родственникам, поэтому надел все ордена и медали. А их у него было много. С 1941 года он был командиром танка и все эти годы войны практически не выходил из боя.

Офицера в орденах со звездой Героя заметили урки из банды Сережки Копыто. Это была знаменитая бандитская группировка, работавшая на железной дороге. Они разоряли вагоны с мануфактурой и продуктами на сортировочных станциях, грабили людей в электричках.

Почти везде им удавалось уйти из засады. Как позже выяснилось, в угрозыске железнодорожной милиции у них был свой человек. Но тем не менее случались перестрелки с вохровцами, охранявшими груз, и пассажирами. В те годы многие имели право официально носить оружие.

Банда теряла людей, но немедленно пополняла списочный состав за счет дезертиров, из уголовной шпаны.

Бойцы были серьезные, крови не боялись, на вооружении у них были немецкие автоматы, так что на дело они ходили, как на бой.

Когда Копыто увидел звезду Героя, то решил добыть ее лично.

Андреев сел в последнюю ночную электричку, а в соседнем вагоне разместились Копыто с тремя бандитами. Лейтенанта решили не убивать. Глушануть по голове, забрать ордена, звезду, часы, кожаную тужурку и деньги, конечно.

Сразу после того, как электропоезд тронулся, зашли в вагон. Двое подошли к Андрееву:

– Младший, дай прикурить.

Андреев полез за спичками. Его ударили кастетом по голове. Но танкист выдерживал и не такие удары. Он очнулся и увидел, как какой-то мужик, расстегнув гимнастерку, свинчивает у него звезду Героя. Пистолет был у него в кармане кожаной тужурки. Андреев снял «парабеллум» с предохранителя и выстрелил через куртку.

Копыто рухнул. Пуля вошла ему в горло. Второго Андреев завалил так же, через карман, а потом выхватил пистолет и уложил еще двоих. Бандиты тоже стреляли, но, к счастью, мимо. На выстрелы прибежал помощник машиниста, сообщивший о перестрелке диспетчеру, а тот – в линейный отдел милиции НКГБ. Да, именно Наркомат государственной безопасности, так как транспортная милиция относилась именно к этому всесильному ведомству.

По прибытии в Москву в вагон набежала целая куча милицейских начальников. Был опознан убитый Копыто и его подельники. Андрееву оказали срочную медицинскую помощь. И вполне естественно, рапорт о происшедшем, в котором фигурировал младший лейтенант Андреев, пошел наверх. Как известно, «наверху» никогда не любили, да и нынче не любят читать пространные документы. Поэтому помощники составляют для начальства справки.

Высокое начальство в лице комиссара госбезопасности второго ранга Кобулова ознакомилось со справкой и наложило резолюцию: «Младшего лейтенанта Андреева представить к ордену «Знак Почета». Высокое начальство не поняло из документа, что младший лейтенант Андреев – армейский офицер, да еще Герой Советского Союза. Кобулов поощрил его точно так же, как и любого младшего лейтенанта милиции.

Всю эту историю в гостинице города Рудного в целинном крае мне рассказал бригадир мехбригады зерносовхоза «Ленинский» Сергей Андреев, который стал уже и Героем Социалистического Труда.

Мы сидели в так называемом «правительственном номере» с тяжеленными, темно-синего бархата гардинами на окнах. Пили чудовищный местный напиток «Арак» – водку, которую можно было употреблять только в противогазе.

– Ты слушай, что было дальше-то, – нарезая сало, весело вещал Серега Андреев. – Мы как раз на ремонт стали, у меня три трака разнесло. Ну, механик, как ему положено, с ремонтниками упирается, а мы сачкуем. Вообще, живем как в запасном полку. Утром построение, развод, вечером поверка и отбой. Только вечером заходит в нашу хатку особист. Сволочь редкая. До него у нас отличный контрразведчик был, веселый, смелый, его забрали куда-то с повышением, а этого, наоборот, понизили.

– Здравствуйте.

Мы, конечно, – «здравия желаем». И говорит особист, и улыбается мне приветливо: вам, Сергей Агафонович, мол, завтра на построении надо быть во всем параде.

Ну, я гимнастерку постирал, сапоги почистил и в положенное время вышел на построение. Смотрю, кроме нашего бати стоят два генерала. Один из штаба армии, а второй незнакомый.

– Равняйсь!

– Смирно!

– Товарищ генерал, личный состав полка на утренний развод построен.

Генерал командует «вольно» и передает слово незнакомому генералу. Тот достает бумагу и зачитывает приказ по Наркомату государственной безопасности, где говорится, что я уничтожил опасную банду чуть ли не диверсантов и за это НКГБ награждает меня орденом «Знак Почета».

Ну, я выхожу из строя, генерал прикрепляет мне орден, я, как положено, – «Служу Советскому Союзу».

Только слышу за спиной смех, правда, тихий. Строй смеется.

Батя подошел ко мне, взял на ладонь орден.

– Первый раз его вижу. Ты у нас, Серега, прямо комбайнер.

Так и пошло. До Берлина я комбайнером дошел, потом с японцами повоевал. Андреев выпил и спросил:

– Ты скажи мне, зачем тем гадам мои ордена понадобились?

Вопрос был риторический. Сергей прекрасно знал, кому нужны ордена, но не знал он одного любопытного обстоятельства.

Пригородные электрички были делянкой, на которой собирали деньги мордастые мужики-инвалиды. Они ходили по вагонам, тяжело опираясь на костыли и звеня медалями, пели слезливые песни, например:

Жене передай мой последний привет,

А сыну отдай бескозырку.

Репертуар был богатейший, но, естественно, фронтовой.

Люди, сколько могли, кидали в заношенные пилотки. А те продолжали:

Я был за Расею ответчик,

А он спал с моею женой.

Группа солистов-«орденоносцев» двигалась по электричке. И вдруг появлялся шустрый паренек и сообщал:

– Атас. Цветные. «Фронтовики-страдальцы», не закончив песню, забыв о костылях, неслись в тамбур, где срывали с гимнастерок медали и отдавали их шустрому пареньку.

Патруль проходил, внимательно смотрел на «калек» и шел дальше.

За незаконное ношение и хранение орденов и медалей полагалась статья 183 УК РСФСР. Но она была принята до войны и отличалась некоторой мягкостью, поэтому 2 мая 1943 года был принят знаменитый указ об усилении борьбы с незаконным ношением и хранением наград. Так называемый указ 2-43.

Вот по нему и получали за чужую славу «за всю масть».

* * *

Военное время делало нас, пацанов, коллекционерами.

Вернее, держателями ценностей. Почти у каждого ходового мальчишки, живущего рядом с Белорусским вокзалом, тайники ломились от подлинных сокровищ: немецкие награды, нашивки и погоны. Кстати, совсем недавно я подарил чудом сохранившуюся с тех пор нагрудную летную нашивку своему коллеге Теодору Гладкову, специалисту по Третьему рейху.

Чего только не было в наших мальчишеских схронах: кортики, штурмовые ножи, ракетницы, походные спиртовые печи и пистолеты!..

Их мы прятали особенно тщательно. Самой ходовой валютой в школе были немецкие награды. На них выменивались завтраки, интересные книги, билеты в кино и цирк.

Ходили по рукам черные немецкие кресты, потрясающе красивые медали «За зимнюю кампанию под Москвой», какие-то непонятные знаки и значки. Торговля шла бойко, но, как известно, всему прекрасному приходит конец.

Однажды на урок ворвалась пионервожатая по кличке Шалава Машка, так ее называли за горячую любовь к противоположному полу. Визит пионервожатой меня никак не взволновал, так как я в ряды юных ленинцев принят не был, как хулиган и двоечник.

Но Шалава Машка действовала как настоящий чекист из фильма «Военная тайна». Она направилась к Камчатке, где на последней парте восседал школьный богатей Витька Романов, подошла, схватила его портфель, открыла.

– Так! – радостно произнесла она и вылетела из класса.

А после уроков в актовом зале выстроились все школьные пионеры, пригнали и нас, несоюзную молодежь.

Молодой парень из райкома комсомола поведал нам, что вот уже третий год страна борется с фашизмом, но есть люди, которые насаждают в наших школах вражескую идеологию. Они хранят в портфелях фашистские знаки, распространяют их среди школьников и даже выменивают на продукты у несознательной молодежи.

Мы, человек двадцать, недостойных пионерского звания, стояли у стены и с чувством некоего страха слушали слова секретаря райкома комсомола.

Выходит, наш обмен значками является подрывной деятельностью. Так почему об этом никогда не говорил мне мой дядька, сотрудник уголовного розыска, или мой отец, который, возвращаясь из поездок, привозил мне замысловатые награды – румынские, болгарские, венгерские.

А лидер советской молодежи все говорил и говорил, пока его не оборвал человек во френче-сталинке, незаметно стоявший у окна.

Он сказал:

– Пусть выскажутся друзья-пионеры.

И друзья-пионеры, в составе пяти человек, которых мы через два дня жестоко отлупили, начали нещадно обвинять Витьку во всех смертных грехах. …Через много лет меня послала редакция в Театр киноактера на собрание творческой интеллигенции Москвы, обсуждавшей недостойное поведение Бориса Пастернака. Конечно, смешно проводить параллели, но я вспомнил пионерскую линейку 1944 года.

Вернемся, однако, в актовый зал. После пламенных речей товарищей-пионеров Витьку Романова лишили этого почетного звания. Потом его исключили из школы, и больше я его не видел.

Но даже столь радикальная мера не смогла «девальвировать» немецкие награды, они стали еще более твердой валютой на нашем мальчишеском рынке. Правда, теперь он ушел в подполье, стал «черным», в полном понимании этого слова.

Немецкие, румынские, польские, венгерские и бог знает какие награды ходили у нас по рукам, а вот наших, советских, никогда не было.

Я не имею в виду ворье и шпану.

Однажды я пришел к своему товарищу Володе Шмагину, и он, взяв с меня страшную клятву молчания, достал из своего тайника коробку, в которой лежали орден Отечественной войны II степени, два – Красной Звезды, медали «За оборону Москвы» и «За отвагу». Вот это было подлинное богатство. Такого я не видел ни у кого. Все дело было в том, что советские правительственные награды после смерти владельца сдавались в наградные отделы.

Только некоторые ордена, в которых имелась очень маленькая примесь драгметалла, специальным правительственным решением оставалась в семье.

И не надо забывать об указе, запрещавшем хранить дома чужие награды.

А тут у Володьки такое богатство. Он мне честно признался, что нашел их в проходном дворе, куда забежал по малой нужде.

Вполне могло быть. Наверное, спасаясь от оперов, мордастый инвалид сбросил свой мешок в арке проходного двора.

Я приходил к Володьке, и мы, по очереди нацепив на байковые курточки эти замечательные награды, стояли у зеркала, чтобы хоть на минуту ощутить себя юным партизаном или сыном полка. Но счастье наше было недолговечно. Там, где сейчас Дом кино, находился Дом пионеров нашего района. Володька был самым главным в драмкружке. Не помню, какую пьесу из фронтовой жизни они ставили, но артистам были нужны награды. И Володька, придумав, что одолжил ордена у дяди, приволок на репетицию свое богатство.

А вечером к нему пришли из райотдела НКГБ.

– Пацан, – сказал опер, – бери награды и пошли со мной.

Идти нужно было недалеко, всего перейти дорогу. Опер усадил Володьку в кабинете, поднял трубку внутреннего телефона:

– Товарищ начальник, тут пацан пришел, принес най денные им правительственные награды. Есть. Поощрю.

Опер написал бумагу, протянул ее Володьке.

– Подпиши и помни, что ты избежал больших неприятностей.

В качестве поощрения Володьке дали килограмм конфет «подушечек» – любимого нашего лакомства в те годы.

Мы, военные мальчишки, любили награды. И точно знали, что если человека наградили орденом, то он обязательно совершил подвиг. А совершить его нам всем очень хотелось.

Не всем пацанам моего поколения удалось получить в мирное время боевые награды. Но те, кому их вручили, гордятся ими и никогда не понесут на Старый Арбат, к грязнорукому человеку, скупающему чужую славу.

И пускай ордена и медали Советского Союза стали для некоторых разменной монетой. Для нас, военных мальчишек, они навсегда останутся знаками высшей доблести и воинской чести.

Ночь в ресторане «Астория»

Сначала, прямо на ресторанном столе, мы проверили оружие. Пистолетов было четыре. Три «ТТ» и почему-то один «стечкин». Видимо, из-за деревянной кобуры его спутали с «маузером».

Я сам выщелкнул обоймы, оттянул затворы, проверил, нет ли патронов в стволе. Их, слава богу, не было. У нас уже случилась неприятная история, когда пиротехник не проверил пистолет и он выстрелил в самый неподходящий момент, чуть не покалечив молодого актера. Даже холостым патроном можно обжечь лицо.

В ту ночь, в конце августа, мы снимали заключительную сцену фильма «Приступить к ликвидации». Его ставили по моему сценарию, и я приехал в бывший ресторан «Астория», переименованный в «Русскую кухню». Возможно, боссу столичной торговли товарищу Трегубову не понравилось, что в Москве и Ленинграде есть рестораны с одинаковым названием.

Это была наша последняя съемочная смена.

Но действие фильма разворачивалось в 1945 году, и тогда ресторан носил прежнее название. Итак, финальная сцена фильма в интерьере легендарного заведения.

Хочу напомнить историю этого типично московского кабака. Ресторан «Астория» был расположен на углу улицы Горького (ныне Тверской) и Глинищевского переулка. В свое время существовало знаменитое на всю Москву филипповское кафе, которое было продолжением филипповской булочной. В развеселые годы НЭПа траченный временами военного коммунизма роскошный зал, отделанный великолепной лепниной и сусальным золотом, восстановил новый хозяин. Он открыл там ресторан и назвал его «Астория».

Что бы ни писали об ужасах 1950-х годов, но кабаки в городе ломились от посетителей, на улицах стояли очереди, ожидающие, когда освободится стол.

А в «Асторию» всегда можно было свободно попасть. Я помню, что там играл женский ансамбль. Руководила им мать моего товарища из Столешникова переулка Алика Бродского.

Когда наша компания появлялась в ресторане, мама Алика, замечательная аккордеонистка, начинала нам играть «Здесь под небом чужим». Она играла без слов, но и так мелодия вызывала в зале необычайное оживление, и разгулявшийся народ посылал в оркестр неплохие деньги.

С этим рестораном меня связывало еще одно знакомство. В моей коммуналке на улице Москвина жил повар из «Астории». Он был хорошим семьянином и поэтому, вполне естественно, тащил домой кучу провизии.

Но была одна трудность. Если бы он вынес из «учреждения общепита» сырой продукт, мясо, или курицу, или иные продукты, требующие приготовления, то железная рука ОБХСС немедленно отправила бы его готовить баланду зэкам.

Но он приносил салат оливье, цыплят табака, бифштексы – все, что оставалось на кухне и к следующему дню считалось непригодным. Санитарный врач был очень строг.

Вот так и жили в те ушедшие времена, когда власть могла сурово покарать. Именно страх заставлял всех выполнять как следует свои служебные обязанности. Но забудем про страх и вернемся к поварам.

Им разрешалось забирать неликвиды. Поэтому ушлые молодцы в белых колпаках готовили так, что на кухне всегда оставались лишние блюда.

Каждый вечер мой сосед притаскивал две сумки ресторанной жратвы и пару бутылочек сливового. Это был особый род напитка: в бутылку сливалось все, что оставалось недопитым на столах. Водку, сухое вино, портвейн, коньяк, очень в те годы популярный в Москве румынский ром.

Я несколько раз пил этот напиток – гадость необычайная. По случаю того, что в 1950-х годах в Москве холодильники «Газоаппарат» были доступны только руководящей элите или артельщикам, продукты хранили за окном.

По понятным причинам летом мой сосед повар Трофимыч делился добытым с обитателями нашей коммуналки, и я на своем кухонном столике нередко находил салат оливье и пару цыплят табака.

Ресторан «Астория» был закрыт, когда началась война. Впрочем, все рестораны в Москве, кроме тех, что были при гостиницах высшего разряда – «Гранд-отель», «Националь» и «Москва», – закрыли. В «Астории» организовали столовую для работников Моссовета, райкома партии и еще каких-то важных учреждений.

Особых излишеств там не было, об этом мне рассказывал мой сосед. Винегрет, суп рыбный и каша с кусочком вареного мяса. Но посетители столовой получали специальную книжку с отрывными талонами, и продовольственные карточки оставались нетронутыми. По тем временам это было большим подспорьем.

В январе 1944 года в Москве заработали коммерческие рестораны «Астория», «Москва», «Гранд-отель», «Националь», «Аврора». И хотя цены в них были чудовищные, снова началась увлекательная московская жизнь.

«Асторию» облюбовали солидные воры – генералы московского блатного мира. Что и говорить, деньги у них были. Постоянными посетителями «Астории» стали поляки из военной миссии, французские военные, а также английские журналисты из газеты «Британский союзник», издаваемой в Москве.

Я очень хорошо помню эту газету, особенно ее логотип: английский солдат в каске, похожей на сковородку, и наш боец, тоже в каске, несут знамена своих сражающихся стран.

А раз было много иностранцев, то и наших «журналистов» было немало, и у всех в кармане лежало удостоверение «Вечерней Москвы». Это были доблестные бойцы НКГБ, пасущие веселых иностранцев.

Когда мне рассказали об этом, я долго не мог понять, почему «ксивой прикрытия» избрали самую любимую москвичами в те годы газету. И мне объяснил старый опер, сам бывавший тогда в «Астории»:

– «Правда» – официоз, «Известия» – солидняк, «Труд» – тяжеловесный, а «Вечерка» – веселая, вроде бы репортерская газета. Усек?

– Усек, – ответил я.

Ходили в «Асторию» ради замечательной певицы – красавицы Беаты Кочуры. Она пела на русском и на польском. Когда она пела на нашем родном языке, то легкий акцент придавал любому танго неповторимое очарование.

Беата бежала от немцев из Львова, там она работала в ресторане «Бристоль», который при советской власти переименовали в «Першетравный», то есть «Первомайский». Ресторан «Бристоль» во Львове польском, потом советском имел неважную репутацию. При поляках здесь собирался весь цвет уголовного мира западных земель и Восточной Польши. При советской власти они своим привычкам не изменили.

Я часто бывал во Львове в командировках и любил зайти в «Бристоль», тем более что там метром служил приятель моего дядьки. Он встречал меня, как родного, и рассказывал кучу занятных криминальных историй.

Итак, мы готовились к съемкам двух последних сцен. Вася Лановой играл бандита, выдающего себя за боевого летчика. Он надел полковничий китель, положенные ордена и о чем-то поговорил с режиссером. Олег Стриженов, исполнитель главной роли – полковника МУРа Данилова, очень трогательно завязывал галстук по той, старой моде. Все было готово. К сожалению, вместо красавицы Кочуры певицу играла миленькая барышня из Театра Маяковского.

И сколько я ни говорил, что такой красавец, как Лановой, не увлечется этой девицей, режиссер увидел эту актрису по-своему.

Появился оркестр. Старые ресторанные лабухи. Они вытащили из сундуков униформу 1950-х, и на площадке резко запахло нафталином. Они настраивали инструменты, а я заметил весьма немолодого человека, инструктирующего официантов.

Я долго не мог вспомнить, где его видел. А потом в памяти возник женский оркестр, хлопающие люди и метр. Это был тот самый метрдотель, который проработал в «Астории» немалое количество лет.

Он подошел ко мне, мы поздоровались.

– Это вы написали эту историю?

– Я.

– А откуда вы про полковника узнали?

– Я просто придумал этот персонаж.

– Так все дело в том, что полковник был на самом деле и кличка у него имелась – Хан.

– Он что, узбек?

– Да нет, мне опера рассказали, что фамилия у него была Хановский. И брали его у нас в ресторане, только, конечно, не так культурно, как в вашем кино. Драка была знатная. Хан здоровый был, он двух оперов, как щенят, раскидал – и к выходу, а там его по затылку рукояткой пистолета пригрели. Но у вас в кино это сделано более интеллигентно.

– Так я же ничего не знал про Хана, иначе написал бы боевую сцену.

– А может, как у вас, лучше. Все-таки все происходит в таком ресторане. «Астория» – это было место высокого класса.

– А кем был Хан? Бандитом?

– Нет, аферистом и вором.

Меня очень заинтриговала история фармазонщика и скокаря в полковничьей форме. И я пошел к старым операм.

Надо сказать, что Александр Васильевич Хановский, получивший кликуху Хан, был очень красивым мужчиной. Я видел его фотографию в уголовном деле и подивился, как он был похож на американского актера Роберта Тейлора.

Родом Хан был из Ярославля. Там окончил автоклуб и поступил в летную школу. Но из армии лейтенанта Хановского выгнали за регулярное нарушение дисциплины и многочисленные амурные связи с полковыми дамами.

Бывший лейтенант не очень переживал расставание с военной службой. Он стал брачным аферистом, и довольно удачливым, так как жил весьма неплохо, деньги у него водились.

Он четко рассчитал, что женщины кроме красоты обожают романтику. А какая специальность была самой романтичной в те годы? Авиатор.

Хан нашел человека, который сделал ему довольно неплохие документы пилота Главсевморпути. Синий китель, летная фуражка, на груди почетный знак за многокилометровый налет среди коварных льдов. Деньги на обольщение у него были. Ну какая женщина могла устоять перед красавцем пилотом?

А дальше начиналась история Остапа Бендера и знаменитого ситечка.

Так и жил он, весело и беззаботно, разыскивая невест в основном на берегу Черного моря. Но началась война.

К тому времени у него в Армянском переулке в Москве уже была двухкомнатная квартира, которую ему устроила любовница, жена зампреда Моссовета. Туда-то и пришла повестка из военкомата.

Он явился, его определили в команду и отправили рядовым в пехоту. Тогда Хан достал документы, что он лейтенант и доблестный летчик.

Как он воевал, я не знаю, но в начале 1944-го его комиссовали.

Вот тут-то и появился в Москве красавец полковник, увешанный боевыми орденами и многочисленными медалями. Ему удалось стать любовником дамы-майора из кадров Академии имени Фрунзе, она-то и выдала ему все положенные документы об откомандировании для повышения квалификации на академических курсах.

Теперь, справив надежную ксиву, надо было заняться делом. Москва в те годы была городом одиноких женщин. Их мужья или сражались, или погибли на фронте. Поэтому для красавца, летчика-героя и полковника открывались необычайные возможности. И он, конечно, воспользовался ими.

Теперь Хан искал дам, которые руководили выдачей продовольственных карточек или ордеров на одежду. Тем, кто не знает, хочу напомнить, что продукты с 1941 по 1947 год отпускались по карточкам. Карточки были хлебные, на жиры, на сахар, на мясо. А вот ордера на одежду выдавались только передовикам производства в качестве поощрения или очень нуждающимся семьям фронтовиков. В моем классе нескольким ребятам, чьи отцы погибли на фронте, а матери за копейки вкалывали на оборонных заводах, выдавали ордера на ботинки, брюки. Я помню, как они были счастливы, потому что мы все ходили в чем попало, хотя мне и другим детям военных было легче, нам перешивали старые отцовские гимнастерки и брюки. Все это было не просто дефицитом, а жизнью. Человек, у которого украли карточки, был обречен практически на голодную смерть.

Но Хан не хотел обижать людей. Ему, видимо, хотелось считать себя благородным человеком, и он через свою любовницу воровал напечатанные продовольственные карточки и ордера, на которых еще не было печатей учреждений, выдающих их, и сбывал.

Деньги за это получал ломовые, честно делился с дамой, которая начала покупать горжетки из чернобурки и котиковые шубы. А Хан тратил деньги в ресторане «Астория». Он был влюблен в Беату Кочуру, но она с вежливым равнодушием принимала присланные им цветы и шоколадные наборы. Как говорили знающие люди, она собиралась замуж за известного композитора-песенника.

Хан, может быть, и занимался бы своим доходным делом еще очень долго, но опера прихватили его перекупщика. А как его брали в ресторане под прелестное пение Беаты Кочуры, я уже писал.

Наконец раздалась команда: «Мотор! Начали!»

Из глубины ресторана к столику, где сидел красавец полковник Василий Лановой, неотвратимо, как наказание, шел элегантный даже в прикиде 1940-х годов Олег Стриженов.

Играл джаз. Играл полузабытое мной ретро. За столами сидели посетители, одетые как в те далекие годы. И мне показалось, что я сам случайно попал в 1945 год, когда мне было всего-навсего двенадцать лет. Но был август 1983-го, время, когда мы еще могли снимать любые исторические фильмы.

Кстати, в основу книги и сценария легла история о банде Крука, которую поведал мне в ресторане «Бристоль» некий пан Анджей, человек с довольно пестрой и непростой биографией.

Правда, я перенес действие в Западную Белоруссию, которую я знал лучше, чем Западную Украину.

Джаз играл, артисты делали что им положено, а мы сидели с бывшим метром и вспоминали всякие забавные истории, случившиеся в этом ресторане.

Правая сторона зала состояла из кабинок, закрытых портьерами из рытого бархата. Это особенно привлекало московских деловых. Там они принимали своих подельников, заключали сделки и, конечно, весьма фривольно вели себя со своими дамами.

Кроме всего, «Астория» славилась своими вкусными и недорогими порционными обедами. Именно сюда приходил известный московский валютчик Ян Рокотов, по кличке Ян Косой, который вошел в историю как человек, против которого закон обрел обратную силу. Изменил верный ленинец Никита Хрущев статью 88-ю УК – и Яна Рокотова и Юлика Файбишенко, уже получивших свой срок, отправили в Пугачевскую башню Бутырки для встречи с исполнителем, по-старому – палачом. Для оправдания этого решения кукурузного вождя пришлось создать общественное мнение.

И по сей день в некоторых газетах появляются статьи о главаре валютной мафии Яне Рокотове. Я неплохо его знал. Человек он был темный, как полярная ночь, хотя носил на бессменно сером пиджаке университетский значок.

Кроме всего прочего, он был, скажем так, активным помощником Московского управления БХСС, за что ему и позволялись мелкие шалости с валютой. Нашли у него не так уж много золотых империалов, джоржиков и валюты. Грохнули его, видимо, в назидание другим деловым.

Но я знал людей, которые ворочали делами с золотыми монетами и валютой в огромных по тем временам масштабах. Одним из них был постоянный посетитель «Астории» Саша Ключик. Кликуху свою он получил, естественно, из-за фамилии – Ключерев.

Папа его когда-то командовал трикотажной артелью и умер, не дождавшись, когда на лестнице заскрипят сапоги оперуполномоченного.

О деятельности Ключика поведал мне в свое время вышеупомянутый энциклопедист московского делового мира Яша, командовавший мастерской металлоремонта.

Меня всегда поражало следующее обстоятельство: если о размахе торговли валютой Ключика знали я, Яша и наверняка еще много разных людей, почему его не называли королем московской валютной мафии?

Это было загадочно, и, видимо, существовали какие-то заморочки в других сферах. Если Ян Косой был тунеядцем с купленной для отмазки справкой, то Ключик работал. Он был завхозом в школе-интернате. И надо сказать, что школа эта ни в чем не нуждалась.

Саша Ключик находился в самом центре половой жизни столицы. В те годы было модно завести роман с манекенщицей или стюардессой. Саша предпочитал манекенщиц из Центрального дома моделей. Он заводил с ними «жестокие» романы. Мужик он был широкий, и девицы имели все, что хотели.

И вот в солнечном июле с очередной «вешалкой», так называли манекенщиц отвергнутые ими поклонники, он отправился в Юрмалу. А о Сашином золоте знали и московские блатари.

Они тщательно отследили квартиру и днем, когда соседи уехали на работу, занялись Сашиной гордостью – дверными замками, привезенными из Финляндии. Работали недолго и вскрыли дверь. Обшмонали всю квартиру, но никакого золота не нашли. Пришла очередь кухни, здесь тоже ничего не было. Они даже в холодильник заглянули. Пусто. Тогда один из крадунов взял и отвинтил заднюю панель и на пол выпали два пакета. Один с долларами, другой с финскими марками. Воры забрали добычу и ушли.

Дома, рассмотрев внимательно валюту, лихие ребята призадумались: сбыть доллары и марки было нелегко. За каждой бумажкой с иностранным водяным знаком проглядывал голубой околышек фуражки КГБ. И в голову им пришла гениальная мысль. Они бросили в почтовый ящик Ключика письмо с условиями выкупа валюты.

В баре «Яма», как мне рассказали, Ключик передал воришкам десять штук и получил свое добро обратно. А потом он бросил все свои дела в Москве, обменял квартиру и уехал в Таллин.

…Съемка подходила к концу. Доснимали крупные планы. Ушли музыканты, а официанты накрывали большой стол. У тех, кто снимает кино, есть такой обычай: отмечать первый и последний съемочные дни. Называется это «шапка по кругу». Все, кто занят на площадке, бросают кто сколько может. Но обязательно приезжают те, кто получает постановочное вознаграждение. Сценарист, режиссер, композитор, художник кладут в шапку вполне весомые суммы.

Мы выпили за окончание работы, за режиссера, актеров, всех наших технических сотрудников. Ночь 1945 года закончилась. Мы вышли на улицу в солнечное утро 1983 года. Уходя из ресторана, я похлопал по курчавой голове каменного сатира, хитро глядящего на меня.

А сегодня вместо отличного ресторана ушлые дельцы сделали там пиццерию.

«Астория» осталась в моей памяти. Шумный, веселый ресторан, с романами и драками, а главное, с друзьями, которых со мной уже нет.

Самоволка в Париж

Под жилье им выделили совсем неплохой домик в предместье Карлхорста, практически не тронутый войной. Четыре молодых офицера поселились в нем. Их не демобилизовали. На свое несчастье, они знали немецкий язык, поэтому были задержаны на службе еще на год после окончания войны для работы в Контрольной комиссии.

До начала работы оставалось десять дней, и они решили посмотреть Европу.

– Едем в Париж. В Париж так в Париж.

Два «виллиса» были загружены консервами, шоколадом, хлебом, ромом.

Их было четверо, ребят, прошедших самую страшную войну, увешанных орденами и не привыкших бояться ни врагов, ни начальства. Они даже представить не могли, что с ними могли сделать люди начальника Смерша Виктора Абакумова. Но они свято считали, что не делают ничего плохого, – они выжили и победили и теперь им можно развлечься.

В те дни в разбитой войной Европе не было никаких границ. Ровно сутки заняла дорога до Парижа. Они остановились в маленькой гостинице у Вандомского вокзала. Франков у них не было, но в машинах лежала самая твердая валюта для голодной Европы – продукты.

Три дня они жили беззаботной парижской жизнью. Четверо молодых ребят в кителях с золотыми погонами стали достопримечательностью веселого Парижа. А потом снова сутки по Европе и домик в Карлхорсте.

Их не искали. До явки на новую службу оставалось еще два дня. И они радовались, что так здорово провели время и об этом не узнало начальство.

Инициатором самоволки в Париж был московский парень, бывший командир разведроты Георгий Тер-Ованесов. Тогда, в Германии, он еще не знал, что его свидание с Парижем отзовется ему в самое неподходящее время. И вершителям судеб будет совершенно безразлично, что у него пять боевых орденов и два наката медалей, а начал он воевать на Курской дуге.

– Окончил Ташкентское училище? – спросил комполка лейтенанта. – Воевал?

– Никак нет.

– Ладно, принимай пулеметную роту. В полку большая убыль офицерского состава, старшины ротами командуют. Свою задачу понимаешь?

Лейтенант понимал задачу. Она была проста, как мосинская винтовка. Глубже закапываться в землю и отсекать пехоту от танков.

Он еще не знал, что его первый бой нарекут Курской битвой и что он и его солдаты внесут свой вклад в перелом войны.

Тер-Ованесов пропускал танки, переваливающиеся через окоп, где он сидел, их жгли истребительные противотанковые батареи, а его люди кинжальным огнем уничтожали пехоту, идущую позади танков.

Меняли раскаленные стволы пулеметов Горюнова, закипала вода в кожухах «максимов», стлался по земле тяжелый смрад горящих танков.

Рота лейтенанта Тер-Ованесова выполнила боевую задачу. За это он получил первый орден Красной Звезды.

Москва. 1952 год. 13 января. Старый Новый год. Я об этом замечательном празднике тогда узнал впервые. Его отмечали те, кто вырос до Октябрьской революции. Собирались, дарили подарки и праздновали свой праздник.

В этом был отчасти протест, неприятие власти большевиков. Большего они себе позволить не могли.

Но веселая богемная молодежь тоже назло всем решила погулять тринадцатого числа. Мне позвонил мой товарищ, студент ВГИКа Олег Арцеулов, и сказал, чтобы я взял свою девушку и мчался в «Гранд-отель», где собирается хорошая добрая компания.

Так оно и вышло. За столом сидел молодой веселый народ и элегантный человек, о котором я кое-что слышал.

Несколько месяцев назад в кафе «Националь» прекрасный человек, драматург Петр Львович Тур, сказал мне:

– Посмотрите, пришел Эммануил Казакевич, замечательный писатель. Вы его читали?

Конечно, я читал повесть «Звезда» и находился под обаянием романа «Весна на Одере».

– Если вы читали его роман, то, наверное, помните, как молодой офицер-разведчик тянет «языка» через Одер. Так вот, этот офицер сидит рядом с писателем. Зовут его Жорж Тер-Ованесов, он ныне учится в Институте между народных отношений.

И вот я сижу за столом рядом с человеком, ставшим прототипом героя целого романа.

В три часа ночи праздник закончился, и мы вышли из ресторана. Падал крупный снег, точно такой же, как на старых рождественских открытках. Город стал красивым и таинственным.

Мы шли с Жоржем по улице Горького, и он рассказывал мне, как снимался до войны на студии «Детфильм» в лентах «Черемыш – брат героя» и «Тимур и его команда», как он любит кино, как в 1945 году они сорвались в Вену, чтобы познакомиться со звездой немецкого кино Марикой Рекк, игравшей в фильме «Девушка моей мечты».

– Так почему ты не пошел во ВГИК?

– Так получилось. Мне неинтересно учиться в МИМО, да и обстановка там уж очень казенная.

Мы простились, обменявшись телефонами.

А месяца через два в кузнице дипломатических кадров состоялось партийное собрание. В стране еще наказывали за «низкопоклонство перед Западом».

На этот раз «безродным космополитом» стал преподаватель зарубежной литературы. Весь зал радостно осуждал отщепенца. И только три человека выступили в его защиту. Три офицера-фронтовика. Среди них был Жорж Тер-Ованесов. Неизвестно еще, что было опаснее: пойти в ночь за «языком» в 1944 году или выступить на партийном собрании против секретаря парткома.

В 1944-м, после неудачного ночного поиска, командарм приказал:

– Доставить «языка» немедленно.

И командир разведроты, старший лейтенант Тер-Ованесов, с четырьмя разведчиками совершили невероятное. Ранним утром, пока над рекой висел туман, они переплыли Одер. Ворвались в офицерскую землянку, взяли «языка» и поплыли обратно. Жорж сам тащил на себе немца. Они доплыли до середины реки, и по ним открыли шквальный огонь.

И все-таки они добрались до берега. За эту операцию Тер-Ованесов получил орден боевого Красного Знамени – награду, о которой мечтали все фронтовики.

Но это было восемь лет назад.

Конечно, три голоса против не значили ничего. Преподавателя все равно исключили из партии и выгнали из института.

Разразился чудовищный скандал. В институт приехал сам хозяин МИДа Андрей Вышинский и приказал круто разобраться с тремя ревизионистами.

А перед его приездом Жоржа вызвал начальник первого отдела института, полковник, которого он знал по фронту.

– Вот что, я договорился, что тебя снимают с парт-учета, а документы я твои забрал. Исчезай. Иначе тебе вспомнят все. Особенно твои похождения и гулянку в Вене у Марики Рекк.

Полковник похлопал ладонью по толстой папке, лежащей на столе.

– И чтобы ты не возникал на мидовском горизонте.

Жорж исчез. Причем с радостью. С детства он увлекался фотографией, это было нечто сродни любимому кино. Из Германии он привез отличную аппаратуру. Друзья помогли ему устроиться на фотокомбинат. Его работы увидел завотделом литературы и искусства «Вечерней Москвы» Всеволод Шевцов и пригласил работать фотокорреспондентом.

А в 1958 году он все же попал в кино. Вместе с замечательным журналистом Андреем Эрштремом он делал первый номер журнала «Советский экран». Тер-Ованесов стал кинофотографом. Настоящим художником.

По всей стране, даже на маленьких станциях и крошечных аэровокзалах, в газетных киосках обязательно продавались открытки наших кинозвезд. Я видел их на стенах в строительных общагах на Абакан – Тайшете, в вагончиках рельсоукладчиков на БАМе, под стеклом машин дальнобойщиков. Многие наши звезды доверяли только Георгию Тер-Ованесову делать свои портреты.

А он снова играл в кино, написал сценарий военной картины «Крепость», которую иногда показывают по телевидению, но все же главным для него оставался портрет.

Он не просто ставил свет и щелкал затвором фотоаппарата. Жорж дружил со своими моделями, встречался с ними, спорил. Олег Стриженов, Борис Андреев, Никита Михалков, Георгий Жженов… Невозможно перечислить всех.

Он искал главное, что должен увидеть объектив его аппарата. И находил. Поэтому его портреты невозможно спутать с работами других фотохудожников. Однажды открылась выставка его фоторабот в журнале «Экран». Это было ретро нашего кино. Портреты людей, сделавших когда-то наш кинематограф великим.

Я как-то спросил его, почему он не работает с молодыми.

– Понимаешь, я пока не чувствую их. Они молоды, красивы, но у них совершенно иной менталитет.

В нашем городе есть люди, которые были знаковыми фигурами в московском обществе. Они несли в себе душу нашей столицы. Один из них – мой друг Жорж Тер-Ованесов. Ему исполнилось восемьдесят лет, но он продолжает работать в журнале «Экран» и много делает для «Экспресс-газеты».

Как говорит Жорж Тер-Ованесов, «кино – большой вокзал, куда одни прибывают, а другие уезжают навсегда».

Дай нам Бог подольше задержаться на этом вокзале.

«Один день проездом…»

…После смерти отца, знаменитого московского булочника Филиппова, его сын, склонный к западничеству, закупил особняки рядом с булочной. Один из них надстроил и сделал там гостиницу, во втором разместил знаменитое на всю Россию кафе Филиппова.

Открылось кафе в 1911 году, а через шесть лет началась революция.

Гостиницу сначала захватили анархо-синдикалисты, приспособив ее под штаб и склад награбленного.

Вспомните «Хождение по мукам» Алексея Толстого. Жиров приводит даму в гостиницу за одеждой. Наверное, в гостиницу Филиппова в те дни приводили красивых женщин и одевали их в меха. Все могло быть в то беспредельное время.

В бытность мою на московском Бродвее мы по нескольку раз прогуливались мимо этого здания с наглухо закрытыми дверями. Зеркальные окна на них были задрапированы плотными занавесками. У входа стояли два человека в одинаковых бостоновых костюмах и одинаковых же кепках. У них одинаково топорщились с правой стороны пиджаки, под которыми на поясе висела кобура с «ТТ». Гостиница была режимным объектом и простенько именовалась жилым домом Коминтерна.

Я бы назвал ее гостиницей жертв Коминтерна. В ней жили все заграничные революционные борцы. Периодически гостиницу чистили. К черному ходу подъезжали машины с чекистами, и революционных борцов увозили осваивать Колыму или прямо в Пугачевскую башню Бутырки, где их ждал человек с револьвером крупного калибра.

В нашей компании был очень милый парень Алик по кличке Болгарин. Он действительно был болгарином и жил с мамой и сестрой в этой таинственной гостинице, а его отец строил социализм в Народной Республике Болгарии. Отец его был большим человеком в тамошнем ЦК, а дядька – главкомом болгарской авиации.

Но семьи строителей социализма в Восточной Европе по-прежнему жили в Москве, в этой, мягко говоря, гостинице, которая была для них чем-то вроде благоустроенной тюрьмы.

Семьи были заложниками. Сталин знал, как удержать бывших коминтерновцев от ненужного либерализма.

У Алика Болгарина наступил день рождения. Он пригласил всю нашу компанию к себе, правда, предупредил, чтобы мы захватили паспорта. В назначенное время мы открыли задрапированные двери и вошли в вестибюль. Дорогу нам преградили два крепких мужика в темных костюмах.

– Куда? Мы объяснили.

– Документы. Один из них взял наши паспорта и скрылся за какой-то дверью. Второй остался стоять, глядя на нас подозрительно и зло. Мы ждали минут пятнадцать. Наконец появился старшой, вернул наши паспорта и сказал:

– Второй этаж. Комната 212. И чтобы у меня тихо. Что несете?

– Подарки.

– Разверните. Он внимательно разглядывал наши скромные дары.

– Все в порядке, только чтобы скандалов не было, а то попадете…

Куда мы попадем, он не объяснил.

На следующий день ко мне приехал мой дядя и сказал:

– Чтобы ноги твоей больше не было в общежитии Ком интерна. При твоих делах с отцом тебе не хватает только связи с иностранцами.

Как я уже писал, отец, профессией которого было добывать чужие секреты за границей, застрелился в 1950 году, когда его хотели арестовать.

– Но Алик окончил нашу школу.

– Это другое. А сборища с чтением стихов – уже статья.

* * *

Но статью я не успел получить, а уехал учиться защищать Родину. Сначала постигал науку военного ремесла, потом учил других этому нелегкому, настоящему мужскому делу. А когда я вернулся в Москву, все разительно переменилось.

Вместе с портретами Сталина в витринах магазинов исчезли топтуны у гостиницы, и на ее фасаде засветились желтые буквы – «Центральная».

После открытия она становилась прибежищем всех московских гуляк, желающих получить «опохмел». На втором этаже буфет открывался в семь часов. Через него прошли все столпы отечественной культуры того времени. Каждое утро там можно было встретить мхатовских звезд, известных кинематографистов, литераторов, художников.

Мне, естественно, тоже доводилось бывать в этом оазисе утренней радости. Но приходил я позднее, чтобы просто позавтракать. И всегда практически в одно и то же время в буфете появлялась компания солидных, хорошо, но ярко одетых людей. Они сдвигали столики и усаживались. Буфетчица оставляла недовольных клиентов, стоявших в очереди, бросалась к этим людям и сама принимала у них заказ. Через несколько минут вторая дама из буфета несла им на стол бутылки, закуски, а чуть позже – горячее.

Однажды я увидел, как к этой компании подошли Илья Набатов и московский плейбой эстрадный акробат Ваня Байда.

Помните фильм «Покровские ворота»? Так вот, эстрадник Велюров, которого блестяще играет Леонид Броневой, практически полностью срисован с Ильи Набатова. Только на пижонском пиджаке Набатова висела медаль лауреата Сталинской премии, которую он заработал за роль негодяя-американца в фильме «Заговор обреченных».

По улице Горького эти два артиста ходили гордо и вальяжно. Но в буфете я их не узнал: к столу веселых людей подошли два униженных просителя.

Меня это очень удивило, но чего не бывает в жизни.

Как-то я встретил своего приятеля-джазиста, он бежал в «Центральную».

– Похмелиться? – спросил я.

– Да ты что, здесь же биржа.

– Какая?

– Здесь формируются эстрадные группы для чеса.

– Для чего?

– Ну, скажем так, для левых концертов. В этой гостинице живет могучая кучка эстрадных деляг.

– Это они широко гуляют по буфету? – сообразил я. Мой друг рассмеялся:

– Они везде широко гуляют, башлей там немерено.

Напротив моего дома, на улице Москвина, жил очень милый человек. Кинооператор-документалист Никита. Когда-то он был фронтовым кинооператором и привез из Австрии машину. Белый «штеер», полуспортивный, с сиденьями из вишневой кожи.

Он так ухаживал за своей машиной, что она была как новенькая, даже никелированные спицы на колесах сияли, особенно вечером, при электрическом свете.

Каждый вечер Никита, а был он холост, выезжал в центр клеить девочек. Однажды, выйдя из дому, я встретил его с полноватым человеком в голубом костюме, сшитом отличным портным, в сделанных, видимо, на заказ туфлях из мягкой кожи и с массивным перстнем на левой руке.

Перстень был запоминающийся – на черном камне были разбросаны бриллианты, образовавшие букву «М».

– Познакомьтесь.

Я назвал себя. Он сказал свое имя. Я только запомнил, что его фамилия оканчивается на «ский».

При следующей встрече Никита сказал мне:

– Знаешь, с кем я тебя познакомил?

– Понятия не имею.

– Этот человек держит биржу эстрадников в гостинице «Центральная».

* * *

Закончились суровые времена культа личности, и в бывшем доме «жертв Коминтерна» поселилось много веселого народа. Все очень удобно. Гостиница в самом центре и не высшей, как «Москва» и «Метрополь», а первой категории, что значительно отражалось на ценах номеров.

Постоянными постояльцами, занимавшими номера люкс, в которых раньше жили Георгий Димитров, Долорес Ибаррури и еще многие звезды Коминтерна, стали эстрадные администраторы. В нарушение всех правил они занимали номера по году, а то и больше. Более того, даже те, у кого были квартиры в Москве, тоже имели номера в «Центральной». Это было их рабочее место. Именно здесь формировались летучие бригады актеров, уезжающих на чес.

Те, кто смотрел фильм «Вас вызывает Таймыр», наверняка помнят и директора некоей областной филармонии, и жучка-администратора, которого играл Зиновий Гердт. Он бегал за директором, постоянно предлагая ему самые различные эстрадные номера.

В жизни было иначе. За эстрадными дельцами из гостиницы «Центральная» бегали директора областных филармоний.

Все объяснялось просто. В областях не было ни сил, ни средств, чтобы пригласить на гастроли знаменитых артистов. Местные уже давно надоели публике и не делали сборов. Счета филармоний периодически арестовывались. Денег на зарплату не было. Даже местным эстрадникам платить было нечем. И это случалось не в одной, отдельно взятой области, а повсеместно. На всей огромной территории СССР, от Бреста до Курил. И вот тогда на помощь директорам приходили ушлые ребята, живущие в «Центральной». Это были корифеи чеса: Марк Бендерский, Эдуард Смольный, Анатолий Игнатьев, Давид Барац…

Директора филармоний сразу же вливались в их компанию. Утром – буфет на втором этаже. Обед в ресторане «Арагви». Ужин в «Астории». В перерывах между кабаками официанты из «Астории» приносили им в номера выпивку и закуску.

Ночами расписывалась пулька. Играли по-крупному. Проигрыши и выигрыши достигали нескольких тысяч рублей, а иногда и больше. Причем игры не прекращались даже в ресторанах, там они заряжали в железку.

Что и говорить, азартные были деляги из эстрады. Они не только резались в карты, но и работали так же азартно. Марк Бендерский спрашивал директора, сколько ему надо, чтобы его филармония прожила нормально хотя бы год. Директор писал сумму. Бендерский задумывался и излагал:

– Залов больших у вас нет. Значит, будем работать перебежками из зала в зал. А по району я пущу програм му «Здравствуй, кино!». Брошу лучшие силы: Ваню Переверзева, Володю Дружникова, Женю Моргунова, и ко нечно, актрис.

И так по районным и сельским клубам ехала программа «Здравствуй, кино!».

А в областном центре работали артисты, которые и по сей день поют с экранов телевизоров и во всяких престижных концертах. Зачем им это было нужно при их популярности и зрительской любви? Да очень просто. Звезда эстрады получала за концерт не больше трех ставок – сорок пять рублей. Плюс, если было звание, двадцать процентов за мастерство. А деньги были очень нужны. Купить машину, вступить в жилищный кооператив, одеться, с друзьями в ресторане ВТО на улице Горького посидеть. Да много для чего нужны человеку деньги!

Но власть строго следила, чтобы за официальные концерты платили положенные деньги, более того, лимитировала количество выступлений. Поэтому ребята из гостиницы «Центральная» были благодетелями многих сегодняшних немолодых звезд.

«Меценаты» говорили:

– Девять концертов, по три в день. Плачу за каждый тысячу.

Некоторым платили и больше. Любой спросит: «А откуда дровишки?» С публики, вестимо.

У ребят из «Центральной» было много способов раздобыть деньги. Главный – билеты. На свои деньги Бендерский и иже с ним заказывали в типографии билетные книжки. Потом на них ставили штамп той самой организации, от которой работали мастера чеса. Билеты распродавались всегда. Магические слова на афише – московские артисты – делали свое дело, и люди штурмовали билетные кассы клубов. Далее. Если в клубе было триста мест, в отчете администратор указывал, что на концерте присутствовало всего семьдесят человек. Остальные двести тридцать билетов актировались как непроданные и сжигались в присутствии членов комиссии, в которую входили билетеры и руководитель клуба, получившие свою небольшую долю.

Деньги, естественно, шли в карман устроителю зрелища. И если учесть, что по сотням сельских и районных клубов в области работали летучие бригады, в главном городе пели и плясали признанные звезды, а в залах был аншлаг, то можно представить, сколько зарабатывали деловые люди. Но они честно отдавали актерам заработанное, отстегивали долю руководителю филармонии и кое-что оставляли себе.

Не будем считать чужие деньги, но один из эстрадных деловых как-то прямо сказал мне, что в Одессе за три дня он заработал триста пятьдесят тысяч рублей – огромные деньги в те времена.

Формирование летучих эстрадных отрядов было делом достаточно сложным. Следовало учитывать зрительскую специфику, дислокацию площадок, погоду. Деловые ребята работали, как армейский штаб во время крупных учений.

Чего хочет зритель? Это был крайне важный вопрос. Только знание специфики восприятия эстрадных программ давало возможность получить искомые деньги.

Конечно, это не относилось к большим городам с огромными залами и стадионами, куда приезжали именитые артисты. В договорах, которые областные филармонии заключали с бойцами за крутые деньги, в обязательном порядке был записан пункт об организации выступлений в колхозах, на стройках, а летом даже в поле в обеденный перерыв.

Возьмем для примера великого практика чеса Марка Бендерского. Он точно знал, что на ударную комсомольскую стройку надо везти артистов кино с роликами из фильмов. Желательно поющих артистов, таких, например, как Юра Пузырев.

Молодежь любила кино и штурмом брала двери клубов.

А вот в райцентры и колхозы формировались бригады, в которых половина артистов была из цирков – фокусники, акробаты, жонглеры.

Я приехал в зерносовхоз «Ленинский» в Петропавловской области целинного края, чтобы написать о замечательном парне, механизаторе Жоре Кушнаревском.

Мы сидели у него дома и разговаривали. Прибежала его жена Тамара. Она была очень расстроена.

– Артисты московские приехали, а билеты все проданы.

– Московские? – обрадовался я. – Пошли, нас пропустят.

У совхозного клуба толпился народ. Люди приехали на санных поездах из отдаленных отделений.

Я, пользуясь правом представителя столичной печати, прошел к администратору, достал удостоверение.

– Очень рады, очень рады, – засуетился толстенький человек в дорогом финском пиджаке, – я посажу вас с друзьями в первый ряд.

Мы уселись. Поднялся занавес, и на сцену вышел ведущий, мой добрый знакомый по Москве артист МХАТа Виталий Беляков. Он совсем немного пошутил, чем вызвал смех в зале, потом объявил первый номер.

Концерт пошел по накатанной колее. Певица с не очень сильным голоском спела три лирические песни, потом были фокусник, акробаты, жонглеры, в заключение первого отделения концерта Виталий очень неплохо прочел «Незнакомку» Блока, зал жидко похлопал.

– А теперь на сцене цыганский ансамбль под руководством Валентина Козабеева.

Зал взорвался аплодисментами. На сцену выскочили цыгане.

Каждый их номер встречался бурным одобрением зрителей. Для неизбалованных вниманием деятелей культуры такой концерт был настоящим праздником.

После этого действа мы с Виталием пошли к герою моего очерка поужинать. За столом Беляков сказал мне:

– Понимаем, халтура, но что делать? Мне за концерт платят сотню, десять концертов – тысяча. Ты же знаешь наши актерские заработки. А артист МХАТа на афише придает этому балагану некую солидность.

Я собрал материал и уехал в Петропавловск. Днем зашел в ресторан рядом с гостиницей пообедать и увидел суетливого администратора, сидящего рядом с вальяжным, очень знакомым человеком. Только не мог вспомнить, где я его видел.

Администратор что-то говорил ему, показывая на мой столик. Вальяжный господин встал и подошел ко мне.

– А мы знакомы, – сказал он. И тут я увидел на его руке массивный перстень с черным камнем, на котором буквой «М» сверкали бриллианты.

– Конечно, – ответил я, – нас знакомил Никита. Марк Бендерский, а это был именно он, сел за мой столик и поведал, как тяжело нести культуру в массы и как хорошо помогать несчастным артистам, получающим грошовую зарплату.

Мы выпили коньяку, и я объяснил ему, что приехал в этот достопримечательный город не для того, чтобы писать разгромные рецензии на его коллектив, а по другой, более интересной для меня надобности.

Мы расстались практически друзьями. Только значительно позже от ребят из БХСС я узнал, что вальяжный администратор уже дважды топтал зону и третья ходка висит у него на ушах.

* * *

Грозой обитателей гостиницы «Центральная» был начальник отдела, занимающегося преступлениями в сфере культуры, полковник Сарычев. Это был человек предельно честный и неподкупный.

Что только не делали эстрадники, чтобы сблизиться с ним! Подставляли ему молодых красивых актрис. Выяснив, где бывает Сарычев, они отправляли к нему изумительных красавиц. Ничего не получалось. Пытались пригласить его в ресторан, якобы на юбилей. Тоже мимо.

Выяснили, что полковник любит обедать в кафе на Петровке. Туда пошел самый храбрый из обитателей «Центральной» Давид Барац. Он сел за стол Сарычева и сразу предложил ему любую сумму за покровительство.

Полковник доел гуляш, посмотрел на Давида и сказал:

– Я бы мог взять деньги и прихватить вас на взятке. Но я этого делать не буду. Я с вами разберусь иначе.

В те времена в милиции еще служили такие полковники.

Барац вышел из кафе перепуганный, тем более что все газеты писали о громком Тамбовском деле.

Судили Бориса Сичкина, знаменитого Бубу Касторского из фильма «Неуловимые мстители». Сичкин прилетал в Тамбов вместе с героями картины. Прием был отличный, люди уже успели полюбить этих замечательных ребят. Их выступления организовал Бендерский. Все остались довольны, кроме Бубы Касторского.

Он разругался со всеми из-за денег и решил круто заработать. Организовал собственные гастроли и попался на незнании приемов эстрадного воровства. Об этом были фельетоны в «Комсомольской правде», «Советской культуре», «Литературке».

Боря получил срок, освободился и уехал в Израиль.

Кстати, то же самое сделал и Давид Барац после беседы с полковником Сарычевым.

А вот до Марка Бендерского железная рука БХСС не дотянулась. Он подружился со знаменитым Борей Цыганом, любовником советской принцессы. Связываться с дочкой Брежнева никто не решался.

Однажды мне попалась старая афиша, видимо, времен разгула НЭПа: «Один день проездом. Любимец Марьиной Рощи. Поэт и куплетист Зеркальский».

Она напомнила мне афиши Ники Стефана, в миру Коли Щукина. Был в 1950-х такой певец, исполнявший шлягер – танго «Вернись». На его концерты ломилась неискушенная провинциальная публика. …Давно уже в гостинице «Центральная» нет эстрадной биржи. Исчезли крутые администраторы, мастера чеса. Но они были одной из ярких примет Москвы тех, не очень далеких лет. Они не дожили до сегодняшнего дня. Когда их преемники, гордо именуемые продюсерами, устраивают тот же чес, но вполне официальный, их показывают по телевидению, в глянцевых журналах появляются фотографии их особняков и машин. Они раскручивают солистов, поющих только под «фанеру», создают на короткое время продвинутые эстрадные коллективы.

На долю Марка Бендерского, Анатолия Игнатьева, Василия Кондакова, Леонида Григорьева и других обитателей гостиницы «Центральная» достались суровый полковник Сарычев и самый справедливый в мире советский суд.

Но они не только зарабатывали деньги, они открывали таланты. Многие нынешние звездные певцы и певицы обязаны своей популярностью им. Жаль, что ни один из них не разрешил назвать свою фамилию. Видимо, крепко въелся в память незабвенный полковник Сарычев.

Нынешние продюсеры процветают, как и не снилось их предшественникам. Но все повторяется. В памяти остается только старая афиша: «Один день проездом…»

«Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино…»

На площадке третьего этажа 108-го отделения милиции меня встретил Боря Клюев в полном сиянии милицейского генеральского мундира. Глаза у него горели яростным огнем.

– Ну что? – спросил он меня. – Вспомнил, что такое система Станиславского? Впрочем, сценаристы в кино институте ее не изучают, но ничего, я объясню тебе главные положения. Иди на грим.

Я прошел по коридору. У кабинета начальника отделения Володи Колокольцева суетился какой-то цыган, обвешанный золотом. Откуда-то возник режиссер-постановщик Вадим Дербенев.

– Привет! Иди гримируйся, скоро съемка. Я обреченно пошел в гримерку.

Наш кинообоз занимал весь третий этаж этого отделения. Пустил нас Володя Колокольцев.

В конце 1993 года мне позвонили из конторы под названием «Сериал» – так теперь называлась знаменитая когда-то студия телевизионного кино «Экран».

Три года назад именно там по моему сценарию режиссер Сева Плоткин снял фильм «Последняя осень». Лента получилась удачная, ей достались все призы на последнем Всесоюзном фестивале телевизионного кино в городе Саратове, а фестиваль канул в Лету, как, впрочем, и СССР.

В «Останкино» директор «Сериала» Витя Шафран объяснил мне интригу. Дело в том, что по телевизору тогда крутили очень неплохой американский полицейский сериал «Криминальные хроники».

Руководство телевидения решило дать «наш ответ Керзону», ударить по заевшимся американцам отечественным сериалом. Удар по прогнившему американскому кино должен был нанести именно я.

Мы быстро нашли общий язык, и я начал писать разработку, или, как сейчас именуется это сочинение на западный манер, – синопсис.

Скажу сразу, что работа эта утомительна и скучна. Но тем не менее мне удалось набросать «бессмертное полотно». Оно вдохновило руководство «Останкино», и оно дало «добро» на дальнейшую работу.

Мне предложили заключить договор. Но объем был настолько велик, а сроки чудовищно сжаты, что я попросил дать мне соавтора. На студии очень оживились, еще бы – кинематограф находился в застое и целая куча прикрепленных еще бывшим «Экраном» сценаристов сидела без работы. Но я сам нашел соавтора – опытного способного сценариста Толю Степанова. Режиссер у нас тоже был свой – Вадим Дербенев. Год назад мы с ним сделали удачный фильм «Дом свиданий».

Виктор Шафран обрадовал нас, что деньги пришли, пока их немного, но зато в следующем квартале нас осыплет зеленым дождем.

Мы согласились. А что еще оставалось делать? В империи Гайдара и Ельцина рухнуло все сразу, не только кинематограф. По главной студии страны «Мосфильму» бродила стая собак. Они всю жизнь жили здесь, привыкли к многолюдной суете и вдруг стали никому не нужными псами.

Вадим подобрал прекрасный актерский ансамбль: Игоря Ливанова, Оксану Фандеру, Анатолия Кузнецова, Борю Клюева, Лешу Шейнина, Сашу Берду. Они все согласились играть за небольшой гонорар. Во-первых, потому, что хотели сниматься, а во-вторых, Виктор Шафран пел им сладкие песни про долларовый дождь.

Деньги, конечно, были, но в этот момент худрук «Сериала» Леня Пчелкин заканчивал «Петербургские тайны». Деньги у него кончились, и ему отдали больше половины нашего бюджета. Однако об этом мы узнали потом, после того как без денег, одолжив у друзей свет и камеру, досняли финальную сцену в аэропорту.

Мы экономили на всем. А однажды Дербенев сказал мне:

– Послезавтра играешь прокурора, денег на актера нет.

– А то, – легкомысленно ответил я, – легко. До этого я снимался в двух киношедеврах. В фильме «Футболист» я играл спортивного мафиозо. Роль была маленькая, правда, со словами, и еще я важно стоял на презентации в ленте «Падение». Там я демонстрировал только свой красивый пиджак и трубку. А здесь достаточно большая роль. В полном мандраже я ехал на съемку.

Меня загримировали, облачили в прокурорский мундир с полковничьими погонами, и я не в самом лучшем состоянии вышел в коридор. Там меня ждал Боря Клюев, уже в штатском, потому что отснялся.

– Пошли, – сказал он мне.

Подбежал ассистент.

– Эдуард Анатольевич, ваша сцена через пятнадцать минут.

Мы вошли в кабинет начальника отделения Володи Колокольцева.

– Доставай, – скомандовал Боря. Володя открыл холодильник, достал бутылку хорошей водки и налил граненый стакан, потом поставил передо мной тарелочку, на которой лежал соленый огурец.

– Давай, – сказал Боря. Я выпил стакан, закусил огурцом. Водка сделала свое дело, мне стало легко и хорошо. И почувствовал я себя если не Павлом Масальским, то Вячеславом Тихоновым наверняка. Я вышел в коридор, где на меня набросились ассистенты и поволокли в интерьер.

В сцене со мной были заняты прелестная актриса Вероника Изотова и Игорь Муругов – мастер на все руки.

Я сел в прокурорское кресло.

– Мотор, – раздалась команда, – начали! И мы начали. И что удивительно, отработали сцену с двух дублей.

Ничего страшного не произошло. Я играл совершенно спокойно, только когда я встал, второй режиссер засмеялся:

– Вот это да! Спина синего прокурорского кителя стала черной от пота.

– Слушай, – подошел режиссер, – молодец. С твоей фактурой надо было на актерский поступать.

На следующий день прикатило телевидение. Еще бы, все стоят, а одна группа снимает телевизионный художественный фильм. На меня напялили просохший мундир, и я рассказывал, как нам трудно снимать кино.

– А когда вы выбрали свою кинопрофессию? – спросила меня милая теледама.

Когда я ее выбрал? Ах, как давно.

Октябрь 1951 года. На Московском вокзале дядька купил мне билет в мягкий вагон.

– Поедешь, как человек, и все пройдет. Пошли.

Мы двинулись к буфету. Дядька заказал два по сто пятьдесят водки и бутерброды.

– Я не пью, дядя Викентий…

– Помогла тебе твоя физкультура? А водка – как лекарство. – Он поднял стакан. – За удачу.

Я в два глотка выпил водку и, пока жевал бутерброд, вдруг почувствовал облегчение. Комок, три дня стоявший в груди, растаял, и мир стал веселым и радостным.

– Ну как? – подмигнул мне дядька.

– Туман.

– Вот и здорово. Когда-нибудь будешь Бога благодарить, что они отчислили тебя из училища. Знаешь, сколько у меня в жизни было всякого, а вот живу…

Что было, то было. Жизнь дяди Викентия, двоюродного брата моего отца, была похожа на авантюрный роман. Он учился в Институте красной профессуры, потом стал замдиректорa московской милиции, я видел его фотографии. Дядя Викентий строго взирал на мир. На нем была белая гимнастерка, на петлицах теснились ромбы.

Но милицейская служба вскоре окончилась. Дядька поехал на отдых в Белоруссию к родным. В купе поддал и увидел, что за окном на березах висят бутылки. Это железнодорожники собирали березовый сок. Дядька достал маузер и из окна вагона начал палить по бутылкам. Об этом замечательном происшествии в газете «Гудок» написал фельетон Юрий Олеша.

Дядьку поперли из милиции и назначили директором московского «Мюзик-холла». Щуку бросили в реку. Все мужики в нашей семье были гуляки, бабники и поддавалы.

Но всему прекрасному приходит конец. «Мюзик-холл» закрыли, как «притон разврата», несущий буржуазную идеологию рабочим и крестьянам, и дядька попал в Комитет по кинематографии.

Во время войны он командовал студией «Воентех-фильм», а после Победы уехал в Белоруссию, где стал замминистра кинематографии.

В этот печальный октябрьский день 1951 года он занимал должность директора Ленинградской академической капеллы. Это был последний поворот в его судьбе, на этой должности он продержался до своего ухода из жизни.

Дядька устроил меня в купе. Сунул деньги.

– Здесь хороший вагон-ресторан, – подмигнул он мне.

И поезд повез меня в Москву.

Октябрь в городе был солнечным. Мне никого не хотелось видеть, и я пошел на осенний Тверской бульвар. Там медленно падали последние листья, слабый ветер тащил их по земле, сбивал в круг. Сидели на скамейках мамы с колясками.

Золотая московская осень. Самое прекрасное время в городе. Я любил его, но даже оно не могло исправить мне настроение.

У Никитских на фронтоне кинотеатра «Повторного фильма» висела огромная афиша: «Весна», кинокомедия.

Странно получалось: при своей любви к кино я раньше так и не посмотрел эту картину. Я пошел в кино. Выйдя из зрительного зала, немедленно купил билет на следующий сеанс. Все плохое забылось. Я увидел, как делается кино. В одной декорации пел композитор Глинка, в другой – Пушкин читал стихи на горбатом мостике. Трубно вещал Маяковский, гусары танцевали мазурку. Кинокамера летала на операторских кранах, режиссеры отбирали артистов на роли.

Я шел домой счастливый, потому что теперь точно знал, чем я займусь в жизни. Волшебный мир кино был моим миром. В нем я мог искать и фантазировать, и никто не станет смеяться надо мной.

Я твердо решил поступать на следующий год во ВГИК. Но жизнь внесла свои коррективы, и вместо кино я попал в военное училище.

Через много лет я познакомился с Григорием Васильевичем Александровым. И однажды за чаем рассказал ему о том, как меня отчислили из-за отца из мореходного училища, о грустном октябрьском дне, о том, как после его фильма я заболел кино.

Григорий Васильевич весело хохотал и поглядывал на меня с нескрываемой симпатией.

– Знаете, мой дорогой, – сказал он, – если после моей ленты хоть один человек полюбил кино, значит, я не напрасно работал.

– Вы должны пойти в храм и поставить свечку, – улыбнулась Любовь Петровна Орлова.

– Кому?

– Тем людям, которые выгоняли вас из разных военных школ. Они, конечно, были негодяи, но подумайте сами, кем бы вы стали, если бы не они.

– Обязательно пойду, – пообещал я. Правда, не пошел, постеснялся.

Я боюсь серьезных людей, в их обществе я начинаю себя чувствовать некомфортно. И как бы они ни убеждали меня, что жизнь можно спланировать, если относиться к ней серьезно, я этому никогда не верил. В нашей семье все мужчины были веселыми и легкомысленными и все верили в удачу.

Любимая поговорка была: «Карта не лошадь, к утру повезет».

И надо сказать, что, кроме большого горя и страданий, выпавших на долю моих родственников, к нам частенько попадали и козырные карты.

Ну как не поверишь в удачу, если она приходила ко мне в самые неожиданные моменты! 1963 год. У меня целая куча неприятностей. Но выгляжу я, как всегда, веселым и элегантным. Я иду на свидание с одной из первых московских красавиц. Денег раздобыть не удалось. И я шел на свидание, чтобы просто извиниться, сославшись на загруженность на работе. То, что у меня ее нет, красавица Тамара не знала. Я поравнялся с памятником Пушкину – и вдруг!..

На асфальте рядом с окурками и горелыми спичками лежал коричневый, вдвое сложенный четвертак. Это были неплохие деньги, на них можно было пить шампанское и неплохо закусывать пару дней. Я огляделся и наступил на двадцатипятирублевку. Но все было спокойно. Мимо шли люди, не обращавшие на меня никакого внимания.

Я уронил пачку сигарет и поднял ее вместе с купюрой.

Мы весь вечер пили шампанское в кафе «Молодежное» на улице Горького. Потом поехали ко мне. А утром пили кофе с яблочным паем в «Национале».

В моей жизни было еще два счастливых случая, повлиявшие на мое будущее. В 1958 году я работал корреспондентом в газете «Московский комсомолец». После ноябрьских праздников ко мне подходит мой коллега Володя Любовный:

– Слушай, старик, выручи. Я немедленно полез за деньгами.

– Да нет. Понимаешь, меня прихватило телевидение, просят сделать сценарий передачи о Дне Конституции.

– Ну и делай.

– Но я в этом деле ни уха ни рыла. А ты справочни ками по кино обложился, во ВГИК собираешься. Знаешь, это может тебе помочь.

Я согласился и поехал на Шаболовку. Оговорил условия, глянул, как делаются сценарии передач. Через три дня я принес сценарий. Работа мне понравилась, но, главное, она понравилась в Детской редакции.

– Интересный сценарий, – сказали мне, – теперь надо снимать передачу.

– А я здесь при чем?

– А вы договор посмотрите.

В договоре, который я подписал не читая, было сказано, что автор организует и проводит съемки передачи. То есть работает одновременно администратором и режиссером.

Итак, мне дали оператора, и я поехал снимать. И что самое интересное, снял не хуже других. История о Дне советской конституции понравилась наверху, и меня начали активно привлекать к работе. Я делал сюжеты, передачи, снимал телефильмы.

Даже художественный телефильм снял по своему сценарию. Режиссер, которого нам рекомендовал Иван Александрович Пырьев, был его ассистентом, человеком заметным в московской тусовке тех лет.

В первый съемочный день он устроил пьянку на площадке, потом целую неделю снимал поддатый. Получил зарплату и сбежал. Худсовет посмотрел отснятый материал и забраковал работу пырьевского ученика. Но деньги отпущены, тема заявлена.

– Ничего сложного в этом фильме нет. Пусть автор его и снимает, тем более он уже делал документальные ленты.

Я был молод и легкомыслен и согласился. Тем более что в многочисленных книжках воспоминаний режиссеров мастера прошлых лет начинали именно так.

Я собрал актеров и оператора и сказал, что есть два варианта: первый – закрыть картину и деньги никто не получит, второй – начать работать. Дружно решили начать работать.

Перед каждым съемочным днем мы собирались у меня дома и решали, что будем снимать. Как я благодарен Юре Соковнину, Савелию Крамарову, Леве Жигалину, Жоре Епифанцеву, Боре Зубову, Володе Высоцкому.

Мы все-таки сделали эту ленту. И даже приз за нее получили на Всесоюзном смотре молодежного кино.

Мне предлагали другие работы, но я отказывался, понимая, что история с фильмом «Ночь над городом» – просто удачное стечение обстоятельств. Для того чтобы стать настоящим кинорежиссером, надо учиться и много знать.

А потом я был влюблен в киноязык Анджея Вайды и точно знал, что так, как он, я снять не сумею, а значит, надо заниматься кинодраматургией.

Я продолжал заниматься журналистикой, начал писать книги, вступил в святая святых тех лет – Союз писателей.

Когда-то в «Московском комсомольце» мы смотрели фильмы задолго до их выхода на экран. Нам показали «Память сердца». Ее представляли режиссер Татьяна Лиознова и исполнительница главной роли Тамара Макарова. После просмотра Тамара Федоровна сказала, что хорошо бы в нашей газете поместить статью. Главный редактор Миша Борисов ответил:

– А вот Эдик и напишет ее.

Я раньше никогда не писал кинорецензий, поэтому поехал на киностудию имени Горького и начал делать ее как обычный очерк. Говорил с актерами, операторами, художниками и написал историю про военный эпизод, о котором рассказывал фильм, о реальных событиях и людях и экранной версии подлинного куска войны.

Статья получилась. Мы подружились с Таней Лиозновой. Виделись мы редко, на премьерах или в ресторане Дома кино, а иногда в общих компаниях. Когда я узнал, что она будет снимать «Семнадцать мгновений весны» Юлика Семенова, я от души порадовался за друга. Лиознова должна была сделать на материале его романа отличный фильм.

Когда фильм был готов, по просьбе Юлика я написал о нем очерк в журнал «Молодая гвардия». Фильм вышел на экраны и имел невероятный успех. На моей памяти такого не было.

Однажды Лиознова сказала:

– Узнала от своей подруги, что ты пишешь хорошие книги. Почему ты не подарил мне ни одной? Немедленно подари.

По сей день я не могу, как многие мои коллеги, приходя в разные места, подписывать и дарить книги. Сначала просто стеснялся, но потом стал дарить только друзьям и тем, кто просил об этом.

Я подарил Лиозновой две книги. И однажды Татьяна позвонила мне, пригласила на студию и сразу же отвела к директору Григорию Ивановичу Бритикову. Войдя к нему в кабинет, я увидел на столе свое сочинение «Тревожный август».

Бритиков сказал мне несколько комплиментов и предложил заключить договор.

Так я попал в большое кино. Только потом я понял, что попасть туда не очень сложно, главное – удержаться. Мне это удалось.

Но вернемся к началу. Нет ничего труднее, чем экранизировать собственную книгу. Из трехсот машинописных страниц нужно сделать шестьдесят.

Но я старался. Короче говоря, написав новые сюжетные линии и скомпоновав сценарий, принес первый вариант на студию.

Худсовет несколько удивил меня. Вполне известные и почтенные люди говорили обо всем, кроме моего сочинения, и в конце концов решили, что нужен второй вариант.

Второй вариант у меня пошел легче, тем более что редактор фильма дал вполне конкретные замечания.

Когда ответственные киносъемщики собрались вновь, они яростно обсуждали какой-то неведомый мне отснятый материал, а потом решили, что необходим третий вариант.

Я немного приуныл. Путь к экрану и зрительским овациям оказался сложнее, чем я думал, легко заключив договор на сценарий. Но сдаваться я не собирался. Две недели я капитально перерабатывал сценарий, учитывая все замечания редактора. Третий вариант был готов, но, когда я пришел на студию, меня встретил директор объединения легендарный киночеловек Гриша Рималис и радостно объявил мне:

– Твой сценарий утвержден Госкино.

– Как это? – растерялся я.

– У нас горела единица, а это значит, что все объединение сидит без премии. Вот мы с Татьяной и отправили второй вариант в Госкино. И те его утвердили. Иди в кассу за деньгами и помни, что через час на ВДНХ открывается узбекский ресторан.

У Тани Лиозновой есть одно замечательное качество: она старается помочь людям. Когда сценарий был принят, она сказала мне:

– Есть чудный парень Валера Михайловский, он был вторым режиссером у Донского, снял очень неплохую ко роткометражку. Я ему верю, он снимет хороший фильм.

Я сам верил Татьяне безгранично. Пусть будет Михайловский.

Наверное, он стал бы хорошим режиссером, но ему хотелось выжать из фильма чисто бытовую выгоду: доставать дефицитные продукты и еще что-то. Отношения у нас сначала были прекрасные, но чем больше было отснятого материала, тем они заметнее портились.

Став режиссером-постановщиком, Валера очень изменился. Он стал самоуверенным, разговаривал покровительственно, в общем, выглядел большим мастером. Эта метаморфоза сильно забавляла меня. Было смешно смотреть, как добрый веселый парень, получив первую постановку, немедленно стал покруче Эйзенштейна. И к сожалению, он не принимал никаких моих замечаний, да и к советам коллег-режиссеров относился враждебно.

Фильм был снят. Его неплохо приняли в Госкино, дали хорошую категорию, так что гонорар я получил отличный. Впервые в жизни я вместе с группой вышел на сцену Дома кино, говорил какие-то слова и кланялся аплодирующему залу.

Когда начался просмотр, я краем глаза наблюдал за моим другом, замечательным кинорежиссером Витаутасом Жалакявичюсом, и увидел, как он закрывает глаза и отворачивается от экрана.

Мне самому не нравилось то, что соорудил из моего сценария Валера Михайловский. И когда этот фильм показывали по телевизору, я никогда не смотрел.

Но однажды мне позвонил режиссер Леня Марягин и сказал:

– Слушай, смотрел вчера твой фильм «По данным уго ловного розыска». Вполне достойная работа, и Валера Михайловский совсем неплохой режиссер.

Фильм повторяли утром следующего дня. Я посмотрел его после долгого перерыва. И понял, что на фоне третьесортного американского барахла и отечественных мрачно-кровавых фильмов наша работа выглядит совсем не плохо: рассказывает о добрых и мужественных людях, о взаимовыручке и дружбе.

Через два года по моему сценарию на той же студии Горького был поставлен двухсерийный фильм «Приступить к ликвидации». Главную роль в нем играл мой добрый товарищ Олег Стриженов. Режиссер Борис Григорьев здорово снял мою историю, и фильм состоялся.

Мы получили первую категорию, множество премий и наград, хорошую прессу.

Как-то мне позвонил Жалакявичюс и попросил приехать на «Мосфильм». Там он отвел меня к директору студии Николаю Сизову. Тот спросил:

– Ты слышал, что произошло с картиной Витаса «Момент истины»?

Как я мог не слышать, об этом несколько лет говорила вся кинематографическая Москва. Витас снимал фильм по книге В. Богомолова «В августе сорок четвертого…».

И когда лента была практически готова, Богомолов поднял дикий скандал и закрыл картину. Он воспользовался тем, что под разными предлогами оттягивал подписание договора, полностью соглашаясь с режиссером.

Витас, рассказывая мне эту печальную историю, сказал, что у Богомолова есть какие-то таинственные связи на высоком уровне в ЦК КПСС.

Но тогда это меня не очень волновало, и мы пошли смотреть фильм, который никогда не увидят зрители. Я смотрел практически готовый фильм и погружался в тыл последнего года войны. Снято было так талантливо и здорово, что не хотелось уходить из зала.

Кстати, однажды на «Беларусьфильме» сняли новый вариант фильма по этому роману В. Богомолова. Многим он понравился, а я по сей день нахожусь под обаянием ленты Витаса.

С новым фильмом тоже был скандал. В. Богомолов потребовал закрыть фильм, но времена ЦК КПСС прошли, а продюсер Владимир Семаго так составил все документы, что зацепиться Богомолову было не за что. Фильм вышел на экраны. Жаль, что у Жалакявичюса не было такого знающего продюсера, как Владимир Семаго.

Итак, вернемся к моей поездке на «Мосфильм». Директор студии предложил:

– Напиши новый сценарий, чтобы мы могли вставить туда часть материала, отснятого Жалакявичюсом. Сюжет будет совершенно другой, но время, место действия и исполнители главных ролей должны остаться прежними.

Я писал сценарий под впечатлением увиденного на экране. Работать было интересно – Западная Белоруссия еще не освободилась от польского влияния и немецкой оккупации. Рынки, частные рестораны, бандиты, засевшие в лесу, тыл наступающей армии…

Я назвал сценарий «Ночной закон». Витасу он в общем понравился, но он сказал, что история должна быть еще трагичнее.

Редактором будущей картины был милый московский человек Володя Леонов. Он работал в кинематографе еще в былинные времена малокартинья. Мудрый человек был Володя, мудрый и многознающий.

Он прочел сценарий и сказал мне:

– Неплохо, теперь готовься к неприятностям.

– Каким? – удивился я.

– Богомолов не тот человек, который спокойно это воспримет. Жди неприятностей.

И они грянули. Распоряжением Госкино наша картина была закрыта, материал непринятого фильма «Момент истины» использовать запрещалось.

Володя тайно показал мне письмо В. Богомолова, где он поносил меня не очень лестными словами.

Я расстроился. Я очень ценил прозу В. Богомолова, считал его одним из лучших современных писателей. И вдруг такое письмо.

– Это только начало, – пообещал мудрый Володя Ле онов.

И как в воду глядел.

Витас уехал из Москвы, стал худруком Литовской студии. Он часто звонил мне, а однажды сказал:

– Сделай из сценария повесть покруче, и мы поста вим ее на Литовской киностудии.

Я и сам думал об этом. Написал повесть «Ночной закон», которая понравилась читателям. И тут, в августе 1986 года, в «Литературной газете» появилась статья, которая просто проехалась по мне катком. Автор статьи Л. Латынина обвинила меня в заимствовании – не в плагиате, а именно в заимствовании – деталей у В. Богомолова.

Деталями были время, место, ландшафт, оружие, хозяйственные постройки.

Я, конечно, огорчился, хотя и весьма удивился: видимо, мадам Латынина не заметила, что пистолеты «ТТ», пулеметы Дегтярева, гранаты-лимонки переходят из одного военного романа в другой. Конечно, ради изобразительного ряда мне пришлось оставить в сценарии и смолокурню, и хромого председателя сельсовета. Мои коллеги в кинематографе отнеслись к этому удивительно спокойно.

Договоры со мной продолжали заключать, а «Ночной закон» находился в работе на Литовской студии. Поддержали меня мои друзья в издательствах «Молодая гвардия» и «Московский рабочий».

У меня не было опыта подковерной борьбы. Я привык выяснять отношения просто и лучше всего вручную.

Радостно встретили статью только в Союзе писателей. Приходили подметные письма, раздавались хамские звонки. Не все, конечно, но определенная категория писателей радовалась моим неприятностям.

Саша Кулешов, секретарь СП, сказал:

– Не принимай все это близко к сердцу, не ты первый, на кого катит бочку Богомолов, я точно знаю, что он психически нездоровый человек. Ты знаешь, как он пытался закрыть «Иваново детство» Андрея Тарковского? Не гони волну, все успокоится.

Так оно и вышло.

А картину нашу в Литве закрыли. Наступили горбачевские времена, и героями стали не сыщики, а лесные бандиты. Точно так же закрыли наш фильм с Алоизом Бренчем. Демократической Латвии были нужны другие герои.

Зато в Москве на студии «Экран» мы с Севой Плоткиным сделали ленту «Последняя осень» – о коррупции на самом верху партийной пирамиды.

Времена именовались гласностью, но фильм наш долго не выпускали на экраны. Хотя все-таки мы его проломили.

Это был прощальный привет советского кинематографа.

А потом все рухнуло, и по пустому двору «Мосфильма» бегали удивленные собаки, так любившие дружелюбных людей, работавших на этой студии.

* * *

Для меня великое счастье, что я оказался востребованным в это непонятное время. Теперь я работаю в телевизионном кино. Второй раз пишу сценарий по моей повести «Осень в Сокольниках».

Первый раз я делал сценарий на «Мосфильме». Сценарий приняли студия и Госкино. А когда издали приказ о запуске, режиссер Андрей Ладынин исчез. Он был сыном Ивана Пырьева и Марины Ладыниной, но, несмотря на династические связи, страсть к хлебному вину погубила его.

Мой друг режиссер Марягин сказал:

– Книга мне нравится, сценарий тоже, когда закончу озвучание, возьмусь за тебя.

Но он так и не успел, грянула перестройка.

А теперь я делаю сериалы, моя любимая тема – последние годы Брежнева. Я расширяю повесть, ввожу новые персонажи, пишу о Москве тех лет. О Москве, которую я люблю.

Помните, в «Театральном романе» Михаила Булгакова герой пишет пьесу и видит на воображаемой сцене маленьких людей, слышит голос гармоники и звуки рояля. Темноту разрывают вспышки выстрелов.

Вот именно за это я люблю писать для кино. Я вижу улицы, спешащих людей, своих героев, полутемные комнаты.

Сценарий написан, и ты неким внутренним зрением видишь свой фильм. А потом приходит режиссер и видит все по-своему, переделывает сцены, но твой фильм навсегда остается в памяти.

Это замечательное ощущение.

Как прав был мой веселый дядя Викентий на Московском вокзале в Ленинграде. Жаль, что он не успел увидеть ни одного моего фильма.

Когда-то очень давно я прочел стихи замечательного поэта Юрия Левитанского, и там была строка:

Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино…

А мне другой не надо.

Прощай, Москва!

Я любил прилетать домой ночью и смотреть, как самолет садится прямо в городские огни. Потом такси везло меня по шоссе из Внукова. Потом московские окраины, слабо и плохо освещенные. Потом сияющий огнями центр.

После Тикси, или Хатанги, или Певека улица Горького казалась утонувшей в море огней.

Я приезжал на свою тихую улицу Москвина, входил в разлюбезную сердцу коммуналку и понимал, что наконец приехал домой.

Дом наш выходил на Пушкинскую улицу и угол Москвина. Это было красивое здание, бывшее когда-то дорогим доходным домом.

Несмотря на все усилия домоуправов, в подъездах сохранилась лепнина, доставшаяся в наследство от старого мира. И ничего, что плоды были окрашены в ядовитый синий цвет, а изящные полуобнаженные девицы – в зеленый, подъезд мой помнил хорошие времена.

Когда в далеком 1950 году я переехал сюда, соседка старуха, весьма крепкая, проинструктировала меня:

– Услышишь стук в дверь, не открывай.

– А зачем же стучать? У нас звонок есть.

– Он никогда не звонит.

– Кто?

– Хозяин. Он стучит палкой в дверь.

– Какой хозяин?

– Этот дом раньше его был. У каждого прежде богатого доходного дома имелась своя легенда. Если их собрать, то могла бы получиться весьма занятная книга.

О бывшем хозяине говорили, что большевики выгнали его из квартиры в одном пиджаке на мороз. Шубу, как пережиток капитализма, бравые солдаты оставили себе.

Приютил бедного домовладельца его старинный друг, знаменитый театральный антрепренер и владелец сада «Эрмитаж» Лентовский.

Он поселил его в сторожке и назначил смотрителем сада. Там его уже не трогала могучая рука освобожденного народа, потому как бывший буржуй стал на путь пролетарского исправления.

Не знаю, он ли это был, но какой-то старик бегал по нашему подъезду и стучал палкой в двери. Мнительные жильцы боялись встречи с ним, искренне считая, что он приносит несчастье.

Старожилы дома, среди которых было некоторое количество гулявых людей, рассказывали, что во времена НЭПа, когда сад «Эрмитаж» вновь отошел к бывшему хозяину, они видели несчастного домовладельца, который с палкой в руке обходил аллеи сада, бдительно следя за порядком.

Сад «Эрмитаж» – одно из самых модных мест ушедшей Москвы. Каждый вечер, когда зажигались в гуще деревьев разноцветные фонарики, сюда устремлялись на моторах и лихачах новые советские буржуи.

В огромной раковине-эстраде играл модный тогда джаз-оркестр Оскара Бланка, в летнем театре смешил зрителей неподражаемый Хенкин, пела знаменитая опереточная дива Татьяна Бах, веселили публику известные куплетисты.

И конечно, ресторан на втором этаже театра «Эрмитаж». Здесь было все для московских гурманов: русская, кавказская, азиатская кухня.

После аскетизма военного коммунизма сад «Эрмитаж» стал излюбленным местом, где отдыхали душой «лучшие люди» Москвы.

Приезжал туда каждый вечер весьма импозантный молодой человек Виктор Брянцев. Он был своим в самых разных компаниях завсегдатаев «Эрмитажа».

Одевался он прекрасно, средства у него были, о его романах шептались жены богатых коммерсантов. Его приглашали на домашние вечеринки, на дни рождения и просто так, поиграть в карты. Но игроком он был неважным, поэтому проводил время в женской компании.

А в городе какие-то ушлые урки стали нападать на коммерсантов или артельщиков, после того как те брали деньги из банка.

Дело поручили одному из лучших оперативников МУРа Георгию Тыльнеру. Допросив потерпевших, муровец обратил внимание на то, что все они снимали со счета примерно одинаковую сумму денег. Но на допросах потерпевшие говорили, что означенную сумму они брали для своих коммерческих нужд.

Показания были на удивление одинаковыми: пришел в банк, получил деньги, на моторе или на извозчике доехал до магазина или до конторы. У входа сильный удар по голове, на секунду потерял сознание, очнулся – портфель с деньгами исчез.

Тыльнер чувствовал, что есть какая-то весьма веская причина, по которой четверо битых-перебитых нэпманов сняли такую крупную сумму денег. Но потерпевшие молчали.

Тыльнер встретился со своим агентом, очаровательной Ларисой, певицей из ресторана «Ампир», имевшей отлаженные связи среди московских коммерсантов.

И через несколько дней в квартире Ларисы, в Столешниковом переулке, пила кофе с ликером молодая дама, когда-то воспитанница пансиона благородных девиц Мила Григорян.

В те времена нэпманы бросали своих жен, чтобы сочетаться браком с барышнями из хороших дворянских родов. Это как нынче, когда новорусские богачи хотят обязательно жить на Рублевском шоссе и покупать квартиры бывшей партийной элиты. Что поделать, комплекс «детей прачки» неистребим.

Так вот, Милочка Григорян, зная, что Лариса тоже из хорошей московской семьи, доверительно сообщила подруге, что ее толстячок хотел купить партию бриллиантов, целых сорок штук, взял деньги в банке, но на него напали, а деньги отобрали.

В тот же день Тыльнер уже располагал информацией о бриллиантах. Судя по равному количеству похищенных денег, все потерпевшие могли иметь дело с продавцом этих таинственных бриллиантов.

Тыльнер начал вызывать потерпевших.

– Вот что, господин совбур, нам известно, что вы хотели приобрести сорок бриллиантов весом по пяти каратов каждый. Вы знали, что сделка эта незаконна, но она не состоялась, поэтому ответственности вы не несете. Вы, конечно, можете молчать. Но помните, что угрозыск может вам испортить жизнь и коммерцию.

Двое пошли «в сознанку» – меховщик Григорян и хозяин магазина модной одежды в Петровском пассаже Дымов. Они поведали, что некто Виктор Брянцев, светский молодой человек, управляющий кинотеатром «Арс», предложил Григоряну партию бриллиантов, сорок штук, каждый весом в пять каратов. Камни были африканские, огранка голландская.

Надо оговориться, что в те милые времена любой человек мог спокойно приобрести пару драгоценных камней. Покупка трех уже считалась экономическим преступлением.

Виктор показал Григоряну камни и даже дал один для консультации с ювелиром. Ювелир осмотрел камень и сказал, что работа прекрасная, а бриллиант чистой воды.

Григорян встретился с Брянцевым, они поторговались и ударили по рукам. На следующий день Григорян поехал в банк, снял нужную сумму и на извозчике поехал в магазин. У самого порога его замечательной меховой торговли кто-то саданул нэпмана по голове, он потерял сознание. Когда очнулся, денег не было.

Судебный медик просветил Тыльнера, что били по головам с большой силой тупым предметом, по всей вероятности кулаком. Человек, совершивший это, должен быть весьма сильным. Виктор Брянцев для этого явно не годился.

Когда-то писатель Юлиан Семенов упросил меня помочь его дядьке, знаменитому муровскому сыщику Илье Ляндресу, написать статью для журнала «Советская милиция». Сам Юлиан, как всегда, уезжал куда-то за кордон и сваливал на друзей всякие мелкие обязательства.

Но я не жалею, что пошел домой к старому сыщику. Он рассказал мне много занимательных историй, которые позже я использовал в своих публикациях; кроме того, показал мне свой богатый фотоархив.

На одной из старых фотографий я увидел красивого молодого человека, снятого во весь рост. Прекрасно сшитый костюм, заколка в галстуке, на ногах модные тогда остроносые ботинки «шимми». Он загадочно смотрел с пожелтевшей от времени фотокарточки на окружающий мир.

– Кто это? – поинтересовался я.

– Это, – Ляндрес перевернул карточку, – Виктор Брянцев, кличка Красавчик, проходил у нас в 1925-м по делу о бриллиантах. Такой, знаешь, пижон.

Итак, решено было последить за Виктором Брянцевым. Несколько дней наружка безрезультатно ходила за ним. Утром Виктор завтракал в кафе на Садово-Триумфальной, потом ехал на работу, вечером – в сад «Эрмитаж».

Но однажды вместо работы он поехал к трем вокзалам в пивную «Собрание друзей», где встретился со здоровым мужиком.

Они поговорили о чем-то и разошлись. Брянцев поехал в кинотеатр «Арс», а его собеседник сел на пригородный поезд и доехал до станции Салтыковка. Сыщики быстро установили, что это бывший цирковой борец Филипп Вахонин, выступавший на арене под псевдонимом Богатырь Подмосковья.

По собственному опыту скажу, что свидетели преступления есть всегда, только их надо тщательно и не один день искать.

Районная милиция, занимавшаяся делом о нападениях на владельцев магазинов, отнеслась к поиску очевидцев преступления без особого рвения. Тем более что пострадали не рабочие и крестьяне, а люди классово чуждые.

Члены бригады Тыльнера облазили все закоулки и нашли двоих свидетелей. По их описанию, Богатырь Подмосковья очень подходил на роль человека, грабившего коммерсантов.

Вахонина решили арестовать, но, принимая во внимание его недюжинную физическую силу, поручили это оперативнику Тихонину, бывшему цирковому борцу Синяя Маска.

Встреча борцов в Салтыковке закончилась победой Синей Маски, тем более что у него был револьвер и четверо помощников.

В МУРе, в Гнездниковском, свидетели опознали налетчика. Богатырю Подмосковья пришлось сознаться, в расчете на снисхождение, на которое он имел право как классово близкий гражданин.

Он поведал Тыльнеру незатейливую, как апельсин, историю. Все дело в том, что скоробогачи не верили советской власти и старались вложить деньги в ценности. Тогда было нельзя, как сегодня, переводить миллионы в другие страны. Поэтому хозяева магазинов, фабрик, ресторанов постоянно скупали ювелирку.

Виктор Брянцев предлагал своим клиентам партию бриллиантов, из которых только два камня были подлинными, остальные – великолепно сделанная туфта.

А дальше все было делом техники. Вахонин следил за будущей жертвой, в удобную минуту бил по голове и забирал деньги.

Брянцева арестовали утром, когда он шел в кафе завтракать.

Сколько подобных историй хранили аллеи сада «Эрмитаж»!..

Собиралась там всегда определенная публика. И хотя нэпманы растворились в море социализма, им на смену пришли новые частники, часовщики и портные, хозяева мастерских металлоремонта и пошива кепок.

Многие забыли, что в суровые сталинские времена были частные фотоателье, врачи, сапожники. Улицы были заклеены вывесками мелких частников. Мне особенно нравилась одна. Она висела на улице Алексея Толстого: «Портной Лев».

Последних частников в стране отменил Никита Хрущев.

Но в те времена, когда мы с моим другом Мишей Гельманом любили вечером погулять по аллеям «Эрмитажа», частники были еще в полном порядке. Одетые по моде 1950-х годов, в костюмах из жатки и габардина, гордо вели они по аллеям своих дам, закутанных в панбархат и увешанных бриллиантами.

Среди этой публики почти каждый вечер прогуливался высокий, очень модный человек, одетый во все заграничное, купленное в комиссионках. Он был владельцем мастерской, где ремонтировали часы и всевозможную механику. О нем говорили: мастер от Бога – он мог запросто починить самую затейливую вещь. Поговаривали, что он скупает золотишко, но кого, кроме милиции, это интересовало?! Кличка у него была «Судак», за совершенно бесцветные рыбьи глаза.

Не знаю, правда ли это, но эту историю я слышал от самых разных людей. Судак «втюхал» кепочнику из Столешникова Моне по кличке Нос, машинку, которая печатала деньги. Продал он свое изобретение за тридцать тысяч, по тем временам деньги ломовые. Машина была устроена безобразно просто: крути ручку – и новенькая хрустящая сторублевка выскакивала из прорези. Конечно, как мне рассказывали, на машинке этой загоралась лампочка, стояли баллончики для краски.

Моня Нос включил машинку, крутанул ручку и в прорези показалась первая сотня. Он набрал пятьсот и пошел в сберкассу, чтобы положить деньги на книжку. Там их проверили и в подлинности не усомнились.

Тогда Моня рассчитался с Судаком. Но его счастье длилось недолго: машинка выкинула ему всего две тысячи рублей. Когда умелый человек развинтил это сооружение, то увидел камеру, в которую закладывались деньги, при повороте ручки купюра подавалась к прорези и выталкивалась наружу. А лампочки, баллончики и прочая техника были обычной бутафорией.

Судак исчез из Москвы.

А лет через пятнадцать я встретил его в Таллине. По воскресеньям в кафе гостиницы «Виру» собирались деловые люди. К своему удивлению, я увидел среди них Судака. Он, конечно, изменился, время брало свое, но одно осталось неизменным – татуировка на левой руке. Такой я не видел ни у кого. Между большим и указательным пальцами синела гренадерская граната с пламенем у запала. Такие изображения были на пряжках русской пехоты. По возрасту Судак никак не мог быть чудо-богатырем гренадером, и происхождение гранаты оставалось загадкой.

Года через три начальник убойного отдела таллинской милиции Валера Данилевский показал мне фотографии убитого Судака. Татуировка была сфотографирована отдельно. Убили залетные армяне, которые перед этим его долго пытали в котельной.

Все дело в том, что Судак, он же Локтев Алексей Сидорович, трижды подряд выиграл в «Спортлото». Первый раз он угадал пять тысяч, второй – три, а третий – восемьсот рублей.

Всех, кто спрашивал его о такой редкой удаче, он говорил, что изобрел машинку, которая помогает ему угадывать выигрышные билеты.

Это, конечно, была полная чушь, но зверьки клюнули на это и пытали беднягу, пока он не отдал концы. Произошло это в 1969 году, в доме напротив знаменитого Клуба моряков.

Но я хочу вернуться в 1951 год.

Миша Гельман сказал мне таинственно:

– Завтра к восьми подходи к входу МАТИ.

– А что будет?

– Увидишь.

Ровно в восемь я пришел на угол Петровки.

Через несколько минут у входа в институт остановилась «победа». Из нее вышел мой друг. Я посмотрел на него и застыл, как соляной столб. На голове у Мишки была индийская чалма с какой-то брошкой, между бровями красное пятно. Он был бос и гол, только срамное место прикрывала расшитая бисером набедренная повязка.

Ни на кого не обращая внимания, он перешел дорогу и двинулся к «Эрмитажу», куда уже стекался праздный народ. Потом развернулся, пошел обратно и скрылся в дверях мужского туалета.

Минут через двадцать он вышел одетый, подошел к Судаку и сказал:

– Ну?

– Ты даешь, Мишка. Судак полез в карман и протянул Мишке пачку денег.

– Кусок! – радостно объявил мне Мишка. Иначе говоря, тысяча рублей, на такую сумму можно было месяц сидеть в «Коктейль-холле».

– Я выкуплю из ломбарда часы и шмотки, – сказал Мишка, – а завтра познакомлю тебя с девушкой, самой главной в моей жизни.

И веселый, бесшабашный Мишка начал с грустью рассказывать о своей горькой любви.

На следующий вечер я пришел к «Эрмитажу», где у входа нервно прогуливался мой друг с букетиком цветов.

– Вот она, – севшим от волнения голосом сказал Мишка.

К нам подходили две прелестные дамы. Одна – темноволосая, с яркими синими глазами, вторая – очаровательная блондинка. Старшую звали Галя Кмит, а ту, что помоложе, – Инна Кмит. Вот в нее-то и был безнадежно влюблен мой друг.

Самое смешное: Галина приходилась мачехой Инне, хотя разница в возрасте у них была минимальной. Мы пошли в кафе и провели замечательный вечер. Обе дамы пригласили меня бывать у них, как говорили когда-то, запросто.

После нашей встречи Мишка поведал мне некоторые любопытные факты. Был такой, в те годы знаменитый, актер Леонид Кмит. Прославился он сразу, сыграв Петьку в фильме «Чапаев». Инна была дочерью от первого брака, а Галина – второй, брошенной им женой. Кмит ушел, оставив на плечах бывшей жены двух своих дочерей и все вытекающие отсюда заботы.

Милые дамы жили в Гнездниковском переулке, в доме Нерензее в квартире номер 210. По сей день, когда мне становится грустно, я вспоминаю нашу веселую компанию, постоянно крутившуюся там, и настроение у меня улучшается.

Я назвал все это клубом поклонников Инны Кмит. В доме постоянно бывали студенты-международники, будущие звезды сцены, молодые журналисты и даже один писатель – надутый и важный Виктор Горохов.

Инна училась в театральном училище и стала через несколько лет кинозвездой. Она снималась в главных ролях в фильмах «Она вас любит», «Новый аттракцион», «Приваловские миллионы». Но потом не пошла масть. Неудачные браки, нерешенные проблемы, и начинающая кинозвезда стала режиссером на телевидении – правда, очень хорошим.

Но тогда никто не знал, как все сложится, и мы, как могли, веселились в квартире 210. Однажды днем мы с хозяйками пили чай. Раздался звонок в дверь, и в комнату вошел Александр Николаевич Вертинский. Он поцеловал моих приятельниц, назвал их лапочками и сел к столу.

Мне тогда повезло: этот великий певец и артист разговаривал со мной как с равным, будто я его коллега. Он рассказывал веселые истории о съемках фильма «Заговор обреченных», где играл кардинала, за что был удостоен звания «Лауреат Сталинской премии».

Хотя я встречал его на улице, видел на концертах, но больше общаться с этим необыкновенным человеком не доводилось. Жаль – беседовать с ним было удовольствием огромным.

Салон Кмит был своеобразным литературно-художественным клубом. Сюда приходили киносценаристы, любил забежать на огонек кинорежиссер Всеволод Пудовкин. Семья, во главе которой стояла Галя Кмит, жила нелегко, но никто этого не замечал. Галя зарабатывала деньги как могла: писала заметки в газеты, делала передачи, подрабатывала на киностудиях.

Никто тогда не знал, что через двадцать лет она станет знаменитым фотохудожником, снимавшей Алена Делона, Бельмондо, Феллини, Антониони, Марчелло Мастрояни и практически всех мировых кинозвезд. Но тогда для любого гостя в доме всегда был стакан чая с бутербродом, а частенько и стакан вина.

Сад «Эрмитаж» сыграл в моей жизни определяющую роль. Именно там я познакомился с человеком, который резко изменил мою судьбу, человеком, который через несколько лет привел меня в газету «Московский комсомолец», перепечатал на своей машинке мой первый материал и сказал:

– Плыви! Выплывешь – молодец, потонешь – значит, не повезло.

Моей крестной матерью в журналистике стала Галина Кмит.

Значительно позже я понял, что сама аура двести десятой квартиры для меня была благотворна, а встречи со знаменитыми людьми определили мою дальнейшую жизнь.

Уезжая защищать рубежи родины, я прощался с Москвой. Я бродил по «Эрмитажу», не зная еще, сколько занимательных историй я опубликую об этом прекрасном месте; пил легкое вино в кафе «Красный мак» в Столешникове; побаловался пуншами в «Коктейль-холле» и, конечно, прошелся по московскому Бродвею.

Вот и сегодня я мысленно иду по тем же местам. Они остались в моей памяти такими же, как в те далекие годы. И город мой, о котором я пишу, остался таким же.

Но наступило время – и мне пора покидать его. Я словно закрываю дверцу в прошлое. Скрипнули щеколды, и мой город исчез. Я в своих очерках рассказал маленькую толику занимательных московских историй. А город мой хранит их огромное множество.

Я закончил свои московские истории. Прощай, моя Москва!

От автора

Я закрыл дверцу и покинул прежнюю Москву. Покинул в душевном смятении, потому что очерки об этом городе, которые вошли в три книги, я писал долгих семь лет.

За закрытой дверью осталось еще много тайн, но я почувствовал, что пора на время остановиться.

Вернусь ли я к этой теме – не знаю. Мои книги – прожитая мной жизнь. Хорошо ли, плохо ли – не мне судить.

Когда-то, в 1944 году, сапожник дядя Миша отказался сделать мне татуировку. Сказал, чтобы я пожил, узнал горе и радость, а потом кололся.

А мне очень хотелось, чтобы на плече он выколол мне шесть слов: «Не верь. Не бойся. Не проси».

Но я все равно так и живу по этому заученному с детства закону.

И истории мои московские о людях, которые знают цену этим словам. …Конечно, я хотел бы открыть дверку в свою молодость, потому что там остались люди, которых я любил и люблю по сей день.

Примечания

1

И в а н о в – военный псевдоним Сталина.

Content

Эдуард Анатольевич Хруцкий
Тени в переулке. История криминальной Москвы

Прогулка в прошлое

Глава 1 Ностальгия

Запрещенное танго

Магия заштопанного экрана

Засчитывается по последнему

Смертельный раунд

Глава 2 Тени

Приговорен к повешению

Дача в Сокольниках

Ночь перед расстрелом

Убит в перестрелке

Король Молдаванки

Глава 3 Прогулки в прошлое

Рассвет в дюнах

Конец бриллиантового короля

Серебряные подсвечники для фронта

Ночной трамвай

Тени в переулке

Глава 1 Последняя ставка

Тени в переулке

Бриллианты с кровавым отблеском

Человек из тени

Прощай, «Гранд-отель»

Последняя ставка

Общак

«Малина»

«Дипломатический багаж»

Бриллианты для диктатуры демократов

Глава 2 В обстановке особой секретности

Похождения товарища сталина на западном фронте

Последний год

Сталин (1952)

Хрущев (1964)

Леонид Брежнев (1982)

Юрий Андропов (1983)

Крупный выигрыш

«Шпионские страсти»

Глава 3 Мелодия проходного двора

Переулок прошлого

Новогодний круиз

Вид с седьмого этажа

Зеленая терраса над прудом

Мелодия проходного двора

Праздничный пирог ко Дню Победы

Чужая слава

Ночь в ресторане «Астория»

Самоволка в Париж

«Один день проездом…»

«Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино…»

Прощай, Москва!

От автора

Примечания