Валентин Бадрак

Чистилище. Книга 1. Вирус

Привлекательное земное сродни падшему ангелу, который прекрасен в своем беспокойстве, велик в своих планах и устремлениях, но лишен удачи, гордости и скорбен.

Отто фон Бисмарк

Глава первая

Сюрприз для фартового парня

1

Кирилл Лантаров порывисто мчался по ковельскому шоссе. Какой-то щекочущий азарт, помноженный на осознание вседозволенности, подстегивал его к авантюре, и он пришпоривал мощный автомобиль педалью газа. Кирилл полагал, что эта мимолетная авантюра и есть настоящая жизнь – колоритная, остро перченная, с полной палитрой красок. Это, как с алкоголем, травкой или склонной к непредсказуемым фантазиям девчонке…

Нерасторопность и степенность других ездоков всякий раз принимались им за неспособность и бесталанность, вызывая раздражение мастера, ловкость которого сдерживают незадачливые, неотесанные новички. «Да, куда ты прешь, чайник тупорылый?!» или «Угомонись, быдло!» были лучшими из выражений, которыми Лантаров одаривал тех, кого обгонял. Это давно уже стало его привычной дорожной забавой, и быстрая езда, как и выработанный в течение нескольких последних лет необычайно резвый ритм жизни, придавали ему в собственных глазах блеск деловитости, сноровистости и значительности. Лантаров даже как-то любовался собой, мельком поглядывая в зеркало заднего вида. Во, какой он стал! Владелец тугого, с множеством солидных кредитных карточек, кошелька. Обладатель редкого, дорогостоящего автомобильного тюнинга, блеск которого как бы передавался ему самому. Пользователь роскошной мужской парфюмерии, престижных наручных часов, мобильного телефона ручной сборки, стоимость которого составляла целое состояние для иного серого обывателя трехмиллионного города на Днепре, в котором все было к его ногам. Он ничуть не боялся людей с жезлами и если попадался за превышение скорости, то с легкой, едва уловимой насмешкой протягивал им заранее заготовленные купюры чуть больше общепринятой таксы. Они злились – он отлично это видел, – но, усилием подавляя негодование, все-таки брали деньги. Затем молча кивали, что означало: езжай, раз ты такой крутой, мы оторвемся на ком-нибудь попроще.

Кирилл Лантаров, как говорили в его среде, «сел на тему», на весьма денежную тему. И потому «был при делах» и наотмашь «рубил капусту». То есть хватал быстрые деньги, летящие в руки так же быстро, как стайки резвящихся в киевском небе стрижей. И поскольку у молодого человека не было ни обязательств, ни ясных целей, он отдавался куражу. Жил, как он сам думал, на полную катушку, веселился, наслаждался, выжимал буквально из каждого дня все без остатка, как будто острую приправу из тюбика.

Несясь по трассе, Кирилл с умилением поглядывал на стильную, с пухлыми боками сумочку на переднем сиденье рядом с собой, похожую на откормленного кота. Один раз не удержался и ласково погладил ее выдувающийся бок – кожа была итальянская, добротно выделанная, мягкая и в то же время упругая, как у девушки-спортсменки. Там покоился задаток нового клиента – десять тысяч долларов. «Жирный заказ», – вслух проговорил Лантаров и умиленно сглотнул, предвкушая уже трижды просчитанный собственный заработок от сделки: не менее четырех-четырех с половиной тысяч зеленых. Но его приятные размышления вдруг были внезапно прерваны…

На приближающемся к городской черте участке трассы, у «Корчмы» – уморительного местечка с лоснящимся от показной сытости двориком и плохо скрываемыми вуалью жалюзи низменными страстями, – спешащие в столицу машины сбились в узкий и несмелый ручеек. И тут, проявляя наглость и смекалку, надо было протискиваться сквозь пестрое скопище вздыбленных колесниц с разгоряченными моторами. Этот бивак для ищущих острых ощущений небедных любителей загородной свежести всегда навевал на Кирилла острую тоску; расположенный напротив кладбища, своей бравадой он противоестественно врезался в тихий ансамбль из лесной гущи, нетленного покоя памятников и покосившихся крестов. В этом месте почему-то всегда возникали пробки, и в воображении Лантарова трасса тут превращалась в невидимую границу между двумя параллельными мирами. По одну сторону дороги мерещился пик заоблачных радостей представителей пластиковой эпохи; по другую – незримый переход в вечный покой. И из-за того, что два мира столь неестественно и вызывающе соприкасались тут, в точке дороги, у Кирилла всякий раз возникало впечатление преувеличенной, гротескной картины. На одной стороне доминировал запах мяса с кровью, распаленных от вожделения тел; на другой – терпкий запах корней охраняющих могилы деревьев, перемешанный с острым запахом самих могил, укрытых от любопытных взоров мхами и плотным, едва подернутым осенью, заслоном из листвы. И, казалось, вполне можно было перейти по подземному переходу под трассой из одного мира в другой. Правда, дорога та была только в одном направлении и только в один конец. Кто-то говорил ему, что и сама ковельская трасса прошла тут прямо над могилами, слишком рано нарушив покой усопших душ, за что призрачные тени предков мстили облаком невидимого, буйно заряженного энергетического поля, геопатогенной зоной, будоражащей живущих. И действительно, тут, в непосредственной близости от «Корчмы», слишком часто случались аварии. «Вероятно, и сейчас что-то подобное произошло», – мимолетно пронеслось в голове у Кирилла, и, медленно двигаясь, у самого бордюра он разглядел раскатанные на асфальте очертания кошачьего тельца. Вернее, то, что осталось от бедняжки, не сумевшей пересечь этот адский железный поток. Кирилл неожиданно вспомнил, что несколько дней тому, вот так же пробиваясь к Киеву, он отчетливо видел только что сбитое несчастное животное. Торопливый водитель, может быть, даже не заметил, что для кого-то земное измерение в тот миг закончилось. Независимо от его желания воображение тогда отчетливо начертило душераздирающую цепь мгновенных превращений. Движущееся гибкое, грациозное существо, внезапный молниеносный удар полуторатонной массы, пришедшей из ниоткуда, вслед за ним – мгновенный разрыв всех органов, короткий, никем не услышанный, предсмертный крик, и все это тонет в кровавом тесте. А уже сегодня, когда остались только очертания былого кусочка жизни, не возникло даже сожаления, словно так и должно происходить. Словно именно так и настроено монотонное тиканье часов Вселенной. «С людьми происходит то же самое, – невольно подумал Лантаров. – Сегодня человек жив, а завтра остается только смутный, оставленный им отпечаток, как белый инверсный след от промелькнувшего меж облаков истребителя, и уж через несколько минут не остается ничего, что хоть как-то напоминало бы о его пребывании во времени и в пространстве…»

Наконец его взору открылась картина, которую он, впрочем, и ожидал: какое-то авто с чрезмерно самонадеянным наездником невпопад догнало двигавшегося впереди собрата. У первой была прилично разбита задняя часть, вторая сплюснула переднюю так, что вздувшаяся крышка капота придавала автомобилю сходство с набычившимся обозленным зверем. Лантаров опять собирался привычно петлять между двумя потоками: несшимися встречными и слишком, как ему казалось, нерасторопными автомобилями своего ряда. Честолюбивый и удачливый, он был уверен, что по праву презирает правила большинства. Он от кого-то слышал, но не верил, что хотя бы раз в жизни эти правила неотвратимо пересекаются с индивидуальными законами тех, кто исповедует собственную мораль, отличную от представлений подслеповатой толпы. Но, нажимая на педаль газа, всегда говорил себе: возможно, но только не сегодня…

Все дальнейшее произошло быстро и до банальности глупо. Лантаров даже не успел выскочить из проклятой кладбищенской зоны. Это был просто очередной обгон под горку, не предвещавший ничего необычного. Но когда машины поравнялись, Кирилл, оказавшийся на встречной полосе дороги, вдруг с изумлением ощутил, что обгоняемая им машина словно очнулась от монотонности текущего потока и понеслась вперед. Время еще позволяло ему ускользнуть на свою полосу без риска столкновения со встречной машиной. Лантаров резко выжал педаль газа едва ли не до отказа и осатанелым рывком обошел строптивую машину, выскочил на свою полосу движения. Он заметил сквозь слегка тонированное стекло небрежно-роскошные завитушки женских волос. Лантаров хотел гневно выругаться матом в ее адрес, но не успел. Обгоняя нерасторопную девицу, он потерял какую-то важную долю секунды, а может, и больше, и теперь, бросив взгляд вперед, содрогнулся. То, что было впереди, обожгло его внезапным холодом неудержимо срывающейся с гор лавины. Невообразимо близко перед собой он увидел огромный темный силуэт другого автомобиля, похожего на рано выбравшегося из берлоги обозленного медведя и несущегося по встречной полосе прямо на него. Такой же лихач, как и он сам, спешил в противоположную сторону. Лантарову почудилось, что он видит дьявольскую ухмылку. А может, никакой ухмылки не было, потому что этот водитель попал в точно такую же ситуацию, а причиной ее была едва видимая горка, скрадывавшая обзор. Оба ездока и обманулись, двигаясь с противоположных сторон, но если бы хотя бы один из них совершил свой маневр вовремя, ничего бы не произошло. Теперь же какая-то бесовская неотвратимость жутким могильным дыханием перевернула все внутренности Лантарова – он отчетливо увидел, что сулит лобовое столкновение. В этот короткий, как ядерная вспышка, миг Лантаров осознал вдруг свою уязвимость. Он не думал, не размышлял, все явилось само собой, подобно озарению, и только рот округлился для привычного выкрика «Твою мать!» Уже в следующее мгновение Лантаров машинально дернул руль вправо, выбрав для себя обочину как шанс выскользнуть из железной ловушки. Он успел даже немного удивиться спокойствию своего рассудка, сработавшего независимо, как бы самостоятельно и тотчас, подобно безотказному автомату. Но реакция не спасла его, скорость оказалась слишком высокой, а обрыв за узкой обочиной – слишком крутым. Нажав до отказа на тормоза, Кирилл услышал шальной скрежет специальной системы, спасающей автомобиль от заноса, и затем почувствовал, как качественная шведская резина, отчаянно хватаясь за комки земли и мелкие камешки, как будто зубами вгрызаясь в самую обочину, пыталась удержать машину от фатального столкновения с лесом. Обострившееся в этот момент обоняние водителя уловило вызывающе неприятный запах горелого, возникший от трения каких-то механизмов. «Как глупо и бездарно!» – отчего-то пронеслось у него в голове как бы само собой, совершенно независимо от воли. И уже в следующее мгновение возник какой-то странный отстраненный полет чего-то тяжелого, бесформенного, неуправляемого, неодушевленного. И – гнетущее столкновение с землей, черствой и безжалостной. В один миг Кириллу померещилось, что какая-то темная тень, может быть, крылатого хищника – ему отчетливо слышалось хлопанье могучих крыльев, – пронеслась мимо. Внезапный огненный шар ослепил его ударной волной невыносимой боли. Но прежде наступления полного безмолвия темной бездонной пустоты он увидел – и ему это отчетливо запомнилось – светлый и прозрачный, будто сотканный из тончайших золотых нитей, неизвестный лик с мягкими чертами, взирающий с укоризной, но в то же время с заботливой материнской нежностью.

Кирилл не видел, как остановились несколько машин и как к нему устремились люди. Последнее, что он слышал удивительно отчетливо, так, что слова врезались в мозг забитым по шляпку гвоздем: «Да, этот парень просто в рубашке родился!» А потом все окутал непроницаемый мрак…

2

Лантаров очнулся, как после непосильного похмелья. Ему показалось, что все тело его помещено в громадный свинцовый панцирь, стянуто неумолимой смирительной рубашкой, впившейся в глубины организма и обескровившей его. Голова была заполнена чуждым тяжелым материалом. Она была так яростно сдавлена обручем, что в ней, казалось, навечно засело отупляющее напряжение. Действительность то расплывалась и ускользала, то ходила ходуном, как если бы он распластался на днище лодки, качающейся на волнах. Его тошнило. Осторожно и несмело он приоткрыл глаза и сразу зажмурился, изумленный резким светом. Помещение с высоким потолком было залито сверхъестественно холодным, пронизывающим светом, который лился, кажется, со всех сторон. Витал назойливый запах хлорамина и еще чего-то сугубо больничного. Но очень скоро какая-то сила накатилась на его веки. У него зарябило в глазах, и неимоверная усталость обволокла все пеленой тумана. И Лантаров неохотно поддался этой усталости, осознавая, что снова проваливается вместе с койкой в темный бездонный проем преисподней.

Неизвестно, сколько времени он находился в состоянии невесомого парения, когда его разбудил негромкий, спокойный голос. Очнувшись, Лантаров увидел перед собой худое, изрезанное морщинами, интеллигентное лицо со спокойными, внимательно изучающими его глазами. Из-под края бирюзового воротничка человека выбивались совершенно белые, будто пластиковые, кольца седых волос. Резкие, прямолинейные запахи, яркий свет, строгая белизна вокруг, суровое лицо – все неуютные детали указывали на взыскательность медицинского учреждения. «Живой…» – с трудом подумал он, поражаясь тому, что даже мыслям тяжело пробиться наружу, точно все его сознание было замуровано под толщей бетона и он видел весь мир через небольшую, оставленную невидимым палачом, щелку.

Доктор между тем разговаривал с кем-то с рассудительностью человека, знающего гораздо больше, чем кто бы то ни было в этом помещении. «Та-ак, яс-нень-ко», – повторил он несколько раз, медленно растягивая будто бы ничего не значащие слова. Но в сочетании с напряженной позой медицинского волхва, его сосредоточенным лицом и колючим взглядом слова эти приобретали настораживающий и пугающий неведомой, жуткой неотвратимостью смысл. От повышенного внимания к его телу, которое Лантаров почему-то не чувствовал, ему стало неприятно и сухо во рту. Он хотел было облизать губы, но не смог – язык был непослушным, опухшим и чужим. Пациент сразу почувствовал себя незащищенным под этим настойчивым взглядом, и непроизвольно возникла потребность жалобно позвать маму и заплакать. Так смотрят на лабораторных крыс, когда изучают изменения в их поведении после дозы испытуемого вещества.

Двигать как-то странно уложенной на подушке головой Лантаров не мог, водить же глазами ему было больно – от напряжения глаз сразу возникала резь. Доктор был виден то отчетливо, то в каком-то тумане. И все-таки реальность расплывалась и подрагивала, как если бы смотрел он не на человека, а на его отражение в тихо колышущейся воде. «Уж не во сне ли все это? Может, этот голос – просто скверная галлюцинация?» – сам собою явился будто бы логичный вопрос. Но позади по-спартански спокойного врача он узрел часть как будто женского силуэта. Лица ассистента или ассистентки не было видно. Но до его ушей снова донесся голос, чеканящий фразы с покровительственной интонацией пророка:

– Да, Наталья Егоровна, я определенно уверен, что всякие аварии и катастрофы – это рефлексия подсознания, какой-то, знаете ли, ответ на определенное состояние психики. – Врач качал головой, внимательно разглядывая распластанное тело. Лантаров невольно подумал, что ведь именно этот словоохотливый человек вершит его судьбу. Медик с выражением посвященного в особые тайны тела продолжал осмотр, будто не признавая присутствия самого больного в качестве способного мыслить индивида. Больной же только теперь сообразил, что сам он даже не видит своего тела, ибо голова его была несколько повернута в сторону, а самостоятельно изменить ее положение он не мог. Да и одеяло странно возвышалось, будто его специально сложили горкой у него на животе. Голова казалась пришитой к подушке. Ему почему-то вспомнился сказочный Гулливер, мелькнула шальная мысль: «А может, это все-таки сон, коварный мираж из страшной сказки, которая сейчас закончится, он проснется, встанет с кровати и уйдет?» Но ничего не исчезало, а, напротив, действительность надвигалась на него тяжеловесным катком, словно укатывая в асфальт. Единственное, что ему оставалось делать, так это некоторое время с молчаливой, монашеской смиренностью наблюдать за тем, кто старательно проделывал какие-то таинственные манипуляции с его нечувствительным, кажущимся чужим, телом.

Не дождавшись ответа, светило медицины продолжало извлекать из себя пространные рассуждения.

– Несчастные случаи – это определенно притянутые ситуации, верно? – Сопровождение доктора хранило упорное молчание, но его это, по всей видимости, нисколько не смущало. – Раздражение, гнев, обида и прочие негативные эмоции могут нести, так сказать, ускоренную программу саморазрушения.

Лантаров, то и дело зашторивая уставшие глаза тяжелыми веками, подумал: «Это что, он обо мне, что ли? Гадкий все-таки этот врач!» Затем доктор продолжил странный разговор как бы с собой.

– Конечно, когда речь идет о массовых катастрофах, природных катаклизмах или войнах, в эпицентр столкновения разрушительных энергий попадает много безвинных людей. Это уже прямой ответ Земли, рефлексия Вселенной. Я, однако, верю в строгую индивидуальную ответственность. Вот вы, Наталья Егоровна, праведно живете?

Женщина так и не проронила ни слова, и Кирилл заключил, что это, вероятно, ассистентка или врач со статусом пониже.

«Да обратите же наконец на меня внимание, дайте мне воды», – мысленно призывал Лантаров со злым взглядом из-под налившихся усталостью век.

Неожиданно ассистентка переместилась в пространстве, и в его поле зрения влезло массивное туловище еще молодой, но очень полной женщины в чистом, идеально отутюженном халате. Вызывая болезненную резь в глазах, белый халат заслонил все. Ничего более не оставалось, как смотреть на кусок отполированной утюгом ткани осоловевшими глазами. Он опять поймал себя на мысли, что вызывающе яркий, наглый свет ламп и отчетливо едкий, ненавистный запах больницы сводят его с ума. Но вот халат отодвинулся, и беспомощно распластавшийся больной увидел робкий луч другого света, солнечного, настоящего, земного. Этот слабый, несмелый луч вдруг несказанно обрадовал его. Игриво и робко, словно озираясь по сторонам, он пробивал себе дорогу в это заурядное помещение со слишком правильным, слишком прямолинейным и казавшимся безжизненным порядком, внеся в него маленькую стихию подлинной жизни. Той развязной и шальной жизни, которая ни о чем не думает, дышит полной грудью, озорничает, безудержно танцует, пока не столкнется впервые с мертвенно бледным, окаменевшим ликом смерти. Будто вспомнив, где он, Лантаров одними глазами перевел взгляд на продуманно выстроенные в помещении предметы, и ему показалось, что они находятся в состоянии тревожного оцепенения, как будто строй новобранцев, получивший команду «смирно». В таком порядке не живут, в такой порядок не приходят в гости. Сюда попадают случайно, чтобы встряхнуться и убежать, запомнив навсегда весь его ужас. «И сюда, – вдруг с холодным ужасом подумалось Кириллу, – попадают умирать…» Но нет! Все же лучик сигнализировал: жизнь существует и она продолжается. Она – вечна! В этот момент маленький робкий лучик казался ему олицетворением свободы, несокрушимой, хотя и изменчивой, беззаботно играющей с ним, как осенний ветер играет с упавшим листом, и все же убеждающей: ничего еще не потеряно, жить можно и нужно.

Наконец до его слуха донеслось несколько сухих, пугающих незнакомыми словами, фраз врача. Лантаров не понимал значения большинства слов, но уловил неутешительные перспективы, от которых его сознание обрушилось подобно прогнившему дереву в ветреную погоду. «Да пошли вы все…!» – Кирилл мысленно отправил умного доктора и его дородную помощницу куда подальше. «Не все еще потеряно, дружище!» – подмигивал танцующий луч света. И он успокоился, затих и снова закрыл глаза.

3

Очнувшись, Лантаров с удивлением обнаружил, что теперь он уже находится в помещении не один. В небольшой палате были компактно выстроены еще пять коек, все без исключения занятые растянутыми в ужасающих позах, переломанными, вдребезги разбитыми человеческими телами. Койки стояли так невообразимо близко одна от другой, что прямо перед глазами он видел кусочек открытого желтого человеческого тела с вонзенной в него металлической спицей. Когда Кирилл посмотрел на соседа справа впервые, у него выступил холодный пот на лбу. «А что, если и я такой же поломанный и пронзенный спицами?» – мысль эта показалась отвратительной и с той минуты стала преследовать его неотступно. «Почему их стало так много, ведь я, кажется, был в палате один?» Он ощущал себя теперь хрупкой фарфоровой вазой, разлетевшейся от удара о пол, затем кем-то наскоро склеенной.

Теперь в палате было вовсе не так бело, простыни и наволочки на подушках имели серый оттенок заношенности. Медицинский запах тут был гораздо острее, но даже его перебивали какие-то новые, неведомые, возмущающие и оскорбляющие его ощущения, вызывающие неприятные ассоциации в воображении. Забредавший в палату медицинский персонал был несколько иным: тут работали почти бесполые, по большей части неопрятные тетки в медицинских брючных изрядно мятых костюмах голубоватого или бирюзового цвета, расплывшиеся, похожие на утрамбованные мешки и при этом невероятно сильные, с цепкими руками. Две такие дородные сестры почти без труда могли поменять простынь у прикованного растяжками больного. Сначала Лантаров изумился обнаруженной картине, а затем устрашился внезапно открывшейся реальности. Интуитивно молодой человек стал постепенно осознавать, что непостижимым образом попал в иной, чуждый ему мир. Параллельный тому миру, в котором он обитал до этого, и не пересекающийся с ним. Он, правда, не помнил деталей своей прежней жизни, зато ясно чувствовал свою чужеродность на этом тусклом дне жизни, где уныло существовали полуголодные люмпены, безропотно терпящие боль, отрешенно плывущие в утлых посудинах сквозь безбрежное море скорби. Он так не умел и чувствовал себя неженкой в сравнении с ними. Какая-то властная, обладающая безграничным могуществом рука хитроумно перетасовала карты его жизни, спутав ориентиры до неузнаваемости, сотворив для загнанного в казематы сознания экзотическую пытку.

Ошарашенный открытием, он даже не сумел ничего ответить, когда сосед на койке слева добродушно подмигнул ему:

– С пробуждением! Теперь дело к поправке.

В ответ Лантаров лишь промычал что-то невнятное. Внешний вид этого соседа вовсе не располагал к разговору: в густых, давно немытых космах, с разросшейся зарослями бородой и взъерошенными бровями он походил на нечто среднее между сказочным Карабасом Барабасом и шотландским философом Томасом Карлейлем.

– Видно, тебя здорово угораздило, не всякая голова такое выдержит, – не унимался сосед, сделав пальцем красноречивое движение у своей головы. – Но теперь уже все обошлось, ты, видать, счастливчик.

«Подбадривает? Себя лучше заговаривай, старый пень!» – Лантаров только насупился и посмотрел исподлобья на говорившего.

Тот, очевидно, понял несвоевременность вмешательства и, откинувшись на подушке, взялся за какую-то толстую потрепанную книгу. Лантаров же искоса недоброжелательно, но без любопытства поглядел на ногу соседа, подвешенную на растяжке. Из нее торчали спицы, от которых глазу становилось дурно, и было нечто изумляющее в том, как хозяин этой ноги относился к ситуации. Как будто все нормально, как будто именно так и должно быть! Он так не мог. У него все внутри выворачивается наизнанку от одной только мысли о собственном изуродованном теле. И Лантаров осторожно, почти украдкой протянул руку, чтобы пощупать свое лицо. Тяжелая и непослушная, подрагивающая, как при старческом треморе, рука после основательного усилия повиновалась, и он опасливо приблизил ее лицу. И с ужасом почувствовал, как негнущиеся, слабые пальцы уткнулись в пухлую гематому на лице. Ему стало жутко. Но жажда жизни была в нем еще сильна, и, превозмогая боль и тошноту, он старательно исследовал свое тело. Руки были целы, только правое плечо ныло от неутихающей боли. Он стал ощупывать ниже, боясь взглянуть на собственные конечности, и… внезапно наткнулся на что-то металлическое, пугающее неотвратимостью. Что-то инородное зловещим каркасом опоясывало все его тело. Не столько от боли, сколько от ужаса Лантаров закусил губу и застыл от бессилия и безысходности. Он чувствовал, как капельки холодного пота появились на лбу, затем стали медленно скатываться к вискам. Глаза его увлажнились от слез жалости к себе. «Что же теперь будет? Какая злая сила так подшутила надо мною, и как теперь жить дальше?» – страдальчески спрашивал он себя и не находил ответа.

4

Первый же осознанный разговор с доктором на утреннем обходе шокировал Лантарова грозной правдой. Он был потрясен тем, что оказался не в состоянии ответить на очень многие простые вопросы. Он сумел назвать себя и уверенно сказал, что его предыдущая жизнь была связана с автомобилями. Но на этом его знания о себе самым неожиданным образом обрывались – память решила сыграть с ним коварную шутку. Он наверняка знал, что обитал где-то в Киеве, но где конкретно – понятия не имел. Когда внимательно рассматривающий его доктор спросил, есть ли у него мать, или отец, или еще какие-то родственники, Лантарова охватило непривычное, сковывающее оцепенение, а там, где должны были всплывать картинки, возникало лишь расплывчатое, темное, вызывающее неприятные ощущения пятно. Когда же из уст врача впервые прозвучало словосочетание «перелом таза со смещением», «перелом повздошной и двух лонных костей», у Лантарова вдруг закружилась голова и действительность темными кругами опять поплыла перед глазами. Ему стало казаться, что он на просмотре фильма, а доктор – эрудированный, неправдоподобно компетентный персонаж, который по сюжету должен раскрутить сложный клубок превращений. Спросить, как долго может продлиться лечение, больной оказался не в состоянии.

Когда врач стал разговаривать с другими обитателями палаты, рассеянно-стеклянный взгляд Лантарова еще долго блуждал по серому, в трещинах потолку. «Ого! Вот это приплыл…» – удрученно прошептал он сам себе. Положение это казалось таким нелепым наваждением, как если бы он превратился в маленького беспомощного жучка под подошвой ботинка великана и вот-вот будет раздавлен.

К вечеру Лантарову уже казалось, что он лежит привинченным к жесткой больничной койке целую вечность. Время и пространство, прошлое и настоящее – все невообразимо смешалось и слилось, и он очутился во вневременном провале, связанный с бытием единственной нитью – этой затхлой больничной палатой, которая сама походила на темную дыру бесконечности. Он не помнил, когда, где и кем он был раньше. Будто разбитый параличом, он едва понимал, что проделывали с его телом. Порой в этом полусне возникали чьи-то проницательные глаза, откуда-то сверху заглядывающие в самое нутро, в самую его душу. Он боялся этого взгляда, который временами превращался в укоризненный взор кого-то бестелесного. Все время его окутывала невиданная слабость; он просыпался и уже чувствовал неимоверную усталость, истощенность и головокружение, противостоять которым он был не в состоянии. А если вдруг пытался проявлять настойчивость и думать, тут же невидимые грозные сущности начинали колотить его по внутренней части затылка так, что голова начинала ломиться от нечеловеческой боли. И тогда он со стоном закрывал глаза и попадал в пластиковую капсулу, в которой покорно плавал в невесомости невольником бредового забытья.

Впервые в своей сознательной жизни он не мог восстановить цепь минувших событий, и это действовало угнетающе. В какой-то момент Лантаров ощутил себя бесконечно оторванным от всего мира, на диком, необитаемом острове, абсолютно беспомощный и зависимый.

И все-таки жизнь возвращалась в его тело – ведь он был молод и еще полон сил. На следующее утро, основательно проголодавшись, Лантаров впервые съел несколько ложек каши – пресной, студенистой, оползнем располагающейся в щербатой тарелке. Он подобрал кашу вместе с маслом и, преодолевая отвращение, отправил в рот с такой яростной решимостью, как кочегар бросает в топку лопату угля. На том все и кончилось. Няня, сухая пожилая женщина с добрыми и глупыми глазами, собирая посуду, посмотрела на него с укоризной, но удержалась от комментариев.

– Будешь орех?

Лантаров вздрогнул от голоса соседа – низкого, грубого, хрипловатого, как у отъявленного разбойника из лесов, где промышлял Робин Гуд. Он услышал треск ореховой скорлупы и посмотрел на большие грубые и, как ему показалось, очень сильные руки, давившие орехи. Такие жесткие жилистые руки с подвижными пальцами и выпирающими костяшками должны принадлежать если не кузнецу или землепашцу, то точно убийце.

– Так что?

Лантаров перевел взгляд на лицо – на нем отражалась не то усмешка, не то ирония, борода служила добротной маскировкой эмоций. Лантаров отчего-то отрицательно замотал головой, даже не подумав над ответом. А через секунду уже с сожалением подумал, что, в самом деле, слопал бы пару грецких орехов, которые казались вполне съедобными на фоне больничной баланды. Сосед же, вероятно, прочитал его мысли.

– На, возьми вот, очищенные. – И он протянул руку со щедрой горстью. – Я сам сушил, толковые орехи.

«Как орехи могут быть толковыми?» – подумал Лантаров, впервые вытягивая конечность за пределы койки. Он вовсе оторопел, когда подставил свою маленькую худую ладонь под узловатую, мужицкую, всю в волосяной поросли, руку незнакомца.

Орехи действительно были сытными. Правда, и они показались почти безвкусными. Но все-таки это была пища богов в сравнении с несъедобной кашей.

– Тебя как зовут? – просипел сосед.

– Кирилл…

– А меня Шурой. Будем общаться, а то иначе тут закиснуть можно.

На том беседа и кончилась. Больше всего Кирилла удивляла непрестанная деятельность этого непохожего на других пациента: он все время что-то теребил руками, что-то читал, обдумывал или записывал в небольшой блокнот. Как будто страдал от избытка энергии. Лантаров с досадой подумал, что сам он, наоборот, умирает от бессилия. Руку поднять и дотянуться до головы – уже непосильный труд.

Голова его по-прежнему пребывала в наркотическом дурмане – она гудела, как котел, который ударили чем-то увесистым. Но синяки и припухлости постепенно сползали с его лица, бледного и болезненного. Если бы кто-то поднес к его глазам зеркальце, он бы в порыве ужаса отшатнулся бы, потому что это осунувшееся, помятое, горемычное лицо принадлежало другому человеку. Но главное – он по-прежнему ничего не помнил. Смотрел в окошко своего возвращенного сознания и с изумлением обнаруживал его запотевшим, матовым – разглядеть прошлое оказывалось немыслимо. Нет, он точно знал, что он, Кирилл Лантаров, где-то он живет и непременно чем-то занимается. Но куда пропали детали? Удручающая беспомощность навалилась на него сковывающим оцепенением, казалось, навсегда растоптала смятенную память. На весь мир он стал смотреть остывшими и безучастными глазами, даже тогда, когда дебелые медсестры, соблюдая осторожность, настойчиво поворачивали его тело набок, дабы уберечь от пролежней.

Его не слишком поразил тот факт, что все тут в палате знают довольно много друг о друге, а о его судьбе – даже больше, чем он сам. И через некоторое время Лантаров с несвязных, расплывчатых осколков чужих фраз мог восстановить произошедшее с ним на ковельском шоссе. Он долго и основательно жевал мякиш этих слов, пока не увидел воображаемое кино из нескольких кувырков автомобиля в кювете, скользящего под острым углом, столкновения с тридцатиметровой сосной и затем сильного удара по касательной во второе дерево. Там, с расплющенным носом, обезображенная и немыслимо изуродованная, как жестяная банка, машина замерла с задранным к небу капотом. Но это не была картинка его памяти, в сознании Лантарова занозой застрял лишь чей-то сочувственный набросок.

В таком плену меняющихся состояний Кирилл постиг, что все обитатели палаты – случайно выжившие счастливчики. Недвижимый тучный мужчина у самого окна был единственным оставшимся в живых после лобового столкновения двух автомобилей; он теперь лежал, как в гинекологическом кресле, с растянутыми вширь ногами. Другой персонаж, расположившийся у противоположной стены, напротив его койки, пьяным перелазил с балкона на балкон и выпал с пятого этажа. Если бы Кирилл был способен удивляться, то удивился бы, ведь этот тип отделался легче всех остальных обитателей палаты. Иногда Кирилл видел его помятую переднюю часть головы, и черные похмельные круги под глазами казались ему большими подрисованными глазницами. Соседа справа он почти не видел, потому что его не переворачивали на правый бок. Зато отчетливо слышал его стоны, вздохи, напоминающие стенания женщины. О нем упоминали как о молодом парне, который был случайно изувечен в парке, вкушая адреналин на замысловатом аттракционе. Что-то там внезапно и в самый неподходящий момент лопнуло, и вот теперь парень надолго залег с тяжелыми переломами. Наконец, заговоривший с ним сосед, что лежал на растяжке ноги с добротной гирей, пострадал в лесу. То ли он сам упал с дерева, то ли дерево угодило ему на ногу – Лантаров не разобрал…

Чем больше молодой человек приходил в сознание, тем с большим трепетом и откровенным ужасом взирал на себя самого, и, кажется, только наличие в палате других, чужих людей удерживало его от надрывного, душераздирающего крика. Теперь на него наваливались волны боли в нижней части тела, где-то у таза. Где точно, он бы не показал, ему казалось, что там во время таких приливов болело все. К счастью, такие периоды длились не слишком долго, а после очередного укола он опять впадал в сомнабулическое состояние существа, застрявшего между двумя мирами, между небом и землей. Но гораздо больше Лантарова беспокоило устрашающее металлическое кольцо вокруг его тела, оно вызывало неподдельный трепет и панику, особенно, если ему случалось проснуться ночью и вспомнить об этом. Озноб бил его при всякой мысли о том, что до конца жизни он может остаться прикованным к постели. Чудовищная, невыносимая мысль! «Получишь удостоверение инвалида, и все твое счастье отныне будет заключаться в том, чтобы тебе вовремя подали металлическую утку!» Эта мысль внезапно обожгла его, когда он впервые увидел, как мучительно немощному больному проделывать эту физиологическую процедуру. «Лучше бы я сдох!»

Глава вторая

Убойная палата

1

В течение первых двух дней, когда Лантаров стал понимать происходящее вокруг, он отметил, что к другим больным приходили посетители. Он невольно прослушал разговоры в палате, узнав немало любопытных деталей. Промелькнувшая в чужой беседе фраза о том, что необходимо давать деньги медсестрам, неприятно кольнула его. А ведь он совсем забыл о деньгах… Человек без денег – букашка! И за пребывание в больнице, вероятно, также следует платить. Лантаров содрогнулся при этой мысли. Но у него обязательно должны быть деньги, просто сейчас он ничего о них не помнил… «Может быть, – возникла у него шальная мысль, – тщательные расспросы доктора о родственниках как раз и связаны с денежным вопросом?»

Другого пациента – отъявленного пьяницу, выпавшего с пятого этажа, – пришедшие к нему жена и маленький сынишка тщательно выбрили. Лантаров краем глаза видел, как скромно одетые посетители с особенной заботой возились с любителем возлияний: мальчик с необыкновенной серьезностью держал емкость с принесенной в термосе горячей водой, а женщина старательно убирала дешевым станочком щетину. Кирилл осторожно дотянулся рукой до своего подбородка: так и есть, он зарос, как дикобраз.

Блуждая взглядом, Лантаров обнаружил за окном с доисторической, облупившейся деревянной рамой ветку каштана – она покачивалась в легких порывах ветерка и приветливо махала ему пестрыми от осенних красок листьями, каждый был похож на замысловатую пятерню.

Но затем беспокойные мысли Кирилла переметнулись на другую колею. Почему его никто не навещал? Настороженное сознание Лантарова подсказывало, что тут что-то не так. Ведь должны же быть какие-то родственники, приятели, коллеги по работе, наконец. Где-то же он работал! Он точно помнил, что легко и много общался с людьми, но ущемленная память отказывалась воспроизводить их лица. Холодный пот выступил у него на лбу: «А вдруг я вообще ничего не вспомню?! Как тогда жить дальше?!»

Из омута тревожных раздумий его вырвал сосед Шура – единственный человек, который пытался с ним общаться. Этот ушлый, неунывающий пациент каким-то образом убедил врача разрешить ему прогулки, и после того как медсестра помогла освободиться от гири, вытащил из-под кровати неизвестно как появившиеся там костыли. Весело подмигнув Лантарову, он уже возвышался над кроватью в полной готовности отправиться за пределы палаты.

– Ну, что, пойду прогуляюсь, пока не стемнело. Деваху привести в гости?

Бородач проговорил это с деланой веселостью, видно, намереваясь развеселить его, но вызвал у него только непроизвольный прилив ярости. Он хотел было демонстративно отвернуться, чтобы выразить свое негодование, но вдруг его осенила мысль.

– А можно я пока книгу полистаю? – спросил Лантаров.

– Конечно, – не задумываясь ответил тот. Пухлый томик с уже облезлой от времени обложкой оказался перед глазами. – Читай, Кирилл, чтение отвлекает от дурных мыслей.

Лантаров даже вздрогнул – он, оказывается, забыл звук собственного имени. А этот диковатый человек запомнил. Тронутый вниманием, он взял книгу и прошептал:

– Спасибо…

Затем еще долго провожал глазами Шуру, который упорно ковылял к двери.

Удивительный этот бородач! Интересно, сколько ему лет, шестьдесят, наверное? А он Шурой назвался, как юноша. С виду – просто бомж, рубаха висит, как на вешалке. Но тут, в этой утробной палате, единственный, у кого есть книга, – читает. Тыкать ему, вроде, неприлично, а выкать – глупо. Какой-то он не такой, как все… Охотно, хотя и очень немного, общается с окружающими, – глаза у него невероятно подвижные и излучающие доброту… Каждому обитателю палаты выдает шутки…

Когда же Шура скрылся в дверном проеме, Лантаров взялся за книгу. Томик был очень старый, с пожелтевшими от времени блеклыми страницами. Видно, пылился он десятилетиями на чьей-то полке, а то и на чердаке, пока не перекочевал к этому Шуре. Книга называлась «Письма из Ламбарене», имя автора Лантаров узнать не потрудился. В начале книги он увидел черно-белый портрет какого-то пожилого человека с пышными усами в старомодном фраке. С пером этот человек сидел перед стопкой исписанных листов; его взгляд, пристальный и глубокий, был устремлен на кого-то невидимого. Лантаров лишь на несколько мгновений задержал свое внимание на этом портрете: его поразила рука мужчины, несуразно держащая перо, – крепкая, увесистая, с большими пальцами, она скорее походила на руку мужика-землепашца, чем автора книги. Невольно Лантаров сравнил руку писателя со своей рукой – тонкой, изящной, с длинными пальцами, похожими, как он воображал, на пальцы пианиста. «Вот какими должны быть руки писателя», – отчего-то подумал он и стал листать книгу, попробовал немного почитать. Но чтение не шло, буквы расплывались перед глазами, да и томик оказался тяжелым для его ослабевших ватных рук. Правда, запах от нее исходил приятный – древесно-типографский, несущий волну уже испытываемых когда-то впечатлений, очевидно, из беззаботной поры ранней юности. И точно, хотя не возникало визуальных воспоминаний, Лантаров был убежден, что когда-то читал книги. Несколько раз открыв книгу наугад, он наткнулся на фотографии негров, что-то строивших вместе с автором книги. Но основательно зацепиться глазами за текст он так и не сумел. В одном месте речь шла о борьбе с дизентерией, в другом – о быте африканских туземцев, и даже история об агрессивных гиппопотамах, напавших на каноэ с гребцами, его не заинтересовала. Он хотел аккуратно положить книгу на тумбочку, но она вывалилась из рук, упав на пол.

– Эй, там все в порядке? – донесся до Лантарова чей-то слегка обеспокоенный голос.

– Да это книга… – со вздохом объяснил Лантаров, его уже одолевала болезненная дремота.

Когда он очнулся, Шура невозмутимо лежал на кровати с прежней растяжкой и, водрузив книгу на груди, читал. Лицо его было таким светлым, озаренным необъяснимой полуулыбкой, будто он находился не в палате, а лежал на морском берегу фешенебельного курорта.

– Она случайно упала, я не смог поднять… – пояснил ему Лантаров.

– Да ничего, – улыбнулся Шура в ответ, слегка повернув голову, – что ей сделается. – А затем, пристально посмотрев, спросил:

– Не понравилась?

– Да что-то не очень… – попробовал объясниться Лантаров, но бородач опередил его.

– Действительно, специфическая книга, такие сейчас мало кто читает. Но очень толковая. Потом когда-нибудь осилишь, когда придешь в форму. У меня еще одна есть, захочешь полистать, скажи.

2

– Привет, старик, пришли вот на разведку, разогнать твою тоску, – с наигранной веселостью заявил вошедший в палату высокий парень, который после заготовленной фразы остановился у кровати Лантарова и тут же упрятал руки в карманы брюк. Вероятно, внутренний мир убойной палаты, как между собой говорили о ней медсестры, поубавил решимости посетителя. Он был в добротном, хорошо скроенном и, по всей видимости, дорогом костюме, поверх которого небрежно накинутый, заношенный бело-серый халат выглядел явно не на своем месте. Его немного вытянутое лицо с выдающимся вперед подбородком, полными, как у любвеобильных красоток, губами и крючковатым воинственным носом показалось Лантарову до боли знакомым. Когда гость повернул голову к товарищу, Лантаров увидел у него в правом ухе мужскую сережку в виде пугающего блеском скорпиона с брильянтовой точкой-глазом. Эта безделушка, да и тембр голоса, жесты, манерность – все указывало Лантарову на то, что он хорошо знал этого человека, но зловещее отсутствие воспоминаний его испугало. Вслед за первым гостем в палату проворно прошмыгнул еще один парень, заметно ниже ростом, совсем щуплый, в очках в золотой оправе, какие придают сходство с удачливым адвокатом или преуспевающим ассистентом известного хирурга. Так передвигаются люди, привыкшие поспевать за начальником, превращаясь в его вездесущую тень. Парень тоже кивнул, но без улыбки. Опасливо, словно это был аттракцион ужасов, он озирал палату и ее горемычных обитателей. И особенно задело Лантарова, как лицо этого парня непроизвольно вытянулось, когда его взгляд неожиданно уткнулся в выглядывающий из-под простыни металлический корсет вокруг пояса Кирилла. Второго парня Лантаров тоже где-то видел, но так же не помнил, где именно.

– Так, Артем, доставай, – дал знак первый, но вдруг решительно взял у него из рук пакет и сам стал по-хозяйски выкладывать на тумбочку провизию: цитрусовые, бананы, яблоки, соки и, наконец, пышный и пахучий, как экзотический цветок, ананас. Весь этот процесс сопровождался комментариями, за которым легко угадывалась неуверенность. Больничный халат, накинутый на плечи, был ему слишком мал, он походил на детскую распашонку и сковывал движения. Из-за этого гость то и дело раздраженным жестом оправлял его полу. Тот же, кого назвали Артемом, кажется, несколько оробел, потому что переминался с ноги на ногу, криво улыбаясь закрытым ртом и несколько настороженно косясь теперь на подвешенную растяжкой правую ногу соседа Лантарова. Медицинский халат укрывал его, как бурка, а он к тому же еще и придерживал его за полы изнутри, словно желая получше запахнуться. Было видно, что зрелище это вызывало у него неприятные ощущения.

В каждом движении гостей, в их суетливости и напряженности сквозила недосказанность, не ускользнувшая от Лантарова.

– Да-а, дружище, потрепало тебя… Но ты не переживай, жизнь всегда состоит из полос: белая – серая, белая – серая. У тебя, брат, немного посерело, а значит, что скоро наступит белая полоса. Вот так!

Гость старался говорить убедительно, но Лантаров снова почувствовал, что мысли его находятся далеко от палаты. Обращение «брат», оброненное фамильярно и несколько высокомерно, ничуть не приблизило его к разгадке личности заботливого посетителя. Напротив, обдало ветром отчужденности. Что-то того беспокоило, он хочет задать какой-то вопрос, но не решается. Оттого и дергается. Лантаров удивлялся остроте своего восприятия: он все понимал, всему мог дать оценку, замечал всяческие детали, но совершенно не мог общаться. Стараясь скрыть свое тревожное состояние, он счел необходимым помалкивать, отвечая тусклым, рассеянным, маловыразительным взглядом.

Вдруг высокий парень в костюме решительно пододвинул поближе к изголовью кровати Лантарова стул и уселся на него.

Парень приблизился к его лицу и тихо, чтобы не слышали соседи рядом, спросил тоном заговорщика:

– Кирюха, а вещи твои не знаешь где?

– Какие вещи? – Лантаров смешался, чувствуя приближение чего-то недоброго. Он лежал все так же неподвижно, отвечая слабым голосом, одними губами.

– Ну, документы, деньги, мобильник, часы… Может, чего помнишь?

«А ведь правда, – вспомнил Лантаров, – ведь все это было. Какое-то наваждение!» Он ровным счетом ничего не мог вспомнить и объяснить.

– Не знаю… – промычал он в ответ тихо и жалобно. В другом конце палаты кто-то громко, беспардонно закашлялся, как бы напоминая, что они вовсе не одни в этом печальном вместилище человеческой юдоли.

– Хреново! Врачи тут говорят, что тебя без ничего привезли… Да и над машиной твоей так поработали, что остался только лом. Все, что дышало, повыдергивали…

Лицо гостя изменилось, сделавшись злым, на нем проступили черты скрываемой до этого жестокости. Лантаров непроизвольно сжался, съежился. Затем лицо знакомого незнакомца опять приблизилось, и полные влажные губы тихо прогнусавили:

– Десять косарей пропало, Кирюха! А это, брат, очень хреново, потому что мы в убытке, нас заказчик прессует…

От этих слов во рту у Лантарова начало пылать, как в пустыне. Лица гостей стали расплываться. Он видел перед собой двусмысленное выражение лица этого человека, за оболочкой учтивости теперь легко можно было прочитать холодную безотлагательную требовательность и беспринципность матерого игрока. Это обескуражило Лантарова, но он был слишком раздавлен собственной слабостью, чтобы отыскать аргумент в свою защиту. «Ну, где же я видел этот нос?» – вертелось у него в голове, и уже начинался тот характерный неумолимый звон, после которого – он уже хорошо это знал – вот-вот возникнет бомбометание в мозг.

Между тем второму парню, кажется, тоже сделалось нехорошо. Он стоял рядом молчаливо, словно бледный паж. На его обескровленном впечатлениями лице с первой минуты пребывания в палате застыла откровенная гримаса брезгливости.

– Так ты в самом деле ничего не помнишь? – еще раз для верности уточнил гость.

Лантаров не ответил, только заморгал ему вместо ответа.

– Влад, он же без сознания был… – услужливо подсказал ему очкарик.

Тот, кого назвали Владом, задумался, устремив прищуренный взгляд куда-то вверх, его пальцы стали нервно поглаживать подбородок. Повисла неловкая пауза.

– Почему тогда эта срань в халатах ничего не знает? – громко, не стесняясь, разразился тирадой Влад, обращаясь к приятелю, и хлопнул от досады ладошкой по ляжке. Казалось, сейчас он совсем не обращал внимания ни на Лантарова, ни на возможность случайного прихода кого-нибудь из медперсонала. Но затем он словно спохватился и снова повернулся к нему:

– Ладно, Кирюха, не боись, вытащим тебя отсюда. Но и ты пошевели мозгами, может, что надумаешь.

Лантаров смотрел на них немигающими, несколько смущенными глазами человека, отлученного от дел. В их жестах было много фальши, а от позорной имитации игры в друзей-партнеров у него внутри все опускалось. С внимательностью, на которую способны только больные или обреченные люди, он всматривался в их лица и силился вспомнить, что его связывало с ними. И от беспомощности ему хотелось уткнуться в подушку и по-детски заплакать. Ощущения от встречи остались такие же, как у пешехода, мимо которого резво проехал автомобиль, обдав грязными брызгами из-под колес. Когда они прощались, яркая больничная лампа отбрасывала их тени на пустую стену в такой несуразной вариации, что они напоминали крадущихся персонажей детского мультфильма. По очереди гости коснулись его руки: рука Влада была громоздкая холодная и твердая, Артема – маленькая и влажная; но оба прикосновения вызывали одинаковые ощущения нарастающей зыбкости болота. Лантарову надо было что-то сказать на прощание, но язык казался связанным бечевкой с болезненной областью головы: только он пытался открыть рот, как в голове все потуги отдавались гулом, перемешанным с болезненными спазмами. Вконец измученный, он выдавил из себя, как зубную пасту из закончившегося тюбика, слабую улыбку, на деле же вышла довольно кислая мина, гримаса распятого на кресте. Приговоренному редко удается оставаться хозяином положения.

3

– Твои друзья приходили?

Неожиданный голос, поразительно низкий и хриплый, будто доносящийся из колодца, беспардонно ворвался в застывшее сознание Лантарова. В ночном полумраке палаты он казался каким-то потусторонним. Это он, сосед по палате.

– Не знаю, – ответил Кирилл обреченно, – наверное. Или люди, которые были друзьями в том, прежнем мире.

В медленно оживающем, но все еще заторможенном сознании Лантарова мир был четко разделен на «до» и «после» случившегося. В нем возникло и медленно росло ощущение, что какой-то сумасшедший или пьяный стрелочник не так повернул рычаг и его поезд пошел не в ту сторону.

– Как-то не очень они на друзей походят… – с задумчивой рассудительностью продолжил бородач. – А почему не приходит твоя мама?

У Лантарова при этих словах больно кольнуло в груди, а затем возникло странное противоречивое ощущение, засосало под ложечкой, все затрепетало внутри. Какое мягкое и нежное слово «мама»! Вот уж добрых пару часов после наступления темноты Лантаров не мог уснуть и то и дело вздыхал, глядя в окно на невыносимо красивый желтый шар полной луны, подвешенной к небу, точно ажурный светильник. Впрочем, с некоторых пор он имел смутные представления о времени. После ухода гостей он осмотрел запястье левой руки и внезапно вспомнил ощущение наручных часов – они там были. Он почему-то вспомнил, что называл их «шейховскими» – за дороговизну. Подчиняясь злой силе неумолимого волшебства, часы исчезли с руки…

Опять этот назойливый сосед со своими расспросами. «Да пошел ты!» – хотел было зло крикнуть в ответ Лантаров. Меньше всего на свете ему хотелось сейчас кому-либо исповедоваться. Но он сдержался. Слово «мама» вызвало какие-то тектонические сдвиги в душе. С тех пор как он очнулся в палате, это был второй человек, который вспомнил о его матери. Но вспомнил совсем не так, как доктор. Тот осведомился с каким-то въедливым сухим любопытством, за которым пряталась плохо скрываемая корысть. И потому Кирилл представился сиротой, чтобы не было лишних расспросов. И их, действительно, не было.

– У тебя есть мать?

Сосед, кажется, совсем не обращал внимания на его взвинченное состояние. И говорил он спокойно, без пафоса и жалости, но с явным участием, как обычно церковный служитель. Лантаров не отвечал, но повернул голову и посмотрел на говорившего. Тот находился совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, и хотя и сам лежал на вытяжке с подвешенной к ноге гирей, кажется, вовсе не выглядел несчастным. При свечении полной луны за окном без занавесок отчетливо проступал его профиль; глаза, как и у самого Лантарова, были устремлены сквозь потолок куда-то вдаль, в глубину ночи. Там, на вневременном полотне, вероятно, возникали картины его прежней жизни. Как и голос, неестественно и кукольно выглядела в ночи его густая косматая борода. Несмотря на обретенную способность говорить, Лантаров еще ни разу никому, кроме этого оригинального незнакомца, не сказал ни слова. Не только потому, что ему неприятными и чужими казались обитатели убогой палаты. Да и разговоры у них если и случались, то слишком тоскливые – о болезнях и смерти. Сама атмосфера, пронизанная миазмами разложения, вызывала аллергическое головокружение. Его мысли пытались охватить происходящее, но сознание отказывалось его принимать. Возник чудовищный конфликт – из таких обычно проистекают депрессии и психические болезни.

– У меня вот нет матери, она умерла много лет назад. Так случилось, что я не мог даже проводить ее в последний путь. И очень переживал. Но я всегда ее помнил и сейчас очень отчетливо помню…

Сначала Лантаров беспричинно злился, но через некоторое время его ярость отчего-то сама собой утихомирилась. Непривычным для уха монологом бородач подкупал, располагал к откровенной беседе. Сердце парня было наполнено тоской и одиночеством, в нем, как в холодном пустом доме без окон и дверей, завывал стенающий по любви ветер. В воображении Кирилл даже попытался вспомнить лицо своей матери, но мысли его вдруг отпрянули, как обожженные. В каком-то ином измерении вдруг возникло красивое матовое лицо строгой женщины, и Кирилл увидел ее глаза – как у языческой богини, они излучали величественность и пугающую, сногсшибательную пустоту. Как будто глазницы оказывались пустыми, если присмотреться. И со странной отчетливостью Лантаров вспомнил, что мать его жива и что она находится далеко от него, среди шумных, суетливых офисов гигантского города, но другого, не Киева. Он даже удивился, потому что даже не напрягал память и воспоминание выскочило, как грабитель из-за угла, вне его воли и желания.

– Моя мать, пожалуй, не приедет… – Лантаров произнес эти слова даже не в ответ, а сам по себе, и тут же испугался своего глухого урчащего голоса. Затем немного подумал и со вздохом добавил: – Или, если приедет, у меня от этого только настроение испортится…

– С матерью, даже если ты поссорился, стоит помириться при всяких обстоятельствах. У меня такое было, я не попросил прощения, а потом уже было поздно…

– Моя меня не любит… И никогда не любила…

Лантаров снова изумился, что не решился назвать свою мать «мамой». И говорил он как-то интуитивно, не помня деталей. Как будто не сам он произносил слова, а кто-то, живущий внутри его тела и знающий обо всем больше, чем могла сообщить надтреснутая память. А еще Лантаров удивился, что неожиданно для себя стал откровенничать. Он вдруг живо вспомнил, как звучит в телефонной трубке голос матери – лишенный нежности, синтетический, неживой. Что он ей скажет?! Что попал в автомобильную аварию, что лежит недвижимый, как труп? И тут откуда-то из глубин сознания вынырнула кем-то оброненная фраза: если мужик сам впутался в дерьмовую ситуацию, то сам и обязан из нее выпутаться. Кто это сказал? Стоп! Это же отец ему сказал однажды. Вот так просветление! Кириллу показалось, что сработал семафор, позволив его пробуждающейся памяти пройти небольшой отрезок пути. Он несказанно обрадовался этому открытию. Если так, то он способен все вспомнить, пусть даже не сейчас, а позже. А что же до матери, то даже при желании он пока не знает, как с нею связаться.

– Так не бывает. Мать любит всегда, только, может быть, не всегда умеет выразить свои чувства. Если хочешь позвонить или надумаешь позже, у меня есть телефон. Не стесняйся, просто скажи.

Сосед будто прочитал его мысли. Лантаров в ответ только сглотнул слюну. А Шура, приняв, очевидно, молчание за согласие, произнес еще нечто малопонятное:

– Не всегда то, что мы видим или слышим, соответствует действительному положению вещей. Представь себе глаз, который все видит, но не может заглянуть внутрь себя и понять свое собственное устройство…

«Бред», – подумал в ответ Лантаров, но ничего не ответил.

Но и сосед его не тревожил, очевидно, понимая душевное состояние товарища по несчастью. Каждый из них думал о своем, и мысли витали на разных орбитах.

4

– Мама, я хочу, хочу эту машинку. – В глазах малыша лет трех-четырех чувствовалась твердая, какая-то мрачная сосредоточенность, удивительное, не по возрасту понимание цели. Он дерзко топал маленькими ножками в синих ботиночках, а его крошечная ручонка, протянутая в сторону вожделенной игрушки, интуитивно делала хватательные движения.

– Нам сейчас не до этого, – строго уведомила его молодая эффектная женщина, наклонившись к своему капризному чаду.

– Ма-ма, – твердости в голоске, едва владеющим словами, не уменьшалось, – ку-пи-и….

Женщина приостановилась и затем властно, по-змеиному прошипела на ухо малышу:

– Цыц, а то сейчас получишь у меня!

Она решительно потащила тихо всхлипывающего сына к выходу.

Лантаров отшатнулся от увиденного на внутреннем экране. Он вдруг отчетливо вспомнил, что его отношения с матерью всегда были странными, похожими на туго натянутый канат достаточной длины, чтобы дистанция оставалась ощутимой. Кирилл вспомнил, что жил с вынесенным из детства ощущением, что мать относилась к нему со снисхождением, близким к тихому, тщательно скрываемому презрению. Так, бывает, относятся к купленной породистой служебной собаке, не оправдавшей надежд ни по экстерьеру, ни по части выполнения команд. Лантаров не знал этого, но чувствовал, и это беспокойное ощущение заставляло его содрогаться от спазм незатихающей боли души. Он неожиданно вспомнил нелепую ассоциацию, посещавшую его раньше: будто его детство было заключением, а переход к самостоятельной, взрослой жизни ознаменовался освобождением из тюрьмы и выходом на свободу.

Лантаров застыл, вжавшись в больничную койку, когда картинки его детства становились все ярче и точнее. Мать забеременела в столь юном возрасте, внезапно для себя, что позже сравнила это с заражением, несмотря на немыслимо тщательное предохранение и кажущуюся предусмотрительность. Для нежданного малыша почти не было места в жизни юной, беспечной, артистичной стрекозы, с беспричинным восторгом перелетающей от цветка к цветку. Родившая в восемнадцать с половиной, к моменту вынужденного замужества она все еще оставалась неискушенным ребенком, жаждущим любви, преданности и поклонения. И вдруг появился он, явно лишний, вечно мешающий и требующий внимания. К тому же у нее не было никаких шансов отказаться от нежеланного ребенка, отрицательный резус крови был вызовом судьбы, меткой Всевышнего. Потому недостаток тепла, что с детства отдавался у Кирилла тупой болью под сердцем, с годами вырос до безотчетного отчуждения.

Казалось бы, у Кирилла не было веских оснований утверждать, что мать его не любила. Но область ее чувств всегда оставалась для него непостижимой и непредсказуемой. Мать то прижимала его со всей огненной страстью самки, которая обзавелась потомством; то внезапно, без всякой, как ему казалось, причины отворачивалась от него со всей безжалостностью и строгостью человека, ослепленного самолюбованием и страдающего от болезненной потребности любви. Он никогда не был у матери на первом месте, с самого раннего детства он всегда хорошо знал это. Если она и вылизывала его, то это был, скорее, вопрос престижа, а не проявления материнской нежности. Повзрослев, он осознал: мать любила не его самого, но его положительные качества. Его послушание, его самостоятельное подавление желаний, его шаблонную, удобную ей воспитанность. Чем отчаяннее Кирилл боролся за ее признание и похвалу, тем больше терял себя. Так у него появилось презрение к самому себе.

Перед его внутренним взором возник калейдоскоп картинок из его детства. Как будто в голову кто-то милостиво вмонтировал экран, подключенный невидимыми проводами к его сознанию. Первое ярко-колкое воспоминание было связано с вечным ожиданием матери в детском саду. Он очень отчетливо видел себя среди играющих детей. Вполне сносный, хоть и с трудом терпящий других детей, он тотчас превращался во вредное отребье в детском облике, когда в группу один за другим заглядывали чужие родители. Они быстро выхватывали своих чад из шумного клубка, а он, маленькая неприкаянная душа, холодел от ужаса и растущего напряжения, чувствуя, как захлебывалась игра, как таяла энергия дневной жизни и с нею – свет надежды. Маленькие жители сказочного городка расходились, а его тревога все росла, боль прибывала волнами, захлестывая с головой, заставляя время от времени судорожно всхлипывать. Последнее казалось воспитательнице – колоритной, холодной даме – капризами, лишенными всякой причины, и ее внутренняя враждебность к сердобольному, излишне сентиментальному мальчику возрастала. Так медленно он тонул едва ли не каждый вечер, удушаемый призрачной пустотой невыразимого детского несчастья. И когда наконец он оставался в группе один, то, забившись в угол, безропотный и раздавленный приступами страха, ожидал молчаливо и угрюмо, боясь выросшего пространства и тишины, из-за которой все находилось в безумном оцепенении, зажатое тисками неопределенности и опустошенности. Лантаров поразился, что так ясно помнит себя маленьким мальчиком, покинутым и ненужным. Но вот из темной пустоты появлялась она, яркая, шумная, взбалмошная, с вычурными жестами, такая близкая и бесконечно желанная. Кирилл сразу успокаивался, его всхлипывания сами собой исчезали. По дороге домой в трамвае он крепко прижимался к своей отстраненной фее, словно желая запастись теплом ее тела, зарядиться, подобно маленькому аккумулятору. Иногда она тихо заговаривала с сыном, интересуясь пустыми, как он полагал, вещами, например, что он кушал на обед или спал ли днем. Но чаще они, не сговариваясь, молчали, думая о своем, и тогда Кирилл с тихим благоговением вдыхал прелестный аромат ее дорогих духов.

А утром все повторялось, и он платил ей душераздирающими воплями, хотя порой хотелось лишь тихо попросить ее: «Мама, мамочка, забери меня отсюда!» Правильная воспитательница, оснащенная неисчерпаемыми педагогическими знаниями, не выдерживала напора, неодобрительно качала головой и чинно удалялась из раздевалки, бормоча под нос одну и ту же гнусавую фразу «Да что ж его, режут что ли?!» На помощь ей приходила старушка нянечка, простоватая и всегда слегка потрепанная и помятая, но обладающая живой доброй мимикой; она быстро хватала Кирилла на руки и уносила в еще пустой зал, знаками показывая матери, чтобы та скорее исчезала из его одурманенного поля зрения.

Гипертрофированно чувствительная память Кирилла зафиксировала отдельные ощущения: как он жаждал забраться к ней на колени и прижаться крепко-крепко, чтобы его оставили едва осознаваемые, но уже навязчивые ощущения покинутости. Но часто такие попытки оканчивались печально: из-за своей неуклюжести и неловкости он невольно причинял ей боль, пачкал одежду или что-то случайно отрывал и тут же со шлепком отлетал от матери, как мячик во время подачи. «Какой же ты косолапый! – возмущалась она, кривя свой красивый рот. – Разве можно так грубо влезать?! Ты меня всю измял, теперь снова надо гладить юбку!» И Кирилл становился неуверенным, порой его сводил с ума простой вопрос: как подойти к маме, что сделать, чтобы она обняла его? Прямо попросить он попросту боялся.

Мальчик долго испытывал удручающие видения из-за боязни темноты. Когда серость полумрака надвигалась на пустую комнату, он, нередко оставляемый матерью в одиночестве, испытывал нестерпимый животный ужас: ему мерещилось, что кто-то невидимый может сейчас же вынырнуть из бездонной пустоты и поглотить его. Порой дикое, полубезумное ощущение, что кто-то смотрит на него из непроглядной темени, доводило его до исступленных конвульсий. Приходя, мать потом долго еще не могла успокоить своего впечатлительного сына.

Но страшнее всего для ребенка было узнать, что он зря появился на свет, что его не ждали. Однажды, когда Кириллу было около шести лет, он, играя на диване пластиковыми солдатиками, оказался невольным слушателем телефонного разговора матери с подругой. Он не понял деталей, ясно было лишь то, что его маму куда-то отчаянно звали. Она ужасно нервничала, как-то судорожно потирая рукой коленку, и говорила, что не может идти. Краем глаза он улавливал ту ее привычную недовольную гримасу, которая появлялась каждый раз, когда мать не желала смиряться с непреодолимыми обстоятельствами. Во всей интонации ее голоса, ставшего высоким, прерывистым и едким, чувствовалось ничем не перешибаемое стремление следовать зову, и Кирилла тогда острее, чем когда-либо, пронзила острая боль понимания, что непреодолимой преградой является именно он, именно он мешает ей наслаждаться жизнью, дышать полной грудью.

– Не могу я, Светик, это ты свободная, а у меня, понимаешь ли, есть маленький вылупок, который держит на привязи… Не сумела придушить вовремя, вот и мучаюсь.

Хотя слово «вылупок» она произнесла иронично-игривым голосом, сквозь переливчато-мягкую тональность ее откровения просочились ядовитые пары сожаления. Кирилл тотчас уловил их и, будто застигнутый врасплох котенок, притаился со своими игрушками. И даже теперь, через много лет, в серой больничной палате у него снова сжалось сердце от чудовищной тоски, как будто кто-то снова уколол туда большой иглой.

Мать тогда все-таки уехала – исполнять задуманное во что бы то ни стало, не считаясь с жертвами, всегда оставалось ее неисправимой чертой. Но именно тогда, в тот зимний вечер, впервые между ними появилась прослойка холодной пустоты, вакуума, который стал непреодолимым к моменту его взросления. Кирилл тогда остался у соседки – неопрятной и скверно пахнущей любительницы одиноких алкогольных возлияний с похмельной, уже давно не женской физиономией и низко дребезжащим, напрочь прокуренным голосом. То была несчастная женщина, от которой несколько лет тому ушел муж. От неожиданно нахлынувшего горя и апатичного оцепенения некогда приветливая и весьма образованная, она за короткое время превратилась в несуразное мрачное существо, стремительно теряющее признаки пола, неминуемо опускающееся, оседающее. Она была подобна рыхлому краю крутого оврага, который еще хватается корнями деревьев за свое прежнее положение, но уже обречен и после одного из роковых дождей обрушится вниз, рассыпавшись мириадами разрозненных, разлетевшихся в безотчетном полете песчинок. Маленький Кирилл знал, что тетя Люба раньше много лет работала в детской библиотеке, а алкогольная зависимость хоть и заставила ее убирать в подъезде, прячась от взглядов людей, как много раз битая, пугливая собака, но не истребила любви к книгам. Бедная и брошенная женщина, гладившая его по голове своей шершавой ладонью, привязала его к себе невероятно интересными историями о жизни других, книжных, невозмутимо счастливых детей. И он забывал, что бывают на свете люди, родившиеся напрасно.

Его часто оставляли одного или на попечении сомнительных дам. Однажды пришла ночь, которая оказалась самой страшной в его детстве. Он не помнил точно, у кого ночевал – у запившей тети Любы или другой соседки. Лихорадка, непрерывный и колкий озноб, серая муть в глазах, пелена могильного тумана из страшной сказки заслонили собой остальную часть картины. Кирилл помнил, как закричал от страха: он боялся, что дальше случится что-то непоправимое, что он уже никогда не увидит маму. Мир померк. За мальчиком прислали машину «скорой помощи». Его долго рвало, выворачивало наизнанку внутренности, он пылал, как будто его поместили в печь, и бормотал что-то неясное в тяжелом детском бреду. Наконец бледный, заброшенный, он затих на больничной койке. Четко запомнилась лишь чья-то холодная, почти ледяная рука, то и дело опускающаяся на его пылающий лоб. Маленький мальчик тихо плакал, чувствуя, как слезы двумя ручейками пробиваются к горящим вискам и исчезают в глубине волос.

Мама, как всегда яркая, стильно одетая, с румяным, правда, несколько испуганным лицом, приехала в больницу ранним утром. Ее волосы так же пахли, как и всегда, когда она наклонилась над ним, заглядывая в опухшие и покрасневшие от слез глаза. Но теперь к ним примешивался еще какой-то новый запах. Он не знал, какой, но запах тот был чужой, резкий и пугающий, от которого возникает неприятное слюноотделение во рту. Заплаканный, истеричный мальчик пристально вглядывался в лицо матери, казавшееся открытым и встревоженным. Он силился, но больше не мог обнаружить там себя самого, как бывало раньше; на лице отражалась жизнь чудной, пышущей здоровьем и жизненной энергией, чужой женщины. Он легко простил матери то, что она никогда не приходила к нему на утренники… Он никогда не упрекнул бы ее за граничащую с безумием одержимость к поиску поклонников… Но с того дня он остался без волшебного зеркала, которое вынужден был искать сам, а это не забывается никогда, ибо предопределяет неполноценность…

Сколько потом Кирилла бросали, после той ночи уже не имело значения – ему уже никогда не было так больно, душно и горько, никогда, даже сейчас он не был так сражен ощущением боли, одиночества и потерянности. А может быть, просто заболевшая, слишком рано вынутая из скорлупы душа, погрузившись в безотчетную тоску, начала быстро усыхать и покрываться налетом плесени.

Вспоминая об этом, Кирилл отвернулся к стене. Ему казалось, что на ней пробегают тени прошедших по его линии жизни людей, немые силуэты, напоминающие о прошлом и о неосязаемой, но очень цепкой связи с этим прошлым. Он чувствовал, что прошлое, особенно детство, держит его в металлическом, матово блестящем капкане впечатлений, очень похожем на металл, сдавивший его переломанные в аварии кости таза. И освободиться из этого плена не так уж просто. Молодому человеку очень сильно захотелось сжать до боли кулак, а затем от души врезать по этой безучастной стене с неимоверной силой. Так, чтобы сделать дыру в ней и в соседней палате все проснулись, содрогнувшись от неожиданности. А заодно и смести все эти навязчивые пронзительно-тоскливые впечатления детства, навсегда уничтожая немилосердные образы, которые их порождают.

А когда Лантаров все-таки уснул, ему приснился короткий, но выразительный и необыкновенно яркий, как телепатический сигнал, сон. Словно он затерялся в толпе людей. Но у людей не было лиц, вместо них на него смотрели мутные пятна. С надрывом он силился выбраться из толпы и не мог; она, обладая необузданной силой, увлекала его куда-то, в неведомую область, которой он страшился. Но неожиданно в толпе нашелся человек, который помог ему. Чудесным ему показалось то, что во сне он чувствовал тепло этого человека, знал его, но когда проснулся ранним утром, эти знания растворились. И все же, обессиленный, весь в поту от напряжения, Лантаров после этого сна размяк и расслабился, а затем незаметно для себя забылся еще на несколько часов.

5

На следующий день Лантаров исподволь рассмотрел соседа. «Никакой он не старик, а борода просто скрадывает его возраст, – подумал Лантаров. – На его лице почти нет морщин, а кожа не дряблая и отвисшая, как обычно у стариков, а будто натянута на скулы и челюсти». И снова Лантарова поразили глаза этого человека: серые, непривычно подвижные, они казались провалившимися в глубоких глазницах и излучали неведомую и пугающую внутреннюю силу. В них отражалась какая-то иная, неподвластная его пониманию, жизненная философия, библейское спокойствие и глубина человека, который многое пережил. В то же время Лантаров не нашел в глазах Шуры превосходства или надменности, а когда взгляды их неожиданно столкнулись, бородач приветливо улыбнулся открытой, располагающей к общению щедрой улыбкой. Говорить он стал с той простодушной фамильярностью, свойственной старым приятелям.

– А есть еще книжка какая-нибудь? – обезличенно спросил Лантаров. Волна боли медленно и неумолимо накатывалась на нижнюю часть тела, и ему начинало казаться, что его по пояс опустили в кипяток.

– Есть, – ответил Шура, слегка усмехнувшись и не глядя пошарил левой рукой в своей тумбочке, на ощупь извлек оттуда тоненькую, зачитанную брошюру, проклеенную медицинским пластырем. – Не уверен, что тебе понравится, но в любом случае, попробовать можно. Иногда книга только с третьей или с пятой попытки читается – не всегда нам все сразу открывается.

Лантаров осторожно взял потрепанную книжицу, невольно обратив внимание на узловатые суставы на пальцах руки собеседника – кисть казалась клешней, цепкой и увесистой, как у гигантского краба.

– Я постараюсь, – пообещал Лантаров, сжимая челюсти от болезненных ощущений в области таза.

– Да нет, этого как раз не стоит делать, – убежденно возразил сосед, – если душа чего-то не принимает, значит, не готова. Надо искать то, что душе хочется узнать.

Кирилл кивнул, не зная, что ответить.

– Вот ты в детстве какие книжки любил читать?

Этот вопрос застал Лантарова врасплох, и, обескураженный, он некоторое время смотрел на Шуру и хлопал глазами.

– Да всякие разные читал – приключения, фантастику, – выдавил он наконец, нервно поглаживая полученную брошюру.

– Болит? – вдруг участливо поинтересовался Шура, указывая глазами на зажатые металлом тазовые кости Лантарова.

Лантаров кивнул и почувствовал, что вид его становится жалобным, страдающим.

– Старайся не думать об этом, а например, строить планы. Прикидывать, чем займешься, когда выйдешь отсюда.

«Какие планы? Я даже не знаю, кто я и есть ли у меня будущее вообще», – с горечью подумал Лантаров.

А новый знакомый словно читал его мысли.

– Это только на первый взгляд все представляется неопределенным. Я тоже через это прошел – как только начал строить планы, боль улетучилась, все стало срастаться. Теперь вот скоро выписываюсь.

В ответ Лантаров вздохнул и ничего не ответил. На душе у него было скверно. Как можно размышлять о будущем, не имея прошлого?! Он все больше чувствовал себя подавленным.

– Ладно, не горюй! По-крупному, твоя ситуация – фигня по сравнению с серьезными случаями. Представь себе, что бы ты делал, если бы узнал, что неизлечимо болен и жить тебе осталось шесть месяцев? Или что лежать тебе в кровати всю жизнь с переломанным позвоночником?

– Наверное, застрелился бы, – с оттенком безразличия произнес Лантаров, тупо уткнувшись глазами в потолок.

– Вот то-то и оно. А люди, настоящие личности, – Шура интонацией подчеркнул слово «настоящие», – не только выжили, но и на ноги встали. Живут полноценной, счастливой жизнью. Дикуль, например. Слышал про такого?

– Нет, не слышал, – буркнул Лантаров и хотел добавить, что и слышать не желал бы. «То они, а это я», – подумал он. Но воздержался от своих комментариев – не из вежливости, а из опасения отвратить от себя собеседника. Уж если с этим Шурой поссориться, тогда и разговаривать вообще не кем будет.

– А зря. У него перелом позвоночника был. Так он, вместо того чтобы слюни распускать, по пять часов ежедневно занимался. Придумал и разработал снаряды для себя, создал систему упражнений. И через несколько лет встал на ноги. Вот так! – закончил Шура с выдохом, но без победоносной торжественности, как это часто делают менторы.

«Несколько лет, – со злостью думал Лантаров, – не-ет, мне надо, чтобы я через пару месяцев уже сидел за рулем новой тачки, которая будет еще дороже потерянной. Чтобы бабло вернулось, и чтобы баб было немеряно!» Но шальная мысль тихо кольнула его в сердце: «А вдруг это все надолго?!» И опять все в низу живота и у ног показалось ему залитым цементом. Он судорожно вздохнул, как ребенок, который долго не может успокоиться после продолжительного плача.

Искоса Лантаров поглядел на соседа и изумился: как можно так быстро отключиться от мира, совершенно не замечать ничего вокруг? Действительно, Шура находился в это время где-то в другом, далеком, неведомом и, не исключено, занимательном мире, и Лантаров вдруг с оттенком досады позавидовал этому человеку, который с такой неимоверной легкостью совершал головокружительные прыжки во времени и в пространстве.

Лантарову ничего не оставалось делать, как осмотреть книжицу, что дал сосед. Ему бросилась в глаза выделенная ярким оранжевым цветом надпись: «Неизвестные силы в нас». Затем он с усилием прочитал название и имя автора: «Ханнес Линдеман. Система психофизического саморегулирования». «Не слова, а какая-то абракадабра, – подумал Лантаров с сожалением, – вряд ли такое осилишь». Он попробовал полистать, чтобы отыскать что-то интересное. Тщетно! Даже выделенные чьей-то рукой, обведенные цветным карандашом предложения не вызывали у него энтузиазма. Неподатливые буквы расплывались перед глазами, а механически прочитанные слова и предложения не вызывали живых картинок. «И как он может такое читать?!» – Лантаров в бессилии опустил книжицу.

«Но какие-то книжки я же читал, – в сердцах думал он, – ведь читать я, по меньшей мере, не разучился…» Его боль то нарастала, то отпускала, но мало-помалу он стал привыкать к ноющему состоянию избитого, почти безжизненного тела. Но в какой-то неуловимый момент кто-то милостиво распахнул клетку, и мысли стаей вырвались из неволи, тут же устремившись на неутомимых крыльях куда-то вдаль. И Лантаров с трепетом ощутил дыхание собственного прошлого – оно только местами казалось теплым и освобождалось кусками памяти, вырезанными с необъяснимой логикой, как будто кто-то щеткой очищал от налета ржавчины некогда загубленные пластины в его мозгу.

6

Из вневременных глубин на Лантарова смотрел испуганный и нервный, тщательно скрывающий неуверенность в себе подросток. Случалось, он был угнетен, когда мать с каким-то особым смаком умела мгновенно доводить себя до истерики при всякой его провинности, а потом так же, как по мановению волшебной палочки, успокаивалась и остывала. Ярость в ней странным образом сочеталась с леденящей отстраненностью, и после этих перепадов число проколов мальчика только увеличивалось.

Кирилл испытывал странное облегчение, когда матери не было дома. Не то чтобы он боялся ее, но всей надорванной душой ощущал нелюбовь, временами перерастающую в ненависть. В одиночестве мальчик наслаждался свободой, часами просиживал у телевизора или перелистывал картинки взрослых маминых журналов. Иногда его одолевала пытливость, а особо притягательным казался тайный материнский мир, упрятанный во внутренностях ее столика. Возможно, Кириллу не терпелось постичь этот мир, чтобы обрести тайный ключ к ее вечно затворенной душе.

Компенсацией мятежности у юного Лантарова стала скрытная, тихая, тщательно оберегаемая от постороннего взора шкодливость. Даже ругаться матом в школе ему казалось противоестественным, но он с усилием заставлял себя делать это лишь для того, чтобы не выделяться из группы сверстников. Курить он начал лет с двенадцати за углом школы, наигранно брызгая слюной сквозь зубы, с мнимой и дерзкой бравадой мальчишки, отчаянно играющего в закоренелого мужчину. Там же в особой, щекочущей нервы, атмосфере свободы обсуждались, разумеется, насыщенные адреналином новости: неожиданно налившиеся Наташкины груди, новые джинсы Андрюхи, пошлейшие анекдоты, досадный пропущенный мяч в ворота «Динамо» и возмутительный, павлиний прикид молодой учительницы истории Маргариты Алексеевны, который обнажал при ходьбе ее элегантные ножки до соблазнительной высоты. За углом школы нередко в воздухе повисал самый занимательный вопрос: а все ли женщины хотят этого?

Однажды в старой фарфоровой вазочке Кирилл случайно обнаружил заветный ключик от маминого столика и не удержался от осторожного осмотра. Он чувствовал себя не то удачливым археологом, добравшимся до тайн египетских фараонов, не то опытным разведчиком, вскрывшим планы неприятельского наступления. Исследуя все ящички с тщательностью детектива, он обратил внимание на скромную папочку. Сначала Кирилл принял содержимое за бухгалтерские отчеты, каких в ящиках стола было несметное количество. Сухие и неинтересные, пестрящие рядами непонятных цифр и обозначений, они укладывались с необыкновенной аккуратностью и в тщательном порядке, которому до фанатизма была предана его мать. Но эта папка пребывала совершенно в ином состоянии: находясь отдельно от стопок деловой бумаги, она привлекла внимание подростка подчеркнутой неприглядностью и чужеродностью. Оттуда, из глубин чьей-то болезненной фантазии, на поверхность сознания Кирилла вынырнул возмутительно похотливый доктор, отменный знаток тайных женских желаний. Работая не то в борделе, не то в каком-то мифическом заведении без названия, созданном для избранных миловидных существ с бархатистой кожей, этот доктор вел двойную жизнь, то и дело оказываясь замешанным в историях с порнографическим привкусом. Этот наглец проделывал с бедняжками такие невероятные и экзотические вещи, о существовании которых даже не подозревала разгулявшаяся, воспаленная фантазия подростка.

С момента знакомства с любвеобильным сатрапом тринадцатилетний юноша познал неотступную тень бытия: порок существует, и он находится где-то рядом. Его тело взбунтовалось, стало непослушным, картинные эпизоды разожгли едва осознаваемые желания. Но его эксперименты над собой на какое-то время были прерваны – мать, случайно заставшая тинейджера, просто взбесилась. Ее первые яростные угрозы перешли в хорошо продуманные запугивания – в течение нескольких месяцев Кирилл попросту боялся к себе прикоснуться. Но вскоре он преодолел страх – нестерпимое желание и любопытство взяли верх. Относиться к самому себе он стал с явной неприязнью, переходящей после разрядок в отвращение. И Лантаров нынешний, пребывающий на больничной койке, отчетливо вспомнил, что в то время он думал о себе предосудительно и в глубине запуганного, сдавленного внутреннего мира ожидал страшного, обещанного матерью возмездия или иного небесного наказания.

В школе Кирилл Лантаров был явно не свой в местной компании. Но и не отщепенец, благо для жестоких подростковых игр и самоутверждения существовали экземпляры и послабее. Кирилл охотно принимал участие в «опускании» менее проворных, потому что так автоматически повышался его личный статус.

В восьмом классе они дружно поиздевались над сентиментальным неразговорчивым мальчишкой с неестественно длинным носом, за который его прозвали Хоботом. Щуплого одноклассника легко схватили за руки-ноги и, притиснув вытянутое худое тело к металлическим прутьям забора, в мгновение ока подвесили на метровой высоте. Хобот, сжав челюсти и тяжело дыша, молчал; его широко расширенные аквамариновые зрачки пуговками вращались в орбитах глаз от испуга. Когда же мальчик ощутил безнадежность своего положения, по щекам его потекли тяжелые слезы горечи, которые он старался утаить от дико улюлюкающих и ржущих, как внезапно освобожденные мустанги, одноклассников. На следующий день, когда мать Хобота, несчастная женщина с большими влажными глазами, страстно вопрошала у всего класса, чем же ее сын вызвал такую неприязнь школьных товарищей, Кириллу стало жаль забитого паренька.

Минул еще год, и шалости юных обитателей террариума с вывеской «Школа» становились все круче. У особо опекаемых родителями детей, которых презрительно называли «задротами», теперь потихоньку выбивали деньги. Особенно впечатлительных девочек, не развивших склонность к нарочитой вульгарности, ради собственного утверждения опускали различными способами. Например, могли на школьной перемене, как они говорили, «принять роды». Это значило разложить визжащую девчонку на школьной парте в отсутствие учителя, непременно сопровождая гнусную сценку непристойными гримасами, выкриками, всеобщим обезьяньим ликованием и отнюдь не случайными прикосновениями к сокровенным местам. Кирилл никогда не был тут заводилой, хотя почти всегда оказывался где-то рядом, под рукой у главных хлыщей, авторов сценариев и необузданных фантазеров. Он не решался держать девчонку, незаметно поглаживая бедро, поднимаясь все выше, как это проделывали более смелые одноклассники. Он, конечно, улавливал появление эротических мотивов в хаотических школьных театрализациях, хотя и нарочито упрятанных, тщательно заретушированных и замаскированных. И если все они действовали подобно партизанам, исподтишка расшатывая и без того расползающуюся по швам систему нравственности, то Кирилл оставался наиболее искушенным в делах конспирации. Он научился дипломатичности и компромиссам, что не раз пригодилось ему во время разборок участников парада аномалий. Кирилл не на шутку опасался прямолинейных девчонок, сильных натур, способных одной резкой, вызывающе откровенной фразой изменить сценарий, недоработанный пугливыми, как свора одичавших собак, подростками. Феноменальные способности к моделированию «приколов» он демонстрировал крайне редко, исключительно для усиления авторитета. Он не умел, как Степка по прозвищу Слон, надувать ноздрей презерватив, срывая аплодисменты классной аудитории. Или снискать овации, подобно Кузе, Олегу Кузьменко, который мог часа полтора набивать мяч на ноге и колене, отчего прослыл лучшим футболистом школы. Но зато старался преподносить запоминающиеся вещи, выношенные плоды изощренной фантазии. Так, однажды он предложил экстравагантную шутку во время прогула одного из уроков целой группой молодчиков и их неизменных помощниц. Надо было изловчиться и постучать шваброй в окно на первом этаже, для чего потребовалась недюжинная сила Слона и отвага Ксюхи, одной из наиболее легких по весу девчонок. Степа Слон легко перевернул девочку и, крепко ухватив ее за ноги, опустил со второго этажа вниз головой. Она же, легковесная и бесстрашная, шваброй постучала в окно на первом этаже, где невыносимо строгая математичка, прозванная, как водится, Линейкой, проводила урок. Конечно, скандал потом был потрясающий, Кирилл же завоевал лавры удачливого сценариста, Слон получил законную славу силача, Ксюха – признание невероятной отваги и готовности к авантюрным поступкам. Все остались довольны.

Глава третья

Тайная каббалистика взросления

1

Входящий в повседневную жизнь интернет старательно и неотвратимо создавал совершенно новое, неведомое доселе русло жизни обитателям многоуровневых муравейников. Гигант и Леха Вересков, которые благодаря небедным родителям первыми в классе успели обнаружить двойное дно самой двусмысленной и благодатной эпохи, для приумножения своего авторитета щедро делились с отставшей массой. Утробная радость потекла из запретных каморок щедрыми ручьями, на взрослеющую поросль посыпались тонны тайно передаваемых друг другу посланий из замысловатой эротики, безумного насилия и нескрываемой агрессии. Покров сакрального таинства с интимных отношений полов был так резко и беззастенчиво сорван, что многие даже не успели удивиться.

Спонтанные, скоропалительные, терпкие вечеринки старшеклассников на случайно свободных от родителей квадратных метрах обозначили мутацию игры. На смену похабным атакам под наигранное визжание своих соплеменниц пришла первая откровенность. Теперь они превратились в стопроцентных «пациков», а их подруги – в «телок». Из мглы желаний возникли заговорщицкие вечера с алкоголем, волнующими прикосновениями и томной близостью тел, растворяющихся в электронных мелодиях. Никто и не помышлял о любви в пределах этих тайных сборищ с многозначительным названием party, все с вожделением думали лишь о служении культу наслаждения. Чтобы стать участником party, Кириллу Лантарову пришлось поднапрячься – ничем выдающимся он по-прежнему не обладал, эксцентричным поведением не выделялся, в карманах у него были гроши вместо денег, оставался хилым, а одевался неброско. Но именно это вынуждало его действовать ловчее, коварнее, незаметно превращаясь в беспримерный образчик лицемерия и двойственности. Чтобы слыть своим, недостаточно было выдумывать что-то забавное, следовало становиться участником представлений.

В один из нейлоновых вечеров «на хате» у Степы Слона, то есть в оставленной на вечер квартире, Лантаров после внушительной дозы алкоголя для храбрости неожиданно обнаружил себя в темной комнате наедине с худющей избалованной одноклассницей. Действительность вдруг стала рваться на части, обоюдные поглаживания быстро превратились в страстные сжимания плоти, и в какой-то момент беснующаяся реальность ударила в голову таким безудержным фонтаном возбуждения, что дикий животный взрыв заставил юношу содрогнуться от конвульсии сладострастия и последовавшей вслед за ней судороги страха. Ситуация ошеломила его надвинувшейся волной безысходности: продолжая целовать свою партнершу и машинально гладить ее набухшее под руками тело, Кирилл уж совершенно не знал, что делать. Его собственный орган страсти являл собой нечто беспомощное и абсолютно недееспособное, отдельно от него существующее одноклеточное, скорее всего амебу. Вмиг протрезвевший, сам Кирилл превратился в контуженного на поле боя солдата, от которого тщетно ожидают участия в яростной атаке. Холодный пот выступил у него на лбу, но он еще яростнее, с деланой страстью накинулся на партнершу с поцелуями. «Что же делать?! Что теперь предпринять и как избежать унижения?! – сверлила его одна-единственная мысль. – Ведь это позор! Посмешище! Все пропало!» Но тут дверь в комнату с предупреждающим скрипом отворилась, возникла патлатая голова одноклассника:

– А-а-а, вот вы где… А там Гигант шампусик притащил. Присоединяйтесь, хватит на всех. – И он так же таинственно исчез, как и появился.

– Ну что, пойдем? – нерешительным шепотом спросил Кирилл, слегка приподнявшись на локте.

– Пойдем, – кивнула она, несколько озадаченная и, как показалось Кириллу, с ноткой разочарования в голосе.

Пора упоительных лобзаний и юношеских ласк прекратилась так же внезапно, как и началась. Все бросились наверстывать упущенное в учебе, и лишь несколько образовавшихся пар продолжили захватывающее путешествие в мир впечатлений первой любви. Кирилл не принадлежал к когорте счастливчиков. Перспектива поступления в институт превратила его последний год школьной жизни в сущий ад. Он стал нервозным, взыскательным к себе и еще более одиноким.

2

Чем больше Лантаров наблюдал за бородатым соседом, тем больше удивлялся. Сначала он обнаружил, что тот не прикасается к тому, что готовят на завтрак, обед и ужин. Ему даже и не приносили блюда. А когда новенькая санитарка, совсем еще девочка, налила ему жидкой кашицы, Шура, прищурившись, тихо и ласково пожурил ее. Лантаров открыл некую прелесть наблюдений и превратился в тайного лазутчика – так он старался придать оттенок смысла своему вынужденному заключению. И все больше поражался: Шура медленно, с наслаждением жевал какие-то коренья, орехи, сушеные фрукты и еще черт знает что совал себе в рот, только не привычную пищу.

Однажды очень ранним утром, когда едва стало сереть за окном, Лантаров застал соседа Шуру за совершенно необычным занятием. Тот лежал на спине, и одна его нога, как и положено, была на растяжке. Тогда как другая, здоровая, находилась не где-нибудь, а за головой бородача. Лантаров чуть не присвистнул. Фактически, Шура лежал, можно сказать, на собственной пятке, упираясь в нее затылком. Причем особенной трудности это для него, по всей видимости, не представляло. На его лице с закрытыми глазами отражалось умиротворение, странная полуулыбка, как у ребенка, который только что съел что-то сладкое. Вообще, Лантаров причислил бы этого Шуру к сумасшедшим, если бы не убеждался каждый раз, что тот похож на сосуд, до краев наполненный человечностью, доброжелательностью и непривычной щедростью ко всем окружающим. Втайне Лантаров испытывал чувство благодарности к этому человеку, которого он совершенно не знал, – ведь именно после разговора с ним у него произошли первые сдвиги сознания и ручьем потекли воспоминания о прежней жизни. Да и вообще небезынтересный, хоть и чудаковатый тип, с ним хоть поговорить можно. Что касается Лантарова, который не обладал стойкостью римского легионера, он был попросту раздавлен уже после двух недель пребывания тут. Это Шура непрестанно читает, что-то черкает или отправляется подолгу гулять на костылях. И как ему удается не скучать, не ныть?! А вот ему, Лантарову, такое не под силу. Только одно радовало Лантарова: шум в его голове почти исчез, сил стало заметно больше, и даже появился интерес к окружающему миру.

– А как случился перелом? – Лантаров воспользовался тем, что Шура оторвался от книги, и кивнул на его подвязанную к растягивающему механизму ногу.

– Мой-то? Да жадность подвела, – с наивным простодушием улыбнулся Шура. – Валил в лесу дерево, а пилу заклинило стволом. Мне бы ее оставить, да попробовать ствол подтолкнуть бревнышком, а я пилу пожалел. И ствол незаметно так, да и пошел на меня. Я отскочил, конечно, но под ногами уж много веток срезанных было, вот и зацепился. И вот тебе счастливый случай – перебило ногу.

– Счастливый?! – Лантаров поразился.

– Конечно, счастливый. Чудно вышло. – Шура лукаво улыбнулся. – Во-первых, жив остался. А во-вторых, для чего-то мне это же надо было? Мы никогда не знаем наперед, хорошо или плохо то, что с нами произошло. Время пришло в чем-то разобраться, что-то понять, ну, что раньше не доходило. Знаешь, Кирилл, ничто в нашей жизни не случается просто так. Вообще, если хорошенько покопаться в событиях, мы поймем: любая проблема – это урок и новая возможность.

– Прикольно… – Лантаров вздохнул и неожиданно для самого себя произнес со вздохом: – А я вот себя сейчас чувствую самым несчастным человеком на свете. Мне иногда кажется, что я попал в ад.

Зачем он сказал это незнакомому человеку? Лантаров тотчас пожалел об этом. Но тоска неуемная толкала на откровенность.

– Рай и ад находятся у нас в голове. Потому не стоит так говорить. – Шура посерьезнел, между бровями залегла поперечная складка. – Кирилл, разве ты не знаешь, что мысли материализуются? Будешь думать, что ты несчастный – таким и будешь. Будешь думать, что счастливый, успешный и здоровый – будешь таким, и все будет получаться. А недуг – это для всего организма, и для сознания в том числе, отличный способ очищения. Ну, как клизма. Приблизительно.

– Звучит оригинально, но применить вряд ли возможно. Как я могу считать свой случай счастливым, если у меня весь мир перевернулся? – Кирилл перешел на шепот. – Я вот даже вспомнить не могу многого из прежней жизни, не то что оценить… и вообще, как жить дальше…

– Ну, выход всегда найдется. И, кто знает, может быть, все с тобою приключилось к твоему же будущему счастью, к здоровью, к деньгам. Тебе предстоит поразмыслить, чтобы отыскать оборотную сторону твоей аварии. У каждого события, пусть даже оно кажется трагедией, всегда есть оборотная сторона. Та, которая ведет к новой, более качественной, более содержательной и, в итоге – более счастливой жизни. Ты что-нибудь слышал о Стивене Хокинге, британском астрофизике?

– Не-ет. А что он придумал?

– Придумал-то он много чего. Но всемирно знаменит совсем по другому поводу. Представь себе, в двадцать один год медики напророчили ему два с половиной года жизни. Из-за неизлечимой болезни. Он был обречен медленно умирать, теряя способность двигаться.

– И что же, он победил болезнь? – В глазах Лантарова зажегся легкий огонек интереса, как у ребенка к волшебной сказке.

– Не совсем. Но он победил главное – страх перед болезнью и смертью, не пал духом. А преодоление страха – самый важный шаг на пути к изменению жизни. Уходит страх – рождается вера. Так и у Хокинга – освобождение от ужаса смерти открыло ему новые возможности. Он написал увлекательные, просто шикарные книги, популярные на всей планете. Стал всемирно известным ученым, которого президенты и премьеры почитали за честь слушать. Он даже успел жениться и родить чудных детей. Хотя на свою свадьбу пришел с палочкой, рождение старшего сына встретил на костылях, а к появлению на свет дочери и младшего сына пересел в инвалидную коляску. Так вот, какая тут мораль в басне? Его жизнь коренным образом изменилась как раз после трагедии, после смертного приговора. Ну, не было бы роковой болезни, и он бы остался неизвестным учителем физики, каких миллионы! А так он превратился в икону, в надежду для тысяч больных людей, почти в живого целителя. И таких людей тысячи. Которые прошли через страшные события, но именно эти события их изменили и сделали счастливыми.

– Что-то мне не очень верится, что мои переломанные кости сделают меня счастливым…

Лантаров сказал так по инерции, он был слишком подавлен происходящим, погружен в раствор недоверия и слабости. Но рассказ произвел на него впечатление, застрял в голове пестрой картинкой с четким изображением. Только он пока не знал, что с этой картинкой делать, как ее применить.

– Все зависит от тебя самого. Просто мы порой многого не знаем. Как в окружающем нас мире, так и в нас самих. Скрытых возможностей, открывающих новые миры. Кстати, в тему к этому есть отличная притча – такая короткая и очень поучительная сказочка. Хочешь, расскажу?

– Давай. Пусть хоть сказочки как-то приукрасят эту унылую палату…

– Унылую? – Шура нарочито огляделся. – А я и не замечал… Обычная, где-то даже чудная палата: ничем не лучше и не хуже других. Ладно, слушай.

Жил себе с женой и сыном крестьянин-даос, не богатый, но благополучный и в целом счастливый. И вот однажды пришел к нему на участок красивый молодой конь, ну, это как будто тебе новую машину внезапно объявившийся дядюшка-миллионер прислал. Его юный сын возликовал, стал прыгать от радости. Но старик был мудр и предостерег юнца: «Не торопись с выводами! Ведь мы не знаем, что хорошо, а что плохо». И точно, на следующий день конь унесся прочь. Юноша залился горькими слезами от обиды, что счастье так быстро оставило его. Но отец повторил свои поучительные слова. И что же? Через несколько дней конь неожиданно вернулся, да еще и в сопровождении трех кобылиц. «Мы теперь несказанно богаты!» – вскричал обезумевший от радости молодой хозяин. И опять зрелый глава семейства невозмутимо повторил: «Не торопись с выводами! Ведь мы не знаем, что хорошо, а что плохо». И действительно, не прошло и недели, как импульсивный и неосторожный юноша, объезжая своего коня, неудачно упал и сломал ногу. И снова невоздержанный молодой человек бился в истерике, проклиная несчастья, что свалились на его голову. Зато старик, как и прежде, не терял самообладания. «Не торопись с выводами!» – спокойно заверил он сына. Последующие события подтвердили справедливость такой выдержки. Потому что началась война, и всех молодых мужчин забрали воевать. А вот юноша с переломанной ногой остался цел и невредим, тогда как большая часть крестьян-рекрутов погибла.

Эта история не имеет конца… Но ее стержень неизменен. Нам явно не дано тотчас распознать последствия события. Зато нам точно оставлен шанс отыскать в самом худшем событии новую возможность. Когда одна дверь закрывается, другая непременно открывается. Это непреложный закон жизни.

Лантаров задумался. Рассказы нового знакомого легко, как шальной ветер верхушки деревьев, всколыхнули какие-то смутные пласты сознания, которые доселе крепко спали. Но вместо конкретного выхода, пресловутой двери было густое молочное облако.

– Все это хорошо, но представляется простым только в сказках. В жизни нет волшебства – она неумолимая и глухая, как стена.

– Это если сомневаться и колебаться. Но если появляется твердое решение, мир меняется на глазах. Стоит только постараться, включить волю – и твои намерения создадут тебе поток энергии, можешь не сомневаться. Может быть, тебе открывается путь для особой миссии или для любви, ты ведь не знаешь?

Лантаров недоверчиво покачал головой.

– Можешь не верить, но попробуй хотя бы несколько дней правильно думать и говорить – то есть с позитивом в отношении себя и окружающих. Не проклинай и не ругай себя, да и других тоже. И увидишь, как все начнет меняться вокруг.

Вместо ответа больной с переломанным позвоночником на койке у окна издал горемычный стон, вроде мычания коровы, которую ведут на убой. Что-то похожее на восклицание безнадежного человека: «Ну, что за бред вы несете?!»

– А ты уверен, что жил до этого счастливо?

– Не знаю… – Лантаров почесал голову и посмотрел на свою тонкую, бледную, как у мертвеца, руку. – Но наверняка был счастливее человека, прикованного к постели…

– Ну, а как бы ты узнал, что те, ранее прожитые дни, прекрасны?

Лантаров опять задумался.

– А что тот мужик, который сломал позвоночник, как он занимался?

– Дикуль, что ли?

– Наверное. Я не помню.

– Ну, хорошо, слушай. Жил себе паренек, не особо счастливо, потому что мама у него умерла, а отца – убили. Но, перебиваясь по детдомам, он не унывал: увлекся цирком, подрабатывал там по мелочам. А заодно над своими трюками работал, занимался гимнастикой и акробатикой. Парню еще пятнадцати не было, когда лопнула страховочная перекладина, и он – хлоп! – из-под купола цирка о землю. Но не погиб, а сломал позвоночник, врачи ему пророчили инвалидную коляску до конца жизни. Но Дикуль – парень стойкий оказался, что называется, крепкий орешек. Стал себя истязать занятиями: гантелями, придумал через блоки задействовать в упражнениях ноги, которые он даже не чувствовал. Медики твердили: «Парень, успокойся, это – пустое!» Короче, отказались от него. А он – ни в какую! Твердолобый. Каждый день передвигался на костылях, как на ручных ходулях, и делал это, пока не падал от напряжения или от судорог, сводивших руки, спину и шею. И чувствительность вернулась. Шикарно, да?

– Сколько у него времени ушло? – услышали они разом тяжелый, сдавленный голос больного у окна, того, что лежал тут с переломанным позвоночником. Оказалось, он все это время внимательно вслушивался в тихий разговор.

– Лет пять, кажется, ушло. Что-то вроде этого. Это было давно, но сейчас он знаменит. Создал свой центр – для помощи таким больным. Одним словом, доказал всем, что невозможное – возможно. Если очень захотеть. Но главное опять-таки не это. А то, что его жизнь приобрела новое качество.

– Я столько не протяну, – раздался сдавленный, обреченный голос больного.

– Давно известно, что каждому из нас дается столько страданий, сколько он способен вытерпеть. Все наши успехи или провалы зависят, пожалуй, лишь от одного – от веры.

Они поговорили еще немного, но энтузиазма у Лантарова не прибавилось. Он не верил в убеждения соседа, хотя ощущал, что его внутренний огонь давал если не тепло, то надежды на потепление. После таких разговоров все равно становилось легче, а боль притуплялась, как после укола. И Лантаров еще более проникся симпатией к этому человеку: в нем присутствовали стойкость и воля, которых не хватало ему самому.

Затем, после традиционного прихода медсестры, Шура был отпущен на прогулку. Лантаров снова наблюдал за тем, как он собирается, как заострилось и сосредоточилось его лицо в ответственный момент отрыва от кровати. Оно стало, как у пилота-испытателя, который собирается поднять в воздух новый истребитель.

Когда Шура, запахнувшись халатом, отдернув плечи назад и подмигнув ему на прощанье, двинулся на своих костылях, Лантаров опять задумался. В самом деле, был ли раньше каждый день для него лакомством, ярким приключением? Да, сейчас он превратился в растение, которое, если не полить вовремя, усохнет. Хотя мозги, вероятно, и без того уже усохли… Но неужели его ждет такая же участь, как того молодого мужчину?

И опять непроизвольно возник поток воспоминаний. Обнажение памяти было сродни тому, как островок суши вырастает на реке, когда земснаряд искусственно намывает тонны песка.

3

…Из глубины времени возникла юность, умеющая непринужденно скользить по поверхности. Лантаров держал в голове свои ранние казусы в общении с противоположным полом, но они не удручали его. Тинейджер, в меру подверженный власти комплексов, он вполне научился камуфлировать свои слабые стороны. Обстоятельства в жизни Лантарова, беспечной и мало к чему обязывающей, казались сладкими сюрпризами, облаченными в блестящие обертки. Подростковые грезы выводили заманчивые, притягательные рисунки действительности: стоит только потянуться и развернуть очередную упаковку, как на голову посыплется золотой песок сказочного везенья. Ему вспомнился восхитительный возраст, в котором любая, даже эфемерная возможность возводится в абсолют, шальной привкус полной безответственности, острый запах раздражителей, толкающих беснующуюся юность на рискованные авантюры. Кирилл не задумывался над смыслом своего существования, зато остро испытывал лишь одно тайное беспокойство – осуществление своего превращения в мужчину. Это было как посвящение в рыцари, без которого не только невозможно стать по-настоящему взрослым, но и выглядеть полноценным в своем социуме. Можно, конечно, врать до поры до времени, но, учитывая, что все его приятели беспрерывно твердят о сексе как о первородном счастье, вранье, как и упорное молчание, казались одинаково небезопасными для репутации. Да что там репутация?! Ведь и собственные импульсы, порой приступы жгучего, примитивного желания донимали парня не хуже досадных расспросов и многозначительных реплик посвященных в таинство дружков.

К окончанию школы Кирилл Лантаров с ужасом отмечал, что он находится в подавляющем меньшинстве – среди так называемых лохов и лузеров, которые в делах интимных все еще полные профаны. Что и говорить, устойчивый, железобетонный стереотип, настойчиво навязанная, беспокойная мысль, непреложный закон раннего развития, обойти который не представлялось возможным, – все неумолимо гнало на поиски подходящего случая. С одной стороны, его кнутом подстегивал виртуальный мир телевидения и интернета, бесчисленные клипы и сюжеты, прославляющие секс безо всякой ответственности. С другой – существовала стена сдерживания, воздвигнутая традицией, снобами-учителями, стереотипами, извлекаемыми из далекого прошлого. Но Кирилл Лантаров для себя давно решил, что ему пора примкнуть к массе счастливчиков. Чего бы это ни стоило. Чувства не имеют значения, наплевать на отношение к возможной партнерше, лишь бы она не была уродиной. Многократно обсужденные подходы – и все! Только после секса возможно посвящение в новый, богатый на ощущения мир, пространство царствования грубой силы, время шикарных приключений, риска, достижений и невероятных побед. В выпускном классе Лантаров клял себя, что не родился мачо или хотя бы мускулистым и рослым, ибо тогда не носился бы со своей невинностью, как с болезнью. В век, когда целомудрие стало пороком, а отсутствие сексуального опыта расшифровывалось как полная забитость, отстой и дикарство, Кириллу мерещилось, будто каждый встречный знал его страшную тайну. «Как, ты все еще не мужчина?» Он чувствовал себя учеником с вечно не выученными уроками.

Наступившее лето после окончания школы казалось Лантарову венцом ликования. Конец изнурительной борьбе с нудными учителями, финиш примитивной гонке за мифическим баллом. Мозг внезапно освободился, уступая путь разбуженным желаниям. В открытые настежь двери школы выпорхнуло и давнее томление.

– Кирюха, едешь с нами на базу отдыха под Дымер?

Ему наскоро перечислили нехитрый состав команды ловцов мимолетного счастья. Антон, Степа Слон, Гигант, Леха Вересков. Еще думают Пирожок и Стас. Девиз поездки: «Водка – пиво – телки». Школьным подругам в приглашении решительно отказано. Оно и понятно: лучшие из них давно встречаются, худшие – либо патологически несговорчивы, либо их слишком трудно представить в той роли, которую кавалеры определили дамам. Кандидат в рыцари Лантаров, сам того не осознавая, с едва скрываемым восторгом откликнулся на трубный зов дикого, животного инстинкта.

– Алё, хватит квасить, – попробовал взять бразды правления в свои руки Леха Вересков, парень, не лишенный интеллекта и слывший в школе предусмотрительным и проницательным.

– Какой алё? Какой хватит? – возмутился Антон пьяным голосом, больше заботясь об авторитете, чем о результатах действа. – Еще по одной, и потом переходим на пиво.

– Не-ет, мужики, мы будем небоеспособны, ужремся, как свиньи, а нам еще много предстоит, – попробовал встать на сторону Лехи Богдан. – Во-первых, если мы не остановимся, то водки на три дня точно не хватит, а во-вторых, мы совсем забыли про телок!

Острой дискуссии не получилось – компании явно недоставало трезвости. Кирилл же помалкивал, стараясь не допивать до дна из мягких, одноразовых стаканчиков. Он хитрил, переживая за реализацию плана больше остальных; ему, как он сам полагал, посвящение в мужчины было необходимо гораздо больше, чем всем остальным. Вчерашние школьники сидели в небольшом деревянном домике турбазы на берегу Днепра, утопающем в сени огромных сосен и наполненном невероятно свежим ароматом разлившейся на много километров реки.

Кирилл смотрел на былых одноклассников, как будто сквозь стекло из пустой водочной бутылки, и думал, что не испытывает к ним никакой привязанности. Расплывчатые физиономии, обезличенные юнцы. Общая жажда наслаждений – вот и все, что их объединяло. Он не смог бы соревноваться с ними в количестве потребленного алкоголя, как и в кулачной схватке. Но он должен чем-то компенсировать их преимущества. И Лантаров решил, что будет более хитрым, цепким и хладнокровным. И он сумеет устроиться в жизни лучше их, получить от судьбы больше козырных тузов. Да что там, он им еще покажет! Вот только сейчас они ему нужны, как никогда, потому что ему, привыкшему к одинокому прозябанию в пустой квартире, самому явно не удастся приблизиться к девушке, даже самой непривлекательной.

Лантаров хорошо запомнил, как они долго бродили по берегу, заглядывая на турбазы, хмельным голосом, словно воем, обозначая поиск и желание. Никто к ним не подошел, никто не ответил, никому они не были нужны этой чистой, с нежными запахами леса, ночью. Они приостановились, чтобы подкурить сигареты, и в этот момент услышали отчетливо доносившиеся с берега голоса – вероятно, их принес порыв легкого предутреннего ветерка. Когда их горящие взгляды пересеклись в тающей мгле ночи, они без слов поняли друг друга.

…На берегу, на большом бревне, очевидно, прикатанном для компанейских умствований, трескучими ночными птичками восседали две девушки. Огоньки и табачный дым выдавали заядлых курильщиц. Подходя, Лантаров заметил, что обе они изрядно пьяны. «Тем лучше», – отчего-то подумал он и с удивлением отметил про себя, что думает, как преступник, замысливший что-то страшное. Заплетающимися языками девушки что-то оживленно, с избытком эмоций, обсуждали – до ребят донеслась нецензурная брань.

Леша, как более опытный, начал наступление.

– Что, девчонки, встречаем рассвет?

Они обернулись, слегка удивленные появлением непрошеных кандидатов в кавалеры.

– Да пошли вы…

Но парни не оскорбились. Не сговариваясь, они решили действовать до конца.

– Что-то вы неприветливые какие-то. Мы-то думали: встретим рассвет, познакомимся с замечательными девчонками… – Алексей говорил, пока они приближались к девицам.

– Слышь, че ты хочешь? – спросила одна из них с наигранной значимостью, которая казалась комичной. Даже при свете угасающих звезд были видны ее осоловелые глаза, большие и пустые, как у мычащей телки.

Вторая забрела еще дальше в своем желании съязвить:

– Вы, че, мальчики, перепихнуться хотите?

Лантаров, намеревавшийся выступить на помощь приятелю, поперхнулся и закашлялся. Пьяные девицы разом некрасиво и ехидно грудными, прокуренными голосами раскатисто заржали. Но сообразительный Леха оставался невозмутимым.

– Девчонки, зачет. Мы поняли: с вами скучать не придется. Но есть предложение – давайте выпьем за веселое ночное знакомство.

Как ни странно, такой поворот развязным девицам пришелся по душе, желчные и заносчивые, они утихомирились. Тут только Кирилл приметил, что у бревна валялись две небольшие бутылочки, в каких обычно продают малоалкогольную отраву. Такой молодежь любит «догоняться», то есть шлифовать более тяжелые напитки. От осознания заманчивых возможностей желание в нем тотчас подкатилось к горлу и притаилось опасной змеей, став злее, терпеливее, выносливее слов. Оно готово было выдержать все.

Рядом с бутылками на прохладном и влажном, остывшем за ночь песке лежали две пары потрепанных босоножек. Из-под темных джинсовых брюк с мокрыми краями – девицы, вероятно, бродили по воде – выглядывали очертания их наполовину погруженных в песок стоп.

– А что у вас есть? – полюбопытствовала та, что побойчее.

– Да все есть, – опять отдувался Леха, широко улыбаясь от обретенной уверенности контролировать ситуацию, – пиво, водка.

– Слышь, а твой друг разговаривать умеет, или он – немой? – опять с вызовом атаковала любительница непристойностей.

Они опять прыснули смехом, но уже не таким злым. Что-то неприятно кольнуло у Лантарова внутри; в нем боролись вихри противоборствующих сил. Неприязнь к пещерным, без игры и флирта, отношениям, долго подавляемое сексуальное желание и странная, досадная боязнь сближения с этими вульгарными, грубыми особами, от которых за версту несло выпитой ими дрянью.

– Умеет. И не только разговаривать умеет, – произнес Кирилл как можно решительнее и подошел вплотную к девице, – давай руку, помогу перебраться через бревно.

Девица простовато вручила Кириллу свою руку. Рука неприятно обожгла его холодом и шершавой, привыкшей к грубым условиям, кожей; вместе с незамысловатой речью она выдавала в хозяйке обитательницу одного из местных сел.

– Были у нас тут смельчаки, да пропали где-то, – посетовала девица. Лантаров не ответил, он поймал себя на мысли, что отчего-то боится взглянуть ей в глаза. Он ненавидел и проклинал свою робость, но ничего не мог с нею поделать. Все так же держась за руки, они прошли до края леса к домику турбазы под аккомпанемент неумолкающего Леши.

Расчет Верескова оказался верен, – вся некогда воинственная группа устремилась в общую большую комнату, тогда как две поменьше оставались свободными. Гигант и Слон, обнявшись по-братски, посапывали на одной из двух кроватей-полуторок, тогда как Антон с Богданом фактурно изображали пьяниц. Они встретили пополнение коллектива без излишнего ажиотажа, непривычно тяжелые головы уже слишком сковывали их соображение. Путаясь в паутине собственных мыслей, Богдан предложил «За знакомство». Все перезнакомились и выпили, никто не старался запомнить чье-либо имя – это было излишне в сложившихся условиях. Ни кокетства, ни даже неуклюже-витиеватой попытки к флирту.

– Есть сигарета? – как-то буднично спросила его спутница, которую он самочинно вызвался сопровождать. – Пойдем. – Она кивнула на дверь в соседнюю комнату. Они избегали смотреть друг другу в глаза, предпочитая исподтишка, вскользь разглядывать друг друга. Лантаров заметил, что девица имеет веснушчатое лицо, вздернутый маленький носик, довольно аккуратный рот, правда, с опущенными вниз уголками, как у вечно недовольного чем-то человека… Если бы не копна плохо расчесанных волос, да не заплывшие глаза, о ней можно было бы даже сказать: «Ничего, сойдет!» Но вот голос ее, сиплый и прокуренный, откровенно раздражал…

Когда девица осведомилась о сигарете, Лантаров хотел было сказать, что можно курить и тут, но вдруг столкнулся с выразительным взглядом невозмутимого и более всех трезвого Леши. Тот глазами упорно указывал ему на гвоздь, вбитый у самой двери: там висело два ключа от свободных комнат. «Как будто кто-то тайно подстроил, – подумал Лантаров, – комнат столько же, сколько и телок». Поблагодарив глазами Алексея, он молча снял с гвоздя ключик и пошел за своей шелудивой подругой.

Повсюду серело, новый день вступал в свои права, но Лантаров не ощущал ни радости нового рождения жизни, ни подъема чувств. В нем билось, тревожно трепетало слегка приглушенное усталостью и алкоголем, возбуждение. Он был похож на уставшего путника, который прошел большой путь, и теперь уже была видна конечная точка. Все казалось неотвратимым. Таким же неизбежным, как и быстро наступающий день, который еще больше подталкивал юношу к действию. «Ну, давай, ты же хотел этого!» – почти крикнул Лантаров сам себе, чтобы пересилить робость и оцепенение. Он взял девушку за руку, и она, к его удивлению, легко повиновалась, точно ждала этого решительного жеста. Конечно, пронеслось у него в голове, от него ведь ожидают смелости, решимости, может быть, даже грубости, потому что в этом должна проявляться пресловутая мужественность. И он мысленно приказал себе быть именно таким, только этот приказ в его гудящей голове отозвался глухим и тяжелым звуком.

Незаметно они оказались в темной комнатушке с фанерными дверьми и такими же незамысловатыми стенами. Внутри добрую треть пространства занимала кровать с растянутой металлической пружиной, которая проседала от человеческого тела так, будто заведомо должна была играть роль гамака. Парень легко потянул девушку к кровати, но она, качнувшись, стала молча, со странной, глуповатой угрюмостью, стягивать с себя одежду. Хотя ему это не понравилось – он намеревался проделать это самостоятельно, – ничего не оставалось, как смириться. Через полминуты они оказались на кровати вдвоем – прохладная неприветливая кровать запротестовала шумным голосом растягиваемой, жутко скрипучей сетки и основательно просела. Но не столько ропот кроватной пружины, сколько другое неприятное открытие вызвало у Кирилла прилив раздражения. Лежать вдвоем на этой кровати оказалось настолько неудобно, что они накатывались друг на друга, словно деревянные чурки. Лантаров поразился тому, что не ощутил ожидаемого жара тел, которые встретились как-то уклончиво, без влечения, без запала, без вожделения. Он погладил обнаженные груди девушки, и они показалась просто чудаковатыми выпуклостями довольно мягкого тела. Это начало без намека на возбуждение показалось Кириллу нелепым, как и сама встреча с девушкой. Он подумал, что не знает даже, как ее зовут. Но он решительно продолжил начатое – отступать было некуда. Рука его скользнула ниже по такому же мягкому животу и затем еще ниже, попав в какую-то непривычную впадину. Девушка податливо раздвинула ноги, и слегка одеревенелая рука оказалась в неведомой зоне, куда еще никогда не проникала. Юный охотник за любовью снова удивился: он ощутил любопытство, желание узнать, как там все устроено, но никак не страсть. И поймал себя на мысли, что ему совершенно не хочется целовать ее в губы, – он прильнул губами к ее шее. Девушка упорно молчала, и ее тело походило на манекен. Лантарова сбивало с толку, что она никак не реагировала на его прикосновения. Что происходит?! Может, это с ним что-то не так?! В нем внезапно вспыхнул дикий ужас, и в гнетущей тишине, в полной темени он, мгновенно протрезвев, опасливо сосредоточился на собственных ощущениях. Мысли очнулись от алкогольного оцепенения и стали метаться по ограниченному пространству фанерной кельи.

Может быть, он просто чего-то не знает?! Но в рассказах парней такие случаи не описывались. Лантаров чувствовал, как испарина холодного пота увлажнила его лоб. Приблизив лицо к ее груди, юноша почувствовал запах крестьянского тела, живого, естественного, но слишком острого, слишком человеческого, может быть, не утруждавшего себя ароматными шампунями. К нему примешивался устойчивый табачный и алкогольный привкус. Эти запахи отпугнули Лантарова, они были сильнее воздушных, цветочных ароматов его одноклассниц. Девица попросту ждала, и это ее зловещее ожидание доводило Лантарова до бешенства. «Может быть, она пьяна?» – мелькнуло у него в голове. Он предпринял еще одну, совершенно отчаянную попытку. Она – о боже, – не сопротивлялась, но все так же ничего не предпринимала. «Поражения, моего позора ждет она!» – почему-то пулей пронзила Кирилла шальная мысль. Ничего не произошло.

– Может… – почти застонал Кирилл, – …может, ты мне поможешь?

Его голос прозвучал тревожно, неестественно и мальчишески глупо.

– Я не помогаю, – грубо и раздраженно просипела девица.

Это был сильный удар. Как бы он хотел провалиться сквозь землю! На кровати перед ним лежала все еще распластанная, но готовая вот-вот съежиться от досады и разочарования, растрепанная, помятая кошка. Он вдруг понял, что перед ним раскинулось совершенно чужое, чуждое ему тело, к которому он испытывал лишь брезгливость. Реальность оказалась совсем не такой, как представления; дымчатые грезы рассеялись, оставив уродливую необходимость как-то действовать. Она была к тому же пьяна, отталкивающе доступна, а вот эта ее абсолютная бесстыжая обнаженность отвращала и убивала те остатки плотского желания, которые еще не улетучились после входа в комнату.

Он не помнил, как оказался на улице. Наспех одетый, он долго бродил по пустынному берегу, пока не наткнулся на лодку с веслами, очевидно, кем-то неосмотрительно оставленную накануне вечером. Он быстро оттолкнул суденышко от берега, ловко забрался в него и погреб прочь. Ему казалось, что он уже умер, уничтожен, испепелен. Он ненавидел весь мир. Он не знал, как жить дальше. А что, если он неспособен быть с женщиной вообще?! Если так, то лучше вообще умереть! А сейчас – бежать подальше и поскорее!

Потрясенный, сопровождаемый гнетущими видениями, Лантаров долго греб вдоль берега по темно-желтой днепровской глади. Но вдруг ощутил, что его плечи и спина мокры – тут только юноша заметил моросящий дождь. Он взглянул на одеревеневшие от гребли руки – на них вздулись мозоли от непривычной мышечной работы. С большими усилиями, мокрый и окоченевший, уставший от перевозбуждения и унижения бессонной ночи, он добрался до турбазы. Кто-то орал на него за взятую без разрешения лодку, но он ничего не слышал. В домике, к его удивлению, в парах перегара спал отряд добрых молодцев. Девиц не было. Только Леша приподнял голову и спросил: «Ну как?» Лантаров скорчил жалобную мину: «Леша, я заболел и сейчас еду домой лечиться. Скажешь парням, что все нормально. Отдыхайте». Ни слова больше не говоря, Лантаров в течение считаных минут переоделся, схватил вещи и ринулся к автобусной остановке.

В безумном мареве из собственных переживаний Лантаров добрался домой. Его преследовало только одно желание: уединиться, закрыться от всего мира и отлежаться в глубине своей норы. Но вдруг за едва прикрытой дверью в комнату матери Лантаров услышал возню, резко открыл дверь нараспашку и обомлел… Его будто вероломно разрубили пополам тяжелым двуручным мечом. На большом диване исступленно катались два обнаженных тела, сцепившись, будто в смертельной схватке – его мать с каким-то незнакомым мужчиной…

Лантаров обнаружил себя в своей комнате обессиленным, обескровленным, бесчувственным и скулящим. Словно погребенным заживо. Он не слышал, как стучала в дверь его мать. Очень смутно помнил, как дверь все-таки выбили, очевидно, опасаясь, что он что-то сотворит с собой. В рот ему вливали какую-то липкую, елейную субстанцию с острым непонятным запахом. Затем он провалился в дрему, и воспоминания на том обрывались…

4

Грузная нянечка Мария Ильинична, о которой Лантаров всегда думал раздраженно и подозревал в крохоборстве, сама предложила побрить его. Он согласился больше из любопытства, заросли на лице, как ему мерещилось, скрывали его, позволяли раствориться в этой гнусной палате, стать чем-то общим, безличным. Ну, как кушетка, например.

– Болит спинка? – Женщина спросила ласково, и Лантаров впервые ощутил, что его боль, в самом деле, ей небезразлична. А ведь он-то был уверен, что эта тетка без двадцатки гривен и пальцем не пошевелит.

– Да так… – пролепетал он в ответ.

– Больше на бочок старайся ложиться, чтобы пролежней не было. Ох, гадкая вещь – эти пролежни.

Да он и сам знал, что гадкая. А что толку… Лантаров только плотно сжал губы, так, что на лице образовалась складка безмерной тоски.

– Ну, давай, побрею, – предложила нянечка, и Лантаров закрыл глаза. Ее мягкие движения по лицу чем-то напомнили о детстве и спокойствии в душе. Она вся сама была, как мякиш, расползалась по стулу.

– От мамочки скрываешь, что в больнице… Зря… Мамочка всегда поймет… – как-то вскользь проговорила она, и у Лантарова сжалось сердце. Все, тут всё про него знают! А «мамочкой» он мать вообще никогда не называл.

Когда Мария Ильинична влажным, видавшим виды, полотенцем с материнской заботливостью вытерла его побритое лицо и торжественно подставила Лантарову маленькое облупленное зеркальце, он обомлел. На него смотрел изможденный, со страдальческим выражением безысходности, незнакомый человек.

Вдруг Лантарова пронзила стыдливая мысль: ему нечего дать нянечке.

– Мм… Марья Ильинична, – проговорил он, пугаясь собственного приглушенного голоса, – я вас даже отблагодарить сейчас не могу… Но я потом, позже…

– Да что ты, сынок, – всплеснула руками она. – Не переживай, у меня станочек остался, я мужчинку из пятой палаты брила. Не переживай.

И Лантаров успокоился. Все у нее, у этой женщины уменьшительно-ласкательное. И как она умеет так жить среди всего этого ужаса?

А сосед Шура долго и старательно подравнивал свою поросль на лице. Кошлатую дедову бороду он превратил в почти элегантную, профессорскую бородку. Начал он самостоятельно, орудуя ножницами на ощупь. Но окончательно подравнять попросил Марию Ильиничну, подбадривая ее едкими, но не обидными словечками, и та продемонстрировала чудеса парикмахерских способностей.

Причина прихорашивания Шуры вскоре открылась: его навестила какая-то пожилая женщина. Они тихо и совсем недолго поговорили в палате, пока она, хрустя полиэтиленовым пакетиками, передавала Шуре провизию и книги. А затем забрала у него несколько пустых баночек и пластиковых коробочек. Лантаров украдкой рассматривал женщину – ее ни за что нельзя было назвать старушкой. Осанистая и гибкая, она энергичностью и воодушевленностью походила на суетящуюся, перепрыгивающую с ветки на ветку, сойку. Но было видно, что все ее эмоции вызваны неподдельной материнской заботливостью и желанием угодить больному. Когда она преспокойно наклонилась, чтобы что-то вытащить из-под кровати, у Лантарова от удивления отвисла челюсть: да он сам вряд ли смог бы проделать такой трюк в пике былой молодецкой удали. Более всего Лантарова поразили ее живые задорные глаза и целые ровные зубы в улыбающемся рту. Несмотря на лучистые морщины вокруг подвижных глаз и рта, женщина производила такое же впечатление, как уже вышедший из моды, но все еще добротный, красноречиво звенящий фарфоровый сервиз в шкафу.

Когда она ушла, Лантаров спросил:

– Сестра проведывала?

– Да нет, – Шура отчего-то засмеялся и проговорил не без оттенка гордости: – Компаньонша. Евсеевна. Недели через полторы машиной за мной приедет – пора возвращаться к прежней жизни. Залежался тут.

Лантаров недоуменно посмотрел на соседа.

– Да-да. Евсеевна – современная бизнес-леди. Цветы, мед, чистые продукты – это по ее части. Сейчас модно и дорого. Я ей помогаю иногда. Улья перевезти, что-то переставить или загрузить… Она же мне исправно платит душистым медом, да еще многими другими чистыми продуктами.

– «Чистыми» – это как?

– Ну, чтобы проще для понимания: это те, которые человеческая рука не испортила. Мед, например. Или цветочная пыльца. Или орехи. А еще овощи-фрукты. То, что дала матушка природа, или то, что мы от нее добыли.

– Ну-ну… – пробормотал Лантаров, не зная, как реагировать на услышанное.

– Ты видел, какие у нее руки?

На руки Лантаров и не обратил внимания.

– Какие?

– Как у дамы, а не как у пожилой деревенской женщины. Вернее, в ее возрасте лишь очень немногим удается оставаться женщинами. Потому что даже раньше, к сорока пяти-пятидесяти годам, женщины в наших селах превращаются в несчастных, изъеденных тяжкой работой бабок.

– А Евсеевне сколько?

– А вот угадай.

Лантаров прищурился, глядя в верхний угол комнаты.

– Наверное, все шестьдесят? Шестьдесят пять?

– А вот и не угадал, – возвестил Шура победоносно, – семьдесят один.

На лицо Шуры на миг набежала тень.

– Представляешь, она всю жизнь, лет, кажется, до пятидесяти, жила в центре Киева. На Печерске, в элитном районе. В фешенебельной квартире – ее муж был генерал, из настоящих боевых вояк. Она сама из потомственной интеллигенции. С шиком жила. Но, как нередко бывает с военными, муж вышел в отставку, три года пожил и отправился туда, откуда не возвращаются. А сын у нее был толковым офицером и непревзойденным специалистом – прошел афганскую войну, а там, я тебе скажу, вертолеты горели не слабее, чем свечи в церкви. О нем легенды ходили… А теперь… увы…

Лантаров слушал не моргая и диву давался – в глазах Шуры появился пугающий вороненый блеск, а голос стал ниже.

– Алкоголь? – догадался Лантаров.

– Да, что-то у него в семье произошло – коса на камень, как говорится. Развелся. Потерял интерес к службе. Запил – этот грешок за ним, впрочем, и раньше водился, но армия все-таки держала в узде. А он взял да и уволился. Евсеевна говорила, хотел бизнесом заняться. А реально стал безнадежно тонуть в бутылке. Она рассказывала: что только с ним ни делала, куда только ни возила, все напрасно. Спивается человек, и все. И главное, его ни кодирование не берет, ни уколы, ни чистка организма. Но женщины – существа стойкие, терпеливые. И Евсеевна искала-искала и прознала, что в забитой деревне, невесть сколько километров от Киева, обитает необычный батюшка, сам, кстати, бывший герой афганской войны. Там даже церквушки не было первоначально, на обычном домишке крест водрузили. И уж только через несколько лет выстроили священнослужителю церквушку – слишком многие люди к нему тянулись со всей Украины. Он и наркоманов заговаривает, и обреченных, бывает, исцеляет.

– И что ж, вылечил он ее сына?

– Да как сказать… После первой беседы с батюшкой он три месяца даже от пива отмахивался. А потом опять его затянуло в черную воронку. Но Евсеевна считала, что это во многом окружение повинно. И она ради сына решилась на смелый шаг. Уговорила его переехать в глухую деревню. Вернее, у него выхода не было – квартира-то ей осталась после того, как генерал почил… А Евсеевна – дама решительная, квартиру продала, часть денег в банке обустроила, а часть потратила на покупку небольшого домика и всего, что к нему необходимо. Вот так сама переселилась поближе к батюшке и сына на природу сманила. Сыну пообещала: если он год выдержит, покупает ему квартиру. А он какой-то окаянный – то просветление наступит, то опять в запой уйдет. И так уже, наверное, с десяток лет борьба продолжается. Настоящее противостояние. Больше всего полгода выдерживал. Непрошибаемый. Говорит: кого «Стингер» не взял, того молитва не проймет.

Лантаров понимающе кивнул.

– Это она… помогла попасть в эту больницу?

Шура заулыбался с выражением ласкового укора.

– Называй меня Шурой, на «ты».

– Хорошо, – согласился Лантаров, и неловко, без интонации, через силу произнес, – Шура… Ты…

– Вот и чудно! – он удовлетворенно улыбнулся. – Потому что Александр Иванович – это совсем другой человек. А Шура – это действительно я. Так что не сомневайся.

Лантаров кивнул головой в знак согласия.

– А с больницей все тоже забавно вышло. Я почти никогда к врачам не обращался, как-то привык обходиться самостоятельно. И на этот раз точно так же случилось бы. Человек способен исцелиться самостоятельно, если только не станет действовать против природы. Природа ведь мудрее нас, и у нее предусмотрительно заготовлен целый арсенал средств. Например, мою переломанную ногу можно было бы обложить перцем и подорожником, перетянуть, и все срослось бы. Но перелом оказался со смещением, так что пришлось вкусить медицинских плодов цивилизации.

Лантаров с удивлением посматривал на соседа. «Какой-то чудной, не от мира сего», – думал он, разглядывая его пепельную бороду.

– Но когда Евсеевна увидела, что кость вылезла, они с сыном меня загрузили в автомобиль и прямо сюда прикатили.

Сосед еще что-то рассказывал о своей ноге и лечении, а Лантарова постепенно заволакивали воспоминания. Они были, как облака, которыми невозможно управлять или от которых невозможно скрыться. Но он и не хотел скрываться – он как бы переживал отдельные куски своей прежней жизни заново. Больше всего Лантарова мучила разгадка темного пятна – его представления об отце. Где был этот важный в его жизни человек в то время, когда его несуразно озабоченная мать боролась с собственной страстью жить непринужденно и необременительно?!

5

Неожиданно представший пред его взором отец казался бестелесным, просвечивающимся существом, бледной, сероватой, невзрачной дневной тенью, какую случается видеть во время работы завешенного матовыми облаками солнца. Как если бы был джинном, терпеливо вызываемым из волшебной лампы. Лантаров отчетливо вспомнил, что сам он был одним из тех тайно ущемленных школьников, которые жили в неполных семьях. Не часто, но ему случалось быть ужаленным тем прискорбным фактом, что за спиной вместо сурового, невозмутимого и спокойного витязя, какими казались ему отцы сверстников, у него самого оказывалась вопиющая пустота. Молодость, впрочем, быстро удаляла жало, боль притуплялась и затем исчезала до нового напоминания. Из обрывков разговоров матери подростком он сложил лишь приблизительный визуальный образ, но и тот походил на неприглядный водевильный силуэт, какие порой мелькали на экране примитивных сериалов. Этот образ не стыковался с реальным человеком, который хоть редко, но появлялся в его жизни. Возможно, отец когда-то любил его мать, хотя сам Лантаров четко осознавал: его мать всегда оставалась слишком блестящей, холодной и неуловимой для любви. Казалось, она позволяла лишь восхищаться собой, но делить эмоции, наслаждаться обменом чувств – это вряд ли. Сейчас взрослому Лантарову представлялось, что она ни тогда, ни в любое другое время никому не принадлежала.

Лантаров-старший был вполне преуспевающим доцентом в престижном университете, когда впервые встретил юную нимфу, непрерывно требующую непрестанных признаний, обожания и страсти. Статный мужчина с аккуратно подстриженной бородкой был на четырнадцать лет старше, к тому же женат, с ребенком почти подросткового возраста. Ее это ничуть не смущало, – любовный вампиризм, в сущности, отражал самую сердцевину ее самодовольной, еретической души; по жизни эта женщина продвигалась, как снайпер, не ведающий промаха или осечки. Впрочем, когда отец узнал, что его малолетняя пассия беременна, а врачи категорически против аборта, он был даже рад такому повороту событий – это младший Лантаров узнал из случайных обмолвок матери. Конечно, она увела его от семьи, запрещала даже заглядывать в прежнюю жизнь: все, что было до нее, ему с суровой непреклонностью предписывалось стереть, хирургическим путем удалить из жизни. Но Кирилл хорошо знал и то, что время от поспешной и скромной свадьбы до неминуемого расставания оказалось ничтожно малым. Ее не устраивало буквально все. Этот жалкий сожитель – она всегда колола его обидными прозвищами – зачем-то растрачивал силы на какую-то мифическую диссертацию с прогорклыми перспективами. Вместо безудержного веселья с беспечными компаниями, солнечными курортами и нескончаемой смены зажигательных авантюр он предлагал ей серые будни, приправленные какими-то оскорбительными кухонными обязанностями. Вместо свободного парения он тихо настаивал (нет, он, конечно, не решился бы требовать) на ужасающе-мрачном исполнении роли жены и матери. Для нее это было немыслимо, возмутительно и бесчувственно! Она никогда и ни за что не хотела превратиться в блеклого, без запаха и цвета домашнего зверька. Он явно поймал не ту рыбку! От своих претензий и амбиций отец отказался быстрее, чем сам мог предполагать; они были безвозвратно зарыты в братской могиле всех тех наивных желаний мужчин, избравших дикую, ослепляющую красоту вместо мудрости и домовитости.

Коллапс семейных отношений возник как логическое завершение прозаичного бунта плоти и мысли: два чуждых друг другу человека разлетелись, как бильярдные шары, столкнувшиеся вследствие непрозорливого удара кия. Мир отца с того времени стал опостылевшим пространством, куда впустили гибельную дозу удушливого газа. Алкоголь и сомнительные связи дополнили его диссертацию по философии особым привкусом пародии на действительность. Лишь изредка отец мелькал в жизни сына, ни на что не влияя, беспрекословно подчиняясь деспотическим и мимолетным капризам своей бывшей жены.

Кирилл отчетливо вспомнил одну ссору, возможно, одну из последних. В порыве эмоций отец упрекнул жену в притупленном инстинкте материнства. Она ответила ему спокойным, цинично-ледяным тоном, лишенным модуляций, каким – теперь Кирилл это уже хорошо знал – убивают наповал, как остро отточенной шашкой. «Бесполезно философствовал», «ничего не добился в жизни», «остался никчемным и никому не нужным» – пакет из этих фраз составлял вердикт, обвинение в мужской несостоятельности. Такое не забывают…

Вспоминая об отце, мать всякий раз подчеркивала его мужскую несостоятельность и свои невероятные усилия, предпринятые для его, Кирилла, воспитания. Ее любовь, весьма странно выражаемая, порой вызывала у него жуткие ассоциации, как если бы вместо живого существа он соприкасался с мумией или даже с манекеном, великолепно исполненным снаружи и полым внутри. Сколько Лантаров помнил себя, в нем росло непреодолимое желание удалиться от матери.

Теперь, когда у Лантарова появилось много времени, он с недоумением размышлял, отчего все-таки ему так не хочется видеть мать? Он так лихо, с вызывающим апломбом отпочковался от нее, а теперь она увидит его слабым?! Таким же никчемным, как его отец?! Пожалеет ли она его? Может быть, только в первое мгновение… Ведь он давно знает: она не умеет любить, не научилась… А он сам? Этот вопрос возник впервые и повис без ответа. Лантаров мысленно прогнал его, как бродячую собаку. Он вспомнил, что мать давно работает в Москве, что у нее новый мужчина… Ну и пусть! И ему тоже уже давно нет дела до ее работы и отношений, которые скорее являются – в этом он, Лантаров, почему-то был уверен – пародией на семью.

Так в чем же дело?! Лантаров опять неожиданно вспомнил детство, как однажды маленьким мальчиком вернулся домой со двора и застал мать лежащей на полу посреди комнаты с закрытыми глазами. Он, охваченный безудержным страхом, внезапным отчаянием и беспомощностью, дико завопил – вдруг она умерла?! Но неожиданно мать открыла глаза, приподняла голову и медленно произнесла: «Боже мой! Как хорошо! Теперь я знаю, что меня хоть кто-то любит!» Она выговаривала слова с такой немыслимой зачарованностью, с таким упоением, что у Кирилла зарябило в глазах. Его ноги подкосились, и он тихо опустился на пол и замолчал. Но потоки слез продолжали беззвучно течь по его щекам. Даже тогда, маленьким мальчиком он догадался: его переживания находятся слишком далеко, за чертой ее восприятия; они устремляются к ее сердцу в своем трагическом полете, но натыкаются на невидимый пуленепробиваемый жилет. Щит, панцирь…

…Лантаров от этих воспоминаний испытывал гнетущее чувство неуемной тоски. За окном рьяно стучал и ломился в глухие больничные окна холодный, неведомо чем раздраженный дождь. Сквозь сумеречную серость легко можно было различить тучи, висевшие клочковатыми струпьями. Словно убеждаясь в тщетности проникнуть в стерильное, безжизненное помещение больницы, капли, только что обладавшие неимоверной силой, ударившись о предательскую твердь окна, уныло и безысходно струились по стеклам. Кирилл чувствовал себя похожим на эти капли, еще недавно воинственным и непоколебимым, а ныне сломленным и лишенным воли к жизни. Точно так же, как и они, он летел неведомо куда, пока не столкнулся с твердыней самой жизни, превратностями бытия, о существовании которых даже не подозревал. Искалеченный аварией, парень лежал с широко распахнутыми глазами и наблюдал за хаотичными каплями дождя, невольно сравнивая их с людьми, оголтелыми и беспокойными, пока не столкнутся каждый со своим препятствием, заставляющим хоть раз задуматься о смысле своего существования. Был один из тех тягучих больничных вечеров, когда каждый занят своим муравьиным роем мыслей, спорящих и враждующих друг с другом, снова сменяющихся в беспорядочном движении. Неподвижное существование становилось невыносимым, но чем более статичным и отекшим делалось его тело, тем быстрее кружилась чумная карусель мыслей, вызывая тошноту и дрожь тех частей тела, которые он еще чувствовал. Теперь Лантаров знал, каким должен быть самый страшный фильм ужасов – тот, который он теперь видел почти каждую ночь. Его жизнь оказалась разделенной на «до» и «после». Порой будущее выглядело в его представлении еще хуже, чем смерть, потому что было соткано из сплошной неопределенности. Прошло уже три недели его нового полубезумного существования, но его настоящее и будущее все больше походили на кошмар. Унизительный факт: ему неоткуда взять денег на лечение. Расходы за период реанимации, как ему любезно сообщили люди в белых халатах, оплатили его коллеги по работе. Что делать дальше? Ведь лежать ему еще не менее двух с половиной-трех месяцев. Да и потом – все та же пугающая неизвестность. А вдруг он останется несостоятельным инвалидом, неспособным нормально передвигаться?! Эта мысль больно обожгла, как будто он прикоснулся к включенной электроплите. Только Шура умел подбодрить его невозмутимыми замечаниями, подкрепленными книжными историями о других людях, которые годами лежали прикованными к больничным койкам, но поднялись и победили. Но Шура скоро выпишется и исчезнет из его жизни. Останется только тьма, о которой уже сейчас одуряющими предвестниками возвещали первые пролежни и беспардонно взирающая на него металлическая утка – неужели он попал в вечные клещи зависимости от окружающих?!

Лантаров опять подумал об отце – ему почему-то казалось, что если выманить недостающий образ из норки растерянной памяти и восстановить утраченную картинку бытия, то это ему многое объяснит. Но, к своей досаде, он помнил только отдельные фрагменты. Да и те застыли в памяти непроходимыми комочками каши, которые невозможно ни проглотить, ни пережевывать зубами взрослого, потому что ощущения были выдуманы и навязаны еще в детстве. И все-таки…

Вот отец, еще совсем молодой, привез ему красивый, поблескивающий удалью, велосипед. И, привстав с сиденья, чтобы сильнее разогнаться, маленький Кирилл улавливал его лицо, открытое, немного улыбающееся и даже счастливое, несмотря на тяжелые мешки под глазами. А вот он постарше, и улавливает злые оттиски морщин на озабоченном лице: отец принес ему несколько книг, по его мнению, стоящих. Кирилл без труда вспомнил аккуратные томики Золя и Набокова, которые он так и не осилил. Хотя родитель учил его быть разборчивым у книжной полки, неуемная тяга к праздности, комфорту и удовлетворению желаний в любой момент времени не оставляла шансов развиться воле и устойчивой мотивации. И все-таки отец сделал одно крайне важное дело, перевернувшее его жизнь. Лантаров отчетливо помнил встречу с ним перед поступлением в институт. Он видел побелевшую от седины бородку, скользящий, несколько виноватый взгляд глубоких печальных глаз человека, отягощенного невысказанностью. Грузные мешки набухших век сверху и темные круги снизу. Слегка подрагивающие руки, вызвавшие тогда его иронию. Вид больного человека, скрывающегося под маской труженика. «Наверное, мать права, твердя, что он безбожно пьет», – подумал тогда Кирилл. С напускной небрежностью отец сообщил ему, что сумел решить вопрос его зачисления в Киевский институт международных отношений – один из самых престижных вузов страны. А заодно и с армией все уладил, избавив сына от непопулярного и небезопасного долга. Хотя отец был преподавателем главного университета страны, Лантаров уже тогда хорошо знал, что двери КИМО открываются далеко не перед каждым профессором, а сумма взяток за несколько лет взлетела в пять-семь раз – до совершенно фантастической цифры. Кирилл помнил, как он с трудом сдерживался, чтобы не уткнуться в плечо отца и не сказать что-нибудь непременно доброе.

Теперь он жалел о своей былой отчужденности, в которой проявлялись материнские уловки. Только теперь, заживо сгорая в дьявольской печи забвения и удушливого одиночества, Лантаров осознал, что совсем ничего не знал о жизни отца, не интересовался ею и считал отца мягкотелым неудачником лишь на основании высказываний матери. И остался тот в сыновнем воображении юродивым, вечно ищущим чего-то нереального, философского и патологически безжизненного. Кирилл ничего не понимал из ее слов и думал, что если бы отца можно было представить себе в виде дерева, то мать определенно была бы двуручной пилой с острыми зубьями, врезавшимися глубоко в древесную мякоть ствола.

Отец ушел из жизни внезапно, когда Кирилл еще не прошел испытание первой сессией. Так тихо и безмолвно, что сын даже не знал о его роковой болезни. Он, погрязший в своих возрастных проблемах, лишь изумился. Теперь же появилось убеждение, что он жил медузой в то время, когда следовало превратиться в мужчину и принимать самостоятельные решения. Но разве не отец был виноват в этом?! Мать наотрез отказалась участвовать в панихиде, она уже жила в то время между двумя столицами, чаще находясь в самолете или в поезде, чем дома.

– И тебе там делать нечего, – со свойственной ей безапелляционностью заявила она, и от нервно сжатых губ на миг возникла и пропала складочка на подбородке. В тот день – он хорошо это запомнил – она показалась ему особенно неприятной.

Лантаров долго колебался – ему очень не хотелось, чтобы мать узнала о его участии в похоронах. Но в самый критический момент какой-то голос, рвущийся изнутри, надрывно прошептал ему: «Ты должен там быть, потому что это тебе нужно».

Сгорбленный студент стоял на кладбище среди немногочисленной горсти университетских сотрудников, больше оглушенный самим прикосновением к смерти, чем уходом отца. Он ощущал себя лишним среди провожающих, его появление казалось неуместным, тягостным и, возможно, сдерживающим чьи-то эмоции. От смутного понимания этого внутри засело безотчетное чувство вины перед человеком, давшим ему жизнь. А вдалеке от процессии без эмоций и суеты степенно прохаживались две крупные вороны, немые наблюдатели многих проводов уставших гостей этого странного мира…

Лантарову именно в этот момент припомнилась одна странность отца: присылать к каждому новогоднему празднеству и к его дню рождения открытки. Обыкновенные открытки с незамысловатой примитивной картинкой и банальные поздравления, а в конце – приписка в виде цитаты. Всякий раз Кирилл редко дочитывал их до конца, и под саркастические замечания матери изорванные клочки отправлял прямиком в мусорное ведро. «Как будто позвонить нельзя. Лучше бы денежный перевод прислал», – язвила она. Но, взрослея, он стал замечать, что ждет эти послания. Что, именно получая их, ощущает себя сыном двоих родителей, что стремится обрести потерянную или отнятую в детстве целостность. И одну такую открытку он не выбросил, а оставил у себя, как закладку для книг. Случайно засела в мозгу приписка к поздравлению: «Ничто из сделанного нами не стирается. Запись всего произошедшего с человеком хранится в его подсознании». Имя автора афоризма Лантаров не запомнил. А вот самую философскую мысль он в конце концов запомнил. Правда, не понимая, зачем она ему. А вот теперь, лежа с перебитым тазом, он как будто узрел смысл высказывания. То, что с ним произошло, действительно записано и хранится. Но именно оно, это событие, и делает его другим, изменившимся. «Но если так, черт возьми, то в чем тогда тайный смысл послания?» И вдруг его осенило: отец всю жизнь, как визитную карточку, носил в себе непреодолимый комплекс вины. И у него, Кирилла Лантарова, похоже, незаметно развился точно такой же…

…Лантаров некоторое время колебался, подойти ли к гробу проститься. Но когда это стали делать многие присутствующие, Лантаров на непослушных, негнущихся ногах приблизился вплотную к усопшему. Ему казалось, что все искоса смотрят на него, наблюдают, чтобы потом обсудить. Лицо покойника вообще не было похоже на лицо его отца – Лантарова пугали разгладившиеся черты, вернее, их полное отсутствие. Улетучилось привычное беспокойство и то жалкое выражение, которое он помнил в отце. Тот, кто лежал в гробу, был неестественно спокоен. Восковая фигура, которую взялись хоронить вместо исчезнувшего отца. И Лантаров наклонился, чувствуя напряжение в пояснице, затем осторожно прикоснулся губами ко лбу того, кто отправлялся в свое последнее путешествие, – это было что угодно, только не человеческое тело. В этой человекообразной оболочке давно не было его отца!

Лишь когда гроб опустили в яму, а присутствующие бросили по горсти земли и затем кладбищенские работяги стали быстро засыпать могилу, возникло жуткое впечатление. Но опять оно не было связано с отцом: «Вот он, момент истины! Неужели вот так и меня когда-нибудь засыплют землей, упрятав на века в глубь земли? И я тоже буду там распадаться во мраке, в вечной тиши стану пристанищем для червей и других обитателей страшного подземного мира?»

И Кирилл Лантаров отшатнулся: не отца, кощунственно закопанного в пахнущую вечной сыростью землю, а себя ему стало жаль до невыносимого стона в душе. Похороны заставили его впервые в жизни устрашиться своего будущего конца, а главное, осознания его неизбежности. И это разворошенное, разбуженное чьей-то настойчивой рукой ощущение обреченности самой жизни породило вдруг внезапную неуемную тоску…

Глава четвертая

Психоделическое обаяние виртуальности

1

Минул почти месяц, прежде чем те первые гости Кирилла дали о себе знать. Но на этот раз явился только один из них. Щуплый очкарик Артем, который и в этот приход был в том же свитере, в неброском галстуке, досконально отутюженный – так одеты сотрудники больших офисов, невзрачные и добросовестные в работе. Посетитель в этот раз суетился меньше, а отсутствие распорядительного товарища компенсировал пакетом с распирающими боками. Хотя Лантаров ни о чем не спрашивал гостя, тот сам что-то невнятно пробурчал насчет какой-то срочной командировки Влада. «Ну да, – подумал Лантаров, – прикованный к койке товарищ все равно, что поломанная игрушка, к нему лучше послать кого-то в качестве посыльного, чем самому терять время».

Артем зачем-то рассказал пару новостей с комментариями о дорожающем бензине и экстравагантной выходке какой-то женщины-депутата, вероятно, известной. Говорил Артем как-то ускоренно и будто держал во рту горсть мелких камешков, отчего окончания, а то и сами слова проглатывались, создавая непрерывный, малопригодный для понимания поток речи. Лантаров ясно видел, что миссия ему была крайне неприятна.

– Кирилл, у нас серьезные проблемы с твоим клиентом, – теперь Артем говорил внятно, пристально глядя Лантарову в глаза, – он тебе десятку залога отстегнул, а нам грузит, что двадцатку… Ты вспомни, десятка была все-таки или двадцатка? Для зелени это влет внушительный, сам понимаешь.

Лантаров одеревенел. Он смотрел ошалелыми, немигающими глазами. «Какая десятка? Какая двадцатка, о чем это он?»

– Кирюха, ты должен вспомнить. – Артем пытался быть по-дружески убедительным, в то время как глаза жалобно и заискивающе просили. – Ведь кроме тебя никто не подтвердит. Он слышал, что ты попал в аварию, но не знает, в каком ты состоянии. Я помню, когда ты ехал на встречу, мы договаривались, что за тачку он даст десятку залога…

– Я действительно не помню… – с обреченностью жертвенной овцы признался Лантаров, с трудом шевеля пересохшими губами.

– Кирюха, Влад ясно сказал, что дело это галимое. Мы уже и так влетели с твоей аварией в десятку – деньги пропали, а тачка заказана. И выкладывать еще десятку зеленых – так сказал Влад, – никто не будет. Даже если ты не помнишь, надо стоять на том, что ты только десятку получил.

Артем последние слова выпалил довольно громко, и тревожно огляделся в палате. Несколько пар любопытных глаз тотчас разбрелись по стенам. Но, коль все уже и так слышали…

Когда Артем ушел, Лантаров после этого короткого визита чувствовал себя опустошенным и обессиленным, как будто только что осилил марафонский забег. Он, по правде говоря, даже не ожидал, что удаление от цивилизации окажется столь изнурительной пыткой. И ведь эти люди – Влад и Артем, – они же могли ему помочь! Если только они действительно его прежние товарищи. Или компаньоны, или кто угодно, с кем он делил планы, время, деньги. Разве они не понимают его проблем?! Или, наоборот, отлично понимают, но не желают помочь… Этот простой и вместе с тем логичный вывод казался особенно неприятным. «А может, все вообще по-другому, и я просто схожу с ума? И кому я нужен сейчас, – банкрот, прикованный к постели, живой труп?» Всяческие страхи в одночасье накинулись на молодого человека. Так волчья стая нападает на отбившегося от стада, одинокого и больного оленя. Его материальный мир, некогда устойчивый и неприступный для кризисов (не помня деталей, он был уверен в этом), обрушился в один миг, как те величавые и могущественные строения во внешне благополучном Нью-Йорке, что легко развалились от ударов посланных руками террористов самолетов. Бах! Вовсе не автомобиль, – вся его жизнь протаранена, и он обречен на погибель от застоя.

Новый, совершенно неожиданный вопрос неотвратимо приближался подобно свирепому урагану. Во время очередного врачебного осмотра заведующий отделением предельно откровенно заявил о необходимости искать источник финансирования для его пребывания в больнице. Он должен обратиться к родственникам, к близким людям, которые могут оплатить его лечение тут. Когда врач, завершив обход, удалился и в палате возникла напряженная тишина, Лантаров испытал отвратительное унижение. Его укоряли, как нищего или нечестивца, обманом занявшего место более достойных…

Откуда-то же возник его былой благополучный мир?! Ведь он помнил себя уверенным и сильным, целеустремленным и состоятельным. А теперь в памяти всплывали лишь эпизоды жизни на редкость ранимого мальчика, подростка-неудачника и ущербного юноши-лузера. Мать всегда держала его в узде, это Лантаров знал точно. Сын был у нее чем-то вроде кота, которого иногда холят, иногда принуждают мурлыкать на груди, а иногда, когда он надоедает, могут пнуть под зад. Юноша благоразумно выполнял каторжную роль прирученного подростка, затаившись до поры до времени. Ибо не дай бог молодому Лантарову совершить что-то поперек ее слов – он тут же лишался карманных денег (а на словах, заодно и наследства) и должен был чуть ли не на коленях вымаливать прощение. Сын был рожден должником своей кремниевой родительницы и рос с этим ощущением до того счастливого момента, когда сумел превратиться в неукротимого смутьяна. Однако стоп! Когда это произошло? Где возник момент трансформации? Смерть отца?! Точно, смерть отца многое прояснила, ведь он сам столкнулся именно с теми трудностями, которые не сумел решить в своей жизни его отец. Отец оказался аутсайдером вследствие отношений с его матерью, или, может быть, он был им всегда, а мать просто проявила это и открыла ему глаза. Нет, не так! Именно она засветила отца точно так же, как нерадивый фотограф засвечивает негатив, вот он и поблек, стал недееспособным, непригодным для печати качественных фотоснимков. А все ведь проистекало из ее немыслимой, нечеловеческой жажды все контролировать, никогда не ослабевающего желания управлять всем и вся. И он, Лантаров-младший, вдруг интуитивно понял это – после смерти отца. И тогда взбунтовался…

Его мозг отчетливо воспроизвел, что в течение нескольких месяцев после поездки на турбазу под Дымер у него было только одно желание – надежнее спрятаться от любых глаз. Лантаров перестал общаться с былыми одноклассниками. Ему чудилось, что все вокруг уже знают о его позоре и втайне обсуждают его, считая импотентом. Любая, самая безобидная улыбка могла вывести его из равновесия. Он был готов броситься на каждого улыбающегося, подобно рассвирепевшей собаке, с восторгом жаждущей вцепиться в глотку. Оставаясь в одиночестве, он стонал, метался, бесконечно задавал себе один и тот же мучительный вопрос, как будто сам с упоением садиста срывал повязку со свежей раны и пускал кровь: «Почему?! Почему именно я?! Чем прогневил я Бога, за что получил такое наказание?!» Состояния его сменялись одно за другим: то его лихорадило, то тошнило, то он становился мрачно сосредоточенным, думая о каком-нибудь изощренном способе погубить себя. Он слишком часто с особой яростью цедил сквозь зубы слово-заклинание «Ненавижу!» и действительно ненавидел всех. Ненависть, слепая и глупая ненависть заслонила весь мир густой пеленой, скрыв его краски и оставив лишь болезненные видения. Кирилл чувствовал себя проклятым, прокаженным, отмеченным меткой скалящегося ему в лицо Сатаны, и даже книги не спасали его. А Хемингуэй и Мопассан – он любил их за мужественность и за успехи у женщин гораздо больше, чем за пленяющий слог, – теперь только раздражали его. Они лишь подчеркивали отсутствие достоинств, которых он желал. И только институт освещал будущее красочными линиями, загоняя несостоятельность и агрессию в глубины основательно разрушенной крепости под названием «душа».

2

Лантарова, неподвижно застывшего на больничной койке, после долгих терзаний посетило внезапное, неподвластное пониманию или управлению озарение. Он опять стал улавливать ход событий своей прошлой жизни. Он увидел себя студентом – беспечным, отстраненно-веселым представителем студенческой богемы внешне и хрупким, медузообразным, крайне мнительным и уязвимым внутри. Он отныне сторонился девушек, избегая знакомиться – из страха вовлечь себя в отношения, которые проявят его мужскую слабость. Но Лантаров решил налечь на учебу не только из страха перед язвительной улыбкой какой-нибудь девушки. Он не обладал какими-либо способностями к лидерству и посредством учебы рассчитывал завязать дружбу или приятельство с кем-нибудь из сильных мира сего – а таких в КИМО хватало. Наконец, главным пунктом его мотивационной траектории оставалась мать. Чем больше он взрослел, тем больше чувствовал себя лишним подле нее. Она же, держа сына на почтительном расстоянии, то приближала его к себе в моменты кризисных отношений со своими мужчинами, то удаляла, когда старалась насладиться жизнью сполна. Сын же от этого чувствовал себя в тотальной зависимости, в зоне гнетущего контроля. Учеба должна была помочь избавиться от этой отвратительной узды, а заодно и от все более развивающейся убежденности в собственной несостоятельности.

И Лантаров не ошибся. Он сумел прослыть умником, учась без особого интереса к знаниям, но чувствуя, что это даст его скромной фигуре безупречную упаковку. Феноменальная гибкость Лантарова и развитая еще в школе скрытая услужливость превратили его в существо редкой осторожности. Эдакий по-своему мудрый домашний кот, прекрасно знающий, что от него ждет каждый член семейства, и оттого успешно лавирующий между ними ради ласк и вкусной еды. Природная наблюдательность и четкость цели помогали Лантарову находить тех, кого он искал. Мальчики и девочки – дети влиятельных родителей, прозванные мажорами, не могли не выделяться из толпы – они для того и являлись, чтобы демонстрировать себя в качестве беспредельно значимых персон студенческого племени. Каждое их движение с дикарской прямолинейностью свидетельствовало: солнце светит исключительно для усиления их сияния.

Именно таким персонажем показался Лантарову Влад Захарчиков – наметанный глаз Кирилла почти мгновенно вычислил, выделил его из многих. В принципе, они нужны были друг другу: тусклым личностям, претендующим на величие, проворные прилипалы всегда необходимы так же, как принцам пажи. А Лантаров как раз и был той терпеливой пиявкой, которая долго стережет свою жертву.

Знакомство осторожно срежиссировал Лантаров. Как-то они вместе оказались в курилке. Статный, почти на голову выше него, Влад широко беззаботно улыбался, как только могут это делать совершенно свободные, ничем не обремененные люди. Небрежно протягивая Лантарову руку, он несколькими матерными словами дал исчерпывающую оценку уровню лекции.

– Влад, – просто отрекомендовался он.

– Кирилл, – в той же тональности, камертонно ответил Лантаров.

Затягиваясь, Влад подмигнул:

– Родители думают, что мы тут учимся. Пусть и дальше так думают.

– Типа того, – фыркнул Лантаров и тоже зеркально затянулся. – Мой папан собирал на крутой джип, и вот теперь я – в универе.

Поглядывая на Захарчикова, он подумал: «Интересно, мажор или косит под мажора? Студенты – народец ушлый, чаще косят. Вообще-то уверенный и наглый пошляк, и прет, как танк». Самому Лантарову было стыдно признаться, что его отец – всего лишь какой-то доцент. И тем более, не какой-нибудь денежный воротила или политик, как у большей части однокурсников.

– Но, чтобы жизнь удалась, надо меньше работать и больше трахаться. Так мой старик говорит, между прочим, – Захарчиков коротко диковато заржал.

Прошло еще некоторое время, и Лантаров однажды помог сдать Владу тягомотный зачет у вредного, еще старой закалки преподавателя по прозвищу Мумия, который изводил студентов невиданной принципиальностью и стойким иммунитетом к взяткам.

– Так, я твой должник, – бросил Захарчиков небрежно, затем предложил присоединиться к небольшой компании для похода в «Фаворит», популярный среди студентов ночной клуб. –  Там сегодня будет жарко, – подмигнул он и добавил: – Ты не беспокойся, мы там часто висим.

Откровенно говоря, идти туда Лантарову не очень-то хотелось, но не прозябать же в пятницу в одиночестве.

Внутри клуб казался настоящим логовом, в котором витал дух безобразного, но таинственного и влекущего культа. Особый специфический и манящий запах, состоящий из сигаретного и искусственного дыма, алкоголя, гормональных выбросов возбужденных людей, всеобщей экстатической вольницы, зарождался из совместного желания дотянуть до какой-то неведомой черты. Все словно варились в собственном соку, накуренные, накачанные алкоголем и психоделиками, остервеневшие от изнуряющих танцев участники таинства, в чем-то схожего с религиозным. Группа на некоторое время застряла в баре – еще подкрепиться.

– Колеса будешь? – лукаво спросил Захарчиков, заглядывая Лантарову в глаза.

– Не-е… – неуверенно протянул Лантаров.

– Как хочешь. Но чтобы быть в адеквате, надо подзарядиться.

И Захарчиков лихо заказал на всех коньяк с лимоном, а потом укромно поделился таблетками с одним из парней, Сашей. Этот Саша всю ночь подносил, как боеприпасы, воду в пластиковых бутылочках – очень кстати.

Поначалу танцы не заводили Лантарова. Но незаметно для себя он попал под влияние электронного ритма в сто сорок ударов в минуту, точно так же выкрикивал ди-джею какие-то несуразности среди лиц-масок и уханья синтезаторов. Он был подсоединен к компании, будто веревкой, и в то же время оставался наедине с собой – безличный, никому неизвестный.

– Накатим? – весело вопрошал при этом Захарчиков. И они накатывали.

Случайные и неизбежные прикосновения, как короткое замыкание, раззадорили Лантарова, сделали бесстрашным. Всеобщее ощущение эйфории сглаживало то, что было не сказано. В какой-то момент одна из девушек прильнула ко рту Лантарова губами, и он поддался. Но вместо поцелуя он вдруг во рту у себя ощутил твердую шайбочку таблетки. Хотел было выплюнуть ее, но девушка с улыбкой шепнула на ухо: «Это “короны”. Попробуй, почувствуешь себя королем!» Он подумал: «А почему бы и нет?»

Алхимия превращений потрясла его. Сначала он испытал жуткий приступ тошноты – даже отошел к столику и присел, обхватив голову руками. Ему еще никогда не было так плохо. И вдруг от пят до затылка с бешеной скоростью фонтаном забила горячая кровь, ударила в голову и создала совершенно неземную, исключительную силу, источника и причины которой он понять не мог. В момент бешеной скачки крови по спине пробежал холодок, затряслись руки, дыхание стало частым, тяжелым, как будто он бежал кросс. Лантаров не на шутку испугался, но он более не управлял своими быстро меняющимися эмоциями. Он оглянулся, подозревая, что эта девица специально подсунула ему таблетку, чтобы ухмыляющаяся компания могла, как говорили, «погнать» с новичка. То есть дружно поглумиться. Но вдруг водоворот противоречий успокоился. Стало непривычно хорошо от внезапной радости и любви ко всем. Неизъяснимое, близкое к восторгу ощущение снизошло на него, он перестал ощущать себя потерянным человеком. Рвущаяся из своих ошалевших тел толпа казалась теперь единым организмом, а сам он – его неотъемлемой, значительной частью. Вдруг он понял, что так уже было! И в шаманских танцах вокруг костра, у пещеры, и сейчас, когда самолеты и интернет сузили все мировое пространство до нескольких, осязаемых рукой сантиметров. Им овладел небывалый экстаз, точно с неба снизошла благодать. Он почувствовал себя эфирным существом. Такие же, как и у всех, резкие движения, такая же сбивчивая речь, такие же, готовые лопнуть, глаза. Это и есть «посвящение»? Обещанный Захарчиковым «приход»? И Лантаров видел, что почти такое же состояние и у Захарчикова, и у всех новых приятелей, включая девушек без имени. Он точно знал, что совершенно счастлив, потому что похож на всех, стал их частью. Он стал своим.

Лантаров обнаружил себя утром в квартире у Захарчикова. Тот победоносно улыбался. Не то чтобы он совсем ничего не помнил, но провалы мешали восстановить всю целостность картины.

– Нормально наперло?

– Кажется, – неуверенно ответил Кирилл.

Одеревеневшая голова гудела, конечности казались ветками дуба, выросшими как-то неправильно, против его воли.

– А меня таращит, пипец. Хоботит до сих пор, надо чайку хлебнуть, разогнаться. Как тебе клубнячок? По-моему, офигенный, и музыка. Особенно когда технарь врубили часов в двенадцать, меня аж мурашками покрыло.

– Да… А куда народ подевался?

– Да кто где. Телок наших увели… правда, они уже никакие были… Просто нефиг бехеровку пивом шлифовать, я ж предупреждал… Да ну их…

Влад, этот прокачанный бицепс компании, теперь источал мудрость вождя нового туземного племени. И эта роль ему явно импонировала.

У Лантарова что-то шевельнулось в голове, он вспомнил девушку и ее роковой поцелуй. Потом она еще под яростные крики обезумевшей толпы раздевалась, в экстатическом порыве, обнажив маленькую крепкую грудь.

– Слушай, Влад, а кто эта… ну, что раздевалась?

– Ого! Это – Ланка. Ты вообще держи нос по ветру – говорят, она на «варшаве» висит или на «винте».

– А Варшава – это что?

Лантарову было немного стыдно своего невежества, но любопытство оказалось сильнее.

– «Варшава» – это смесь «винта» и «ширки». Ну, а «винт» – ты знаешь, на эфедрине торчит.

Лантаров потряс головой, словно оглушенный бычок. Он все еще переваривал события.

– Ну, ты как? Норма? Вот так становятся богами!

Лантаров слушал и ощущал, что какая-то трансформация в его сознании таки произошла, но он не мог понять, хорошо это или плохо.

3

Лантаров стал появляться в компании Захарчикова. Еще в школе он научился балансировать между предельно рискованными играми и жизнью забитого зверька в норке. Он осторожно, подобно канатоходцу, исследовал грань благоразумия. Увлекался виртуальным миром и экстатическим таинством клубов, но не впадал в фанатическую одержимость. Это так же, как в интернете: он создавал в киберпространстве собственные миры, но отдавал предпочтение реальности, жаждал наслаждений и дико боялся их. Слишком веское основание отличало его от оголтелых парней и девушек того круга, в который он так стремился попасть. Он попросту был в сравнении с ними беден, и только уникальная изворотливость да строгая экономия позволяли ему сводить концы с концами. Ему часто претил подчеркнутый цинизм Влада, но все компенсировали его сногсшибательные способности к коммуникации, особенно популярность среди девушек. Девушек же Лантаров по-прежнему боялся и желал одновременно. В его воображении существовала некая умозрительная связь между мужской неполноценностью и финансовой несостоятельностью. А возле узколобого филистера Захарчикова всегда хватало удовольствий. Тут можно было кормиться, как после обеда льва, ведь у него нет иного выхода. А вдруг ему удастся стать наперсником Захарчикова, войти вместе с ним в какой-нибудь бизнес…

Захарчиков как-то сказал, что сегодня у него на квартире состоится хаус-пати, будут «резвые телки», приедет «специалист по дури», знакомый барыга, некто Федя-Фен, который привезет на всю компанию «парочку совершенно необычных корабликов». Ну почему именно у них – квартиры, джипы, тусовки для избранных, организованные на полученные от пап банкноты? А такие, как он, Лантаров, обречены быть заучками или балансировать между двумя мирами? Что ж, намечается превосходная вечеринка, и он – в числе участников. Конечно, он согласен. Ведь он – состоявшийся член секты посвященных, участник мира избранных.

В деле «надуваться дурью» все, кроме Лантарова, были не новички. Пресловутый Федя-Фен заверил, что он притащил «уникальный микс из тридцати трех компонентов».

– Термоядерная вещь, – многозначительно сказал он.

Но перед тем как надуться, Федя, показавшийся Лантарову немного чопорным, помпезно начертил кокаиновые дорожки на специально поднесенном ему стекле, и они все по очереди «нюханули коксу». Лантаров отказался, но его никто не уговаривал. Этот самый кокс стоил хороших денег, и хотя за все добровольно платил щедрый Захарчиков, парень чувствовал себя неуютно, как вечно неплатежеспособный клиент.

Зато потребление белого порошка произвело эффект взбивания сливок. Все заметно повеселели, тут же на овальном журнальном появился пикантный напиток мажоров «Блю лейбл». Лантаров выдохнул – никто особенно им не интересовался, каждый тут сам был по себе. Его пристрастия, пороки или достоинства были всем, что называется, «по барабану».

Лантаров уже успел разнюхать, что сам он на этом празднике жизни являлся единственным пришельцем из ниоткуда. За остальными – это просачивалось постепенно в ходе досужих разговоров – стояли весьма значительные персоны столичного бомонда.

– Мужик должен попробовать все, кроме иглы и анального секса, – подбодрил неутомимый Влад после ритуальных приготовлений.

– А ну-ка дай-ка твоей дури, – заявила одна из девиц, все называли ее Ксанией. Высокая и худая, как жердь, она была на полголовы выше Лантарова и кичилась дорогим красным автомобилем с блестящими ручками и невиданной формы фарами. Эта чванливая представительница богемы нового поколения обожала героиновые книги «альтернативного писателя» Уэлша, могла сообщить сногсшибательные детали о перламутровых папулах, оксибутирате или любом культовом ди-джее. Она умела колоть окружающих вульгарными словечками и могла часами могла рассказывать истории о том, как она отшивала «оборзевших ментов», то есть патрульных, которые прижимали хвосты тотчас, когда узнавали, кто она такая. Лантаров краем уха слышал, что Владу иногда удавалось уложить ее в свою постель; сам же он откровенно ее побаивался и сторонился – неуверенные мужчины, как известно, уязвимы в присутствии уверенных женщин.

И теперь, пока все ждали приготовления бульбулятора и следили за манипуляциями тонких, изуродованных наколками рук Феди-Фена, Лантаров украдкой рассматривал девушек. «И что Влад нашел в этой придурковатой Ксании?» – думал он, искоса поглядывая на ее плоские груди и узловатые, как у кузнечика коленки, которые, как ему казалось, вот-вот прорвутся сквозь обтягивающие джинсы. Она все время что-то хватала, что-то или кого-то трогала руками. Вторая девушка, Лана, представлялась ему куда приятнее. Глуповатое, немного мечтательное выражение лица с оттенком детской непосредственности ему не то чтобы нравилось, но манило перспективой доступности. В ней было что-то, похожее на легкий налет умопомешательства, утонченной шизофрении, как у юродивой. Ведь именно Лана втолкнула ему в рот первую таблетку, и он запомнил яростное движение юркого, горячего и вместе с тем многообещающе нежного язычка на внутренней поверхности губ. Но самое главное было вовсе не это, а то, что она имела обыкновение быстрее других отключаться – беспокойный ум Лантарова усматривал тут реализацию эдакого беспроигрышного варианта. Его не смущал ни ее громкий беспричинный смех, ни забивающий парфюмерию запах сигаретного угара, ни ее заборная речь.

Все они по очереди хорошенько потянули травки в погоне за всеобщей иллюзией невесомости.

– Крепкий напас, – констатировал Петрик, парень с невыразительным лицом и очень маленькими, широко посаженными глазками.

– Атас, это вам не конопля.

Голос Феди-Фена прозвучал слишком слабым предостережением, чтобы к нему прислушаться. Он утонул в нарастающем потоке блестящего, звездного азарта. Этот шаман в потертых джинсах повернулся к жаждущим впечатлений амазонкам и хитровато улыбнулся – Лантаров впервые увидел его улыбающимся и сполна оценил это выразительное, но малоприятное зрелище. Приблизительно, как туча, после которой небо кажется безнадежно затянутым. Оказывается, когда этот тип улыбался, он обнажал не только свои желтые зубы торчком, но и розовые десна. Ну и уродец! Лантаров, шалея от дурмана, выдавил из деревенеющего сознания, как из заплесневелого тюбика, лоснящийся актуальностью вопрос: интересно, этот Фен стал колоться и курить травку из-за того, что урод, или он уродом стал от наркотиков? Между тем артисты на сцене невозмутимо увлеклись собственными ощущениями.

Как и все остальные, Лантаров еще раз, уже более добросовестно и расслаблено, чем первый раз, втянул то, что было названо «крепким напасом». И вдруг закашлялся от приторно-терпкой мощи – что-то едкое, шероховатое проползло у него горлом и ушло ниже, внутрь. Парни хмыкнули в ответ на его кашель, девушки снисходительно улыбнулись.

– Я первый раз тоже, как туберкулезник, был весь в соплях и слюне. Щас уже заценишь. – Захарчиков слегка успокоил его и крепко похлопал по спине, чтобы он быстрее прокашлялся.

Но, действительно, у Лантарова сначала возникло неприятное ощущение оцепенения, как будто его прибили к месту. Но могущественная отрава еще больше захватила все его члены, расползаясь по телу, возникло невиданное расслабление, захотелось засмеяться очень громко. Он освобождался от всего: от кем-то придуманной ответственности, ненужных оков морали. Мир стал доступнее, цели – достижимее, и все заплясало, как в волшебной сказке, где он по сюжету становился ловким, удачливым принцем. Лантаров опять посмотрел на Лану, и вдруг дерзко и совершенно безбоязненно подумал о том, что сейчас сможет с ней сделать. Она показалась ему анимационной девочкой-зарисовкой в обрамлении несуразной декорации: лиловый рот, отстраненное лицо, глупые, невпопад брошенные словечки, туго стянутые блузкой-топом небольшие, но крепкие груди. Она возбуждала и отталкивала одновременно, но в наркотическом объективе с каждым мгновением становилась все более желанной.

Все искали своего собственного вожделенного кайфа с таким же неотвратимым упорством, как скалолаз, который с отрешенным фанатизмом продвигается к вершине. «Вот она, романтика, – почему-то пришла мысль Лантарову, и он стал замечать, что весь присутствующий непутевый народец стал вместе с ним с немым восторгом растекаться по пространству, как те часы на картине Сальвадора Дали. Верно, дурковатый испанец покуривал травку…

Лантаров опять стал плотоядно пялиться на Лану, и вдруг встретился с ней глазами. В другой бы раз он смущенно отвел взгляд, но не сейчас, когда его наполнила невообразимая, подстегиваемая зельем, отвага. И она тоже пристально смотрела на него, не отводя глаз. И опять он уловил в ней что-то от недоразвитого ребенка, притягивающее и объединяющее. Хотя глаза ее были какими-то обморочными и мутными, будто взирающими из дымового прикрытия, робкий игрок почему-то почувствовал в ней тайную сообщницу и невольно запомнил это ощущение.

Лантарову нравились протекающие в нем изменения: все, как и он сам, стали неправдоподобно легкими и воздушными, будто шарики. Безумно захотелось есть, но кто-то позаботился и об этом. На журнальном столике рядом со сморщенным буликом появилась груда беспорядочно сваленных пирожных и две литровых бутылки колы.

– Давай к Жору, пропусков в таком деле мало не бывает.

– По вискарику?

– Наливай лейбла.

Стаканчики опять наполнились.

Какой-то гротескно-беспокойный азарт все больше распространялся в пространстве, и Лантарову стали слышны голоса отовсюду: или все сразу заговорили, или возникла безумная слуховая галлюцинация, сквозь потную завесу до него донеслись выкрики Ксании.

– Это жесть, жесть!

К обещанным танцам никого не тянуло, напротив, как психоделические черви, они стали то расползаться в разные стороны, то опять сползаться в кучу, забавляя себя витиеватой болтовней о жизни беспечной студенческой богемы.

– Не-е, совсем не так, как обычная травка, – проблеял голос Петрика, слегка удивленный и взволнованный; его хозяин еще явно не мог понять, хорошо это или плохо, что ощущения от курения расходятся с предшествующими представлениями.

– Ясный перец! Тебе ж сказали – микс из тридцати трех компонентов.

Затем у Лантарова опять на некоторое время возникли видения и ощущение, что кто-то за ними всеми наблюдает. Он хотел встать и отправиться в туалет, но нега, сладострастная слабость были сильнее потребности. Дикая смесь ощущений Лантарова забавляла, и ему мерещилось: он со всей этой ситуаций превосходно управляется и все у него будет хорошо. Дальше и всегда. Он все-таки встал и отправился в туалет. Произошло короткое замыкание, и Лантаров чудесным образом обнаружил себя напрягшимся подле унитаза: он отчего-то не мог этого сделать.

– Типа забыл, – сказал он сам себе вслух и пытливым взором окинул сморщившееся до сухофрукта достоинство.

– Ладно. – И Лантаров погрозил своему отражению в зеркале. Ему показалось, что отражение самостоятельно, независимо от решений его мозга, скорчило гримасу.

Кое-как застегнув брюки, он выбрался из ванной комнаты.

И опять случилось помутнение, длившееся, может быть, мгновение, а может, и несколько минут.

Он вдруг снова будто увидел себя со стороны: на этот раз он обнимался с Ланой в пустой, наполненной елейным сумраком комнате довольно просторного чертога Захарчикова. Пассивно-податливая девушка несдержанно льнула к нему, и сам он в ответ точно так же пылко прижимался, ласкал все потайные места и… ничего не испытывал. Как если бы смотрел короткометражный фильм с самим собой в главной роли. Они сплелись, как два растения ветвями, и их обоих накрыла с головой волна неизъяснимо ласковой неги, в которой двигаться становилось почти немыслимо, словно их плотно укутали прозрачной ватой. Лантаров удивился, что эта ленивая эйфория вдруг показалась ему самодостаточной – ничего более и не надо, никаких дополнительных усилий. Внезапно он подумал о своей непроявленной мужской доблести и почти не расстроился, да и эта Лана уже почему-то утратила былое очарование – из сюрприза в хрустящей обертке превратилась в пересохший, залежавшийся и оттого безвкусный леденец. Он словно ожидал такого исхода. Зачем и на кого обижаться, если и так заранее было ясно, чем все это закончится. В голове у него была перекипевшая каша и ощущение, что кто-то большой деревянной ложкой все там основательно перемешал.

Но девушка, кажется, тоже не обиделась – видать, не первый раз сталкивалась с несовместимостью любовной игры с великосветской лаптой, отлично заменяющей любые оргии. После лишенных страсти лобызаний и все более ленивых поцелуев они машинально вернулись в комнату. Лантаров не чувствовал смысла произошедшего, только какой-то холодный клубок змей гнездился у него в низу спины, вызывая холодок. Шума в комнате было гораздо меньше, чем раньше, зато спертая атмосфера чадящего помещения и зачумленного кружка совершенно нехудожественно преобразила пространство. Крошки пирожных на столике и на полу, недопитая кола в пластиковых стаканчиках – все стало вызывать раздражение Лантарова. Отовсюду он видел помятые, маразматические лица. Не было только Влада и его крикливой подружки Ксании.

Вдруг они услышали истошный крик и разом узнали гнусавый голос теперь чем-то сильно напуганной Ксании.

Им казалось, что они быстро вскочили и стали перемещаться в сторону призывного звука. На самом деле они сбились в дверном проходе и некоторое время топтались на месте, отдавливая друг другу ноги. Наконец всей гурьбой достигли ванной комнаты – довольно большого помещения с узким дверным проемом, – там отчаянно металась Ксания.

На полу, на большом белом коврике змеей извивался полураздетый, с лицом землистого цвета, с закатанными, обезумевшими глазами Влад – изо рта у него сочилась зеленоватая пена. Он хрипел в беспамятстве, и казалось, что кто-то невидимый крепко ухватил его за горло и душит.

– «Словил лопату»… Надо вытащить язык, он может запасть, и тогда хана, – еле извлек из себя слова опытный Федя-Фен.

Ксания опустилась на колени, изогнув носки стильных, с высокими каблуками, туфель. Из них беспризорно выглядывали ее пятки.

– Как? Как? – Она кричала беспомощно, усердно и тщетно пытаясь протиснуть свою когтистую кисть Владу в рот. Это попытка была изначально обречена – сильнейший спазм мышц свел челюсти парня, и когда он дернулся в очередной конвульсии, Ксанию охватила паническая истерика. Она в страхе отпрянула и жалобно завыла.

Тут Лана героически протиснулась внутрь и присоединилась к подруге, тогда как мужчины со страдальческими и испуганными лицами застыли в нерешительности в двери. Лана же решительно ухватила бритвенный станок с прочной ручкой и попыталась втиснуть его между зубами Влада.

– А ну, быстро держите его голову! Его колбасит, мотор выскакивает! Притащите ложку! – крикнула она грозно и решительно. И только после этого крика, как будто был произведен стартовый выстрел, Лантаров оказался возле тела и облепил руками дергающиеся ноги Влада. Через несколько мгновений Петрик услужливо протянул девушке ложку, она предприняла новое усилие. Наконец с неимоверным трудом девушке удалось засунуть кисть в илистый рот Влада, ухватиться тонкими пальцами за язык. Безжалостно вонзив ногти в мягкую ткань, она сумела усмирить наркотического оборотня, и постепенно парень затих. Вместе с ним, уткнувшись спиной в угол между стенкой и душевой кабинкой, успокоилась и заплаканная, с размазанной по лицу тушью Ксания.

– Я ж не знал, что он до булика припивал «винт», – объяснял минут через двадцать Федя, когда очухавшийся предводитель умылся и, обессиленный борьбой с самим собой, объятый истомой, перебазировался на диван.

Подумав, он бесстрастно и многозначительно добавил фразу, которая засела голове у трезвеющего Лантарова.

– Да, реально, мог концы откинуть… Ну, ладно, мы все когда-нибудь там будем…

Лантаров поежился.

Лишь глотнув сырости раннего весеннего утра, Лантаров как-то очнулся. Квартира Захарчикова была, как он успел узнать, не его, а съемная, и ползти от Индустриального моста до метро было не меньше километра – эта дистанция показалась ослабленному телу настоящим марафоном. Но он шагал, как лунатик по необжитой, суровой поверхности планеты-спутника, и вместе с усталостью и отдышкой, к его удивлению, свежесть стала проникать в глубины его сознания, растворяя застывший в голове свинец. «Что же, собственно, произошло?» – подумал он. Одинокие автомобили время от времени проносились мимо, обдавая его волной всколыхнувшегося воздуха. Чего он желал? Закрыть мягким телом этой Ланы брешь унылого прошлого? Доказать свою принадлежность к орде жеребцов? Все тот же животный вопль из прошлого остался неутоленным. А все его усилия по сближению с Владом в итоге дают нулевой результат. Первый год учебы подходит к концу, и чего он добился за это время? Близок к тому, чтобы стать клубным мальчиком? Да, нет, для этого у него нет ни средств, ни даже подлинного желания. Да, они, весело повизгивая, плывут по реке наслаждений и удовольствий. Он, Лантаров, вполне может обитать среди них, постепенно превращаясь в плюгавого тусклого наркомана. И наркота со временем ему отменно заменит все недостающее. Но он же не такой, он – другой!

Но что же тогда делать? Кирилл медленно достал из кармана дешевый мобильный телефон и включил его. Впрочем, не такой уж он и дешевый. Но, по меркам тех, с кем он общался этой ночью, хлам позавчерашнего дня… Потому Лантаров его прятал и выключал, тушуясь перед своими более обеспеченными приятелями. С тоской студент поглядел на экран – там высветились звонки, на которые он не ответил. Все четыре звонка были от матери – да ну ее… Ему представилось, как придется унижаться, чтобы получить какие-то деньги. Это тебе не Захарчиков, которому папаша подкидывает «зелень», а не наши деревянные гривни. И тут у Лантарова появилась мысль: он должен сделать ставку на учебу. Ведь он уже сам видел, как представители серьезных иностранных компаний снуют по коридорам института и отбирают себе достойный персонал. Ну что же, придется потерпеть. Монументальное здание с беломраморным фасадом не вызывает у него неприязни. Напротив, это даже интересно. И главное, есть ради чего трудиться. А уж потом он оторвется по полной! Да, да, он себя еще покажет! И мобилку себе купит офигенную, и тачку крутую – не хуже, чем у этого засранца Захарчикова.

4

Лантаров не порвал с Захарчиковым и его компанией, но затаился. По правде говоря, Лантаров попросту опасался, как бы дымчатая Лана не стала излишне распространяться о его несостоятельности, связав с ней его резкое исчезновение. Опасения Лантарова оказались напрасными – синтетическая девочка сохранила его тайну. Правда, на очередном хаус-пати с его участием она нагло забралась ему на колени и многозначительно попрыгала своим задорным задком, ожидая неминуемой реакции на столь откровенную провокацию. Лантаров ловко набросил вуаль непонимания на свое лицо и, в ответ на испытующий взгляд девушки, с легкой улыбкой заметил:

– Такую прелесть, как ты, я готов держать на руках весь вечер…

А компания беззаботно кружилась на умопомрачительной карусели жизни, непрестанно двигаясь по краю, по тонкой кромке ломающегося под ногами льда, словно испытывая себя на прочность. Как диабетику инсулин, им нужны были непрестанная опасность, безумный азарт, парадный антураж, адреналин. И они неистово искали все это, приходя в восторг от особенно парадоксальной мысли. Это называли чистым креативом.

«Не теряй момента, жми!» – таков был девиз непреклонного Влада Захарчикова. Этот респектабельный юнец умел жить на полную катушку. Порой его заносило так, что у Лантарова свистело в ушах. Прирожденный обольститель, змей-авантюрист с маслянистым взглядом, способный искусить даже святую, он сорил деньгами в дорогих ресторанах, устраивал сумасшедшие оргии на своей квартире. Он одевался стильно, как истинный столичный франт. Любил дорогие вещи, подумывал о покупке скоростного автомобиля, способного участвовать в бешеных заездах стритрейсеров, – новая мода для богатых поступательно протискивалась на ночные киевские улицы. Лантаров между тем бывал в компании все реже, но освободиться полностью не мог. Да, ему порядком надоела эта суетня. Но именно они, мажоры, владели миром! Его злила эта вопиющая несправедливость и тайное осознание, что он не имел никаких шансов до них дотянуться. Его задевало, раздражало и вызывало приливы неприязни их неприкрытое, дешевое фрондерство и выпяченные, наизнанку вывернутые манеры и откровенное скудоумие. Каждый раз он противопоставлял себя этим людям, убеждая себя, что когда-нибудь он обойдет их на крутом вираже жизни.

Однажды ночью, вернувшись с очередной посиделки, Лантаров обнаружил квартиру пустой. Его любвеобильная матушка отправилась в романтическое путешествие с новым кавалером. Но в пустой квартире его внезапно охватила тоска, один из ее редких, но особенно яростных приступов, доводящих до тошноты. Не снимая обуви, Лантаров прошел в ванную, чтобы освежиться холодной водой. Плеснул себе в лицо, и неожиданно посмотрел в зеркало. Оттуда взирало нечто несусветное. Какой же он бесталанный, заброшенный и, в сущности, безнадежно одинокий! Тонкие, воробьиные черты лица, удручающе мелковатый нос, остренький подбородочек. Каштановые завитушки длинных, до плеч волос – он в них прятался ото всех, – это хорошо получалось, когда он наклонял голову и смотрел на всех сквозь космы. И глаза какие-то печальные, пугливые. Глаза несчастливого человека, живущего в одном мире, а испытывающего переживания в другом. Как у грызуна, который привстал в поле в поисках пищи и в то же время озирается, чтобы самому не превратиться в добычу. По скулам пробивали себе дорогу капли воды. Из крана все еще текла прозрачная струя, и он еще раз сильнее, с какой-то яростью к самому себе плеснул в лицо… Добрался до своего диванчика и не раздеваясь плюхнулся на него. В объятиях своей комнаты с застоявшимся, затхлым воздухом и его собственным табачно-алкогольным запахом ему не стало уютнее. Через щель в шторе сочился приглушенный, наполненный пылью небесной дымки, лунный свет. Город казался гигантским кладбищем, а он – унылым бестелесным призраком. Какая-то атмосфера стагнации, умирания. Отчего это неисправимое одиночество?! Почему у него нет друзей, нет подруги, вообще нет ни единого близкого существа, с которым можно было бы поговорить по душам?! Почему все вокруг такое фальшивое, и весь мир похож на захудалую декорацию?! Он хотел было включить музыку, что-то из близкого ноющей душе психоделического эмбиента, но не было сил встать. Тогда с горечью он пошарил в карманах и отыскал пачку сигарет. Сверкнул зажигалкой, жадно затянулся, по щекам его потекли слезы. Давно же он не плакал, с самого детства, пожалуй. Слезы бессилия, отчаяния и безысходности. Его душило дикое, бездарное и непреодолимое несоответствие своего жизненного проекта ожиданиям – он становился совсем не тем, чем хотел бы стать… И он не знал, как все изменить…

Пару раз Лантаров видел в компаниях и капризную Ксанию. Эта чокнутая, перемешивая рассказ приступами своего диковатого хохота, распространялась, как отшила какого-то кавалера – унылого и скучного, по ее словам, «жлоба», не умеющего преподносить достойные подарки. Она, как всегда, вертела в руках свою хваленую мобилку, как будто перебирала четки. Лантаров с сарказмом пропустил через себя мысль: ну, дура, не может, что ли, расстаться с игрушкой или успокаивает расшатанные нервы? Нет, скорее выставляет напоказ дорогую вещь. К слову сказать, Лантаров отлично знал, что именно этот умопомрачительно стильный дивайс ей как-то подарил Захарчиков по случаю очередного примирения. Верно, за сговорчивость. Вообще, отношения у них были более чем странные: могли днем друг друга грубо послать, вечером на тусовке не разговаривать и даже не смотреть друг на друга, а утром проснуться в одной постели. Как это у них происходило, Лантаров понятия не имел. Он знал, что Захарчиков порой давал ей деньги, нехилые, как говорил сам Влад, суммы. Лантаров недоумевал: зачем ей столько денег, девушке из состоятельной семьи?! У них в карманах водились такие суммы, что у него челюсть сводило судорогой, и только его редкая выдержка позволяла держать себя в руках. И она демонстративно спускала целые капиталы на всякую ерунду, и Лантаров думал: «Лучше бы она просто бросала деньги в унитаз и смывала, эффект тот же». Правда, она, бывало, одалживала Владу свой умопомрачительный автомобиль – для участия в уличных гоночных заездах. Теперь же рассказ о принце-неудачнике показался ему с намеком. Может, это камень и в его огород? «Нелепая телка!» – заключил он тогда. А потом зло проиграл в мыслях забавную ситуацию. Он встает, эффектно бьет кулаком по столу, чтобы все переключили на него внимание, и лихо говорит прямо в ее лошадиное лицо: «Ну, ты….!!! Тебя что, не учили, что это подло – одних парней обсуждаешь, когда сидишь рядом с другими?» Он бы смог. Интересно, Захарчиков накинулся бы на него с кулаками, разбил бы ему физиономию?

Лантаров как-то спросил Захарчикова:

– Ты, что, с Ксанией больше не встречаешься?

– Да мы и не встречались, – фыркнул Влад, – независимость – залог тесной, душевной дружбы.

Потом Захарчиков подумал и добавил:

– Помнишь: «Он любил ее больше, чем всех других, но ему нужны были другие, чтобы в этом удостовериться». – И заржал, довольный.

С наигранным зевком Лантаров заметил приятелю:

– Я и забыл про секс в большом городе – все имеют всех. Это – как на троллейбусе проехать. Действительно, при чем тут «встречаться»?

– Во-во! – весело подтвердил Захарчиков. – С одной и той же телкой быть больше пяти раз – это, знаешь, скучно… Представь, что тебе на обед дают только рыбу, рыбу, рыбу. Тебя же мутить от нее станет уже к концу недели.

«Да еще с такой жуткой стервой, как эта Ксания. Все, что у нее есть, – длинные ноги». – Именно так, со злым сарказмом хотел бы он добавить, но, конечно, промолчал. Когда-нибудь Влад может оказать ему помощь. Ведь он – реальный человек, к которому можно обратиться при необходимости. Но Лантарову отчего-то стало грустно. Он, конечно, мог всем говорить о каких-то собственных мифических принципах, но сам-то отлично знал, почему он не такой, как его приятель.

Вообще, Лантаров чувствовал себя среди этих прокисших сливок общества еще более одиноким, чем выброшенная на берег штормовым морем камбала. Он ощущал себя таким же плоским, деформированным и беспомощным. Но Влад однажды дал ему зацепку, которая многое перевернула в его отношении к этому непредсказуемому типу. Разговор, правда, был коротким, во время переезда от одного места тусовки к другому. Влад вдруг повел с ним совершенно серьезный, никак не связанный с его пошловатой, водевильной жизнью разговор.

– Слушай, Кир, а давай дело организуем.

От неожиданности у Лантарова глаза чуть не вывалились из орбит. Ого, да у этого парня порой бывают просветления?

– Да-а я не против, на самом деле. Только для этого ж капитал нужен…

– Да ни хрена для этого не нужно, – перебил вдруг зачинщик разговора с показной досадой, давая понять, что все уже продумано. – Старик мой все для дела предоставит. Нужно только поднимать задницу и ездить… трудиться.

Лантаров не знал, что ответить. А Захарчиков сделал паузу, сосредоточившись на извилистом повороте дороги, и крикнул невидимому водителю другой машины:

– Ну, давай, уродина, нажми на педаль, что, не учили? – Захарчиков резко обогнал ненавистный автомобиль, для чего пришлось пересечь сплошную линию и заехать на встречную полосу. Лишь через некоторое время он вернулся к оборванной теме:

– Вот я смотрю на нашу толпу – тошно порой становится. Все вроде классно: зависаем, отдыхаем… А мне старик мой талдычит: хочешь нормальных денег, включайся в дело. А с кем я – с ними, что ли, начну?

Лантаров кивнул, да, братия из его тусовки, конечно, работать не станет. Да и зачем? Они полжизни будут сидеть на родительском кармане. Потом уедут в какое-нибудь торговое представительство или на дипломатическую работу. И их будут вести, что называется, за руку, пока сами не оперятся – годам к сорока. Если, конечно, доживут до сорока, а не подохнут от наркоты или СПИДа. А Захарчикову нужны толковые, тихие, невзыскательные парни-трудоголики. Такие, как он, Лантаров. Чтобы налаженное им колесо работало, принося постоянный, стабильный доход. Все понятно. Ну, Влад же не слепой. «Надо цепляться, Кирилл, может, это тот шанс, о котором ты думал», – сказал Лантаров сам себе.

– Влад, ну, в принципе, я готов. Намекни, что за дело, и начнем колеса вращать. Мне, знаешь, как надоело у мамаши клянчить на расходы, – откровенно признался он.

– Ладно, я заверчу. И еще надо тебя с одним штрихом познакомить. Реальный пацан, не из этой банды непуганых идиотов. Юрист готовый. Надо нам, Кир, вошкаться.

На том разговор кончился – они приехали.

Но это было что-то! «Ага, – потом думал про себя Лантаров, – не только меня съедает гнетущая пустота этого ведьминого вертепа, где пламя костра поддерживается только долларовыми бумажками. Даже этот паяц не может питаться одними фантазиями». Лантаров, правда, не задал вопроса, а для чего Захарчикову какое-нибудь «стоящее дело»?

Но именно этот разговор и данное приятелем обещание еще сильнее приковали Лантарова к компании Захарчикова.

Порой Лантаров превращался в водителя Захарчикова, когда тот накачивал себя до невменяемого состояния. Пару раз ему даже пришлось откупаться от въедливых, как пиявки, блюстителей закона – правда, с деньгами Захарчикова это было несложно. Тот владел поистине несметными сокровищами. Не без помощи этого всемогущего типа он приобрел водительские права, научился сносно управлять его джипом. Пару раз он даже встречался с хозяином квартиры от имени Влада – чтобы передать конверт с купюрами за аренду квадратных метров. Постепенно Лантаров становился доверенным лицом Захарчикова, безотказным приятелем крепчающего мутанта. Он методично метил в наперсники. С виду непритязательный молодой человек, не лишенный деловитости и почти без вредных привычек, он быстро расшифровал подноготную невообразимой силы и непоколебимости молодого мутанта. Отец Захарчикова бросил семью ради более молодой женщины, когда Влад только вступал в подростковый лес. Но старик Захарчиков, по словам самого Влада, «стоял круто и был при делах». В восприятии почти неимущего Лантарова тот являлся крупнокалиберным чиновником с полномочиями прокуратора самого цезаря. Да и мать его была тоже не последней дамой в столичном бомонде. Она фактически соревновалась с отцом в том, кто больше сделает для их недоросля, хотя на самом деле до его реальной жизни никому из них не было дела. Влад как будто был обласкан, прикормлен родительскими деньгами и неограниченной вседозволенностью. Он рос большим и крепким сорняком с отличной корневой системой, часто немало удивляя Лантарова. Тем, например, что, любя мать, презирал ее, а, почти ненавидя отца, пресмыкался перед ним. Лантарову это было дико. Но мысль о будущем вынуждала его балансировать между сносной учебой и участием в безумном аттракционе страстей.

С некоторого времени Лантаров уверовал, что все складывается, как удачно проводимая шахматная партия. Он попросту терпеливо ждал своего часа, как удав, упрямо стерегущий беззаботную птичку. Цель приближалась, и Захарчиков сам пару раз заговаривал о построении бизнеса – проект должен был начаться в обозримом будущем. Но судьбе было угодно сыграть злую шутку. Вдруг выстроенный в голове картонный замок их будущего бизнеса стал разваливаться на глазах, превращаясь в непотребный ворох старой бумаги. Началось все с того, что после пышного ночного разгула Захарчиков попал в неприятное дорожное происшествие. Конечно, его влиятельный отец замял дело – репутацию сына он окружил неприступной крепостной стеной. Сам же, как крестоносец с копьем наперевес, отстоял свою, придуманную правду. Оплатил ремонт основательно разбитого джипа, щедро удовлетворил хозяина раздавленной легковушки, ублажил людей в милицейских погонах. Заодно узнал некоторые нюансы беспокойной, своенравной и небезопасной жизни бойкого отпрыска. А именно: выяснил, что тот спровоцировал аварию после добротного наркотического стимулирования. Человек с необъятными возможностями, он легко проследил пеструю картину разгульного бытия младшего Захарчикова: тот уверенно сидел на наркоте, почти не посещал институт, превратившись в первого кандидата на отчисление, а кутежи и дразнящие общество эскапады давно уже превратились в нечто само собой разумеющееся. Папаша пригрозил сыну лишением поддержки, если тот не умерит аппетит. И никакого бизнеса, пока не покончит с наркотиками. Влад поджал хвост, но выдержал лишь месяц. Но хуже всего оказалось то, что он случайно попал под зачистку наркоторговцев – при желании ему могли бы поднакрутить срок в местах, где очень не любят отдыхать нерадивые дети состоятельных родителей. Разумеется, могущественное ведомство, отчаянно борющееся с распространением наркотиков, после вмешательства главы фамилии рассеяло свое первоначальное желание испортить биографию молодому человеку с таким многообещающим будущим. Но сам фигурант молодежного кордебалета непостижимым образом исчез со сцены, будто провалился в другое измерение. Его не было ни в институте, ни на съемной квартире, ни на тусовках. Телефоны не отвечали. Находчивый Лантаров отыскал даже Ксанию – длинноногая породистая кобылка возвестила, искривив рот: она понятия не имеет, куда подевался «этот…» Дальше – непечатные слова. После первого семестра второго курса некий Всеволод Захарчиков вообще выпал из списка студентов и Лантаров понял: дело приняло неожиданно серьезный, не подконтрольный ему оборот. И, стряхнув с себя коросту тусовок, он еще глубже окунулся в учебу.

Глава пятая

Фея бетонных джунглей

1

– Ну и палата у нас дебильная! Ни ящика, ни даже какого-нибудь дерьмового радио, от этой беспредельной скукотищи выть хочется! – Лантаров обращался неизвестно к кому. «Палата живых трупов, твою мать, ни поговорить, ни издохнуть по-человечески!» – он выплескивал избыток эмоций яростным хлопаньем ладонью по подушке. Обитатели соседних коек понимающе переглядывались и многозначительно помалкивали.

Лантаров обвел глазами унылое пространство. По-прежнему переполненная разбитыми, иногда постанывающими, но чаще просто угрюмо-молчаливыми телами, палата, как воздушный шар гелием, была наполнена напряженностью. Пациенты менялись, а напряженность росла. Ноющего от боли молодого парня, которого родители забрали домой, заменили упавшим с дерева садоводом преклонного возраста, а в противоположном от Лантарова углу неподвижно и беззвучно, будто парализованный и потерявший дар речи, лежал некогда резвый мальчик-велосипедист, сбитый в сумерках большим автомобилем с шикарной дамой за рулем. Заносчивая дама откупилась, но убогому мальчишке из люмпенов помогать не стала. Вот он и оказался в убойной палате. Подросток лежал неподвижно, как тщательно спеленатый младенец, и его большие немигающие красноватые от слез глаза смотрели прямо на Лантарова. Тот понятия не имел, что с пареньком, но от этого кроличьего взгляда, как будто из потустороннего мира, ему становилось жутко. Казалось, что его душу медленно и неотвратимо заковывают в кандалы страха. Он еще помнил красивое и беззаботное лицо жизни, но в последний месяц ежедневно сталкивался с ее другим обликом – изувеченным и омерзительным. Еще сам того не понимая, он испытывал беспокойство, что его сосед Шура через неделю выпишется и на его месте окажется какой-нибудь недвижимый истукан. И он опять останется наедине с собой.

– Да ты, я смотрю, оживаешь, – констатировал Шура тихо, но четко. – А что телевизора нет – так и хорошо. Современное телевидение – это парад примитивов в эпоху обывателей.

– Это почему?

– Ну хотя бы потому, что главным героем телеэкрана давно стал худший. Воспеваются или освещаются насильники, изощренные убийцы, порочные или совсем убогие, жалкие личности. Не те, что сумели чего-то добиться, а те, что совершили что-нибудь придурковатое, какую-нибудь эпатажную выходку. Из двух десятков программ хорошо, если хотя бы одну нормальную, интересную передачу отыщешь. Впрочем, я уже лет пять не смотрел телевизора, может, что и поменялось там.

– Да ни черта там не поменялось! – с ожесточением вклинился в разговор неудачный садовод, перекочевавший в палату из-за падения с дерева. – Бездарные сериалы, секс и политика.

– Ну, вот, слышишь, что люди говорят. Суди сам, пышногрудые девицы тебе сейчас ни к чему – нет смысла расстраиваться. Да и остальное тоже, потому что все это отравляет сознание…

– Да нет уж, лучше на телок глазеть, чем на грязный потолок. И так уже кажется, что не только внизу окаменело, но и душа превратилась в камень…

Шура пожал плечами, давая понять, что спорить он не собирается. А Лантарова пробило на разговор. Вообще он за месяц лежания в больнице заметно привязался к Шуре, ощущая в нем нечто похожее на отеческую поддержку. В этом грубоватого вида человеке, излучавшем невозмутимое спокойствие и внутреннюю силу, Лантаров находил признаки того стоического мужского начала, которого ему самому так не хватало. Казалось, ничто в этом мире не могло вывести его из себя, спровоцировать взрыв гнева или вспышку нетерпимой злости. И Лантаров догадывался: дело было не в постоянном контроле своих эмоций, а в естественном мире со всей окружающей средой. В этой простоте общения прикованный к постели Кирилл искал нечто похожее на иммунитет от плесени, которой рискует покрыться всякий, оставленный наедине со своей болезнью. Умиротворение же бородача, его отрешенное, без тени удивления, восприятие происходящих в жизни порясений помогало Лантарову преодолеть ужас своего нынешнего, жалкого положения. То, как легко Шура преодолевал собственную недвижимость, поражало и поддерживало Лантарова на плаву. Однажды ночью его одолел жуткий прилив тоски, и он впервые стал подумывать о сведении счетов с жизнью. Заметив что-то, Шура сказал: «Ты думаешь, что ты никому не нужен в таком состоянии? Прежде всего ты нужен самому себе. Ведь это испытание, после которого ты выйдешь прочнее и сможешь достичь, может быть, чего-то очень важного», – убежденно сказал тогда Шура в ответ на отчаянное признание Лантарова, что ему жизнь не мила. После чего стал рассказывать бесчисленные истории о разных людях. Некоторые обанкротились, но именно это помогло потом построить на пепелище новый, более устойчивый бизнес. Некоторые тяжело болели, но вера в себя и в будущее позволила им победить недуг, который казался неизлечимым. Когда же Лантаров стал ныть, что его никто не любит, Шура выдвинул неожиданный аргумент, что это результат его, Лантарова, нелюбви к себе. «Ты должен полюбить себя, только тогда сумеешь полюбить весь свет, все живое, по-настоящему полюбить женщину». Больше всего Лантарову помогло откровение Шуры о том, что он сам испытывал такие же проблемы, но преодолел их. После этого ночного разговора они как-то особенно сблизились, и Лантаров больше не стеснялся соседа. Он незаметно стал относиться к нему как к более опытному товарищу, и даже как к некому прообразу отца. Только после этих разговоров парень ощутил, каким невосполнимым пробелом стало в его жизни отлучение от родного отца, которого он почти не видел. Эти мысли еще больше усилили в нем неприязнь к матери.

В сущности, его тоска была вызвана тем, что Шура вот-вот должен был покинуть больницу.

– Шура, – через какую-то минуту Лантаров неожиданно сменил тему, и его лицо стало необычно серьезным и сосредоточенным. – Ты вот сказал, что болезнь – это как бы наказание?

– С чего ты взял? Ты что, кого-то здорово обидел и теперь привязываешь это к своим переломам?

– Да нет, не припомню, чтобы я кому-то слишком насолил. Но вот главврач сказал, правда, не мне, а своей ассистентке – я просто случайно подслушал, – что все аварии – вроде Божьей кары. Я тогда почти без сознания лежал, а это почему-то запомнил. У меня эти слова в ушах звенят и неотступно преследуют.

Шура задумался – лицо его в такие моменты становилось похожим на одухотворенный облик священнослужителя или профессора философии, размышляющего о сакральных таинствах бытия. Лантаров интуитивно чувствовал, что этот человек более глубок, чем представлялся на первый взгляд, и что в его светящихся спокойным умом глазах можно отыскать нечто новое и важное, ранее скрытое и ведущее к ответу на его персональную загадку.

– Кирилл, я могу рассказать тебе, что я лично об этом думаю. Исходя из моих исканий и жизненного опыта. В мире действует единственный, причем уникально справедливый закон – закон причины и следствия. Бог же, который в каждом из нас и одновременно везде, откликается одинаково ко всем – с неизменной любовью. Он не может наказывать, он лишь позволяет ситуации развиваться так, как мы ее программируем. Потому я убежден, что болезнь – вовсе не наказание, а лишь некое логичное следствие. Следствие того, как и что мы думаем, как живем, как поступаем. Ведь и хорошие люди болеют и умирают. А иные чудовища с человеческим обликом живут долго и беззаботно, словно прикрытые волшебным зонтиком от недугов.

– То есть моя болезнь – не кара?

– Конечно, нет. Да и с чего ты взял, что болен? Ты – нормальный, здоровый молодой человек с большим потенциалом. Как подавляющее большинство молодых. Просто ты, как мне представляется, запутался во взаимоотношениях с окружающим миром. И как следствие – возник какой-то сбой.

– Но в чем же тогда хитрость?

– Все мироздание состоит из энергий, и все его составляющие части тесно связаны между собой и влияют друг на друга. Что же касается человека – все находится внутри него, – тут он пальцем коснулся головы, – ключик спрятан вот здесь. Так вот, положение этого ключика одновременно отвечает и за благополучие, и за болезни. Человек может быть умен, обладать множеством знаний и талантов, быть добрым и щедрым. Но если он не наладил отношения с Богом – со своим внутренним Богом, – его ожидают различные проблемы. Это могут быть болезни, а может – и непонимание близких либо отвержение окружающими. Или же просто душевное неравновесие, вечное беспокойство. И ничто не может изменить эту ситуацию – ни достижения медицины, ни деньги, ни успех, ни признание. Но, с другой стороны, такое состояние – это всегда еще и подсказка. Как жить дальше, чтобы действительно жить? Иногда человек пользуется ею, а иногда не видит или не может принять.

– И как же наладить это… отношения с Богом? Ведь люди пытались это сделать веками? – Лантаров смутно улавливал суть. Но ему становилось интересно – Шура говорил вещи, почти противоположные тому, что Лантаров знал о жизни.

– Я думаю, проблема в том, что человек часто отказывается жить в согласии с внешней Природой, Богом. Отказывается понимать и принимать ее. И оттого он рано или поздно оказывается в разладе и с собственной внутренней природой. Я не стану тебе рассказывать о всяких понятных проблемах нашей цивилизации – таких как всеобщее загрязнение воздуха, воды, пищи. Это слишком ясно, чтобы его не видеть и не понимать. И это имеет отношение к засорению, отравлению тела. Что конечно же приводит к болезням. Если, к примеру, человек в потенциале может жить сто пятьдесят или двести лет, но слишком быстро превращается в живой контейнер для мусора, пищеотходов, всяческих ядов, то вполне естественно, что его тело становится камерой пыток для его души. И век его тогда составляет, может быть, пятьдесят, а может, шестьдесят лет. Или тридцать. В зависимости от того, как сильно он себя травит и занимается ли хотя бы иногда очищением. И все-таки нет худшего зла, чем допустить загрязнение мыслей – ведь с них все начинается. Вот мы только что говорили о телевидении, а ведь это форменное засорение мозгов. Добавь сюда интернет, пустое окружение, отказ от цели в жизни – и ты уже конченый жизненный проект.

Теперь, чтобы придвинуться поближе к собеседнику, он так сильно повернулся всем туловищем к Лантарову, что тот даже слегка оторопел: как человеческое тело способно так скрутиться? Ведь нога Шуры оставалась на растяжке. Сам же он, ничуть не обращая внимания на такое положение тела, невозмутимо продолжал:

– Так вот, человек, вместо того чтобы спокойно принимать энергию Вселенной и мудро распоряжаться ею, попросту борется с ней, и так возникают вихри проблем и воронки болезней для большого числа людей, живущих в непосредственной близости друг к другу. Как в больших городах. Например, в средневековье были эпидемии холеры или чумы, а теперь – рак или СПИД. А порой между людьми возникают неполадки в отношениях, и часто губительные эмоции злости, обиды, страха, отказа от прощения ближнего вызывают те самые разрушения, что приводят к болезням. Мудрецы давно утверждали: глобальная проблема человека в его непонимании, что он – часть Божественного Духа, а не просто отдельно существующий материальный организм. А большая часть хворей и бедствий возникает из-за неспособности наладить отношения с миром. А когда случаются слабо контролируемые скопления людей, как в современных мегаполисах, даже праведники рискуют попасть в маятники разрушителей гармонии. Ты не задумывался, отчего на отшибе цивилизации часто люди живут долго и счастливо?

Лантаров многого не понимал в словах Шуры. Его мозг все еще сверлила собственная проблема, а думать о глобальных проблемах человечества ему не хотелось. Потому он ответил вопросом на вопрос:

– Но как все-таки человеку наладить отношения с Богом?

Собеседник не отстранился, но сделал небольшую паузу.

– Я лично думаю – но это, конечно, не последняя истина, – после глубокого осознания и искреннего желания изжить поврежденность своей человеческой природы. Кто-то обращается к Библии, кто-то идет в церковь молиться, кто-то просто ищет единомышленников и читает глубокие, непростые книги. Кто-то обращается к воле, занимается развитием сознания. Мистическое христианство, например, требует просто покаяния, дзен-буддизм – успокоения ума и страстей…

– Может, все ищут разных богов?

– Ищут-то, может, и разных. Но приходят неизменно к одному. Если ищут и верят. Потому что одной из главных проблем человека всегда оставалась утрата Бога. С которой он неизменно теряет самого себя.

– Думаешь, Бог существует?

– Конечно! И Бог – один, он единственный. Терпимость к инакомыслию – тоже одна из важных истин. Поскольку она позволяет избежать необоснованной растраты энергии. Нет смысла спорить о разобщенности с Богом, но есть смысл искать пути единения с ним. Вот куда стоит направлять энергию.

Лантаров вроде и понимал и не понимал Шуру. И когда нить рассуждений от него ускользала, медвежьей тушей наваливалась пугающая неизвестность. Он чувствовал себя пещерным человеком, лишенным всякой опоры, отлученным от своего племени, и поиск Бога мог иметь один-единственный смысл – объединиться со своими отвернувшимися сородичами. И опять в голове возникало убеждение, что это из-за болезни, вследствие его немощи он оказался удручающе одинок. Он невольно подумал: почему именно он попал в аварию, если его жизнь была рациональной и никакого вреда окружающим он не нес?

– Но перелом костей в результате аварии – это ведь не болезнь. Это… ну, как там можно классифицировать? Механический ущерб, что ли… Или я, по-твоему, что-то в своей жизни сделал не так?!

– Этого я пока не знаю. Но наверняка ты что-то сделал не так. Не обязательно в смысле «ты поступил с кем-то плохо», хотя и это может быть. Это тебе ни я, ни врач не расскажут. Только ты сам. Но, может быть, все гораздо проще. Например, ты жил не в согласии с собственной сутью. Или не в гармонии с внешней природой. Не думай, будто ты один такой. И со мной такое случалось, да еще и похлеще. И таких людей вообще большинство – ведь одни негармоничные невежды воспитывают других – и возникает порочный круг и набирает свою разрушительную силу. Прокрути свою прежнюю жизнь в памяти, чтобы лучше ее понять. Как на пленке, как кадры кино о себе самом – иногда, между прочим, для этого и приходит болезнь. Чтобы дать новый шанс, открыть новые возможности, не упустить что-то важное, что могло бы ускользнуть, будь ты здоров.

Его слова что-то переворачивали в мозгу Лантарова. Шура же, казалось, проникал в его мысли, читал на его измученном лице невысказанную часть вопроса. Он продолжил свои рассуждения низким, грудным голосом:

– Есть множество проблем мышления, вызывающих сбой жизненной программы. Например, чрезмерного возбуждения, возникающего в результате непрестанного поиска адреналина. Ты должен сам себя протестировать, хорошенько проанализировать свою прежнюю жизнь. Причина любой проблемы – в голове, тело лишь реагирует на заблуждения души. Смотри, Вселенная – это гигантское облако энергии. А ты, и я, и любой человек – маленькая точка энергии, и наша энергия взаимодействует с энергией Вселенной. И самое интересное, что это исполинское энергетическое поле расположено к нам, склонно нам помогать. Или, другими словами, наши намерения отражаются в этом энергетическом поле. А теперь подумай. Если намерения будут нехорошие, будут состоять из мести, гнева, вины и прочих негармоничных эмоций, что будет?

– Но во мне не было ненависти к кому-либо, я со всеми жил в мире, я вообще неконфликтный…

– Сейчас мы не можем пролистать всю твою жизнь. В течение пяти минут невозможно понять, отрабатываешь ли ты кармическую ошибку прошлого или платишь за свою собственную, совершенную ошибку. Это путь долгих размышлений, и это путь твоих размышлений. – Шура голосом выделил слово «твоих» и внимательно посмотрел на молодого друга. – Я лишь могу повторить, что болезнь, как и авария или катастрофа, не может прийти из ниоткуда. Они притянуты, и ответственность за это лежит только на тебе. Наша жизнь – всегда цепочка из причин и следствий, плотно перевязанных между собой. И исправлять всегда только нам самим. Ведь болезнь – это вовсе не зло. Это подсказка твоего тела для души. Намек, что с душой произошел какой-то сбой программы. Думай!

Лантаров молчал, завороженный. Он вдруг впервые понял слова Шуры, впервые осознал его логику. Сам же говорящий уже теребил неутомимыми пальцами край простыни – его разум работал в полную силу, хотя и без излишнего возбуждения.

– И еще запомни вот что. Вселенная не зла, только невежество или коварство самого человека могут привести к такому отражению вселенской энергии. Наши мысли, наши истинные помыслы создают наш персональный неповторимый мир. Ну и нашу линию жизни.

– А то, что ты говорил о Боге… При чем тут отношения с Богом? Я этого не понял.

– Это довольно просто. По меньшей мере, мне это представляется несложным. Давай разберемся, что есть Бог. Ты как думаешь?

– Ммм, – промямлил Лантаров, – не знаю, я никогда об этом не думал…

– Но в Бога-то ты веришь?

– Ну, верю, вообще… Иначе – почему одному на голову кирпич падает, а другому золотой дождь?

– Что ж, пойдем дальше. А как ты себе его представляешь?

– Ну, в виде такого старика-мудреца. Как Дед Мороз, то только резиденция его где-то на недостижимом небе…

– Ну, пусть и так. Хотя есть и другие идеи. Скажем, в Библии написано, что Царствие Божие находится внутри каждого из нас. То же, кстати, можно отыскать и в анналах восточной религии. Дзен-буддизм трактует, что истина заключена внутри каждого из нас. Приверженцы крийя-йоги убеждены, что Бог есть гармония и Бог есть истина. Заметь, совсем разные религии, различные подходы в понимании мироздания, а твердят об одном и том же. Мудрые люди давно говорили, что Бог внутри нас, что каждый из нас носит в себе частичку Бога. И вот когда мы эту частичку теряем, начинаем ее отвергать, вот тогда с нами случаются проблемы. Но не потому, что Бог нас наказывает. А потому, что мы сами себя наказываем: ведь это мы делаем выбор – поступить так или иначе. На самом деле, возможности человека определяют лишь границы его веры и то, насколько открыто его сердце.

Лантаров задумался. Он подвигал шеей, которая затекла от напряженного наблюдения за соседом. Нить разговора опять стала ускользать от него, но он не мог сосредоточится. Лантаров, как ребенок, не понимающий объяснения школьным учителем замысловатой теоремы, безуспешно пытался нащупать путь и не мог.

– Вроде получается складно, но… Ну, хорошо, а как все же иной злодей живет сто лет и не болеет даже? А праведница с тремя детьми и мужем-подлецом заражается и умирает?

– Я попробую развить свою мысль. Мы договорились, что наша мысль является первоосновой всего сущего и в нашей конкретной жизни. Но мысль должна быть ответственна. То есть каждый день, каждый час мы сталкиваемся с необходимостью сделать выбор. Улыбнуться или нахмуриться. Простить или разозлиться. Полюбить или возненавидеть. Улавливаешь, куда я? Мы ответственны за свои мысли. И вот если женщина вышла замуж в силу определенных обстоятельств или совсем не думая, то она все равно запустила определенную программу этим шагом. И если потом цепь событий происходит с ломкой ее воли или вообще цепь ее других выборов оказывается неверной, с ослабленной ответственностью, то и результат оказывается трагическим. Та же ситуация с твоим злодеем: если он живет в согласии с собой, не боится, не испытывает вины, не впадает в приступы злобы и мести и вообще всякие желания у него уравновешены, то есть не находят критических всплесков, он может жить долго. Тут еще, Кирюша, такой момент – ты мне говоришь конечный результат, задачу без исходных данных. Потому мой ответ – не более чем предположения. И это – далеко не главное в отношениях с Богом.

– А что же тогда главное? – Лантаров недоумевал.

– Правильно расшифровать сигналы. Потому что болезнь, как и всякое событие, несет с собой сигнал. Болезнь – это крик, срабатывание защитной системы организма, намек на нарушение баланса – внутреннего или в отношении со Вселенной. Твоя авария, как и мой перелом, тоже результат какого-то конфликта. Это сигнал лично тебе, что в твоей жизни что-то было не так и что-то следует менять. А если бы ты заболел смертельной болезнью, то соображал бы в разы, а может быть, и на порядок быстрее.

– Ого! – присвистнул Лантаров и негодующе замотал головой. – Не надо мне такой перспективы!

Но Шура со спокойным взглядом, устремленным куда-то вдаль, продолжал – было видно, что тема доставляла ему особенное удовольствие.

– Отчего же? Говорят, что если ты знаешь, что тебя завтра повесят, твое сознание становится кристально чистым. И мысли безукоризненны. А вообще, когда человек всерьез сталкивается со смертью, в нем многое переворачивается, ценности меняются со скоростью света. Ничто ведь в нашей жизни не происходит бесследно. Наше подсознание, независимо от нас, будет помнить потрясения детства. И воспринимать мир сообразно поступкам, которые мы совершили или побоялись совершить…

– И что же, мы тогда обречены?

– Ничуть! Наша жизнь течет, мы способны меняться, если хватит сил прислушаться к себе, расчехлить сознание, измениться, сделать новые выборы. В этом смысле к болезни вообще стоит относиться как к Божьему благословению. Недуг меняет мир вокруг тебя, неминуемо заставляет тебя думать и принимать новые решения. Конечно, если человек не способен оценить новую обстановку, он попросту умирает. Или ответ Вселенной на нерешенную задачу и ошибки выбора может длиться годами тяжелых мучений. Но если человек принимает новые решения, он всегда становится сильнее, а его жизнь – насыщеннее и содержательнее. А с тяжелым недугом вспоминаешь, что все мы смертны. А мысль о смерти закаляет нас, как ничто иное. Поверь мне! И самое главное: ничего в этом мире не случается просто так. Все, решительно все имеет свои причинно-следственные связи, всякие события мы притягиваем, и за все приходится платить. За каждое действие приходится отвечать!

Лантаров еще долго думал о разговоре. Он хотел спросить Шуру, откуда он все это знает, как именно он сам верит в Бога и расшифровал ли он свой собственный случай? Но отвлекся, потрясенный новыми открытиями и новыми мыслями. Впервые с того момента, как попал в больницу, он ощутил прилив невиданного воодушевления. Как будто, долгое время находясь в холодной и влажной, непроницаемой для глаз, мерзкой облачности, вдруг увидел, как она неожиданно рассеивается, освобождая путь теплому дружелюбному солнцу и свету.

2

Память понемногу возвращалась к Лантарову, выстраивая в просыпающемся, еще одеревеневшем сознании не столько долгожданную хронологию событий, сколько порой обескураживающие осколки. Но он постепенно учился жить в созданном обстоятельствами узком коридоре. Каждый день приносил простые задачи – умыться, пошевелить теми частями тела, которые хоть как-то слушались его. Все это – на грани с болью, которая не так изводила его физически, как напоминала о страшных перспективах неясного будущего. Но простое, бесхитростное общение с неунывающим соседом дало ему смутный импульс осознания, что он не зря заперт в беспомощном теле.

Оптимизм Шуры иногда выводил его из себя, но чаще вызывал неподдельное восхищение. И даже зависть, потому что феноменальной способности отыскивать позитивное в гиблой трясине у него-то и не было.

Однажды Шура предложил показать простое и действенное упражнение, чтобы вызвать прилив воодушевления.

Он дал ему маленькое круглое зеркальце, легко умещавшееся на ладони. И попросил закрыть глаза и настроить себя на улыбку. Лантаров был озадачен: улыбка у него не получалась, как он ни старался. Он напрягался, но ощущал внутри себя лишь озноб паники. А когда открывал глаза и смотрел в зеркало, с ужасом обнаруживал удручающе вымученную мину. Идея Шуры – перейти от благообразного выражения лица к изменению внутреннего мира – не срабатывала. Лантаров понял: поражен не только его таз, а он весь, вся его система жизнеобеспечения парализована. Где-то в глубинах сознания возникла пробка из сгустка дрянных и ненужных мыслей, похожая на ту, что забивает в доме водяной сток.

– Ничего страшного, – спокойно сказал Шура, – просто еще рановато использовать такую визуализацию.

– Ты же назвал ее простой, – чуть не плача, с укоризной лепетал Кирилл.

– То, что кажется сложным одному, бывает простым для другого. И наоборот – мы все живем и развиваемся неравномерно. Не придавай этому слишком много значения. Оставь себе зеркальце. Старайся выполнять это упражнение хотя бы раз в день, и все получится.

– Послушай, Шура, а что это ты иногда за упражнения делаешь? То ногу за голову закидываешь, то цепляешься за поломанную ногу у таза?

Шура улыбнулся дружеской, располагающей к себе улыбкой.

– Да это йога. Шикарная вещь для самоконтроля над телом и разумом и приведения их в гармонию с духом… – Шура запнулся, увидев непонимание в глазах собеседника. – Ну, в общем, универсальная штука, которая помогает не терять форму. Система разных упражнений. Если захочешь, когда-нибудь научу.

– А-ааа… – протянул Лантаров, – а я-то думал, что йоги – это типа снежных людей, живут в Гималаях, в пещерах. И греют телами лед, чтобы не умереть от скуки.

Вместо ответа Шура ухмыльнулся, но опять беззлобно, простодушно.

– А откуда ты знаешь все эти штучки?

– Да просто я учусь все время. Это занимательно, интересно – все больше познавать себя и мир. Да, и вот еще. Коль твоя память вернулась, пробуй покопаться в прошлом – это составит неоценимую помощь для налаживания будущего.

3

Это воспоминание всплыло само собой так же внезапно, как появляется на тихой морской глади подводная лодка.

Все началось, когда на четвертом курсе в поисках стабильного заработка Лантаров забросил свою анкету на несколько сайтов. Подозрительно избирательная Фортуна одарила его одним-единственным шансом. Теперь он был уверен: то был заговор мистических сил или еще каких-нибудь тонких космических сигналов!

Судьбоносный звонок мобильного раздался через несколько дней:

– Лантаров? Кирилл Игоревич? – уточнил грудной женский голос, в меру нежный, но скованный ровным тембром социального задания.

– Да-а, – ответил он протяжно, немного опешив от непривычного официоза.

– Вас беспокоит компания «Стелс-Инфо», по поводу работы. Вы заинтересованы в получении штатной должности? – продолжал голос все тем же мягким тоном, которым можно и убаюкивать ребенка, и сообщать об увольнении сотрудника.

– Да, но… – Кирилл хотел объяснить, что его пока интересует только неполный рабочий день, поскольку он еще студент. Но учтивый голос невозмутимо и настойчиво, не меняя тональности, как будто был специально включенной звуковой программой, вежливо перебил и сообщил, что его ждут в компании в пятницу в семнадцать часов. Электронный след в его телефоне подтвердил, что этот звонок – реальность.

Поразительным было то, что до пятницы больше никто не заинтересовался его анкетой, хотя структурно оформленные данные студента-международника ему самому казались впечатляющими. Собеседование также удивило соискателя вакансии предельной лаконичностью, как будто в компании служили суровые потомки спартанцев. Замдиректора по кадрам, лощеный седеющий мужчина с внимательными глазами под линзами изящных очков, уделил потенциальному сотруднику не более пяти минут. В своем дорогом, великолепно сидящем костюме мышиного цвета он был похож на безукоризненный манекен с витрины бутика, над которым отменно поработали дизайнеры. Пару конкретных вопросов без жестов и эмоций. И пронизавший студента, как укол шпагой, взгляд. Компании, которая занимается продвижением на рынке интересов крупных клиентов – банков, страховых компаний, сервисных структур и других представителей бизнеса, необходим специалист по связям с общественностью. Простым языком, как понял он, наполовину курьер, наполовину помощник одного из менеджеров, смышленый малый с подвешенным языком, у которого буквы «PR» не вызывают усиленного потоотделения. Кирилл поспешно дал согласие…

По ходу открылось, что с испытательным трехмесячным сроком компания взяла сразу нескольких «мальчиков» с гарантированной, хотя и весьма низкой оплатой их эпизодических услуг. Он был разочарован и, верно, бросил бы гнилую перспективу курьерского служения, если бы не респектабельный облик самой компании. Но состязание с претендентами подстегнуло его тщеславие, вызвав азарт и тщательно скрываемое озлобление. К тому же ему пообещали, что наличие необходимых коммуникативных качеств будущего работника компании совершенно изменит размер его оклада.

Эти веские аргументы вынудили парня в течение трех месяцев беспрекословно, с молчаливой одержимостью преданного лакея выполнять любые поручения. Он сделался тенью, покорной и ловкой, – эдакий волшебный гномик для исполнения желаний. Сам же он казался себе неутомимым кочегаром паровоза – он должен был разогнать по колее тяжеленную массу металла, а уж потом наступит передышка. Впрочем, расположение «Стелс-Инфо» в новом первоклассном офисном центре на улице Анри Барбюса оказалось чрезвычайно удобным. Отсюда в любой конец города на метро можно добраться за считаные тридцать-сорок минут. Изворотливый и скрытный Лантаров умудрился покорить менеджеров неброской настойчивостью, без лишнего шума влился в их безразмерное сообщество. Покладистый, неболтливый студент осознал это, когда подписал сложный документ, больше похожий не на контракт, а на список предостережений и ограничений в отношении конфиденциальности информации о клиентах. С этого времени ему, правда, порой приходилось, подобно гребцу на стремнинах, лавировать между учебным процессом и выполнением конфиденциальных поручений. И все-таки Кирилл был счастлив: то была первая самостоятельная победа, открывшая новый, совершенно неведомый уровень свободы. Правда, еще до контракта в рассудительной голове нового сотрудника возник один неожиданный пунктик – в виде навязчивого женского образа.

Веронику он заметил сразу. Эта молодая женщина явно выделялась из преобладающей в компании женской массы персонала. Нет, вовсе не красотой. Пожалуй, в «Стелс-Инфо» работали и более эффектные, более броско одетые девицы, к тому же они могли порадовать глаз своими соблазнительными формами. Нет, никакого электрического разряда, как порой бывает между мужчиной и женщиной при роковой встрече, не было. Никакого намека на влюбленность. Но все-таки, когда траектории их взглядов на долю секунды пересеклись, он внезапно уловил колдовскую искру, настолько короткую, что визуально она неприметна, но непременно чувствуется всем естеством. Внешне глаза ее оставались бесстрастными, даже холодными и несколько насмешливыми. Но он-то ведь уловил! Эта искра была сродни вспышкам пламенеющих, похотливых взглядов, рожденных оргиастическими ночами у жарких костров, вокруг которых под покровом девственного леса в многозначительном заговоре топчутся шаманы. Лантарову показалось, что в ее уверенных и спокойных глазах под пеленой строгой благонамеренности, как в адском колодце, обитали возбужденные демоны. Снаружи – смесь иронии, неизвестной ему игры. Внутри – что-то невообразимое. Пугающее, словно ночной кошмар. Твердое, как алмазная грань. Циничное – до режущего глаза блеска. И… до головокружения манящее.

«Бред!» – мысленно сказал он сам себе и для верности выругался последними словами. Если другие девушки порой казались глянцевыми, елейными или кокетливыми, то она, напротив, сражала естественностью движений, бесспорностью суждений. Но более всего – какой-то невиданной отстраненностью от действительности. Она излучала вечную загадку, возбуждающую голод мужской пытливости. Никакой роскоши в туалете, никакого особенного блеска, никакой небесной красоты у нее не было. Только дразнящая тайна во взгляде и вызывающий смятение мужского ума изгиб спины – вот и все, что у нее было.

С такими женщинами сомневающиеся в себе мужчины чувствуют себя неуютно, ибо с ними почти невозможен скрытый флирт. Существовал какой-то невидимый шлагбаум, воспрещающий игру. Она будто говорила всем своим видом: «О, да, я нахожусь в ином измерении, неизвестном тебе. Я – нечто исключительное».

Как-то, выходя из офиса в конце дня, он увидел, как Вероника садится рядом с водителем в большой черный джип. Лантаров пригляделся – сердце у парня сжалось, когда он рассмотрел два силуэта, соединившихся в поцелуе. «А ты что же, мечтал о ней?! Разве такая женщина может быть одинокой? – спросил он сам себя в приступе мрачной иронии. – Да такие женщины вообще не для тебя!» Немного позже Лантаров узнал, что она замужем, у нее ребенок, и к тому же она была старше его на добрых четыре года. Наконец, всякой фривольности противоречила и суровая корпоративная этика, негласно предписанная строгость и эталонная атмосфера отношений внутри не слишком большого, но разношерстного коллектива. И все-таки всякий раз, когда он ненароком встречал Веронику где-нибудь в коридоре или случайно оказывался в одном помещении по служебным делам, он не мог не задержать тайком на ней взгляд, на неуловимую частичку секунды больше обычного. Нет, он всегда был сама учтивость: легкий кивок головы, заменяющий поклон, едва уловимая полуулыбка и очень быстрый, мягко окидывающий ее прелести взгляд – вот и все, что он мог себе позволить.

Однажды в узком проходе между стеной и креслом их мини-конференц-зала она, протискиваясь мимо, случайно коснулась его предплечья. Лантарова тряхнуло так, как если бы к нему прикоснулись оголенным электрическим проводом. У него на мгновение перехватило дыхание, пересохло во рту: тело у нее было упругое, как у амазонки или спортсменки, а ощущение – сродни мимолетной потере рассудка. А может, она не случайно это сделала?

Другой раз, когда в узком кругу обсуждался план мероприятий по продвижению одной иностранной компании, Вероника неожиданно оказалась сидящей рядом. Кирилл чувствовал, что ему крайне трудно сосредоточиться на плане. За все время он так и не посмел ни разу взглянуть на нее. Они сидели так умопомрачительно близко, что у него голова кружилась от ее запаха – неясной смеси ароматов… Впрочем, она не предпринимала абсолютно никаких действий…

4

…Так, в тайных терзаниях, прошло не менее двух-трех месяцев. У Кирилла, уже вышедшего на финишную прямую в университете и фанатично сосредоточившегося на работе и учебе, по-прежнему никого не было. Институт он посещал набегами, да и работа, к счастью, не предполагала постоянного сидения в офисе. Работа сделала его увереннее, наградив новыми ощущениями: привкусом независимости, возможностью оглядеться по сторонам. Лантаров стал лучше одеваться, копируя стиль исчезнувшего Захарчикова. Но, если откровенно, он все еще панически боялся женщин, как мотылек пламени.

Но то ли звезды сложились в благоприятную конфигурацию, то ли кто-то земной подтасовал карты, но однажды случилось нечто: его связало с Вероникой несложное дело. Ей поручили подготовить к подписанию план раскрутки новой торговой марки компании-заказчика, а ему – согласовать те пункты, которые вызовут вопросы у заказчика. Кирилл впервые оказался в ее небольшом кабинете – милом и уютном, несмотря на размеры, придающие сходство с каморкой. В отличие от него, чье рабочее место находилось в просторном зале, рядом с семью другими сотрудниками «Стелс-Инфо». Когда она предложила чай – обычный, ничем не примечательный жест гостеприимства, – у Кирилла все поплыло перед глазами. С резиновой полуулыбкой он наблюдал за ее руками, которые, как ему мерещилось, таинственными движениями готовили сакральный напиток. Так, верно, знахарки готовили любовное зелье в своих дремучих пещерах. Потом его взгляд тайно скользнул выше и заметил на ее миловидном лице детски вызывающие веснушки. Она внезапно поймала его взгляд и пристально посмотрела на него. И прежде, чем спугнутый Лантаров, как охотящийся за слишком большой птицей кот, успел отвести глаза, в ее взгляде строгость сменилась мимолетной смесью из насмешливости и нежности. Она была в тот день в изысканном, но достаточно простом деловом костюме: брюки и жилетка темного цвета. Под жилеткой – вишневого цвета блуза, блестяще-рыжие волосы аккуратно уложены сзади и заколоты. Тонкая цепочка из благородного металла с каким-то замысловатым знаком была единственным украшением. Но строгость и простота стиля еще больше смущали Кирилла, они подчеркивали ее изящную осанку с манящим изгибом спины и небольшую вздернутую грудь. Лантаров млел, и даже беглый разговор о деле не помешал его тайному ликованию. За те несколько ничего не значащих минут, что они пробыли в замкнутом пространстве, она ничем не выказала своего расположения к нему. Но что-то перевернулось за эти мгновения, что-то по-новому заиграло внутри оживленными, хотя и наивными аккордами. Кирилл механически о чем-то рассуждал, а внутри у него происходили жестокие баталии. Но чего это он взбеленился, ведь она не давала ему никакого повода, ни единого намека? Да и станет такая дама обращать внимание на юного увальня, еще студента? Нет-нет, твердил ему другой, более осведомленный голос, ее глаза о многом говорили, о преддверии неслыханного, невообразимого и явно чего-то восхитительного.

Таких встреч у нее в кабинете, целиком вписывающихся в проект компании, было еще три или четыре. Он убедился, что Вероника является авторитетной фигурой в компании. Когда он несмело предложил внести в план несколько новаторских решений, которые следовало бы утвердить на совещании, Вероника прямо при нем набрала телефон заместителя директора и спокойным, бархатно-мягким, но уверенным голосом в течение нескольких минут отстояла эти самые решения. Не забыв упомянуть и Лантарова не как своего помощника, а как весьма креативного компаньона. Ее голос ни разу не дрогнул, тембр не поменялся и тогда, когда пришлось отвечать на несколько детальных вопросов. Сам же юный сотрудник «Стелс-Инфо» только и делал, что наслаждался наблюдением за ней.

В следующий раз Вероника неожиданно предложила обсудить положение дел в одном из многочисленных столичных кафе. Совместив, разумеется, с обедом. Вероника лишь обозначила фразой контуры возможностей: не против ли он? Конечно, он был не против! «Где удобнее? Может быть, в Пассаже, на Крещатике?» – предложил он быстро и неловко. Она с легкостью возразила: «Нет, Кирилл, там слишком много народу, нам не дадут поговорить» и назвала маленькое, тихое заведение, как раз посредине пути между «Стелс-Инфо» и компанией-заказчиком. У него затряслись колени, но ведь ничего большего, чем деловое обсуждение, не предполагалось. Если не считать того, что она впервые предстала с распущенными волосами, чего не случалось раньше. Но волосы у нее были чудные, и Лантаров нечаянно засмотрелся на них – роскошные, слегка вьющиеся, они отливали рыже-солнечным золотом. У него возникла хулиганская мысль: а что если взять и провести по ним ладонью? Что бы она сказала, как бы посмотрела? Она же, чертовка, как-то ребячливо обнажила шею, погладив волосы тоже словно ненароком. Нет, она определенно уже была другая, явно не такая, как в офисе. Перед уходом, встав, она легко и мило улыбнулась. И опять этот взгляд с двойным дном, прикрытый и тщательно замаскированный улыбкой. У Кирилла все внутри напряглось – неужели она его соблазняет? Или это просто такой способ обретения власти женщины над мужчиной? Кириллу казалось, что Вероника ведет его через запутанный, со многими ответвлениями лабиринт, в котором света становилось все меньше и выбора пути тоже почти уже не осталось. Он задыхался… И он… боялся ее. Но больше всего он боялся самого себя, что вновь, когда возникнет необходимость, вдруг окажется бесчувственным, деревянным…

Между ними возникла тайная нить, которая постепенно укреплялась и уплотнялась. И ключевым ингредиентом этой связи было тщательно маскируемое желание, отчего нектар вожделения и соблазна оказывался еще слаще. В ее осанке, походке, легких покачиваниях бедрами, в едва уловимых жестах ощущалась порода, принадлежность к той особой категории женщин, которые, сжигая пространство вокруг себя, умеют сводить с ума тихо и незаметно, после тщательного изучения жертвы, подобно охотнику, безупречно знающему повадки дичи. Она, несомненно, была уверена в своей дурманящей силе…

Со временем Лантаров убедился, что Вероника вообще была любопытным персонажем в компании – она умела произвести неизгладимое впечатление на кого угодно. Ее игра на всевозможных струнах человеческого восприятия позволяла решать почти любые производственные задачи. Как-то раз до него дошли слухи, как ловко Вероника спасла готовую к разрыву сделку. Одна из крупных акул в море украинского бизнеса весьма неудачно выводила на рынок свой новый продукт – эффект работы «Стелс-Инфо» за три месяца не сдвинул ситуацию с места. На переговорах Вероника прямо предложила сменить название продукта, предоставив на выбор несколько вариантов. Руководство заказчика колебалось лишь до того момента, пока она не высказалась в резковатой манере: «Неужели вы полагаете, что Свиной остров в Карибском море привлекал бы туристов, не будь он переименован в Парадиз?» Аргумент сработал, и вместо прекращения работы со «Стелс-Инфо» немедленно был подписан новый, еще более емкий контракт. Лантаров был свидетелем острой перепалки во время мозгового штурма в компании. После изложения Вероникой плана замдиректора менторским тоном заметил, что придется, вероятно, снова наставлять ее на путь истинный. Молодая женщина тут же хлестко парировала: «Главное, чтобы это была не узкоколейка, как в прошлый раз». Взрыв дружного смеха показал, на чьей стороне симпатии. Подобных историй с участием Вероники сотрудники «Стелс-Инфо» при желании могли бы припомнить не один десяток, потому многие опасались открыто ее не любить. Фехтовальщица по натуре, она предпочитала привычному пустословию не лишенные элегантности риторические атаки.

Лежа на казенной больничной койке, потеряв четкую связь со временем и пространством, Лантаров переосмысливал действительность, анализируя ее. Тогда он был всего лишь несмышленым бандерлогом, завороженным гипнотической силой внушения, укрощенный манипуляциями колдуньи, которую он с каждым днем желал все больше и больше. Впоследствии он ужасался немыслимой бесхитростности ее намеков, но тогда… Она всегда создавала искру невообразимого соблазна в момент окончания их коротких рабочих встреч, и этот десерт из ее рук или уст стал как бы демонстрацией будущей награды. Лантаров помнил, как Вероника чарующим движением тонкого ухоженного пальчика в кабинете поглаживала перед его глазами стеклянную талию песочных часов, – она смотрела в этот момент ему прямо в глаза, а ее слегка подкрашенные уста произносили какие-то ненужные абстракции о работе. А однажды вдруг делано посмотрела на часы и возбужденно воскликнула: «О боже, Кирилл, мне же к шефу на пятнадцать часов!» После чего стала сосредоточенно прихорашиваться, словно не замечая его. Лантаров искоса наблюдал, как она подводит губки – ровно столько времени, сколько позволяли рамки приличий, и затем поспешно откланялся. Она только извинительно улыбнулась, как бы благодаря за понимание. Она будто говорила ему: «Видишь, какой разной я бываю. И ты можешь открыть во мне другую Веронику. Со временем… Если постараешься…»

5

Прошло пару месяцев, и Лантаров был готов поклясться, что он постепенно превращался в кроткого, тихого раба госпожи с голосом ангела и с сердцем демона. Чем ближе он подкрадывался к ней, тем больше боялся; но неизбывная, незыблемая, веками живущая в томительном ожидании мужская страсть толкала его вперед, навстречу опасной авантюре. Они, не сговариваясь, избегали оказываться рядом на глазах у других сотрудников компании. Но если корабль долго плывет по реке, он неизбежно, если только не сядет на мель, достигнет устья. Откуда путь ведет в открытое море. Устьем их реки оказалась корпоративная вечеринка по случаю успешного десятилетнего продвижения компании на отечественном рынке. Лантаров колебался в отношении своего участия и даже подумывал улизнуть от греха подальше.

Колебания молодого сотрудника улетучились в тот самый миг, когда его набрала по внутреннему телефону Вероника: «Но ты ведь не откажешься разделить с нами столик?» Она спросила непринужденно и в то же время как о чем-то разумеющемся, словно вопрос был уже давно решен. Положив трубку, Лантаров только поежился, как если бы близился главный экзамен – на аттестат зрелости…

Саму вечеринку Кирилл помнил плохо. За исключением нескольких невзначай сделанных открытий, которые показались ему примечательными. С самого начала ему показалось, что все пространство было заполнено какими-то экзальтирующе-эротическими ферментами, искусственно закачанными в пространство вместительного конференц-зала компании. Молодой сотрудник лишь смутно догадывался об истинной фактуре многослойного персонала «Стелс-Инфо», впервые увиденного в одном месте. Будущий магистр маркетинга диву давался: оказывается, женщин в компании едва ли не в три раза больше мужчин! Так вот почему Вероника усадила его подле себя на правах коллеги – ей, стремящейся блистать в любой обстановке, просто необходимо было декоративное окружение. Кроме того, так было меньше риска, что его, податливого и размякшего, уведет кто-то из потенциальных соперниц. В первый момент Кирилл разозлился. Но досада быстро улетучивалась, когда он увидел, сколь радостно женщины искрились в зале, совсем как разноцветные стеклышки в благодатных переливах солнечных лучей. Румяные, ароматные, упакованные подобно подарочным конфетам, почти все в вечерних платьях, женщины входили в зал с задором и вызовом. «Все совсем не так, как на работе, все слишком глупо, наигранно и вычурно. И зачем только я пришел сюда?» – думал Кирилл, незаметно исподлобья разглядывая расфуфыренную публику. И тут же почувствовал себя неуютно в слишком жарких зимних ботинках. Его поразила настойчивая мысль: может быть, такие дни как-то используются для изучения сотрудников и перераспределения влияния внутри компании, перетасовки персонала? Ведь и Вероника ему намекала, что корпоративная вечеринка – не просто какое-нибудь party, но весомое звено в логически выстроенной цепи всей жизни компании.

Но Вероника… В черном платье прямого покроя, скорее коротком, чем строгом, совершенно закрытом вверху, казавшаяся после строгих деловых костюмов воздушной и тонкой, она выглядела неподражаемо. И опять Лантарова поразили ее распущенные, достающие до середины спины, феерически сияющие и влекущие дивные волосы. Они были вовсе не рыжими, как он полагал прежде, а солнечно-золотыми. Но краем глаза он заметил, что далеко не только он один рассматривает сиятельную женщину: мужчины откровенно любовались ею, тогда как женщины глядели искоса со змеиными улыбками. Она же артистично гасила вожделение одних и неприязнь других. Непринужденно-невозмутимая манера держать себя и еще что-то неуловимо острое делали ее похожей на львицу, смелую, величественную и честолюбивую, упивающуюся свободой, незримой властью над окружающими мужчинами, отлично знающую себе цену.

Все вокруг острословили, демонстрировали светские уловки, щедро посылали во все стороны манящие флюиды. Дерзкая игра, чудный, совершенно неведомый Кириллу флирт на фоне якобы забытых должностей и статуса. Когда полилась нежная музыка, он незаметно для храбрости и снятия излишнего напряжения выпил приличную дозу коньяка. Уже через несколько мгновений волна сладостного тепла прошлась по телу и накрыла голову. Шум в помещении превратился в фон, а объект его вожделения будто бы отделился от общего марева и еще больше приблизился. Походя он заметил, что за столиком у них с Вероникой создалась феноменальная синхронность поз, хотя он нарочито поддерживал разговор с другими мужчинами и женщинами.

«Что происходит?» – задавал Кирилл себе вопрос. Может, он просто потихоньку сходит с ума? Ведь это немыслимо! Она – замужняя, самодостаточная, взрослая женщина, а он еще даже не сумел попробовать того, чем теперь она его неотступно манила и завлекала. Но он не может бесконечно оставаться аутсайдером, прозябая на обочине жизни! И у сегодняшнего вечера – в этом у него не было никакого сомнения – наверняка запланировано продолжение. Он горел, как раскаленная печь, так как не знал, как ему вести себя в том случае, если Вероника предпримет какой-нибудь шаг. В себе же он не находил ни капли смелости. Он снова выпил, как и все, по традиции чокнувшись бокалами. Краем глаза он заметил: Вероника тоже предпочитала коньяк и выпила изрядно, как для замужней дамы. Лантарову казалось забавным, что они даже не смотрели друг другу в глаза. Обмен информацией происходил как бы на клеточном уровне, вызывая неуемные вихри не подчиняющегося никаким командам волнения. Он точно знал, что с фатальной отрешенностью движется в половодье ее чувственности. Она взглянула ему в глаза лишь раз, когда вечеринка уже набирала необратимые обороты. «Я сейчас вернусь», – тихо молвила Вероника, едва прикоснувшись к нему рукой, и его точно пробило насквозь коротким мечом гладиатора. В глазах Вероники он прочитал рвущееся наружу желание и решимость. Океан, поверхности которого угрожает тайфун! Он задрожал всем телом, глядя в пустой бокал и не решаясь даже посмотреть ей вслед. Вот оно, настало!

Кирилл совсем не удивился, когда через несколько минут на его мобильном высветилось имя Вероники. «Нужна твоя помощь, я у себя в кабинете» – прочитал он, предусмотрительно опустив телефон под стол. На всякий случай Лантаров выждал пару минут – ожидание вызвало испарину на лбу и ладонях, как будто он канатом тянул секунду за секундой. Кирилл поднялся и тихо, точно крадучись между столиками, выплыл из зала.

Он успел отметить, что свет у дверей ее кабинета был предусмотрительно выключен. В этой части офиса было довольно тихо, только звуки музыки издалека возвещали о дурашливом празднике, придуманным неизвестно кем и неизвестно для какой цели.

Кирилл хотел постучать, но передумал и тихо открыл легко поддавшуюся дверь. Настольная лампа в глубине кабинета была укрыта каким-то тканевым капотом. Сам кабинет был довольно узким, и Вероника стояла как раз за дверью. Она ждала, она ждала его! Сердце Лантарова восторженно забилось, и он как можно тише затворил дверь.

– Тут находится райский филиал «Стелс-Инфо»? – Кирилл наконец попробовал пошутить.

– Тут… – радостно прошептала Вероника и с пугающей быстротой приблизилась своим телом к его трепещущему телу.

Остервенелые, жадные, похожие на укусы поцелуи и смешавшееся дыхание, привкус коньяка, шоколада и еще чего-то неведомого, горьковатого. Запах ее тела напоминал аромат мускусной дыни; невыносимое кольцо чувственного огня сотрясающим толчком ударило ему в голову, подняло цунами ощущений… Он будто проник внутрь вулкана, и пальцы столкнулись с горячей, стремительно пульсирующей лавой, а сам он начал шалеть от счастливой мысли, что вот-вот наступит долгожданный момент. Вдруг она издала обжигающий слух, неслыханно громкий, чувственно-животный звук, что-то между криком и стоном. Неискушенный любовник содрогнулся: их слышно в коридоре! Их точно слышно в коридоре! Сейчас раздастся подлый стук в дверь! В порыве мальчишеского испуга он закрыл ей рот свободной рукой, невольно прислушиваясь, нет ли шагов за дверями. Она же резко и решительно оторвала его руку и, приблизившись к его уху, исступленно зашептала: «Возьми меня, возьми меня!»

«Да, да», – шептал он в ответ с глупой полуулыбкой, но ужас вдруг внезапной вероломной силой сковал его мозг, и в один миг даже потревоженные прелести Вероники потеряли смысл. «Вот оно, чертово проклятье!» Когда Лантаров понял нахлынувшее из бездны содрогнувшейся души бессилие, ему захотелось грубо оттолкнуть от себя изнемогающее от любви тело, которое он еще минуту назад боготворил. Но Вероника уже странным образом не реагировала на отсутствие у него адекватной мужской реакции; она слишком завелась сама и казалась опьяненной одним уже сближением тел. Она как бы сосредоточилась на своих собственных ощущениях. Такое обхождение Лантарову даже понравилось, показалось спасительным в создавшейся ситуации. Но контакт с ее прелестями уже не приносил ему пьянящего наслаждения и лишь вызвал какую-то роковую, безудержную тоску.

Ее тело корчилось от экстаза, его же душа оставалась одеревенелой и раздавленной от безысходности. Чтобы не закричать, она широко раскрыла рот и, подобно рыбе, судорожно глотала воздух, пока при вздохе не стал возникать грудной свистящий звук, похожий на сдавленный крик. Лантаров свободной рукой крепко обхватил ее за талию и находился в двух мирах одновременно. Вероника, уткнувшись лицом в его грудь, еще некоторое время извлекала из себя безумные, клокочущие звуки, пока наконец не застыла в полуобморочном состоянии.

Пауза длилась несколько томительных мгновений, и она подняла на него глаза. В полумраке они светились, как у насытившейся нимфы, от истомы и неподдельного лукавства. Лантаров увидел, что это были глаза совсем другой женщины, не той, которую он знал прежде в облике одной из успешных сотрудниц компании. Это были глаза, затянутые поволокой пробужденной страсти, которые – в этом он был абсолютно уверен – не видел в этой компании никто. Эти глаза, кроме того, знали какой-то небезопасный секрет, потому что Вероника с полуоткрытым млеющим ртом стала медленно сползать вниз перед ним. Вероника, горделивая и неприступная, теперь в считаные мгновения превращалась в коварную плотоядную обольстительницу-рабыню. «Нет, нет, не надо… этого», – зашептал он ватным голосом жалобно. Как же он себя ненавидел в этот чудовищный момент! Неудавшийся герой руками схватил свою возлюбленную за плечи и затем, чтобы скрыть свое замешательство, крепко прижал к себе. Она понимающе застыла в объятиях, а он еще долго поглаживал ее плечо, спину свободной рукой. Перевозбужденному и шокированному происходящим, ему надо было теперь немало усилий, чтобы успокоиться. Но все-таки он уже чувствовал, что эта молодая львица не станет насмехаться над его слабостью, потому что она другая по сути, глубже и многограннее всех тех, с которыми ему хотелось разделить восторг физического сближения. И она была единственная, к кому он испытывал такое неотвратимое влечение.

Глава шестая

Алхимия асфальтовой любви

1

—Во мне всегда жила яркая радужная фантазия – а может, это в самом деле когда-то в детстве случилось, – будто мы с мамой сидим на солнышке, нежась под теплыми лучами. И повсюду сказочный запах цветов… Правда, это видение быстро исчезает. И оно долго не появляется, когда я вижу периодически повторяющийся сон. Будто я прихожу домой, звоню в дверь, мать открывает и не узнает меня. Я с яростью доказываю, что я – ее сын, а она через некоторое время все равно закрывает передо мною дверь… После этого сна мне хочется умереть…

Лантаров удивлялся своей словоохотливости. Хотя в глубине души знал, что рассказывает Шуре сокровенные вещи потому, что попросту больше некому выговориться. И потому, что Шура завтра выписывается, и, вероятно, они уже никогда не увидятся. Исповедуется незнакомцу, как бывает в поезде. Но не только поэтому. Лантаров ощущал подступающий страх. Гипнотизирующий и сковывающий его, вызывающий оцепенение. Опять он останется наедине со своей болью, неподвижностью, неизвестностью и почти полным отсутствием будущего – он до сих пор полностью не знает, кто он. Шура же в его новой полужизни-полусуществовании оказался единственной зацепкой, как у скалолаза, понимающего, что вниз возвращаться еще опаснее, а для движения вверх пальцы попросту не находят опоры.

– Но если ты так думаешь, верно, это не видение, а так оно однажды и было. И я бы на твоем месте позвонил матери.

– Я сам иногда готов позвонить, но, к сожалению – или к счастью? – у меня попросту нет ее номера. Вернее, номер был в моем телефоне, но я его никогда не старался запомнить. А она живет себе в Москве или, может быть, еще дальше – никто не знает, куда ее может занести, – и даже не подозревает о моих проблемах. Бывало, что мы по три-четыре месяца вообще не общались – из-за взаимных обид и непрестанных упреков.

– Но есть тысячи способов разыскать ее…

– Показать меня, убогого, немытого беспризорника, практически бомжа, в телепередаче «Разыскиваются пропавшие дети»? Нет уж, до этого я не дойду. Лучше подохнуть в этой зловонной берлоге.

Шура нахмурился, но пропустил мимо ушей выплеснутую горечь.

– Нет, я имел в виду другое. Ты напишешь записку, укажешь адрес, а я отвезу ей домой. Если ее нет, попросту воткну в дверь.

– Идея, конечно, хорошая, мне только надо вспомнить адрес. Я ведь не жил с ней несколько лет. После того как я от нее съехал, она продала старую двухкомнатную и купила новую квартиру, в которой жила со своим новым мужчиной. Я там был у них только один раз – на ее дне рождения. – Лантаров махнул рукой. – Да и тогда, я помню, мы здорово поругались, хотя даже не могу вспомнить из-за чего. Если бы оказался за рулем, то наверняка бы вспомнил, как туда ехать…

– Ты обязательно вспомнишь, ведь твоя память уже восстановила очень многое из прежней жизни. Значит, все будет в порядке. И маму твою мы разыщем.

– Если только в этом есть смысл… Лично я не уверен…

Лантаров печально улыбнулся. Но к Шуре он проникся еще большим доверием. Шура при всей своей необычности и обособленности сам вызывался помогать тем в палате, кто совсем не мог передвигаться. Он порой оказывал неоценимые услуги, о которых не всегда можно обратиться к вечно спешащему, озабоченному медперсоналу. На днях Шура где-то отыскал ножницы и вполне сносно остриг волосы основательно заросшего Лантарова и еще одного мученика убойной палаты. Вообще в отношении Лантарова, который оказался самым одиноким во всем травматологическом отделении, он проявлял буквально отеческую заботу. И молодой человек принимал эти жесты великодушия с благодарностью, незаметно все больше привязываясь к этому странному пациенту.

– Дружище, да у тебя кожа на спине уже, как папиросная бумага. Если не предпримешь шаги к своему спасению, она попросту расползется, лопнет. Запомни, ответственность за свое выздоровление несешь ты один – врачи тут вообще ни при чем!

Поначалу Лантаров жалобно ныл, вызывал на помощь сестру или санитарку. Тогда Шура брался аккуратно поворачивать парня и мазать ему спину мазью с отвратительным запахом. Ее, как он признался, приготовила Евсеевна.

– Кирюша, Евсеевна – добрая волшебница, и такие рецепты, как она, поверь мне, ни один здешний врач не знает.

И Лантаров ему верил: было в Шуре что-то такое, что заставляло верить.

– Слушай, – признался он однажды Шуре, – ты меня не хуже сестры растираешь. Ты случайно не знахарь?

Шура как-то загадочно засмеялся, помолчал, но потом посерьезнел.

– Мне, Кирюша, на войне приходилось своих боевых друзей от смерти спасать.

– На войне?

– Да, именно. На афганской войне, которая сегодня уже всеми забыта… А там столько наших полегло… И когда на боевых – там только на самих себя и надежда. Вот и научился…

Лантарова подкупало, что Шура вообще не читал проповедей. Не говорил с ним менторским тоном – он просто общался как с равным. Непринужденно и просто, порой рассказывая забавные истории, которые помогали пережить очередной день недвижимости. И он как бы открывал иные состояния вещей, другой, в чем-то альтернативный вид мироздания, обращал внимание на те вещи, о которых Кирилл раньше никогда не думал.

Однажды, за несколько дней до выписки Шуры, у них произошел разговор, который Лантаров надолго запомнил. Они лежали и тихо беседовали, повернувшись друг к другу. Началось все с того, что Шура в ответ на привычное нытье Лантарова рассказал очередную историю о человеке, который прошел через жуткое пекло болезни и вынес из нее совершенно новую и весьма неожиданную реальность.

– Представь себе неунывающего, хотя и бедного молодого человека, который стал подавал большие надежды как футболист. Его имя постоянно упоминают в местных газетах, он уже почти герой в свои шестнадцать лет, обласкан вниманием и восхищением. И вдруг – совершенная нелепость – он заболел почти неизлечимой в те времена болезнью. Туберкулез в таком возрасте звучал как приговор. Не только для спортивной карьеры, но и для всей юной жизни.

Лантаров слушал бородача с интересом, глядя за игрой его глаз, которые начинали блестеть и светиться всякий раз, когда он касался темы жизни и смерти.

– У парня две возможности: харкать кровью, ожидая смерти, или изловчиться и отыскать в этой ситуации новые возможности. Он выбрал второе. К слову, лечение этого юноши было подобно пытке: дважды в неделю ему закачивали воздух в полость между грудной клеткой и пораженным легким. Он же обратился к философам и писателям-мыслителям. Необходимо было отыскать новый смысл жизни, и парень его нашел. Через два года уже начал писать, а в двадцать девять выпустил первый роман. В сорок три ему присудили Нобелевскую премию. Хотя оба легких были безнадежно поражены – к тому времени в мире был найден эффективный способ противостояния болезни. Его звали Альбер Камю.

– Да, поучительная история, – согласился Лантаров, задумавшись. – Я слышал это имя, но никогда не читал. Теперь обязательно прочту что-нибудь. А он жив сейчас?

– Нет, – губы рассказчика подернулись легкой снисходительной улыбкой. – Пути Господни неисповедимы. В сорок шесть лет Камю погиб в автокатастрофе, и было это довольно давно – полвека тому назад.

– Ого! – воскликнул Лантаров от неожиданности, что именно такая развязка выпала знаменитому человеку. Неизвестный ему писатель стал как-то ближе и понятнее. «Да-а… А ведь я мог умереть точно так же в этой аварии, и никто бы даже не пошевелился, никому на целом свете, может быть, даже родной матери, это было бы безразлично! И этот Камю мог умереть от туберкулеза, но ведь почему-то не умер…» Но что-то язвительное крутилось у него на языке:

– Ну и стоило выживать, преодолевать туберкулез, чтобы потом погибнуть от совсем другого?

– Уверен, что стоило. После болезни начался отсчет судьбы уже совсем другого человека, и этот другой успел о-го-го сколько! Представь себе, если бы Камю не заболел туберкулезом, который, возможно, проклинал в первые дни, он никогда не сумел бы прийти к более высокому пониманию жизни. Жизни как миссии – я это так называю. Не было бы выдающегося писателя. И не только в этом дело! Не было бы человека, живущего в согласии с собой, занимающегося делом, которое делает его счастливым, а мир – духовно богаче. Персональный опыт таких людей – бесценное сокровище, и это еще одна веская причина для жизни. Его жизнь важна, например, для нас, лежащих в этой палате. И еще для многих тысяч безнадежно больных, обреченных. Знаешь, какую замечательную мысль высказал однажды этот писатель? «Ничто так не воодушевляет, как сознание своего собственного безнадежного положения». Каково?!

– Как ты все эти вещи помнишь и держишь в голове?

– Да я и не стараюсь вовсе. Просто в один период моей жизни меня интересовали люди, которые сумели победить болезнь или смерть. Не только преодолеть, но и отыскать ту самую оборотную сторону негативных событий. Чтобы выстроить мостик к новой, более насыщенной, содержательной жизни.

– Согласен, эта история придает сил. Мне даже самому как-то легче стало, когда ты рассказал. Но все равно ведь это не меняет дела. Все равно мне задыхаться в этом панцире и зловонии еще, как минимум, пару месяцев…

– Но, быть может, эти тяжелые условия – только хитроумная уловка судьбы, посланная тебе, чтобы укрепить твой дух, отыскать новый смысл жизни – взамен прежнего? Я знаю истории о людях, которым пришлось находиться в концлагерях, и именно это открыло им новые идеи, великолепные возможности прожить потом счастливую и долгую жизнь. Вот скажи, была у тебя какая-нибудь цель в твоей прежней жизни?

Лантаров посмотрел на собеседника таким растерянным взглядом, как будто стоял у доски, и его поймал на невыученном материале учитель. Его лицо выглядело сейчас особенно заостренным и болезненным.

– Да я… мне вообще такой вопрос представляется лишним и ненужным. И я не помню, чтобы кто-нибудь из моих знакомых заморачивался подобными проблемами.

– Ясно, – будто для себя констатировал Шура, – но к чему-то ты все же стремился? О чем-то вообще мечтал в детстве, в юности, во взрослой жизни?

– Ну, да, мечтал, – чуть смелее подтвердил Лантаров, неожиданно вспомнив фразу Влада Захарчикова: «Чтобы жизнь удалась, надо меньше работать и больше трахаться».

– Так о чем же? – Чем-чем, а непреклонной настырностью Шура мог добить кого угодно. Лантаров поглядел на его сложенные на груди руки – вены на них вздулись, придавая Шуре воинственный вид.

– Ну, я хотел стать богатым, мечтал, чтобы у меня была крутая тачка, чтобы вокруг меня телки крутились… Но… разве это плохо?!

Кирилл взглянул на своего собеседника и тут же втянул голову в плечи, как испуганная черепаха. В глазах Шуры он заметил непривычный стальной блеск, какой бывает, когда кинжал на свету вытаскивают из ножен.

– Да нет, не могу сказать, что плохо, – сказал Шура, но тут же сдержанно продолжил: – Это – никак. Это твой выбор, но ты был машиной. Биологиче-ской. Частью большого, загнившего стереотипа. Представь, что все твои мечты сбылись. У тебя – несколько домов, десяток автомобилей и телок – полон двор. Эдакий гарем. И вот ты уже стар или даже умираешь, – ведь все мы смертны… – Лантаров нехотя кивнул, представление собственной смерти его не очень воодушевляло. – И что дальше, что ты оставляешь, уходя? Телки разбегаются, ведь им ничего, кроме денег, от тебя не нужно. Ты не давал им тепла, и они тебе его не возвратят. Ведь до их душ тебе дела нет. А машины и дома остаются – тут еще проще. Все это барахло куда-нибудь пристроят, но уже без тебя. Нет ни одной заинтересованной в тебе живой души… Что о тебе скажут: он был классный чувак, поимел много телок, вволю покатался на тачках? И все? Не обидно?

Лантаров, потупившись, молчал. Наброски своей кончины ему были неприятны. Но тут он нашелся:

– Ну не всем же быть героями и праведниками! Буду умирать с приятным чувством, что насладился вволю.

Но Шура его раскусил.

– Не лукавь! Ты смердящую палату не перевариваешь, а утверждаешь, что переживешь печаль прощания с миром. Ты ведь даже сейчас уже знаешь, что секс и барахло забываются и исчезают быстро. Иначе ты не твердил бы, что тут тебе плохо.

На этот раз Лантаров предпочел отмолчаться.

– Ладно, – примирительно продолжил Шура. – Я ведь тоже когда-то был биороботом. И чтобы изменить мышление, мне потребовалась серьезная болезнь. За которую я сегодня благодарен судьбе. И тебе потребуется время, да и каждому из нас. И еще – усилия. Ты хотел бы попробовать… другое будущее?

Признание на короткий миг сблизило Лантарова с этим суровым, почти непреклонным человеком, постичь которого он не мог. И которого он почему-то все еще боялся. Шура казался ему каким-то сценическим образом, вышедшим из дремучей чащи кудесником. Слишком многое он улавливал и интерпретировал так, что ему, Лантарову, становилось неуютно.

– А если бы хотел? Что тогда? – с неожиданным вызовом воскликнул молодой человек.

– Научись думать. Возьми ответственность за свое будущее. Ты – автор своей дальнейшей судьбы.

– Ну, я считал, что и так хозяин жизни. И если что-то получается не по-моему, это случай, мы над ним не властны.

– Случай, Кирюша, приходит как следствие. Как результат определенного, часто невольного мыслеобраза. Новая жизнь начинается в тот самый момент, когда ты принимаешь решение жить по-другому, меняться!

Кирилл поежился. Ему снова показалось, что кто-то величественный и незримый неусыпно наблюдает за ним, глядя отовсюду. От этого недавно появившегося ощущения было страшно, ведь этот наблюдатель просвечивал его нутро, знал все его слабости и как бы требовал поступков, к которым он чувствовал себя не готовым.

– Ну, я готов меняться… Меня только одно мучает… Почему это, – он с горечью кивнул на свой металлический корсет, источник ежедневной боли, – почему это… именно со мной? Все люди, которых я прежде знал, жили так же беспечно… так же бездумно, как и я. Шаманили с чем угодно, и я уверяю, среди них я не худший был. Почему именно я оказался тут?!

– Но, может, тебе просто больше повезло?! Может, в тебе есть Божий задаток все преодолеть и измениться? Тогда это – небесный дар, которого, возможно, нет у твоих прежних товарищей, которые живут, как растения.

Лантаров сжал губы. Эти мысли казались ему хитро расставленными силками. Шура же невозмутимо продолжал:

– Я много наблюдал за животными. За косулями или белками. Вот они при рождении уже состоявшиеся, завершенные существа. Им не нужно себя преобразовывать. А вот нам, людям, это необходимо. Без этого мы обречены на жизнь растений или гибель. Ты, как мне кажется, жил жизнью растения или животного. Пил, ел, опорожнялся. А признать свою болезнь, свое патологическое несовершенство – половина победы.

На душе у Кирилла стало муторно и тоскливо.

– Я еще жил нормальной жизнью. Учился, работал, даже книжки умные иногда читал… И мне Бог ничего особенного не дал, чтобы я стал, скажем, поэтом или музыкантом…

– А с чего ты взял, что Бог тебе должен? Это мы должны, причем не кому-нибудь, а себе! Даже если у кого-то обнаружится голос или слух, это еще не все. Только воля, беспредельная воля способна довести Божий замысел до завершенного продукта. А вот ты продукт какой-нибудь произвел на свет? Конечно, для простого нужно меньше усилий. Скажем, посадить дерево, произвести на свет и воспитать ребенка. Построить дом и создать семью – очаг душевного тепла и уюта. Труднее вылечить больного ребенка от смертельной болезни, спасти кого-то при пожаре, постичь милосердие, испытать сострадание. Вообще как-нибудь себя проявить. Прокрути любой из своих прежних дней, ведь ты наверняка жил в безумном напряжении – я вижу это по твоим глазам. Тебе сейчас не за что зацепиться, ведь так? Но, по-моему, самое главное для любого человека – это вовремя выяснить, чего он на самом деле хочет в жизни…

Слова Шуры, выговариваемые совершенно спокойно и тихо, с суровой четкостью и твердостью, были подобны обвинительному приговору.

2

Хотя Лантаров втайне страшился встречи с Вероникой после корпоративной вечеринки в «Стелс-Инфо», ее выразительная и бесовски коварная улыбка все расставила по местам. «Может, все не так уж и плохо, раз она так реагирует?» У них отныне не случалось совместных проектов, и контакты на виду у других она решительно прекратила. Зато за пределами компании события стали развиваться с неотвратимой поступательностью.

Вероника уже вила из него веревки, Лантаров охотно демонстрировал рвение прилежного ученика. Впечатления его были двойственны: то он ощущал себя податливым материалом для лепки, эдаким разогретым куском глины, то юным богатырем, освобождаемым от заклятий.

Прошло немного времени, и ученик перестал бояться свою учительницу. Вообще, его безудержный, безотчетный, трепетный страх перед женщинами, как у туземца перед цивилизованными пришельцами, начал незаметно испаряться. Каждая новая встреча с обольстительницей его воодушевляла, придавая все больше уверенности. Его влекло неудержимо, гигантский магнит был встроен в маленький изящный пальчик Вероники, которым она его шаловливо призывала время от времени. И его внутреннее зрение фиксировало: она, очевидно, расшифровала причины его бессилия. Однажды Вероника шепнула ему с милой улыбкой: «Тебе просто надо больше практиковаться – только и всего». И вслед за словами нежно провела рукой по его волосам. Она расколдовывала его, Кирилл это явственно чувствовал. Оброненная ею фраза прочно засела в его голове, а каждое новое прикосновение к Веронике будто бы снимало чары заговора, размагничивало ленты старых, запечатленных, может быть, в глубоком детстве, записей. Кирилл готов был стать ее рабом! Или хотя бы просто находиться подле нее при ее здравствующем где-то в иной реальности супруге.

Их встречи скорее были редкими и спонтанными, нежели размеренными и четко спланированными. Ее дерзкая, уверенная ворожба и постоянная смена декораций сначала усыпили бдительность Лантарова. В неустанном контроле за своей мужской реакцией он уже перестал панически бояться отсутствия этой самой реакции. Затем ушло напряжение, и через некоторое время как бы заново родилась на свет его мужская сущность. Все произошло настолько незаметно и с поражающей естественностью, будто мужских проблем у него никогда и не было.

В то время они встречались раз или два в месяц. Но Лантаров и не настаивал на большем и даже на эти редкие встречи тайно молился, как безнадежный больной на сеансы целительницы. Да и вожделение молодого человека только нарастало и к моменту встречи достигало такой пиковой силы, будто кто-то хлестко проходил кнутом по его спине, оставляя боль и холод между лопаток, распространяя томное жжение во всем теле. Каждый раз место и способ встречи оказывались иными – невиданная, поистине виртуозная конспиративность Вероники Лантарова восхищала, изумляла и порой забавляла. Они даже из офиса никогда не выходили вместе, встречались только тайком, будто бы случайно, где-нибудь в кафе – там, где всегда предостаточно народу. Воспрянувший духом герой поражался, с какой легкостью у Вероники возникал в голове какой-нибудь совершенно авантюрный план. Непредсказуемость стала экзотическим ферментом их отношений и вводила преуспевающего сотрудника «Стелс-Инфо» в состояние такой умопомрачительной экзальтации, что весь мир становился головокружительной волшебной сказкой.

Один эпизод ему запомнился особенно, и теперь, на больничной койке, он вспоминал его с умилением. Как-то ранней весной они зачем-то забрались в абсолютно пустынные в это время дебри на Владимирских горках. Сверху, совсем близко, над ними нависали городские сооружения, сливающиеся с рваными клочьями облаков, внизу дремал еще оцепеневший от недавних холодов Днепр. Среди множества тропинок и выложенных камнями дорожек даже невзыскательный глаз вряд ли отыскал бы укромное местечко. Задевая кое-где липкие прошлогодние листья, они неспешно передвигались в совершенно неправдоподобной тишине заброшенного парка, иногда сближаясь в цепких объятиях с горячими поцелуями, прикосновениями лиц. Лантаров шалел от счастья, пытаясь достичь бездонных глубин ее темных глаз, коснуться губами волос, мочки ушка, ощутить ее пряный запах. Он всматривался в девические веснушки на ее лице, и они являли ее подлинный облик, лишенный социальной маски, позерства или манерности.

В какой-то момент они так истово заигрались друг другом, что у Лантарова все поплыло перед глазами. Опять возник тот ошеломляющий запах страсти, от которого все остальное переставало существовать, освобождая путь лишь одному, самому главному… Много месяцев спустя в памяти остался лишь цветной калейдоскоп из ряда картинок… Ее шалеющий взгляд и закатывающиеся зрачки, как будто она потеряла сознание. Учащенное, сбивающееся дыхание и по-детски приоткрытый рот. Но самое главное – что сводило с ума больше и сильнее всего – это выражение податливости. Такой он ее не знал и не видел, и именно это выражение уводило его представления в иную эмоциональную плоскость. Он видел лишь деревья, застывшие от шока в промозглом мареве влажного воздуха, оцепеневшие от человеческой игры в любовь.

Когда они возвращались, он ощущал себя олимпийцем, выигравшим забег на самой трудной дистанции. Украдкой, не без любопытства и наслаждения, он наблюдал за совершающихся в своей спутнице изменениях. Она вдруг снова стала невозмутимой и безмятежной, похожей на роковую женщину. Они направились в кафе – согреться парой чашечек кофе, не опасаясь быть замеченными каким-нибудь нежелательным взглядом. Но именно тогда он впервые поразился произошедших в них обоих необратимых изменениях: насытившись друг другом, в считаные мгновения они вернулись в привычное состояние жителей большого города, стали обезличенными и отчужденными его частичками. Настолько, что даже друг другу в какой-то момент стали безразличны. Кирилл даже почувствовал, как у его спутницы возникло и затем усилилось желание поскорее вернуться в свой мирок. Ему не хотелось признаваться самому себе, но у него также появилась потребность забраться в свою, закрытую от всех раковину. Это было возмутительно! Непостижимо! Вот только что существовал подаренный на двоих мир, но прошло несколько счастливых мгновений, и все расплылось, перестало существовать, заполнив лишь маленький карман памяти. Да, тогда его мало заботила быстротечность мирского, ведь весь мир сфокусировался в одной точке, в одном-единственном, тайном желании – вернуться в сообщество полноценных мужчин…

3

Выписка Шуры произвела на Лантарова опустошительное впечатление. Как будто вакуумный насос вытянул из помещения все живое, что в нем было.

Наблюдая, как Шура складывает свои нехитрые пожитки в ожидании приезда за ним Евсеевны, Лантаров с тоской и беспокойством думал: что теперь? Он остро почувствовал, что в его жизни завершается, возможно, очень значительный период. И где-то в глубине души Кирилл искал зацепку, какую-то нить, которая останется между ним и этим новым знакомым. Он с грустью подумал, что даже ни разу не спросил Шуру, где тот живет, ждет ли его семья. Он, Лантаров, всегда находился при своих тягостных ощущениях, и все их беседы каким-то образом направлялись лишь к одной цели – вывести его из состояния оцепенения. Лишь в последние дни он заметил, что Шура часто разговаривал с мальчиком-подростком, которого сбила женщина на автомобиле. Шура после прогулки приземлялся около мальчишки, что-то вкусное совал ему в руку, иной раз просто держал его маленькую бледную ладонь в своей узловатой руке. Что и говорить, Шура был в этом заплесневелом пространстве настоящим живчиком, вокруг него как будто формировался волшебный оазис впечатлений, и даже медсестры ему улыбались как-то по-иному, как совершенно здоровому человеку.

Евсеевна приехала не одна. За нею покорным теленком плелся немолодой уже мужчина с большим вазоном в руках.

– Цветочек вам привезли – для настроения. Будет укреплять ваш дух, радовать глаз. А если глаз радуется – и настроение хорошее, всякие болячки отступают. – Она улыбнулась лучезарной улыбкой щедрого человека. – Ничего, скоро вы все благополучно поправитесь, преодолеете преграды на пути к здоровью.

Лантаров удивился: во как закрутила бабуля! Про себя он с определенной симпатией называл ее бабулей, хотя Шура прав – до старушки ей еще далеко. В палате с приходом людей из внешнего мира тотчас возник шумок – даже очень тяжелые больные как-то зашевелились.

– Володя, да поставь ты вазон на подоконник, не держи его!

– Да кто ж его поливать будет? – засуетился садовод. – У нас же все лежачие.

– Так, я вот на подоконник ставлю, а все быстренько смотрим, любуемся. – Володя решительно освободился от вазона.

Евсеевна раздала всем в палате по горсти кураги, приговаривая скороговоркой:

– Ешьте, сладкая, сочная, домашнего изготовления.

И почти все пациенты двенадцатой палаты травматологического отделения охотно отведали сладостей.

На миг Лантаров перевел взгляд на лихо водруженный на подоконнике цветок и невольно залюбовался. Роскошная фиолетовая орхидея с сочными лаптевидными листьями, казалось, источала в этом убогом пристанище всего серого, заношенного и застиранного чудесное лазурное свечение, олицетворяя ликующее стремление к жизни и мечту о совершенстве.

– А это тебе, – донесся до него низкий голос Шуры, который поставил у тумбочки плотный, довольно увесистый пакет. – Но только посмотришь потом, хорошо? Чтобы сейчас не отвлекаться…

– Спасибо тебе, Шура! – улыбнулся Лантаров, выдерживая пристальный взгляд бородача.

Наконец пришло время прощаться. Шура на своих костылях отправился путешествовать по палате, пожимая руки ее обитателям. К Лантарову он подошел после всех. И опять на миг молодой человек ясно ощутил волну тепла – проникающей, жизненной энергии. В этом тепле было нечто отеческое, смесь спокойной нежности со здравой суровостью.

Щуплая, слабая ладонь Кирилла утонула в могучем рукопожатии удивительно сильной пятерни Шуры.

– Держись! Мы скоро увидимся.

«Как же, – подумал Лантаров, – кому я нужен?»

Оставшись наедине со своими мыслями, Лантаров полез в пакет. Извлек баночку меда, коробочку с очищенными орехами и еще одну коробочку с высушенными плодами. Он улыбнулся: Шура настойчиво приобщает его к тому, что любит сам… Потом обнаружил две зачитанные книжицы: плотный томик Ремарка и еще одну – «Как перестать беспокоиться и начать жить» какого-то американского автора. Ладно, решил он, с него-то он и начнет – книжка-то в три раза тоньше, да и Ремарка он уже как будто читал раньше. Правда, точно не помнил – он никогда не запоминал сюжеты, а читал больше, чтобы убить время. Между книгами Лантаров нашел плотный блокнот. Он вспомнил, что точно такой был у самого Шуры, почти весь исписанный убористым почерком. Но этот же – совершенно новый! К его плотным, приятно пахнущим типографией, страницам была пришпилена простенькая шариковая ручка. Конечно, он бы предпочел увидеть скромненький ноутбук с флэшкартой для интернета или портативный телевизор. Но сейчас не время выбирать.

Лантаров хотел было положить книги в пакет и только тут только заметил в нем еще какой-то маленький сверточек. Он развернул, и чуть не вскрикнул – там был мобильный телефон. Старенькая модель с дешевым пластмассовым корпусом и черно-белым экраном. И еще зарядное устройство к нему. Это же тот самый аппаратик, который был у Шуры и которым он всего лишь раза два пользовался для связи с Евсеевной! Но как же Лантаров был рад этому неказистому приборчику. Ведь это связь с миром, который он позабыл и который его уже не помнит! Но тут Лантаров осекся: а с кем он вообще может связаться, если не знает никаких номеров? Он проверил список абонентов и был потрясен. Там значились только Шура и Евсеевна. Но все равно радость не схлынула окончательно. Все равно это та зацепка, о которой он мечтал. Он посмотрел на листок, в который был завернут телефон. На нем были написанные рукой Шуры слова:

«Кирилл, держись! Если тебе будет плохо, позвони мне или Евсеевне (она предупреждена). Если захочешь, я могу забрать тебя к себе – как только врачи снимут твой железный обруч. Мы помним о тебе, молимся за тебя. Шура».

Записка наполнила его воодушевлением, от нее веяло здоровой энергией, неизвестной целительной силой. Этот немного смятый листок был первой материализованной вещью в его новой жизни, который имел отношение конкретно к его душе.

4

Лантаров сам не ожидал от себя такой, явно несвойственной ему читательской прыти. Первую книгу – рецепты борьбы с душевной тревогой и беспокойством пресловутого Дейла Карнеги – он проглотил за три дня. Теперь он хорошо запомнил имя автора и испытывал к нему уважение. Читал он медленно, тихо и долго пережевывал текст. В его сознании то и дело всплывали фразы. Он даже с удовольствием выписал в блокнот несколько – это было желание чем-то подражать Шуре. «Изолируйте прошлое!» – этот призыв показался парню довольно своевременным. Затем он еще немного пошуршал листами и выписал еще одну: «День спасения человека – сегодня!» И так, поглощенный простоватым, доступным текстом, Лантаров исписал несколько страниц.

Все вроде проясняется, как водная гладь прозрачного озера. Но разве он жил без цели? Разве азартное добывание денежных знаков, а с ними – многих и многих благ не может являться желанной целью? В конце концов, он ведь никого не обманывал, даже не выманивал деньги – клиенты сами совали ему в руки приличные суммы. А до того он просто учился наслаждаться жизнью, вдыхать ее дурманящий аромат. Ведь долгое время наслаждение жизнью было от него скрыто. Заслонено громадной, непреодолимой стеной. Стеной, которую он, Кирилл, все-таки сумел разрушить…

Лантаров вспомнил, как Шура в одной из бесед задал ему простой, но и щекотливый вопрос: а был ли он когда-нибудь счастлив? Вообще, помнит ли он хотя бы один момент или период в жизни, когда он испытывал безоговорочное ощущение счастья? Тогда он не нашелся, что ответить. А вот теперь мог. Да, его поиски счастья были многослойными, как луковица. Он снимал и снимал слои, а они оказывались такими же горькими, как и предыдущие, так же вызывали слезы. Тогда он вовсе не считал, будто счастлив. А вот теперь, пролежав больше месяца в горизонтальном положении, с вмонтированным в живое тело железом, Лантаров определенно знал: тогда он точно был счастлив. В голове его возникал уже когда-то пережитый водоворот событий. Эпизоды, которые, несмотря ни на что, оставались ему дороги. То был путь восхождения, его восторженного движения вверх, на высокие этажи жизни.

Глава седьмая

В мире хаоса и наслаждений

1

Все его радости начались с Вероники, ею они и заканчивались. С некоторых пор молодого сотрудника «Стелс-Инфо», живущего исключительно короткими замыканиями интимных встреч, просто распирало от ощущения невиданного простора. Ему казалось, что внутри его мировосприятия произошло какое-то удачное тектоническое смещение. Лантаров перестал чувствовать себя потеряным в большом городе. Перестал думать о будущем, наслаждаясь пусть и хрупким, но бархатно-манящим настоящим. Конечно, в его жизни еще оставалась работа, завершающаяся учеба. Но все это уже не было таким важным, как раньше, все осталось на периферии истинной, яркой реальности, которую, как ему думалось, он поймал и удерживал в руках. Как сказочный герой жар-птицу. Лантаров даже снял маленькую квартиру на Оболони. От нахлынувшего воодушевления ему хотелось просто взлететь в воздух и поплыть вместе с облаками над городом, на глазах становившимся чудесно зеленым и приветливым. Весь мир начал меняться, словно до этого он смотрел на него через ненастроенный оптический прибор, не подозревал о его пестроте, оригинальных вкусовых ощущениях, исключительных запахах…

И дело было вовсе даже не в самих встречах, а в каком-то пространственном свечении, которое зажгло его, как потухшую лампочку. Все думают, будто лампочка перегорела, но только один человек считает, что ее нужно попросту аккуратно довернуть. И Вероника своей изящной ручкой довернула лампочку, и та неожиданно зажглась с невиданной яркостью, обдавая пространство дивным светом и неизбывным теплом. Вероника освободила его от оков узника, и Кирилл из благодарности превратился в добровольного раба. Но разве это не было ее задумкой, хитроумным планом? Поначалу Лантаров и не думал задаваться таким вопросом, он просто безропотно и доверчиво следовал за своей спасительницей. Бродячее животное, натерпевшееся лишений, никогда не сомневается в том, кто его приручает.

Земля впитала живительный сок весны, задышала глубоко и радостно. На молодых соснах, что выпестовывались солнцем на недавних вырубках, возникли пучки новых, более светлых и более сочных иголок, фаллически взметавшихся к небу. Самозабвенная парочка на внедорожнике Вероники цвета спелой вишни забралась в густой, еще мало посещаемый в это время лесной массив, где-то между Киевом и Броварами. А потом, в разгаре приключения, как будто сама природа вступила с ними в сговор, полил струящимися потоками шумный ливень. Соприкасаясь, их тела высекали то количество искр, что порождает жаркий, неуемный огонь. Лантаров испытал восторг от вида напрягшейся смуглой спины Вероники, неожиданного изгиба шеи, будто сведенной судорогой. И – ничем не сдерживаемый, на несколько октав выше привычного голоса, птичий крик Вероники. Этот животный, утробный звук ласкал слух Кирилла, в памяти осталось ощущение, что звуки, запахи, эмоции, которые умела извлекать из разных состояний Вероника, создавали гораздо больше впечатлений, чем само действо, увиденное или осязаемое.

Лантаров старался не отпускать из памяти прекрасное видение, виртуально освобождающее его от металлического корсета и нездорового запаха беды, которым, кажется, навсегда пропиталось это помещение с незримыми отпечатками всех несчастных, что когда-либо коротали тут свои дни и ночи. Теперь, недвижимый и нечувствительный к собственной плоти, Лантаров был готов признать: да, у них не было никакой игры в романтику – одни только плотские наслаждения в чистом виде! Никакого взаимопроникновения душ, никаких переплетений характеров, и в этом состоял парадокс. Внешне – эмоционально насыщенная, но внутри – вакуумная, безжизненная, воздухонепроницаемая связь. Но как случилось, что их отношения просуществовали так долго? Отчего он все еще так неотвратимо привязан к Веронике? Но он ни за что на свете не желал бы видеть ее сейчас, звонить ей, даже если бы имел номер ее телефона!

Ему захотелось докопаться до истины, ведь спешить вообще некуда. Она определенно сама испытывала и приучила его к первобытному азарту от недопустимых, немыслимых откровений. Она легко входила в наркотическое состояние охотничьего пса, которого однажды приобщили к заводящей охоте, и Кирилл заразился от ее болезненного пристрастия, стал таким же. Вероника умела смаковать каждый момент, наслаждаться не только физически, а как-то всем своим существом – впитывать, как щупальцами, энергию первородного возбуждения и неуклонного движения к экстазу. И с некоторых пор и он уже попросту не мог жить без этого. У Кирилла создавалось впечатление, что она смотрит на мир через объектив, фиксируя каждую секунду эйфории и не пропуская ничего. И все это она преподносила ему, как бы разворачивая сказочные яства, о которых он даже не подозревал. «Сексом надо уметь наслаждаться, причем трижды. Первый раз – от предвкушения, второй – непосредственно, и третий – от воспоминаний. Если все три фазы одинаково заводят, значит, секс удался», – утверждала жрица с таким манящим выражением лица, что не принять волшебный нектар оказывалось выше человеческих сил. И то ведь был редкий дар, и сказать, что он сводил Лантарова с ума, – ничего не сказать. И Кирилл незаметно стал превращаться в прирученное животное, причем поводок, радостно и преданно повиливая хвостом, сам отдал в руки Вероники.

2

Порой, как и прежде, во время долгих перерывов между встречами Лантарова сдавливали тиски удушающей тоски, в нем просыпалась неуемная жажда постоянного, ровного, стабильного тепла вместо обжигающего жара – один раз в две-три недели. Но разве он устанавливал правила? Только во время короткого сеанса секса он возникал в фокусе ее внимания в качестве основного объекта, в остальное время он не имел голоса, был безликим, на все готовым парнем по имени «Никто». Порой Лантаров спрашивал себя, почему они никогда не встречались, скажем, просто так? Ну, могли бы пообедать, посидеть и поговорить где-нибудь, и для него этого было бы достаточно. Ему была неведома ее другая жизнь, вне отношений с ним. Он хотел знать о ней больше, но все детали ее закулисной жизни были тщательно заретушированы. И Лантаров даже побаивался спрашивать ее о муже, ребенке, вообще о ее интересах, помимо «Стелс-Инфо», и их эпизодических слияний, как будто это было чем-то кощунственным, нетактичным, неделикатным вторжением на чужую территорию. Ее официальный муж представлялся Лантарову неким статусным типом, успешным держателем каких-то золотоносных акций и в то же время безликим и неинтересным. И все-таки его раздирало любопытство: в чем истинная причина влечения Вероники к нему? В том, что он молод, неопытен и податлив? Но ведь таких много… Он не раз придирчиво рассматривал свое тело: астеническая конституция, вынесенная из детства худосочность, отнюдь не мускулистое тело, какое бывает у атлетов. Он точно не мачо и хорошо знал это. Просто его тело, независимо от его сознания, все еще использует инерцию молодости, которой свойственны упругость и свежесть. Но, думалось ему, если бы он был такой роскошной женщиной, как Вероника, вряд ли заинтересовался бы им… Тогда в чем же секрет? Может быть, в том, что он способен держать язык за зубами? Но и таких немало. Знала бы Вероника, что ему вообще нечего и некому сообщить что-либо о своей жизни, – у него нет ни настоящих друзей, ни девушки, ни подлинно внимательных, готовых его выслушать родителей, у него на всех фронтах – одни убытки и минусы. Да, он полный эмоциональный и социальный ноль! Вернее, тут Лантаров в мыслях поправил себя, – он был полным нулем до встречи с ней. И она, опираясь на его исключительную замкнутость в собственном мирке, а еще больше – на знание его слабостей, может спокойно реализовывать свои обморочные фантазии. Не опасаясь быть преданной! Лантарова осенило: действительно, он абсолютно непритязательный, лишенный амбиций человек, которому можно доверить любую интимную тайну! Вероника знает его сокровенную суть и потому безбоязненно доверилась ему… Решив так, Лантаров успокоился. Правда, не раз к нему наведывалась мысль, что они ведь стали интимными партнерами еще тогда, когда она не знала его тайну, не подозревала, что как мужчина он был несостоятельно-неродившийся… И он решил играть по ее правилам из боязни потерять партнершу. Подругу в ней он так и не обрел.

А ведь он был предельно открыт, абсолютно и добровольно обнажен пред нею. Она порой принимала его мир, как заботливая мать принимает мир открывшегося подростка. Помогала, советовала ему, но всегда имела от него свои, взрослые тайны. Однажды во время очередной короткой встречи Вероника объявила Кириллу, что больше не работает в «Стелс-Инфо». Новым местом ее работы оказалась на редкость богатая организация с загадочным названием «Специальные информационные системы». Кирилл вскоре узнал, что эта частная компания занимается сбором информации о сильных мира сего, их бизнесе, слабостях, привязанностях. Он неприятно удивился: впервые ему столь ясно дали понять, что он не имеет права присутствовать во всей ее жизни, по крайней мере, в той обширной, необъятной и неясной для него части, которая выходила за рамки секса. Ему казалось, что он узнал об уходе Вероники последним из всех сотрудников «Стелс-Инфо». Значит, ему попросту воспрещен выход за границы секса. Правда, хорошенько поразмыслив о пользе устройства Вероники на новое место работы, Кирилл усмотрел тут много благоразумного и дальновидного. «СИС» имели свой собственный дом-офис в зеленой зоне в районе Нивок с отличными подъездами с разных сторон, а там открывались необъятные возможности для любвеобильных пересечений… И Лантаров тотчас задумался о приобретении недорогой машины.

3

Однажды вечером Вероника сама затянула его в маленький, безобидный с виду кабачок вблизи Львовской площади – ее муж, кажется, был в это время где-то в командировке за границей, ребенок бережно передан на попечение ее заботливых родителей. «Может быть, понятливые бабушка и дедушка тоже участники заговора?» Стриптиз в кабачке произвел эффект разорвавшейся бомбы. И вовсе не тем, что основательно завел Кирилла – это было логично и вполне прогнозируемо. Но то, что вызывающе откровенные, бесшабашные танцы жриц любви взвели курок чувственности его спутницы, было для него новшеством. Он так и не понял – часть ли это ее замысловатой игры, или свою лепту в настроение внесла подвижность гибких женских тел, или ей нравился неоспоримый факт его возбуждения рядом.

Всеохватывающий океан разврата, который находчивая выдумщица предложила своему неискушенному кавалеру, оказался куда более вместительным, нежели его представления и фантазии. Всякий раз он дрожал всем телом еще задолго до встречи с нею, томясь в своих неуемных ожиданиях и даже не предполагая, каким захватывающим, коварным действом порадует она его. Каждая новая встреча заставляла его содрогаться от ее внутренней необъятности, в сети которой он неизменно попадал, как глупая рыба, плывущая в неведении того, что сулит сказочный простор и расширяющееся пространство. В своей погоне за новой реальностью он постепенно превращался в наркомана, зависимого от прихоти Вероники. То она казалась совершенно невинной, наивной, то вдруг раскрывалась до такой степени разнузданности, которая представлялась фантастической, неподвластной земному измерению.

Как-то после их богемного, богатого на выдумки секса, Лантаров рассмотрел Веронику вблизи. Она вальяжно, как сытая кошка на весеннем солнышке, потянулась на постели, впитывая в себя дневной свет и чудодейственное тепло, и на какое-то время застыла изваянием, устремив отрешенный взгляд куда-то вдаль. Исподволь изучая ее лицо, юный любовник убедился, что оно было далеко от эталона. Впервые он рассматривал обнаженную женщину так близко и бесцеремонно, вглядываясь в каждое пятнышко, оценивая каждый прыщик, каждую клеточку. Кожа была безоговорочно прелестная, эластичная и аккуратная, со светлым пушком, строго выбритыми подмышками. И все-таки это были тело, кожа и волосы живого человека, и Лантаров с некоторым изумлением отметил, что живой обнаженный человек вблизи производит совсем не такое впечатление, как в представлении, когда он мысленно раздевал ее. Он, пожалуй, не мог бы отыскать что-то явно не понравившееся на этом почти безупречном теле, узреть физический изъян, но чем-то оно сейчас отталкивало и пугало. Он долго не мог понять – чем именно? Но наконец его осенило: ведь это было тело, которое не принадлежало ему. То есть он обладал им иногда, время от времени, сугубо по разрешению его хозяйки, но прав на него не имел никаких. Это было тело, почти безраздельно принадлежащее другому мужчине, о жизни которого Кирилл понятия не имел. Все это вызывало в нем некую тревогу, намекало на несостоятельность, слабость и искусственность такого положения. Он как бы был при даме, и это не могло его не смущать. И особенно давящей была торжественно-картинная обнаженность Вероники, расслабленной и чем-то похожей на застывшую натурщицу, упивающуюся собственной бесстыдностью и фонтанирующим очарованием. В самом деле, Вероника была в тот момент чудовищно самодостаточна, подобно кошке, пушистой и нежной, но никогда не приручающейся, циничной, всегда помнящей о своих отточенных когтях и надежных клыках. И это досадное открытие не на шутку испугало наблюдателя, осознавшего обусловленность таких отношений.

Лантаров недоуменно смотрел на ее распластавшееся, объятое негой тело, она же наконец уловила его взгляд, нехотя вернулась в реальность. Кирилл смешался.

– Ты… – великолепна… – прошептал он. По ее насмешливым искоркам в глазах он понял, что она сейчас хорошо осознает беспредельную силу своей необузданной женственности. Ее глаза говорили: «Я знаю. Ну и что?» А сам он при этом выглядел ошарашенным внезапным счастьем ребенком, и, будучи не в силах больше терпеть борьбы с собой, уткнулся лицом в ее гладкий, упругий живот. Вероника провела пальчиками по его волосам, щеке.

– Знаешь, если бы ты не была замужем, я бы вовсю добивался, чтобы ты стала моей женой, – задумчиво изрек Кирилл.

– А мои сексуальные аппетиты тебя не смущают? Ты еще глупый мальчик, который ничего не знает о жизни.

– Но если так, зачем ты тогда со мной связалась?

– Просто ты очень милый…

«Милый и мягкий, как привычная, безотказная игрушка? Или милый и… любимый?» На эти вопросы ответа у Лантарова не было. Но он решил проявить настойчивость.

– Слушай, а ты любишь своего мужа или только так говоришь?

– На самом деле люблю, мы даже несколько лет жили в гражданском браке, пока он не предложил оформить отношения.

Кажется, она была откровенна и честна.

– Но ведь… Я вас видел однажды в машине – он мало походит на мачо, тучноват и рыхловат. Он мне показался немного помятым. Извини, что говорю такое, просто хочу лучше понять тебя – ты для меня неразрешимая загадка.

– Какой же ты глупый! – воскликнула она, ничуть не обидевшись. – Женщина, если ей необходимо, всегда может найти мачо. Но на самом деле ей нужен не мачо, а надежный человек рядом. Понимаешь?! Ей нужна нежность, стабильность и защищенность.

– А что, ты сомневаешься в моей надежности? – спросил он с вызовом.

– Ну почему ты такой недогадливый, мой мальчик? Конечно, не сомневаюсь! Ты – просто замечательный. И очень толковый. Но своего надежного человека я уже отыскала. Я не только люблю его, но к тому же имею с ним совместного ребенка, мы живем вместе, ведем хозяйство и многое такое, чего ты еще не знаешь и не понимаешь, поскольку твое время еще не пришло. Наслаждайся жизнью и собирай ценную информацию – потом пригодится…

Лантарова покоробил ярлык «мой мальчик». Но он решил добиваться своего.

– Слушай, а что тебя толкает изменять ему?

– Понимаешь, жизнь – слишком многогранная штука, и хочется пощупать как можно больше ее граней. Жить с одним мужчиной – это правильно. Заниматься сексом с одним мужчиной – это… ммм… тоже, возможно, правильно. Но слишком ограниченно, безвкусно, постно. Иногда душе нужен простор, хочется попробовать разных ощущений, открыть новые миры, хочется экстрима, авантюры. Из этих деталей состоит жизнь.

Ее словечко «иногда» вызвало в нем бурю протеста и негодования. Но она говорила это так отвлеченно и просто, как будто дело вовсе не касалось ее личной системы ценностей, как будто это вообще были случайно высказанные, обобщенные размышления о жизни. Ее глаза были снова затянуты поволокой нескрываемой страсти, против которой бороться у него попросту не было сил. В увеличившихся зрачках Вероники опять поплыли томные облака, за которыми, Лантаров хорошо это знал, притаилась коварная и беспредельная чувственность. Он уже давно простил ей все. Все, что она совершила и что совершит в будущем, он был прикован к этой женщине невидимой цепью…

– А тебе не приходило в голову, что и его может так же потянуть на простор, как ты говоришь…

Она не дала ему договорить и игриво погладила тыльную сторону ладони.

– Все может случиться… Не стоит придавать этому много значения… – подытожила она философски.

«Наверное, она играет… А может, извращенная любовь так прочно вошла в ее суть, что отказаться уже просто нет сил? Нет, не похоже, ведь она встречается только со мной… Стоп, а кто сказал, что она встречается только с тобой?!» Кирилла вдруг прошибло.

– Слушай, а кроме меня у тебя есть еще кто-то?

– Конечно! Муж, например. – Вероника лукаво засмеялась. Стелющийся подле него, обволакивающий дымкой, бесчувственный демон. Она смотрела на него с ласковой снисходительностью. – Один мужчина редко может предложить женщине все…

«А ведь она так ничего и не рассказала о муже», – подумал Лантаров. Поразительно, что он совершенно ничего не знал об этом загадочном мужчине, который стал ее избранником по нелепой, как он полагал, случайности. Не общая, официальная информация, а детали, нюансы и подробности их семейной жизни – вот что ему было необходимо. Но Вероника оставалась непрошибаемой. Уже больше года их знакомству, а ее семье было посвящено не более двух-трех фраз! Почему никогда раньше это его не трогало? Из-за постоянной дикой лихорадки возбуждения, которая сопровождала каждую их встречу. И даже если он приезжал с мыслями, далекими от эротики, она тут же какими-то магическими штучками, словечками, прикосновениями, намеками вводила его в дурманящий транс…

Пристально глядя на Веронику, он явственно уловил: ее душа закрыта для него на замок. Это невообразимо, противоестественно! Тело – раскрыто нараспашку, с ним можно делать все, что заблагорассудится. А вот душа – недоступна, недосягаема! Ошеломленный этим открытием, Кирилл чуть не задохнулся. Впервые у него возникло не то чтобы недоверие или неприязнь к Веронике. У него вдруг возникло желание уйти, быстро оставить ее, побыть одному и хорошенько подумать над всеми этими метаморфозами.

Вероника улыбнулась, и улыбка ее была все так же мила и немного насмешлива. Лантарова не оставляло ощущение, что она, эта беспринципная светская львица, все превосходно понимает, видит его насквозь. Это страшно бесило его. Она даже в этом была сильнее его: могла отпустить столь же легко, сколь и принять в себя.

Лантаров взмахом руки поймал такси. В машине его трясло. Он сам не знал причину такого возбуждения и злости. Обижаться на Веронику было глупо. Ведь ехал к ней за дозой и дозу получил. Великолепную, фантастическую дозу, о которой любой другой повеса мог бы только мечтать. Так что же тогда не так?! На него осиным роем набросились подозрения. А что если она просто использует его, как некий сексуальный тренажер? Да она просто не желала иметь с ним ничего общего, помимо мимолетного сиюминутного наслаждения! Она позволяла завоевывать и даже доминировать, быть ее властелином, но при этом незаметно умудрялась держать его на коротком поводке. А он… а он все-таки был рядом с этой женщиной счастлив, тешась прикосновениями к ее блистательному, ошеломляюще порочному миру.

4

Совершенно неожиданно Лантарова, толком не объясняя ему причин, перевезли в другую палату.

Новая палата была значительно меньше прежней, однако в ней, кроме самого Лантарова, теперь находился лишь один больной – Олег Олегович. Несчастный вот уже полгода вел полурастительное существование – он лежал с переломанным позвоночником, и вся нижняя часть его тела была безнадежно парализована. Как все больные, он выглядел старше реально прожитых лет. Обострившиеся черты его мученического, изрезанного морщинами лица только подчеркивали выражение усталости и непоправимости происходящего. Лантарову он казался отдельно живущей, фантастической головой профессора Доуэля. Когда Кирилл во время медицинских манипуляций случайно увидел на его теле лохмотья безобразно свисающей кожи, он обомлел: а что если и он постепенно превратится в подобное существо?

Рядом с этим человеком-тенью периодически возникали еще два блеклых существа – сиделки с одинаковыми именами. Старая, уставшая тень, лежащая в постели и недвижимая, называла первую сиделку почему-то Людочкой Афанасьевной или просто Людочкой. Это была пожилая женщина, сгорбленная и худая, как тростинка, точно высохшая на палящем солнце. Но она сохранила в себе какую-то аскетическую, отрешенную монашескую доброту. Лантаров никогда не слышал, чтобы она не выполнила просьбу больного. Эта женщина взялась ухаживать и за ним, и Лантаров хотел было протестовать, но потом притих. Может, и тут Шура постарался? Так думал о ней Лантаров, пока она, совершенно лишенная брезгливости, старательно омывала тряпочным квачом их изнуренные неподвижностью тела. Она проветривала помещение, терпеливо подносила судно, неспешно и основательно мыла полы. А еще умывала и брила Олега Олеговича, называя его Олежей или Лежей, и глаза ее порой оживлялись материнской нежностью, если искра жизни вспыхивала в глазах больного. Она кормила и поила его с ложки, а Лантарову по его просьбе приносила маленькую емкость с водой и старое полотенце для умывания. Сама вызывалась помочь: «Кирюша, давайте я вас побрею». Или: «Олежа, давайте покушаем немножко». И они соглашались, дивясь ее отстраненности от всего мирского. Иногда она по просьбе Олега Олеговича читала тоненьким, убаюкивающим, порой сбивающимся голосом. Чаще всего это были рассказы Чехова или новеллы Стефана Цвейга, что-нибудь коротенькое, что можно было осилить за час-полтора. Слушая уставший, слегка охрипший голос сиделки, Лантаров осознавал, что она так же далека от смысла читаемого, как сам он от могущественного круговорота жизни за окном палаты.

Вторая Людмила являла собою нелепое, расплывшееся во все стороны, существо лет тридцати – тридцати пяти, постоянно находящееся в состоянии сомнамбулической сонливости. Чтобы не путать с напарницей, ее все называли Люсей. Глядя, как она с неимоверным трудом что-то совершает в палате, Лантаров гадал: о чем вообще может думать эта женщина с такими вязкими движениями и взглядом курицы? Люся никогда не читала. Олег Олегович как-то попросил ее, но она так отчаянно коверкала слова, силясь выдавить из себя цельный текст, а ее лоб так исказился в стреловидных морщинах, что слушатель сам остановил удручающее действо. Люся только глубоко, виновато вздохнула. Роднило сиделок лишь одно: принадлежность к довольно необычному вероучению. Обе они были набожны настолько, что Лантаров в другое время счел бы это фальшивым культом. Но только не теперь, когда его жизнь перевернулась с ног на голову.

Напрямую с этой верой были связаны появления одного неординарного посетителя, называвшего себя братом тяжелого больного. Правда, братом он вряд ли мог быть, ибо его звали Эдуардом Харитоновичем. Подчеркнуто учтивый, подтянутый, с высоко поднятой головой, Эдуард Харитонович был образчиком сомнительного великолепия, сумевшим соорудить себе подиум на основательно утрамбованной религиозной площадке.

Появляясь в больнице, он неизменно притаскивал пакет с соками, пюре, йогуртами и прочими продуктами и с торжественной предсказуемостью, как будто выступал перед полным залом прихожан, возвещал:

– Это, Олежа, от общины. Мы все о тебе заботимся и молимся. Бог нам всем поможет. Надо каяться. Надо молиться. Ты, Олежа, молишься?

При всей заботливой учтивости он спрашивал довольно сурово, подобно непреклонному волхву. В ответ Олег Олегович только глубоко вздыхал. Со своей койки Лантаров, как партизан из засады, наблюдал за разворачивавшимся театральным действом. Людмила Афанасьевна экзальтированно складывала руки у груди, молитвенно сплетя пальцы. Люся же просто взирала на Эдуарда Харитоновича с благоговейным страхом и поедала его безумным взглядом, невообразимо выпучив свои маленькие глазки и втянув голову в плечи. Обе млеющие сестры казались Лантарову утрированной декорацией к представлению. «Разве должен истинный Бог, – задавался вопросом недоумевающий Лантаров, – вызывать в людях такие рабские эмоции? И что они отыскали в этом желчном, важном, напоминающем жука, проповеднике?» Сам Лантаров никогда ни во что не верил, но даже его коробило от этой веры, в которой он не мог отыскать даже тени умиротворения и душевной радости.

Каждый раз Эдуард Харитонович, подобно подбадриваемому публикой любимому актеру на сцене, долго и пространно говорил о Боге, вере и откровениях свыше. Проповедник возвышался над кроватью больного, подобно клювастому хищнику; непредсказуем, он обретал силу призрака. И Лантаров помалкивал. Порой во время нравоучительной беседы голос Эдуарда Харитоновича напоминал, что жизнь – это данное человеку страдание. Лантаров иногда думал: хорошо бы этому мастодонту столкнуться лицом к лицу с Шурой и его непоколебимой философией.

– Апостольский дух снизошел на нашу общину, – возвещал Эдуард Харитонович триумфальным тоном, явно подразумевая себя. – Мы приняли за последний месяц еще десяток братьев и сестер. Но одного, ты его хорошо помнишь – Николая Георгиевича, – пришлось отлучить за недостойное поведение. Ты знаешь, серьезные прегрешения вынуждают исключать из общины. Но для блага их же самих, потому что Бог может вернуть заблудшего и он терпеливо ждет покаяния. Разве не так?

– Так, Эдик, – выдавливал из себя больной.

– Ты должен крепиться, закалять свой дух. Ты же помнишь, что мы тебя оставили в общине, несмотря на некоторые, прямо скажем, недостойные события.

– Да, Эдик, – нехотя соглашался прикованный к постели, хотя это давалось ему нелегко. А пришелец с пафосом продолжал:

– Мы все, Олежа, недолговечны. Наша жизнь, как цветок, утром расцветет, а к вечеру уже увянет… Но тех, кто истинно предан Богу, ждет вечная жизнь. Потому не печалься о бренном теле, а молись о спасении души.

– Конечно, – опять соглашался больной, с все нарастающим напряженным упорством глядя в потолок.

«Что он мелет, этот придурок?! – думал Лантаров с клокочущим у горла возмущением. – Лучше бы поддержал человека, успокоил».

Затем Эдуард Харитонович, словно намеренно не замечая душевных страданий брата, невозмутимо рассказывал о прошедших песнопениях в домах или квартирах членов общины, оповещал, у кого соберутся в следующий раз. Иной он раз рассказывал, сколько община выделила на его лечение, а сколько на помощь женщинам-сиделкам. Сценарий был настолько схожим, что Лантаров через некоторое время уже мог бы сам пересказать содержание очередной беседы. Лишь однажды он слышал, как сектантский пастырь медленно, с мечтательной полуулыбкой средневекового религиозного вельможи рассказал о снизошедшем на него Святом Духе.

– Вдруг ясно перед душой моей предстал Его светлый образ, окаймленный дивным сиянием, и я четко увидел огненный нимб. И Он не сказал мне ни слова, а только посмотрел на меня таким чудесным, полным любви и строгости, взглядом, что я тотчас упал к Его ногам, ошеломленный и рыдающий, как ребенок. И вот в награду за это дан нам, посвященным, апостольский дух, свободный от мук и от смерти. И открыт нам чудесный дар говорения на иностранных языках, которые мы сами даже не можем идентифицировать.

Лантаров видел, как больной отвернулся в этот момент от здорового, а сам вдруг подумал, что, верно, эти фразы были прорицателем попросту откуда-то выписаны и заучены и повторялись периодически, подобно родительской страшилке для зарвавшихся детей. И если женщины благоговели пред этим Эдуардом Харитоновичем, как перед самим пророком, то брат по общине, кажется, его тихо, но люто ненавидел. В самом деле, было в религиозном идеологе нечто отталкивающее и пошлое, но Лантаров сначала не мог разобрать, что именно. А со временем понял. Невыносимыми были фонтаном рвущаяся из него напускная, пустоватая надменность и неуместное для надломленного больного превосходство. Но еще удивительнее было то, что сам пророк местной закваски болезненное отношение больного к его проповедям попросту игнорировал, делая вид, что все происходит, как и должно быть. Он являлся, как оборотень, предвестник скорого Страшного суда.

«Хорошо еще, что он ко мне не пристает», – думал Лантаров. Лицо, самочинно объявившее себя духовным, его попросту не замечало. Правда, однажды он задумался: почему все, решительно все люди, которых он видит в новой, переломанной жизни, вызывают у него преимущественно негативные эмоции? Пожалуй, единственным человеком, кого Лантаров вспоминал с добрыми чувствами, был Шура. Но его уже не было рядом и, не исключено, вообще никогда не будет.

И все же смена палаты ознаменовала основательную перемену в новой жизни Лантарова. Парень догадывался, что, вероятно, это Шура проявил заботу о нем и оплатил несколько облегченное существование в больничных условиях. С некоторых пор медики не заговаривали с ним ни о деньгах, ни о родственниках. Но зачем Шура это сделал? Ведь сам он оставался до выписки в общей палате, а вот о нем позаботился. Кирилл испытывал давно утерянное чувство сыновней благодарности и признательности. Как терпящий бедствие в море, которого с тонущего корабля пересадили наконец на спасательную шлюпку. И Лантаров пообещал себе, что отблагодарит товарища.

Впрочем, отношение к Шуре окружающих, как случайно выяснил Лантаров, было неоднозначным. Однажды он оказался свидетелем прелюбопытного спора двух медсестер, менявших постельное белье в их палате. Одна из них, худощавая женщина лет тридцати, обращаясь к нему, язвительно спросила:

– Что, не приходит благодетель? А я сразу определила: ненормальный. И не ошиблась. Говорю тебе, не приедет.

Лантаров не сразу понял, что речь о Шуре.

– Ну, чего ты, Маша, вредничаешь? – возразила ей вторая, полная и с виду простодушная женщина. – Хороший ведь мужик. И шоколадку принесет, и людям добрые слова скажет, и больным гостинцы носит.

И женщины принялись ловко управляться с его телом, вытаскивая одну и одновременно подстилая другую простынь. Действовали они осторожно, быстрыми, выверенными движениями.

– Да нет же, Тамара, я знаю, что говорю, – как-то недружелюбно настаивала первая. – Советы раздавал направо и налево, умник… Чего лезешь со своими советами, ты что, врач, что ли?!

– Да он просто в современную медицину не очень верит, – вторая продолжала защищать Шуру. – Я за ним наблюдала. Говорят, он болел сильно, но сам себя излечил…

– Ну, да, верь бредням всяким. Небось, слухи распускает, чтобы цену себе набить, целитель хренов… Чего тогда в больницу приперся, если знаток такой?

Вот оно что! Лантарова осенило: наверняка Шура что-то сказал такое, что шло вразрез с рецептами докторов. А эта стерва, видно, невзлюбила Шуру. А вдруг врачи ему запретили приезжать сюда? Ужас перед одиночеством оказался острым и всепоглощающим. В мыслях он уже стал ярым защитником Шуры, отстаивая в душе его доброе имя.

Но правда была и в том, что не всегда мысли, пробужденные Шурой, уводили его к светлым просторам. «Человек страдает не столько от того, что происходит, сколько от того, как он оценивает, что происходит». Как-то, выписав в свой блокнотик этот афоризм французского философа Монтеня, Лантаров долго не мог успокоиться. Все, казалось бы, просто: возьми да и оцени свои переломанные тазовые кости так, словно ничего значительного не произошло. Но ведь на самом-то деле вся его жизнь перевернулась в один миг! Он был молодым, здоровым и преуспевающим, а теперь может стать калекой, инвалидом. И как с этим мириться?! Но, даже если и согласиться с Шурой, то все равно это не меняло ровным счетом ничего, – он ведь не знал, как именно надо принимать существующий мир. А теперь, в отсутствие Шуры, тревожные мысли о прошлом атаковали его таким ошеломляющим шквалом, что ничего хорошего уже попросту не приходило в голову. Временами молодой человек сомневался, был ли он вообще когда-нибудь счастливым.

5

Лантаров вспомнил, как он задался целью получить от Вероники четкий ответ об их отношениях, прояснить ее реальную цель. За год с момента их сближения он вернулся к исходной точке. Бойко проложив дорожку в интимный мир женщины, он все так же оставался одиноким и отчужденным, словно был отлучен от познания какой-то замысловатой тайны. Как преданный пес, он сидел и ждал, когда его поманят пальчиком, чтобы с восторженным повизгиванием прибежать на зов. Но то, что еще недавно окрыляло его, отныне удручало. Влюбленный в опытную взрослую женщину, он старательно тестировал свои желания. Ему были необходимы отношения, которые он мысленно называл человеческими. Не такие, как были у отца с матерью. Не такие, что строил со своими девушками веселый повеса Влад Захарчиков. Ведь люди могут делить друг с другом не только постель, но и все то, что имеется в головах, – эмоции, радости, невзгоды. Ему надо знать, что возлюбленная принадлежит ему и только ему…

А может быть, это вообще любовь?! Пройдет еще немного времени, и Вероника сама признается ему в этом. Оставит своего самоуверенного паука с пухлым кошельком ради сметливого азартного Лантарова. Почему он проводит долгие, томительные ночи в пустой комнате, уповая на редкие встречи? Она была не просто лучшей из женщин, но оставалась единственной женщиной в его жизни. Лантаров испытал возмущение, когда она полушутя-полусерьезно посоветовала ему начать с кем-нибудь встречаться. Он же только тихо скулил по ней; окунался в бездумное шествие по бескрайним просторам мировой паутины, тоскливо щелкая по бесчисленным каналам телевизионного экрана или пытаясь ухватиться за какую-нибудь непритязательную книгу. Он не хотел и не мог думать. Все равно ничего не помогало! Бесцельное существование на орбите Вероники сводило его с ума.

Она же никогда не испытывала чувства вины, потому их связь – именно связь, а не роман – так же органична, как лобызания стерилизованных кота и кошки. С той лишь разницей, что там удалены половые функции, а тут функции души. «Что ж, душевность нынче – нерентабельное качество», – думал Лантаров. Но его не покидала мысль, что Вероника ловко использовала его в качестве живой игрушки. Ее сексуальная фантазия компенсировала все остальные пробелы отношений. Она отдавалась эротическому позыву полностью, то есть абсолютно, – она в эти минуты растворялась в любовной игре, презирая все остальное, что может происходить в жизни. Это был ее бесспорный козырь – предаваться наслаждению, на короткое время забывая все на свете. Ее согласие с собой при этом достигало абсолюта, она входила в такое состояние внутреннего блаженства, транса, для которого умные психоаналитики придумали эффектное название – конгруэнтность.

Она, естественно, не звонила, за очень-очень редкими исключениями. Но когда он набирал ее номер, ее голос звучал особенно ласково, неизъяснимо вкрадчиво. Он ощущал телепатический сигнал, как укол сладкого зелья в самое сердце. Нет, конечно, он не мог бросить ей в лицо некое подобие обвинений. В конце концов, кто он такой? Не только не муж, но даже не ее любовник. Потому что с любовником хотя бы ходят иногда в театр, в кино, на вечеринки… Ну, черт знает куда, где предполагается пусть даже элементарное, невзыскательное, но общение. У них совершенно дивный секс! Но больше ничего! Потому Лантаров хорошо знал, каким именно словом можно обозначить его роль. Он ведь никому не может предъявить доказательства своего мужского могущества.

Когда он не видел Веронику больше трех недель, мысли о ней становились навязчивыми и начинали его неотступно преследовать. Как если бы он был болен сахарным диабетом и ему срочно необходим был инсулин. Даже безобидно бродя по улицам, он мимолетно рассматривал попадавшихся на пути женщин. Дамы в деловых костюмах, в обтягивающих брюках, на высоких каблуках, с пышными рыже-золотистыми волосами вызывали в нем непреодолимые ассоциации, его беспокоили спонтанно возникающие перед глазами картины. «А эта смогла бы оказаться такой же умопомрачительной, как Вероника?» – думал он об одной. «А вот та, с виду неприступная красотка?» – предполагал он, мрачно скользя отчаянным взглядом по профилю другой. Случайно уловленный аромат таких же, как у Вероники, духов вмиг доводил Кирилла до неконтролируемого бешенства. Как дворовой пес, он был готов безропотно следовать туда, куда указывал путь всемогущий аттрактант. «Колдунья! Приворожила!» – злился он, придумывая все более изощренные проклятия. Но уже в следующую минуту укорял себя, корчась от невыносимого, до судорог желания хотя бы увидеть ее.

Он вспомнил, как она, словно издеваясь, завела странный разговор.

– Поверь мне, – доверительно говорила она полушепотом, намеренно, как отработанный прием, оставляя яркий рот приоткрытым, – на воплощение смелых фантазий способны лишь интеллектуалы и весьма обеспеченные люди…

– Почему? – удивился Кирилл, который сразу смекнул, куда клонит его пассия, поглядывая на ее играющие, тонкие пальчики со всегда безупречно ухоженными ноготками.

– Потому что работяге такое и в голову не полезет! – она говорила спокойно и убедительно, с полуулыбкой. Только по зардевшимся мочкам ушей Кирилл ощутил, что Вероника возбуждена беседой. Кирилл становился внутри, как туго натянутая струна, хотя старался оставаться непринужденным. Она между тем продолжала: – Пойми, у того, кто с упорством заботится о хлебе насущном, вся энергия уходит на добычу материальных благ. Тут необходима отвлеченная, ничем не зашлакованная фантазия! Чтобы поймать в паруса настоящий ветер – для безудержного полета – необходимо свободное воображение. Нужно быть сытым и здоровым, чтобы осмелиться участвовать в таких проделках…

– А если я влюблюсь в кого-нибудь и захочу жениться? – Лантаров решил подразнить свою собеседницу.

Ее приоткрытый ротик изогнулся чуть иронично.

– Ну, конечно, каждый мужчина когда-нибудь задумывается о семье. Не только женщины. Люби, женись, производи детей – все это нужно. Ты можешь даже достичь чего-то важного и значимого – в тебе есть эта замечательная жилка неудовлетворенности. Но к нашим делам это не имеет никакого отношения. Наша связь, – тут она опять перешла на шепот, – это параллельный мир. Кем бы ты ни стал, каких бы вершин ни достиг, твои мысли всегда будут забредать в этот мир. Такого, как у нас, ты нигде и никогда не узнаешь.

Лантаров расшифровал сказанное: «Ты все равно будешь принадлежать только мне!» Вероника мастерски и с дерзкой циничностью им играла. Как море корабликом, позволяя ему преодолевать шторм, но умея погубить в любой момент. Она делает это лишь тогда, когда ей самой хочется чего-то острого, а вовсе не тогда, когда невтерпеж ему. И Лантаров дал себе слово, что найдет способ разорвать эту убийственную зависимость.

6

Как-то Кирилл совершенно случайно встретил на улице Влада Захарчикова, которого не видел больше двух лет.

– Ого! – крикнул тот в радостном возбуждении, прищурившись и раскрыв руки для объятий. – Дружище Кир, ты что это бредешь, как неприкаянный, ничего не замечаешь вокруг?

Лантаров оторопел от неожиданности, а Влад уже радостно и непринужденно тискал его в объятиях, как старого друга.

– Да как-то ушел в работу… – ответил Кирилл неопределенно, – да и ты пропал. Говорили даже, что универ бросил…

Влад демонстрировал улыбку абсолютно беспечного человека, которого не могут заботить такие мелочи, как университет. Он выглядел современным денди в своем дорогом стильном костюме без галстука и явно недешевых туфлях из серии «Hand made». В правом ухе у Влада появился маленький скорпион из белого золота, светящийся брильянтовой точкой-глазом. Лантаров невольно позавидовал его беспечности и блестящей, как фантик, упаковке. Влад небрежно бросил:

– Кир, таких, как я, вырубить не так уж просто. Так что слухи о моем отчислении, как говорится, сильно преувеличены. Ну, думал бросить, если честно. Старик не позволил. Отправил за границу – поучиться, мир повидать. Теперь вот восстановился, правда, в нархоз. Хотя ты сам знаешь – корочки везде одинаковы. А ты где? Чем занимаешься?

Лантаров сконфузился, чувствуя себя несколько неуверенно в обществе состоятельного приятеля. И затем коротко, избегая деталей, поведал о своей работе в «Стелс-Инфо».

– Слушай, Кир, у меня тема есть, серьезная. Помнишь, я тебе как-то рассказывал о своем желании сделать бизнес? Так вот, мы разворачиваем солидное дельце. Ты сейчас сильно занят?

– Да не так, чтобы очень… – соврал Кирилл, оживившись. У него планировалась встреча по работе, но не настолько важная, чтобы ее не перенести. «Интересно, чем промышляет этот непотопляемый ловелас, который никогда не проявлял видимого рвения ни к какой деятельности?»

– Тогда поехали, пообедаем. Ты где припарковался?

– Да я без машины, – робко сообщил Лантаров, умолчав, что машины у него еще нет.

– Ничего, зато я на колесах, – возвестил Захарчиков, красуясь.

Лантаров действительно опешил, когда Влад подвел его к сверкающему немецкому спортивному авто.

– Только с салона, – не удержался от бахвальства тот, с гордостью похлопав по рулю, когда они уселись. – Кстати, джип свой тоже решил не продавать, может, зимой пригодится. Или на охоту-рыбалку.

Лантаров в ответ только причмокнул губами и проронил многозначительно: «Да-а!» Взгляд его излучал восхищение.

В ресторане, который, как выяснилось, через подставных лиц принадлежал его влиятельному родителю, Влад держался с легкой развязностью. Лантаров язвительно подумал: «Легко быть щедрым, когда папаша карманы долларами набил… А сам-то ты чего можешь?!»

Когда они выпили по сто пятьдесят дорогого виски, Влад ошарашил его неожиданным признанием.

– Ты знаешь, я, наверное, жениться буду…

– Ого! Никогда бы не подумал…

– Да понимаешь… – Влад нервно вращал столовый нож пальцами правой руки. – Старик просто вопит: «Пора!» Он считает, что обзавестись семьей – это ж солидно, серьезно. Старый пень думает, что я меньше шляться по бабам буду… Наивняк! Сам-то до сих пор шляется, но думает, что я из другого материала. Но, согласись, наличие семьи – это как бы внушает доверие при ведении хорошего бизнеса.

Лантаров изумился: даже такие любители вольницы, как Захарчиков, живут под родительским прессом. Хотя ничем этого щеголя не изменить – как хлестал виски за рулем, так и продолжает. У него все в этом городе, в этой стране схвачено!

– А на ком женишься-то? Уж не на Ксании ли? – сорвалось у Лантарова с языка.

– На Ксании?! Да ты что, с ума сошел?! Ее классно трахать, но на таких не женятся. Она ж телка безбашенная, как на ней можно жениться?! Кстати, ее зовут вовсе не Ксания. Обычная Оксана, девятнадцать лет она жила Оксаной, а потом у нее крышу сорвало. Программа, короче, полетела, как в компе, и после перезагрузки ей, дуре, привиделось, будто она – Ксания.

– Слушай, – не унимался Кирилл, – но ты ж сам говорил, что в постели она – божественная… Меня тогда это поразило, потому и запомнил.

– А я и не отказываюсь. С ней обалденно! – Влад несколько мгновений помедлил, глядя вверх, в пустоту, где, вероятно, отразилось одно из приятных воспоминаний. – Я бы даже сказал, лучше, чем с кем-либо, кого я знал. А я-то ведь многих знал, – он плотоядно, с едва уловимым выражением превосходства, скривил губы. И вдруг неожиданно признался: – Я бы, ты знаешь, взял в жены простушку сельскую. Наивную и не развращенную. Чтобы сидела дома и детей растила…

– Пока ты будешь трахать таких, как Ксания? – не удержался захмелевший Лантаров.

– Ага, – кивнул Влад. Его вдруг прорвало на откровенность. – Ты знаешь, после Ксании я уже сам сомневаюсь, смогу ли с нормальной, обычной бабой спать. С женой-то ведь нельзя вытворять то, что с Ксанией. – Влад опять умолк, а Лантаров насторожился от близкой ему темы. – Хотя не факт. Может, и я изменюсь. Иногда – честно – хочется увидеть себя заботливым папашей, рядом со счастливыми малышами и улыбающейся женой. Но разве сейчас можно отыскать нормального человека для совместной жизни?

Последние фразы он опять сказал убежденно и серьезно.

– А Лана как? – вспомнил Лантаров почему-то.

– Какая Лана? – Влад опять обрел свое циничное спокойствие. – Светка, что ли? А ты, че, не знаешь? Она ж концы отдала.

– В смысле?

– Да в прямом. Окочурилась.

– Как? Она ж молодая совсем, моложе нас с тобой. Не может быть!

– Когда Бог к себе вызывает, он возраст не спрашивает. – Впервые в словах Захарчикова прозвучал неподдельный страх. – Ты ж помнишь, она на эфедрине сидела. Потом то ли смешала что-то, то ли просто передоз был. Короче, кровоизлияние в мозг – и бесплатный билет на вечный полет в облаках.

В голове у Лантарова произошли какие-то необратимые смещения, как будто кто-то здорово заехал в ухо. Как он может так спокойно говорить о смерти человека, с которым общался вот так же, как они сейчас?

– И давно это было?

– Да где-то с полгодика. Но я на похороны не ездил. Знаешь, не люблю я этого…

Услышанное шокировало Лантарова. Как же так? Ведь он обнимал и целовал эту девушку. А теперь безнадежно забытая всеми… И это касается всех, и его, Лантарова, и этого черствого гнуса Захарчикова! Это же с каждым может произойти в любой момент. И, возможно, произошло бы и с ним, если бы он благоразумно не отошел от той компании. Как все ужасно просто и сложно!

Они с минуту помолчали, каждый думал о своем. Но затем Захарчиков расспросил его о возможности сделать заказ «Стелс-Инфо» для продвижения интересов собственной фирмы. Оказалось, что Влад занимается контролем весьма выгодного канала по сбыту иномарок, которые прибывают в страну полулегальным путем. Несложно было догадаться, что этот бизнес тоже схвачен папашей Влада. Лантаров вдруг прикинул, что может неплохо подзаработать на проекте, без официального оформления в компании. Тем более, что дело Влада предусматривало тихую обработку толстосумов без прямой рекламы. Захарчиков ясно заявил, что ему нужен такой человек, как Лантаров, но он вынужден посоветоваться. Кирилл уловил, что за этим щеголем все время стоит тень – строгая, суровая и властная – его непреклонного отца.

…Уже через несколько дней Влад ответил согласием. А еще через три недели неожиданный успех тайного использования базы данных своей компании позволил Кириллу положить в карман добрых полторы тысячи долларов. Это существенно превышало его ежемесячную зарплату, и он настолько воодушевился новой деятельностью, что на какое-то время даже забыл о Веронике.

– Слушай, Кирилл, давай-ка бросай свою сраную компанию к чертовой матери и переходи работать ко мне!

Предложение Влада хотя и казалось ожидаемым, заставило сердце Лантарова колотиться сильнее. «Может, это наконец мой шанс?»

7

– Гэй, козаче, почему молчишь, не звонишь?

Когда внутри прикроватной тумбочки внезапно раздался звук какой-то классической мелодии, Лантаров сначала непонимающе замигал глазами. Лишь через несколько мгновений сообразил: это же Шурин мобильник! Услышав знакомый низкий, с хрипотцой, голос, он почувствовал радостное, умиротворяющее тепло.

– Да как-то неудобно отрывать от работы, – пробормотал он смущенно.

Он и в самом деле несколько раз собирался позвонить, да не знал, что сказать. Вернее, многое мог бы рассказать, обсудить, посоветоваться, но страшно не хотелось выглядеть заброшенным нытиком – прошло ведь только две недели с момента выписки Шуры. Кроме того, он не знал, сколько денег на счету в этом телефоне.

– Я тебе дам «неудобно», – по-доброму погрозил голос, – ты там к Новому году готовишься?

– Да какая тут подготовка? Простыни поменять. Да еще орхидею Евсеевны полить… нет… – Лантаров пытался выглядеть непринужденным, но тоска прорывалась сквозь каждое слово. В палату вслед за ним и вправду перекочевала привезенная женщиной орхидея. Живые, налитые соком жизни листья, к его изумлению, обладали неведомой силой, своим неизбывно могущественным цветом, горделивым и естественным видом они несли надежду и, казалось, были наделены терапевтическими свойствами.

– Твой настрой мне нравится, – подбодрил его Шура, – а я вот хочу тебя проведать. Что тебе привезти?

– Ананас, – вроде шутя выдавил из себя Лантаров. На самом деле – ничего ему не нужно в данный момент. Совершенно ничего, кроме того, что не может дать ни один человек в мире – чтобы его кости срослись, чтобы ушла боль, чтобы он мог хотя бы сам себя обслуживать. Он отвык от общения с людьми. Теперь же никто из прежних знакомых или людей, которых он считал друзьями, не вспоминали о нем. Как будто он растворился в воздухе. А ведь Новый год на подходе! Такого тусклого праздника у него, наверное, не было с самого детства, с тех пор, как мать оставляла его на попечение… На кого она только его не оставляла!

– Договорились. – Уверенно звучавший из пластиковой коробочки голос с хрипотцой вселял надежду, как будто впрыскивал силу в вялое сознание. – Читаешь что-нибудь?

– Да, спасибо, за Карнеги – особенно.

– Тогда жди в ближайшие дни.

Лантаров тихонько возобновил тренировки с зеркальцем, что есть силы пытаясь выжать из себя улыбку. Сначала выходили чудовищные гримасы, как у туземца, безуспешно загоняющего быстроногое копытное. Затем выражение стало ближе к маске клоуна, который вроде бы всегда улыбается, несмотря на печальное настроение. Лантаров усердствовал, чтобы продемонстрировать к приезду Шуры изменения, выглядеть хоть немного бодрее.

С соседом они разговаривали частенько. Начали с рассказов друг другу о себе. Оба вынужденно жили в сладостных иллюзиях прошлого, скованные кандалами избирательной памяти.

– Зачем это ты скалишься в зеркальце? – полюбопытствовал как-то сосед.

– Да хочу быстрее очухаться, выйти отсюда… – как-то несуразно объяснил он и поспешно добавил: – Физиономию готовлю к офисной жизни.

– Э-э, – протянул Олег Олегович с тягостным вздохом, – зря переживаешь. Ты молодой, здоровый, сильный. Скоро твои кости срастутся, и будешь прыгать, как заяц.

Затем глубоко и тяжело вздохнул.

– А мне вот выходить некуда… У меня только одна дорога… Никогда я не думал, что буду ждать смерти, как избавления…

От этих слов тиски боли сдавили сердце Лантарова.

– Ну как можно такое говорить и думать?! Ведь… ведь… ведь вы можете разговаривать, видеть, слышать. Вы можете общаться…

– Да глупости это. Кому нужно мое общение? И кому сам я нужен? – оборвал он неуверенные аргументы Лантарова. – Запомни, ты всем нужен только тогда, когда ты здоровый и сильный… А моя жизнь закончилась девять месяцев тому… Я вообще удивляюсь, как это я тут девять месяцев протянул… Если б кто уколол что-то путное, чтобы я мог заснуть и не проснуться, это было бы мое последнее счастье. В шестьдесят восемь лет уже не начинают жизнь сначала…

Странно, думал Лантаров, а ведь он правду говорит, этот Олег Олегович. Но почему это так неприятно? Почему Шура вселял надежду, от этого же веет могильным холодом? Он вспомнил, как легко говорил о смерти Шура: «Друг мой, отпечаток смерти лежит на всем. Родившись, мы уже движемся к смерти. Ну и что? Именно знание о своей будущей смерти учит нас по-настоящему жить и любить, искать истину и создавать нечто более важное, чем материальные блага». В Шурином отношении к смерти не было фатализма и трагедии. Напротив, смертью он вызывал из недр души любовь.

– А у вас есть жена, дети?

Сосед опять глубоко вздохнул.

– Были. Жена умерла шесть лет назад от рака груди. А сын уже три года, как в Канаде. Программисты там, знаешь ли, нужны…

Лантаров почувствовал, что о сыне он сказал с нескрываемой гордостью. А о жене – с горечью. Но Лантаров догадался: то была не боль утраты, а впечатления пережитых ужасов, после которых образовалась зияющая бездна зловещей пустоты.

Он подумал, что сын – хорошая зацепка для разговора.

– Ваш сын наверняка там хорошо зарабатывает. Пройдет немного времени, и он вас заберет к себе.

Больной отмахнулся.

– Куда там! Он, конечно, звонит иногда. Два раза переводил деньги на мое лечение и содержание – один раз через Эдуарда, а один раз прямо на больницу. Но это все скоро кончится.

Лантаров не понял, что кончится: переводы сына или его жизнь.

– Почему вы так думаете?

– Ты просто еще очень молод и многого не понимаешь. Ну, посуди сам: кому нужен старый, больной, недвижимый человек? И слово «отец» тут вовсе не аргумент.

– Я так не считаю! Мне бы, например, нужен был отец. Любой. Можно общаться, обмениваться мнениями. – Лантаров этих слов и сам от себя не ожидал.

– Это ты сейчас так говоришь. Потому что сам прикован к кровати и вынужден просить, чтобы тебе подали судно. Как только выпишешься, забудешь все – попомни мои слова. У вас, молодых, своя правда. И я не осуждаю ее.

Лантаров немного помолчал.

– А почему ваш… брат такой…? – Лантаров попытался перевести разговор в другое русло. «Братом» себя называл Эдуард Харитонович.

– Какой?! Жестокий? Он действительно верит в каждое слово, которое произносит.

– Да не в этом дело… Он, вообще, кто? Священнослужитель? Проповедник? Он где-то получил свой сан?

– Дело в том, – терпеливо объяснил Олег Олегович, хотя по страдальческому выражению его лица было видно, что говорить ему об Эдуарде Харитоновиче не очень приятно, – что у нас все верующие считаются проповедниками, потому что мы все в равной степени вызвались служить Богу. Но верно и то, что для этого необходим определенный талант, знания и опыт. То, что называют харизмой. Так вот, у Эдуарда это все присутствует. Вот он и читает проповеди.

Лантарову показалось странным, что его собеседник, явно неблагосклонный к проповеднику, столь уважительно о нем отзывается. Может, просто боится его? Из-за своей зависимости?

– Вы так за него горой, а ведь он к вам не очень-то… Постоянно напоминает о каких-то грехах, призывает каяться. Как будто угрожает.

– Что ж, разве не очевидно, что все люди в той или иной степени – грешники и нуждаются в спасении от власти греха? Зато каждый, кто найдет в себе силы изменить свою жизнь и посвятить ее Христу, за покаяние и веру получит прощение грехов и дар вечной жизни с Богом.

Лантаров наблюдал за выражением лица Олега Олеговича, и произнесенное им как-то не вязалось с мольбой о смерти.

– Вы хотите получить прощение грехов и дар вечной жизни с Богом, а между тем недавно молили о смерти.

По всей видимости, Лантаров случайно попал в самую точку, потому что Олега Олеговича внезапно прорвало.

– Да что уж мне трепыхаться? Я свою кару уже получил. Хуже не будет.

– Значит, все-таки кару, – разговор становился для Лантарова все интереснее. – Если так, то кара бывает за что-то…

Олег Олегович глубоко вздохнул.

– Да, – подтвердил он обреченно, – меня, правда, нельзя назвать хорошим верующим. Ведь я молился и осознанно совершал греховные поступки. Потом их замаливал и снова грешил.

Кириллу стало стыдно, что он пытался выяснить темные стороны жизни этого престарелого человека из простого любопытства, чтобы убить время.

– Олег Олегович, – смутился он, – вам необязательно мне все рассказывать. Я ведь не судья.

– Да что ты? – запротестовал тот неожиданно. – Кому я еще расскажу? Эдику, что ли? Он и так все это знает, да только ждет от меня очередного покаяния. Чтобы потом же меня и отхлестать своими правдивыми словами.

Олег Олегович запнулся, но после паузы продолжил:

– Я нарушал. Может, даже злостно нарушал, веря в исконную доброту Всевышнего и в мое непрестанное искупление. А Эдик меня все время этим попрекал.

– Но если он все знал, – не выдержал Лантаров, – то почему не отлучил от вашей…

Он хотел сказать «секты», но осекся, глядя на глубокие борозды Олега Олеговича от тонкого, некогда красивого носа до уголков рта.

– Мог, конечно. Но, хоть Эдуард сам не пьет, не курит, не чревоугодничает, с женщинами не водится – он не такой уж и простой.

– Да, я это заметил, – не без иронии ухмыльнулся Лантаров.

– Конечно, – подтвердил Олег Олегович, – ему импонировало, что я жертвовал много средств на общину, организовывал вечерние встречи с песнопениями и сытной едой. А он только проповедовал. Но скажу – не такой уж он простой. Фактически бросил жену и не общается с детьми – из-за того, что они не поддерживали его веру и отказались участвовать в жизни общины. Да и жил он в семье узурпатором, третировал всех, кто под руку попадался. А община для него – это все! Он живет ею, живет ради нее.

– То есть он фанатик, выходит…

– Ну, не знаю. Наверное, да.

– А вы его давно знаете?

– Да много лет… Он забитый был, без работы сидел, я ему еще своими связями помог устроиться. За это и за то, что я деньги в кассу общины давал, он меня и терпел. Никогда не говорил о моих… ммм… о нюансах моей жизни. Потому что это ведь очень привлекало людей, когда он своим решением мог помочь многим. Кому с операцией, кому с сиделкой, как мне сейчас, а кому – просто медикаментов закупить. У людей в наше время много проблем. Я тогда не понимал, что ему нужна безраздельная власть над душами. Пока меня самого не коснулось.

– Почему вы говорите: «терпел»? Как будто вы совсем пропащую жизнь вели.

– Не то чтобы пропащую… – Олег Олегович запнулся на миг. – Я вел вольготную жизнь. Хорошие деньги у меня всегда водились. У меня голова отлично работала, и я умел крутиться. Еще когда работал в ремонтно-строительном управлении, тихонько создал свою фирмочку. Как бы параллельно работающую. Стал оснащать ее, перекидывать на нее выгодные заказы. А оснащал как? Там кран списали, там грузовик за бесценок реализовали. Я ведь главным инженером был на предприятии, а моя конторка уже параллельно на всех парах неслась. Заказы были – на строительство, на ремонт, – я же их сам и организовывал.

Лантаров заметил, как яркие зарницы полыхнули и погасли в глазах примирившегося с судьбой Олега Олеговича.

– Так вот, поскольку деньги у меня всегда были, я людям помогал. Не скупился. Это правда, не думай, что преувеличиваю. Это сейчас, когда я почти не жилец, все от меня отвернулись. А тогда… Признаюсь, я любил покутить, но втихую. Выпить, хорошо закусить. С женщинами полюбезничать. Любовница у меня была – девка-огонь, молодая… Двадцать семь лет всего!

Лантарова резануло: «Совсем, как Вероника! Вот она, мрачная философия реальности: жить хочется с одним, а спать – с другим».

Сосед немного помедлил с ответом, но как бы мысленно махнул рукой:

– Конечно, я какой-то частью мозгов соображал, что для нее деньги и эпатаж важнее остального. Такой себе немудреный обмен получался: она мне – себя, я ей – ресурсы во всяком разнообразном виде. То тряпки, то в квартирке ремонт, обстановочку и тому подобное.

– Может, у нее еще кто-то был? – спросил Кирилл.

– Да что с того… – без сожаления проговорил Олег Олегович.

– Вы так спокойно об этом говорите… – удивился Лантаров.

– А чего горячиться? Бабу силой возле себя не удержишь – тут сноровка нужна. Правда, мне как раз ее и не хватило, – заключил он с тяжелым вздохом. – Как с лошади шандарахнулся, так всех друзей-подруг будто волной смыло. Будто между мной и всем остальным миром в один миг образовался Большой каньон! Только этот… Эдуард и остался. Правда, я ведь и «мерседес» свой пожертвовал – на что он мне с двойным переломом позвоночника? Эдик же машину продал, организовал две операции, лечение, уход, сиделки и все такое. Да еще и общине наверняка немало досталось – бизнес-то такой недешево стоит. Фирму мою растащили на части. Как голодные волки тушку пойманной косули. Да и шут с нею! На что она мне?! Да и чего от людей ждать?!

Лантарова опять поразило изменившееся выражение его лица: взгляд потух, и снова перед ним лежал живой труп.

– Так эти две Людмилы – тоже фанатичные прислужницы Эдуарда Харитоновича? – вдруг выпалил Лантаров.

– Конечно, – бесстрастно сообщил Олег Олегович. – У каждой – своя история. У Людочки Афанасьевны лет пятнадцать тому дети в доме угорели. Вот у нее ум и помутился, стала защиты у Бога искать. Эдик таких с удовольствием подбирает – они особо безропотные солдаты его войска.

– А вторая?

– Да дура набитая… – отмахнулся больной с нескрываемой брезгливостью, – сам не знаю, откуда взялась…

Лантаров про себя возмутился пренебрежительному отношению больного к сиделкам, которые столь усердно ухаживали за ним. Даже сам он, привыкший не замечать людей, был благодарен уходу. Но еще больше его поразила, как ему казалось, очевидная глупость Олега Олеговича, делового человека в прежней жизни, и эти реальные истории, иносказательно проясняя что-то важное, что до своего недуга он вообще пропускал мимо.

– Олег Олегович, я не могу поверить! В шестьдесят восемь вы катались на лошади? Зачем вам это?! Вы что, в индейцев играли, что ли?!

Больной не обиделся. А может, Лантаров просто был далеко не первый, кто задавал ему этот вопрос.

– Возможно, тебе, мой юный друг, сейчас это кажется глупостью. А представь себе на миг стареющего, далеко не бедного мужчину с молодой любовницей. Она хотела развлечься, а я желал выглядеть при ней, так сказать, на уровне. То на яхте в море выходили, то в Париж на праздник летали, чтобы в «Лидо» представление посмотреть. А еще по пустыне на джипах, или на Гоа. Скажу по секрету: виагрой я не брезговал. Что уж… это такое наше мужское счастье мутное… Эдуард только все меня упрекал… Может, это он и накаркал!

– А в чем проблема? Вы же говорили: жена умерла, сын взрослый…

– Так-то оно так, да только началось все еще тогда, когда жена была жива… – Олег Олегович произнес это тягостно, как будто вытягивал из себя клещами. Лантаров почувствовал: это была та часть воспоминаний, вызывать которые ему явно не хотелось.

«А ведь с виду тихий и смирный, почти простачок, – невольно подумал Лантаров, – а внутри – сам черт ногу сломать может».

– Но если так – ваша любовница тогда совсем еще девчонка была…

– Да нет же, – почти зло отрезал Олег Олегович, и на его лысине Лантаров увидел капельки пота, – тогда другая женщина была, другая…

– А-а, – протянул Лантаров. Теперь только он понял сердцевину боли этого уставшего от жизни человека. Тот мир, в котором он жил, навечно отрезан – впереди только безжалостная костлявая старуха с косой.

– Какая теперь уж разница? Все равно все разбежались, даже ни разу тут, в больнице, ни одна не показалась.

«И зачем он только мне все это рассказывает?» – думал Лантаров, разглядывая матово-бледный профиль обреченного. И внезапно его проняло. «Так это ж исповедь! Это и есть то самое покаяние, о котором неустанно твердит Эдуард Харитонович! Неясно лишь одно: почему он исповедуется незнакомому человеку, а не своему брату по вере».

– Вот теперь вас Эдуард Харитонович и донимает…

– Да, ему эта экзекуция чрезвычайно приятна. Он всем напоминает о моей убогой судьбине. И особенно о том, как он меня предупреждал. «Есть порок и есть возмездие!» – вот как это называется.

Кириллу было не жаль этого водевильного гуляку – он поймал себя на мысли, что относится к нему так же, как когда-то отнесся к рабочему на заправке. Однажды зимой на автозаправке он видел, как хлипкий юноша с трясущимися от холода руками, стынущей слизью под носом и слезящимися от простуды глазами заправлял его автомобиль. И Лантаров, будучи при хороших деньгах, тогда лениво подумал: «Это ведь результат его выбора. Этот человек ничего не сделал, чтобы изменить свою жизнь и зарабатывать. Почему я должен его жалеть?» Он хорошо помнил, как открыл тогда кошелек и не нашел там мелких денег. А давать ему пять гривен – ну, нет, многовато. «Ничего в этой жизни не бывает случайно и, кроме того, за все рано или поздно приходится платить», – он отчетливо вспомнил слова Шуры и почему-то поежился.

8

Вероника умела выворачивать его душу наизнанку. Как-то раз она забралась в совершенно непроходимые дебри – эротическая экзотика ей удавалась особенно.

– Скажи, а ты хотел бы попробовать… втроем?

У Лантарова перехватило дыхание. Как будто она выстрелила в него из пистолета в упор. Разорвав все внутренности и вывернув наизнанку сознание.

«Похоже, кто-то из нас сходит с ума. Только не ясно, я или она…»

– Ты, я и еще один мужчина…

Вероника невозмутимо улыбалась, но ее улыбка в этот момент была так же страшна, как гримаса осклабившейся львицы. В ней не было ни грамма смущения.

«Это открывается для меня золотая жила или черная пропасть, навечно поглощающая разум?» – вопрос сам собой повис у Лантарова перед глазами. Он медленно сглотнул слюну и прохрипел очумело:

– Ты… колдунья…

– То есть ты – «за». – Вероника сделала заключение подобно врачу, констатирующему согласие пациента на опасную операцию. Улыбалась теперь уже победоносно: «Что и следовало доказать!»

– Но… кто будет третьим?

Вероника коротко сообщила: Глеб – так звали ее старого, проверенного и надежного друга. Что ж, Вероника давно устроила для него тестирование на прочность. Темный, распутный шлейф тянулся от ее студенчества, некогда стыдливо прикрытого дымовой завесой маскировочных средств. Две наивные девчушки – успешные студентки видного экономического университета, собирались совместно снять квартиру. Неподалеку, прямо на Шулявке, к тому же за очень небольшие деньги. Правда, с маленькой оговоркой: не на двоих, а на четверых. Кто еще эти двое? Два замечательных парня из их же группы, весельчаки с апломбом, на редкость практичные. Одна комната предназначалась девушкам, другая – парням. Вот одним из двух студентов и оказался Глеб. Комнаты, затаив дыхание, ожидали, как будут перетасованы на ночь их обитатели. Их молчаливые стены видели такое…

– И ты оказалась в постели… с двумя? – потрясенно спросил Лантаров. Он жадно впитывал всю историю, как будто собирался повлиять на ее ход.

– Ну… бывает ситуация, когда деваться некуда, – Вероника ответила уклончиво.

«Эта бестия наверняка сама все подстроила, а может быть, даже подругу куда-то отправила», – мелькнуло у него в голове, и от этой мысли ему стало жарко. В этот момент он испытывал к ней такое противоречивое чувство, что не знал даже: хотел бы ее ударить, избить или схватить и жестоко насиловать. А может быть, и то и другое.

Лантаров прочистил горло, все внутри у него было сковано и напряжено.

– Тебе понравилось? – Его сознание раздирало на части желание.

– Если честно, то сначала был шок. Колбасило не по-детски, – впервые на лицо у нее на мгновение набежала тень смущения или вины.

Он понимающе промолчал в ответ.

– Но потом… Меня словно перекодировали, – продолжала она, – как будто внедрили новую программу и перезагрузили главный компьютер, – она с улыбкой коснулась элегантным пальчиком виска.

«Вот где Ева опередила Адама, – промелькнула шальная мысль у Лантарова. – Нет, скорее, инстинкт жизни вынудил ее шагнуть дальше. На минное поле…»

– И это… лучше, чем с одним? – Лантаров становился настырным. Он уже раскалился внутри до ярости.

Вероника потянулась, выгнув спину.

– Хорошо и так, и так. Но втроем – по-другому… – Она опять перешла на шепот.

Возмутительно! Кирилл не хотел верить, что в нем забурлила ревность, ранее не посещавшее его ощущение владельца. Или совладельца. Нет, муж – это другое, он имеет прописанные законом права. Но это ведь совсем другой мужчина! Ее третий! Или, может, десятый?!

– И… многие женщины мечтают о таком? – Кирилл пожирал ее глазами.

– Ну, за всех я, конечно, не отвечу. У подавляющего большинства эти вещи не выходят дальше тайных помыслов. Но мы с тобой – ведь не большинство…

Последнее предложение она произнесла многозначительно. «Шлюха!» – хотел он крикнуть ей в лицо. Но знал: ни за что на свете не сделает этого. И она знала. Сила выпущенного на волю демона обладала колдовскими чарами, которые не подвластны воле.

Вероника продолжала:

– Кто заглянул в бездну однажды, тот хочет этого снова и снова… И кто сказал, что женщина не имеет тех же прав на чувственность, что и мужчина?!

Лантаров смотрел на нее в упор, и она также ответила прямым, откровенным взглядом уверенной в себе женщины. Она была права. Непреодолимое низменное желание – это как внезапный подъем на воздушном шаре и затем еще более внезапное свободное падение. У Лантарова сильно заколотилось сердце. Его влекли и завораживали увлажнившиеся глаза Вероники с расширившимися зрачками.

– Почему для тебя оказывается простым то, что для других недоступно?

Перед мгновением короткого прощания Кирилл хотел лишь уяснить детали. Вероника рассмеялась в ответ, – она уже опять была другой, недостижимой и отстраненной, словно инопланетянка.

– Может быть, потому, что я с детства не умею мечтать. У меня всегда есть только планы… только планы…

Глава восьмая

В доспехах сетевого рыцаря

1

Очередной разговор с главврачом Овчаренко оказался сродни средневековой пытке – как будто его безжалостно подвесили на дыбу. Лантаров и не подозревал, что терпеть психическую боль бывает во сто раз горше и страшнее, чем физическую. Врач участливо сообщил, что с его костями не все ладно. Они попросту не желали срастаться, а его тело стало неестественно хрупким, ломким, не готовым бороться за новое будущее. Услышав это, парень почувствовал себя надломленным от безысходности. Если раньше медик объяснял его положение уклончиво, то теперь, после трех изнурительных месяцев в больнице, в словах всегда лаконичного врача было куда больше прямоты и бесстрастия. Видно, от Кирилла тут давно устали. Какого-то особенного, сверхсовременного лечения в его случае предложить было невозможно, зато требовалась основательная реабилитация. Юрий Семенович, наклонившись к его лицу, недвусмысленно намекнул, что ему для выздоровления необходима другая обстановка, иной уход, качественное питание и общение вообще, обитание в человеческих условиях.

Нужны люди, заинтересованные в его выздоровлении. Нужна энергия извне. Все, что можно было сделать в больнице, уже было сделано. Наружный панцирь вокруг таза скоро уберут через недельку-другую после наступления Нового года. Он сможет передвигаться на костылях, но должен еще научиться овладеть ими. А затем с палочкой придется ходить еще около года. Ведь все, по большому счету, зависит от того, насколько он сам будет желать жить полноценно. Доктор особенно подчеркнул это: «желать жить полноценно».

По какому-то стечению обстоятельств именно в этот день явился Шура. Лантаров, увидев своего нового друга, невозмутимо шагающего с резной деревянной палочкой, испытал щемящее чувство ребенка, которого родители когда-то оставили в детдоме, и вот вдруг вернулись. В свободной руке Шура легко удерживал два костыля и лопающийся от новогодних подарков пакет. Шура едва заметно прихрамывал при ходьбе, но Лантаров видел, что его необычайно легкое тело уже стремительно выздоравливало и набирало привычную силу. А еще, к немалому удивлению Лантарова, Шура был без бороды. Гладко выбритый, с очень короткой, как у рекрутов, стрижкой, с обнажившимся крутым подбородком и острыми, словно высеченными из камня, скулами, он выглядел молодцевато. Теперь волосы не скрывали могучей шеи, придающей ему сходство с закаленным римским легионером.

– Всем привет от Деда Мороза, – пробасил он и ободряюще кивнул по очереди обоим больным. И на Лантарова облачком накатилось ощущение, что с ним теперь ничего плохого не случится, что он в безопасности и любую, даже самую фантастическую проблему Шура решит так же легко, как легко в палате ломал сильными пальцами скорлупу грецких орехов.

– Шура, спасибо, что ты пришел! – почти крикнул он в порыве неудержимой радости.

– Я же сказал – увидимся. – Шура улыбался, и глаза его сияли отеческой нежностью. – Заставить офицера, пусть и бывшего, забыть об обещании может только тяжелая болезнь или смерть.

Лантаров отметил про себя, что Шура впервые назвался бывшим офицером, но расспрашивать его не стал.

– Так, подарки вам к Новому году. В первую очередь тебе костыли. Хоть и не новые, но добротные – они тебе скоро пригодятся. Пусть под кроватью ждут. – С этими словами Шура аккуратно уложил под кровать Лантарова те костыли, с помощью которых вышагивал сам по здешним коридорам. – Дальше, Кирилл, получай сразу целую библиотеку.

И Шура ловким движением извлек из пакета коробочку, вмиг распаковал ее, и глазам Лантарова предстала новенькая электронная книга с сенсорным экраном.

– Держи и владей! Тут около двух сотен книг, а потом еще можно закачать столько, что на весь век хватит.

Лантаров с трепетом прикоснулся к приятному на ощупь пластику. Прикосновение сразу же волной принесло райское напоминание о прежней, забытой жизни.

– Спасибо! – выдохнул он волнуясь.

Лантаров подумал, что такая книга стоит дороговато для человека, который лежал в общей палате среди бомжей и неимущих. Но задать вопрос о деньгах казалось в этот момент кощунственным.

Шура же тем временем стал выкладывать подарки из пакета. Мед, орехи, сушеные фрукты и, наконец, заказанный ананас с пушистой растительной порослью – он, как елка, нес ощущение праздника и торжественности. Тут было еще много такого, что Лантаров никогда не употреблял в прежней жизни.

– Если хочешь быстро встать на ноги, надо правильно питаться. – Шура обратился к соседу Лантарова, который отвернулся к окну, чтобы не мешать беседе. – Вам вот, Олег Олегович, специальный новогодний подарок от Евсеевны. Эта медовая смесь – настоящая иммунная бомба. А это перга. Слышали о таких вещах?

– Не-ет… – изумленно протянул Олег Олегович, еще не понимая, как это ему принесли что-то и откуда его имя известно незнакомцу.

– А зря. Евсеевна, конечно, о них может часами рассказывать. Мне же пока на слово поверьте – это подлинный дар природы и действует, как живая вода из сказки.

– Ну, спасибо. Ублажили старика…

– Да бросьте вы ерунду говорить. Ну какой вы старик? Это что, возраст что ли? Еще лет двадцать можно наслаждаться жизнью.

Олег Олегович покачал головой, и в этом жесте сквозили сросшаяся с ним безнадежность и смирение.

– Есть старая недурная поговорка: «Дорогу осилит идущий». Вот и надо двигаться, хотя бы в мыслях. Настраиваться.

К Лантарову из пустоты вдруг скользкой, пугающей змеей внезапно приползла мысль: «На что мне, черт возьми, быстро вставать на ноги, если идти некуда?»

К его изумлению, Шура предвосхитил этот настрой.

– И вот еще что, – сказал просто, спокойно и уверенно. – Если ты готов поехать ко мне, чтобы пожить некоторое время вдали от городской суеты, прийти в себя, все обдумать, я тебя заберу. Короче, я тебя приглашаю.

Лантаров от неожиданности чуть не заплакал, у него перехватило дыхание.

Он ведь не знал о Шуре ровным счетом ничего – где живет, чем зарабатывает на жизнь, чем вообще занимается. Никаких деталей! И все-таки, откуда-то из глубин души уже давно был выстроен мостик доверия к нему. Видно, Шура успел переговорить с врачом…

Конечно, он готов! Да и разве у него есть иной выход?!

Он кивнул Шуре в знак согласия. Тот улыбнулся в ответ.

– Правда, тебе придется на время забыть о крутых тачках, кабаках…

Теперь уже Лантаров улыбнулся Шуре, впервые за последние дни. Надо же, как запомнил!

– А как Евсеевна?

– О, у нее много забот – всякий бизнес требует усилий. – В уклончивом ответе Шуры Лантаров уловил неизменное уважение. Только теперь он заметил еще одну деталь, которая ускользала раньше. Кожа лица и шеи Шуры была совсем иной, чем он видел у людей тут в больнице. Даже иной, чем у медицинского персонала. Она была светлая и загоревшая, как у людей, которые много времени проводят на свежем воздухе.

– У той же Евсеевны есть кот, ну совершенно дикий, боевой котяра – птиц запросто ловит, сородичей до полусмерти дерет, хоть и сам весь ходит латаный, в шрамах. А еще у нее есть громадный лохматый пес, смесь немецкой овчарки с сенбернаром, – так кот этого пса только до порога дома пускает. – Шура заулыбался от воспоминания, а Лантаров слушал, не понимая, зачем ему эта история про кота. – И что ты думаешь? Когда однажды Евсеевна с горя заплакала – из-за своего великовозрастного сынка-пьяницы, кот к ней пришел и так жалобно мяукал, так терся у ее ног, что у меня просто челюсть отвисла.

– Да, история…

А Шура продолжал:

– Вот пчелы – вообще совершенная организация, которая, может, и создана Богом для нас, людей, чтобы мы могли подучиться. У каждого человека – своя боль, свое страдание, которое он жует в течение многих лет, может быть, всей жизни. И вот тут-то природа нам способна оказать неоценимую помощь, ведь мы можем в ней черпать силу, энергию для преодоления своих болей.

Шура говорил почти бесстрастно, в его голосе звучала легкая досада, однако лишенная ожесточения или осуждения. Лантаров краем глаза видел, что и сосед по палате внимательно слушает Шуру с гораздо большим интересом, чем своего религиозного лидера.

– Шура, я не буду тебе обузой? – спросил Лантаров с волнением. – Я же не знаю, когда я реально встану. Доктор говорит, еще полгода на костылях.

– Все прогнозы докторов надо делить на восемь, – он подмигнул больному заговорщически, – все же от тебя зависит. Мне тоже сказали: полтора месяца переходить с костылей на палочку. Только две недели прошло с моей выписки. Конечно, иногда надо сцепить зубы.

– Слушай, почему они так поступили со мной? – В глазах у Лантарова блеснула еще одна боль, но Шура сразу смекнул, что речь о бывших партнерах.

– А ты просто отпусти ситуацию, оставь ее в прошлом, смотри в будущее. Только тогда, когда мы в состоянии принимать мир без осуждения, наступает освобождение. То, что эти люди исчезли из твоей жизни, само по себе следствие, а в причине ты должен разобраться сам. Но стоит ли? Если они исчезли из твоей жизни, значит, так надо. Отпусти их…

– Я мог бы отпустить, но не готов забыть…

– Это понятно. Наша физическая оболочка многое помнит, а память вообще полжизни может быть скована льдами ужасных воспоминаний. Знаешь, однажды на войне в Афгане у меня на плече скончался товарищ, истекая от ран. Так вот, потом плечо дергалось в судороге лет, наверное, восемь или десять.

Лантаров подумал, что Шура про Афганистан тоже никогда не рассказывал.

– Ладно, крепитесь и не сдавайтесь! А мне надо еще одного человека поздравить.

– Это кого? – недоуменно спросил Лантаров.

– А Дениску, подростка из твоей прежней палаты. Ну, которого тетка сбила на машине. На поправку идет быстро – молоденькие косточки хорошо срастаются. Скоро его родители заберут. Но поддержать надо.

Шура встал, потрепал Лантарова по плечу, и он снова ощутил тепло от ладони этого человека, к которому интуитивно тянулся. Только теперь Лантаров заметил, что пакет опустел лишь наполовину. Вначале он был удивлен тем, что Шура не забыл и его соседа, и этого мальчонку… Как это он успевает обо всех позаботиться? Лантаров вспомнил паренька с жалобным кроличьим взглядом. За все время он даже ни разу с мальчишкой не разговаривал. И Лантарову вдруг стало стыдно: он был озабочен только собственной болью. А вот Шура принял близко к сердцу судьбу чужого человека…

Приезд Шуры изменил мнение Лантарова о сложившейся вокруг него ситуации. На некоторое время он воспрянул духом и даже мысленно настроился на выздоровление. Ему было явно лучше, хотя боль не исчезла, а металл все так же сдавливал его переломанные кости. И этот обруч был такой жуткой психологической нагрузкой, словно действовал заодно и на голову. Шуре Кирилл доверял. И перед уходом по его просьбе написал на листке свой адрес – где он до аварии снимал квартиру. И все-таки в присутствии старшего товарища у него возникали непривычные ощущения. Он будто смотрел на себя со стороны и видел, как меняется, становится совершенно иным.

Но вот Шура ушел, и Кирилл снова нехотя, медленно возвращался в былого себя. Зачем этот Шура решил возиться с ним? Из жалости? Из своей корысти, вследствие неясных Лантарову целей? Но, как бы там ни было, Шура сумел вселить в его душу спокойствие.

Откинувшись головой на подушку, как выползшая из заплечного домика, обрадованная солнцу улитка, Кирилл зачарованно смотрел в окно. Там, на подоконнике, все такой же прекрасный и непостижимый в своей грации стоял объятый солнечным светом цветок.

2

Как ни старался Лантаров, он не мог преодолеть притяжение Вероники. Так ядро притягивает электрон, магически повелевая ему двигаться по заданной орбите. Он любил и ненавидел ее в своих мыслях, но готов был тут же переменить все планы, едва заслышав из телефона бархатный голос, мягко вопрошающий: «Что ты делаешь завтра?» Это означало, что Вероника свободна. «Почему я не отверг ее хотя бы раз?» – вопрошал себя молодой человек и не находил ответа.

Иногда он пытался убежать в виртуальный мир, закутаться в кокон завораживающей музыки, любым способом спрятаться от гнетущей реальности. Его давно перестали интересовать книги о приключениях, он потерял вкус к романтике. Весь мир как бы сузился, сфокусировался в одной точке. Душа его стала такой же пустой, как и у его богини, а сам он постепенно превращался в циника и уже относился к окружающему миру столь же пренебрежительно, как и его повелительница. Хотя внешне он как будто набирал силы. Бледный малообщительный студент Лантаров стал успешным торговцем дорогой автомобильной техникой. Новоявленный укротитель Фортуны обзавелся твердым взглядом, под которым далеко не каждый сумел бы разглядеть тщательно камуфлируемые слабости. Многие, кто имел с ним дело, сказали бы, что этот Лантаров обладает гибким умом, – он умел бойко торговаться, демонстрируя цепкость и защищенную логикой аргументацию, выдавая порой такие заключения, что клиенты не могли устоять перед напором молодого дельца. Вместе с толщиной кошелька окрепли его убеждения – с некоторых пор он мог авторитетно рассуждать на очень многие темы. Под влиянием своего нового патрона Кирилл Лантаров привык одеваться в дорогие костюмы не из магазина, а от знаменитого портного, придирчиво следя за модой. Он приобрел машину, дорогой портативный компьютер новейшего поколения, статусные часы, модный телефон с такими замысловатыми функциями, которые вряд ли понадобились бы ему до конца жизни. Все сильнее менялось его отношение к миру и мира к нему – он стал чужим даже для редких знакомых, с которыми мог поговорить более или менее откровенно. Он уже присматривал на перспективу дорогую квартиру в престижном районе столицы. Впрочем, квартира пока беспокоила его меньше. Ведь Вероника так ни разу не осталась с ним на ночь, даже когда муж ее был в продолжительных разъездах. Это ужасно злило его, но он не мог не признавать ее аргументов. Осторожная до мнительности, она предпочитала постоянно меняющиеся съемные квартиры в разных районах города. Поначалу Лантаров морщился от вида застиранного белья, его выворачивало, когда глаза натыкались на сушилки с простынями для следующих залетных птичек. «Место для нуворишей», – думал он язвительно, глядя на зачем-то выставленную в спальне гладильную доску. Но то было чувство не физического отвращения, а растущая душевная боль от осознания невозможности построить другие, настоящие отношения. Чем больше он узнавал Веронику, тем больше понимал тупиковость их отношений. И чем больше он злился на свою партнершу, тем больше росла его решимость убедиться, что она – не единственная женщина на планете.

Конечно, он возмужал подле нее. Вопреки его мрачному неверию в собственную мужскую силу, Вероника легко вспахала гигантское поле его комплексов, очистила его сознание от плевел, открыла необъятные возможности для тех ростков, которые радостно вызревали в новых условиях мировосприятия. Это ей он был обязан непоколебимому спокойствию светского льва, с которым он с некоторых пор взирал на окружающий мир. Как змей, сменивший старую кожу, Лантаров лишился былой робости. Дамам он теперь словно посылал глазами послание: «Ну, что ж, вы бываете соблазнительными. Но я знаю лучшую из вашего племени и, значит, знаю всякую». И это оказывалось лучшей визитной карточкой.

О, да, Вероника была исключительно аморальной особой. Ведь она манипулировала им со сказочной ловкостью и элегантностью. Глупее всего было то, что Кирилл чувствовал себя мячиком, который жонглер подбрасывает на арене, а затем ловит. Но он был вечный, потерявшийся в своих ощущениях заложник.

Однажды Вероника изводила его особенно долго. Истинной причины Лантаров, естественно, не знал – она строго соблюдала обет молчания о жизни своей семьи. Но несколько его звонков в разное время оказывались без ответа. Затем она позвонила сама и сообщила, что на этой неделе очень занята. Наконец ее очередной выход на связь возвестил, что она с мужем и сыном летит на две недели в Канаду к каким-то родственникам. Лантаров был раздавлен и опустошен – он второстепенный продукт, мальчик для забавы. «Подобное лечат подобным», – вспомнил он булгаковского Воланда, и у него пропали все сомнения. Лантаров решился на самый простой и, как ему казалось, действенный путь. Он спустился в подземелье Сети…

3

Во время первого ныряния в Сеть у него закружилась голова от погружения в пещеры виртуального мира. В первые мгновения у путешественника появилось ощущение спуска в темный, безразмерный колодец. Лантаров обомлел от неожиданного размаха, он был, пожалуй, ошарашен тайной жизнью внешне благопристойного и когда-то святого Киева. Прогулка виртуальными коридорами столицы ничем не напоминала ни слепящие желтым золотом купола соборов, ни шумный Крещатик, ни блестящие излишеством подсветки полупустынные залы дорогих бутиков. Весь список гоголевских героев из потустороннего мира был тут собран в одном месте. И они обитали не в просторных офисах деловых кварталов, не вблизи шопинговых омутов, не в вечных автомобильных пробках и даже не в клубах за завесой сигаретного дыма. Они обитали нигде и везде одновременно, выползая лишь на время на поверхность в замаскированном облике, незаметно слившись с массой. Они шагали по Крещатику и Прорезной, заливаясь веселым смехом на Майдане Независимости, отхлебывали колу в благопристойных кафе, до упаду танцевали на ночных дискотеках, отсыпались днем в каких-то норках. Может, даже посещали лекции в университете и, не исключено, по-детски любили мороженое. Но души их уже безвозвратно оставались в глубинах Сети, неясной силой удерживаемые в казематах всеобщего желания.

В одной анкете он наткнулся на коряво изложенный, пестрящий убийственными грамматическими ошибками призыв: «Ищу мужчину 25–40 лет, не глупого, ценящего женский оргазм, с местом для встреч. Я интересная, страстная, люблю миньет, куни, мастурбацию, фистинг и просто секс».

«Ого, а тут живут такие монстры, что мне до них далеко».

Перебираясь с одного закоулка паутины к другому, он все более изумлялся: как же много на свете свихнувшихся, несчастных, одиноких и одержимых! Всех тех, кому необходима перезагрузка внутренней системы. Неужели он уже тоже – один из них?! Вначале он подумал, что все они каким-то необъяснимым образом, в силу загадочного колдовства, собрались в Киеве. И он забрался в пространство Харькова и Днепропетровска, а затем даже совершил короткий вояж в виртуальные дебри Москвы. Палитра красок всей чудовищной фантасмагории не очень различалась. Тут не было места ни образности, ни вере, ни принципам, везде легко обнажался сходный, прочно поселившийся, единый мотив. Он был, как след от танкового трака на ветреном, открытом для превратностей погоды поле жизни; предприимчивые бесполые коммерсанты затмили всех своей многочисленностью и деловитостью, предлагая бесхитростный обмен интимных услуг на денежные знаки. И над всем беснующимся, вопрошающим, стонущим и мечущимся пространством витал тягостный дух отчужденности. Его искусно заслонял собой выпяченный андрогинный образ всеобщего искусителя. Ибо нельзя было не уловить, что каждый из пришедших в виртуальный мир мечтал лишь об одном – избавиться от всепоглощающего оцепенения, холодного безмолвия чувств и одиночества, пожирающего душу изнутри. Каждый хотел излечиться от недуга, глотнуть нежности и ласки, получить возможность прижаться к источнику искреннего тепла.

Он скользнул глазами и увидел запись в разделе «Цель знакомства». Там значилось: «Регулярный секс вдвоем. Секс на один-два раза. Групповой секс».

«Великолепные экземпляры, нечего возразить! Интересно, они родились такими или просто приобщились к этому в процессе жизни? Мама и папа, верно, ожидали от них другого», – сардонические комментарии Лантаров порой даже выговаривал вслух, но все же ловил себя на мысли, что перестал удивляться.

«Интеллигентная, без материальных проблем и притязаний, веселая, длинноногая, темноглазая, пышногрудая, раскрепощенная, привлекательная брюнетка. Познакомлюсь с мужчиной для нечастых встреч, приятного проведения времени и здорового секса без взаимных обязательств», – вещал неистово и надрывно, как припев к песне, призыв неизвестной любвеобильной незнакомки. Он удивлялся: в образе отсутствовали признаки чего-либо земного. Не было ни недостатков, ни желания делать что-нибудь, помимо нескончаемых половых актов. Вообще не было души, как будто ее отсекли мощным ударом сказочного двуручного меча. Впрочем, разве не так у него с Вероникой?! И от этого внезапного сравнения Лантаров поежился. Да, может быть, он сам вовсе не отличается от всех остальных? «Попробуй, Лантаров, возрази!» – сделал он выпад против самого себя.

Глава девятая

Прикосновение к запредельному

1

Новый год в больнице казался Лантарову ужасным нескончаемым кошмаром. Стены палаты словно раздались в стороны, и он видел удачливого Захарчикова за рулем дорогого автомобиля, Веронику в постели с кем-то незнакомым и много-много других, меняющихся в полумраке силуэтов. И душа его корчилась от невыразимой боли. В такие минуты, обморочно веселые для большинства, одинокие души стенают и много раз умирают в застенках своих пустых комнат.

Впрочем, молодой дежурный доктор, ничуть не унывая из-за совмещения праздника с работой, чинно прошелся по палатам в сопровождении двух медсестер. Врач щедро желал выздоровления даже тем, кому оно явно не светило, а сестры с шальным хмельком в празднично блестящих глазах подносили желающим пластиковые стаканчики с кислым домашним вином, привезенным родственниками одного из больных. Те, что были в состоянии передвигаться, протискивались к телевизору, который включили на всю мощь его старых, хилых динамиков. Но звучащие будто из далекого, потустороннего мира песни и смех редких оптимистов только раздражали Лантарова, напоминая, что он вечно чужой на празднике жизни.

За три месяца убогой больничной жизни Лантаров много передумал о жизни, но более короткий период в палате с Олегом Олеговичем дал ему несравнимо больше пищи для размышления. Этот несчастный в прежней жизни принадлежал к ловким умникам, на каких стремился равняться и сам Лантаров. Он находил в характере и поступках своего нового знакомого много такого, что было свойственно ему самому, и оказывается, был в нескольких шагах от того, что могло, но не стало источником радости и счастья. Сейчас Олег Олегович, который словно уже покоился на дне колодца, затеял странный разговор, когда без всякой торжественности и обещаний угасал последний день уходящего года.

– Знаешь, Кирилл, кто самые счастливые люди на свете?

– Кто же?

– Те, кто мог пожелать себе быстрого и внезапного конца. Раз – и все! И ты уже где-то там. Не то пасешь небесные стада, не то просто спишь навсегда, скованный льдами вечного безмолвия.

Лантаров поежился.

– А мне кажется, страшно всем. Потому что неизвестно.

– Я тоже так думал. Но теперь мне известное бытие хуже неизвестной смерти. Когда я был, как мне казалось, на вершине жизни, то пребывал в уверенности, что никогда не упаду. Недоумевал, отчего профессор Фрейд уломал своего врача подарить ему смерть после шестнадцати лет неизлечимой болезни. Смертельная доза морфия – оп, и все! Тем более, ему уже девятый десяток шел. Как это прекрасно и правильно! Я думал, что просят о смерти или желают внезапного конца, как зарезанный Цезарь, из простого малодушия. Ан нет. Веришь, Кирилл, я знаю целый отряд известных людей, которые, не стесняясь, вымолили себе легкую смерть без мучений. Один американский писатель просчитал себе такую дозу морфия, и умер во сне в сорок лет. Другой, австрийский, вместе с женой выпил чуть больше снотворного и уснул навсегда в шестьдесят. Видишь, оба помоложе меня. А с десяток разных известных людей – художники, писатели, музыканты, философы, военные – вообще пускали себе смертельные пули или лезли в петлю. Тоже вариант.

Все внутри Кирилла сжалось в комок. Этот Олег Олегович ведь тоже когда-то думал, что не упадет. И сам он, Лантаров, пребывал в уверенности: кто угодно может поскользнуться, только не он. Он был убежден, что всегда будет оставаться наверху, потому что с большим усилием вскарабкался туда.

Сосед его между тем продолжал развивать печальную тему:

– Когда-то я прочитал небольшую книжицу о нравах Древнего Рима. Меня больше всего поразило, что император Нерон, хоть и подонок был редкий, но сам себя зарезал. Я потом задумался: этот слабовольный тридцатилетний человеконенавистник, плаксивый трус по натуре, приставил себе кинжал к горлу и перерезал его. Я уж не говорю о философе Сенеке – тот просто взял и вскрыл себе вены.

Лантаров вмиг представил себе хрипящего римского императора с собственноручно перерезанным горлом, потоки крови, хлещущей из аорты и открытого рта. Нет, он, Лантаров, ни за что не смог бы учинить с собой такое! А его сосед между тем продолжал:

– И знаешь ли, многие из этих вящих самоубийц пребывали в убеждении, что такой конец есть признак трусости, может быть, самой низшей трусости из всех ее возможных проявлений.

Лантаров почувствовал навязчивое желание поставить старика на место за слишком явное переигрывание роли.

– А вот вас что конкретно смущает? Лично вы не видите для себя варианта дотянуться до пачки с таблетками или все-таки желаете оказаться сильнее тех, кто выбрал смерть добровольно?

Вопрос прозвучал жестоко и хлестко, как удар палкой. Сосед некоторое время пребывал в замешательстве, но потом тяжело вздохнул и ответил:

– Да, понимаешь ли, любое живое существо должно иметь право выбора… Даже если у него нет сил…

– Олег Олегович, хочу спросить. Если бы жизнь была дана вам заново, вы бы по-другому жили?

Старик опять помолчал.

– Как-то я читал в газете об одном советском писателе, который застрелился из револьвера на своей даче. Меня тот человек мало интересовал, просто в школе нас заставляли читать его книги, а их мало кто переваривал. Написанные вроде бы правильно, но смазанно, противоречиво и поверхностно. Но дело вовсе не в конкретной личности, а в изложенной им перед самой смертью мысли. Так вот, он застрелился для «избавления от гнусного существования» – он так и написал, и я мимо воли запомнил. И добавил, что его жизнь теряет всякий смысл. Ключевое слово: «смысл»! Я из-за него, из-за этого слова, давно самоубийцами интересовался. Понимаешь, меня поражало: вроде люди реализованные, в достатке живут, все у них имеется. А тут: трах – бах! Смысла нет в их жизни. И когда они осознают это, так – пулю в лоб, или яд глотают, или в петлю. Иногда их рак пожирает, но это тоже ведь своеобразное самоубийство. Так вот я тоже – чего тут скрывать – испытывал трудности с этим проклятым смыслом. Все мне чего-то не хватало. Возникал, так сказать, конфликт желаний с реально выполненными действиями.

От волнения Олег Олегович почти перешел на шепот и вдруг стал задыхаться – то ли от перевозбуждения, то ли от усталости.

– Олег Олегович! – крикнул ему Лантаров, не на шутку испугавшись. Только теперь, всматриваясь в черты собеседника, он увидел, как тот стар и измучен жизнью. – Перестаньте! Успокойтесь! И… извините меня за эти вопросы. Я не хотел вас ими изводить.

Но тот, как выдыхающийся бегун на длинной дистанции, уже справился с собой и приоткрыл рот, чтобы продолжить. Лантарову этот рот с обкусанными губами показался отверстием, еще пока способным пропускать слова и легкую пищу.

– Нет, дай, я доскажу, – прохрипел он решительно, – тебе этого никто никогда не расскажет. Веселые, беспечные искатели приключений до этого не доросли. А мудрецы в нашей обыденной жизни встречаются слишком редко. Потому предельные откровения – удел стариков и безнадежно больных. Так вот, ты спрашиваешь, стал бы я жить заново? Я не скажу тебе – не знаю. У меня все было. Деньги, которые я сам заработал. Головой. Семья, которую тоже сам создал по своему разумению. Работа, женщины, уважение в обществе – вообще все, что хочешь. Но чего-то всегда не хватало. А раз так, значит, что-то не так было. Я почему с бабами возиться стал? Думаешь, я искал удовольствия? Как бы не так! Я искал подтверждения своих мужских достоинств – способности сполна удовлетворить женщину! И дело даже не в том, что, пересекая определенный период семейной жизни, я перестал ощущать способность это делать. Все гораздо хуже – так я намеревался оттянуть старость, выглядеть проворным и мужественным. Ковбоем, одним словом! И тогда я стал искать подтверждений своей мужской силы везде, где только возможно. Если я оказывался в состоянии удовлетворить молодую кобылку, я безмерно вырастал в своих и в чужих глазах. Потому что я таким образом отдалял свое умирание и ужас перед ним. Но вот в погоне за этими доказательствами я растерял крупицы смысла, которыми была наполнена моя жизнь прежде. Улавливаешь? Все это – то, что я здесь лежу, – все это попросту следствие моей бессмысленной суетни. Истинный смысл – где-то в другой, неведомой мне плоскости… Вера же в Бога, которую я искренне желал сделать смыслом, со временем отступила перед моей одержимостью… Тут я пасую перед непреклонным Эдиком – тот сумел превратить веру в единственный смысл своего существования… А для меня она превратилась в дымовую завесу, которая призвана сокрыть отсутствие смысла…

Лантаров видел, как его наполненные сумраком глаза с отрешенным упорством уставились в потолок. И ему чудилось, что он видит, как через глазницы вытекает жизненная энергия человека, замершего между двумя мирами.

Когда через час позвонил Шура, после теплых слов и пожеланий Кирилл спросил прямо его о смысле:

– Шура, ты вот мне пожелал здоровья, побед и счастья. Ну, со здоровьем вроде все понятно. А как быть с победами и счастьем? В чем смысл нашей никчемной жизни, если все равно рано или поздно мы все умрем?

– О-о, – довольно протянул низкий голос в телефоне, – я вижу, ты правильно нацелен. Философия исцеляет – это проверенный факт. А если в двух словах, то смысл – это вовремя понять, что мы пришли в этот мир неспроста. И вовремя сформировать свою задачу. Все остальное – детали.

– Но ведь говорят же, что как раз в деталях собака зарыта, – возразил окончательно сбитый с толку Лантаров.

– Именно! Потому-то я тебя и спрашиваю очень серьезно: ты готов ради здоровья пожить некоторое время вдали от многоэтажных домов и супермаркетов? Как будто в удаленном от всего мира санатории?

– Я – готов. Если ты обещаешь поставить меня на ноги.

– Если будешь следовать моим рецептам, будешь через пару месяцев прыгать, как кузнечик!

Этот Шура вполне мог бы претендовать на роль Деда Мороза для взрослых.

2

Лежа в постели, Лантаров непроизвольно подумал о смысле своей жизни. «Фу ты черт, как заразная болезнь!»

Он вспомнил, как Шура добивал его трудными вопросами, допытывался, ради чего он живет. Теперь вот этот старик во весь голос завопил о смысле. А ведь это говорила его выползшая наружу, ничем неудержимая боль! Так неужели никак нельзя обойтись без этого гребаного смысла, просто жить без всякой мудреной привязки к высоким целям и задачам? Да, совершенно верно, он никогда толком не задумывался, зачем живет. Но все было и так понятно, все шло по накатанной дорожке. И вот где-то на одном из вполне очерченных этапов его выбила из седла эта проклятая авария. Но кто возьмется утверждать, что он жил неправильно? Где тут судьи и пророки? Но, с другой стороны, что бы он делал, если бы еще три-пять лет тянулась эйфория? Наверняка приобрел бы квартиру в центре города, вложил бы деньги в какое-нибудь дело или просто в недвижимость и… отдыхал бы на полную катушку. «Баксы, телки, тачки», – взбрело ему на ум. Но чем он тогда бы отличался от этого Олега Олеговича? Молодостью? Этим, как они шутили, недостатком, который быстро проходит? И где гарантия, что через двадцать-тридцать лет порхания он бы не отыскал свою лошадь, которая безжалостно сбросила его наземь? Он решил еще раз заглянуть в прошлое, но постараться сделать это более осмысленно, критично.

Да, их способ зарабатывания на жизнь был предельно простым и бесхитростным. Этот стихийно созданный бизнес и был рожден на свет благодаря могущественным связям Захарчикова-старшего. Коррупционная лазейка, возможно, была выстроена им же. Или теми, кому он приносил сливки с прибылей. Таких долларовых трубопроводов у него, судя по расходам, было немало.

Все их недюжинное умение умещалось в короткую цепочку перепродажи приходящих из-за границы легковых машин. Облегченная схема действий под названием «растаможивание товара» была налажена сугубо для своих, то есть близких к политикам-бульдозерам. Все, сверху донизу, являлись временщиками, потому рыли капиталы с неистовым упорством. Главное то, что они стали своими! Пусть даже самым нижним звеном, питающимся объедками с барского стола. Располагаться в тени Влада Захарчикова было равноценно проживанию в комфортабельной каюте безупречно оснащенного военного корабля. А сам Захарчиков вообще сидел на облачке, свесив ноги. Всякое действие он совершал исключительно после указания свыше – от почти богоподобного родителя. Естественно, как формальный директор их фирмы, Влад Захарчиков прихватывал на порядок больше, чем остальные участники процесса. Остальные – это он, Лантаров, и Артем Макаренко, трудолюбивый, скрупулезный парень, из тех, которых называют «ботаниками». С пытливыми лицами вечных учеников, они всегда удивляют непритязательностью и способностью неизменно учиться в школе на «отлично».

Захарчиков-старший заботился, чтобы каждая машина, приходящая в порт из далекой беспечной Америки, приносила несколько тысяч зеленых. За дорогие автомобили для бизнес– и ВИП-класса порой удавалось снимать и по несколько десятков тысяч. Захарчиков-младший с мини-командой льстиво, но беспроигрышно суетился вокруг напыщенной, богемной клиентуры. Новые автомобили, произведенные за океаном, как ни странно, даже с учетом доставки стоили гораздо дешевле, нежели в стране развивающегося рынка. Платежеспособные клиенты находились всегда, причем во времена кризисов и экономических катаклизмов их число прибывало, как вода во время прилива в канадской бухте Фанди.

Артем, несколько флегматичный, но вполне расторопный и скрупулезно разбирающийся в деталях, отвечал за все подписываемые документы. Небольшая фирма уверенно процветала. Львиная доля клиентов предпочитала оперировать наличностью. В ходу был гуляющий из рук в руки черный нал, заработанный нелегально или полулегально, ловко вытащенный из офшоров или тривиально отмытый на государственных приисках. С ним не жаль было расставаться. Так что маленький, но вполне адекватный по шику офис в Музейном переулке в самом центре Киева жил динамичной и предсказуемой жизнью. Стильно обставленное помещеньице с неизменными запахами дорогого кофе, шоколада и лимона, радующее глаз ровными рядами аккуратно выстроенных папок в дорогих шкафчиках, было всегда готово к приему посетителя любого калибра. Для приличия Влад Захарчиков периодически восседал в отдельном кабинете за дорогим столом из красного дерева, украшенным великолепной скульптурной композицией модного киевского скульптора. «Учится приобщаться к высоким креслам в государственных кабинетах», – с неприязнью думал о нем в такие минуты Кирилл Лантаров.

Для него, Лантарова, как и для аккуратиста Артема, прежде всего ценен был опыт и общение с заносчивыми толстосумами. Правда, Влад хитрил – не подпускал помощников к основному ядру бизнеса. Раз в месяц Влад летал в Лондон по заданию отца. Как потом случайно выяснилось, за безумно дорогими игрушками для местной знати – мобильными телефонами «Верту». Эта часть доходов принадлежала только Захарчиковым, а прибыли, как педантично просчитал Артем, составляли несколько десятков тысяч евро с каждой командировки. Лантаров хорошо помнил, как случайно оказался свидетелем одного разговора.

– Почему я делаю маникюр, педикюр и лег под нож пластического хирурга? Потому что я – не совок. Ясно?! – донесся пьяный голос незнакомца, когда они с Владом шли по коридору загородного дома.

– Все верно, дорогой мой, – согласился Захарчиков-старший. – Когда ты в часах «Чаптер Ван», с телефоном «Верту» ездишь на правильном «мерсе» – ты властелин. Вот на этом-то и следует сколачивать капиталы. Наши пацаны – они ж как дети. Им нужны дорогие игрушки. Так что все у нас сладится – мы будем устанавливать стандарты.

Влад и идущий немного позади Лантаров оказались перед столом с многочисленными закусками и откупоренной бутылкой первоклассного ирландского виски. Увидев сына, Захарчиков широко улыбнулся. Заметив же Лантарова, он непроизвольно скривил рот, мол: «Ладно, ничего не поделаешь, коль тебя мой бестолковый сын притащил». Лантаров испытывал смесь любопытства и робости.

– Присядьте, – распорядился хозяин, указав на мягкие стулья, – наливать вам не будем, у нас тут еще деловой разговор.

Захарчиков как бы отстранил их от своего номенклатурного гостя. А Лантаров уловил тайный укор сыну за явно нежелательную пару ушей.

Не в пример непринужденно развалившемуся Владу Лантаров сидел в напряженной скрюченной позе. «И как из таких симпатичных Владов получаются такие боровы, как его отец и этот…» – недоумевал Лантаров, поглядывая на их бульдожьи щеки и оплывшие лица, двойные подбородки и почти одинаковые темные пивные круги под глазами. Но все же не мог не признать: они источали победное неистощимое могущество денег и продуцируемой ими власти.

– В общем, так, – и Захарчиков-старший в течение двух минут быстро изложил некоторые детали будущего вояжа сына.

– Если элита плодится, как кролики, значит, нужно становиться ее частью. Ведь бабло побеждает зло, так? – Захарчиков-старший ухмыльнулся и подмигнул сыну. –  А это тебе – как обещал. – И он вручил сыну филигранно оформленную коробочку. Лантаров видел, как у ошалевшего Влада округлились глаза от радости.

– Ого! – воскликнул восторженно. – Это от «Мастеров времени»?!

– Не первый номер… Возьми, потом рассмотришь…

Влад не дал ему договорить и обнял тучное тело.

Когда молодые люди уже шли к выходу, Лантаров услышал хмельной и довольный голос Захарчикова-старшего, который обращался к своему высокому гостю:

– Вот ты, Петрович, ректор и в своем царстве, наверное, всех сочных девок перетрахал, а?

Они вышли к машине, а счастливый Влад все еще никак не мог опомниться.

– Представляешь, Кир, эти часики стоят больше твоей тачки! Непостижимо! Вот в чем батя прав – умеют же, сукины дети, делать вещи. Не то что наши. Загляни сюда, какая ажурная каретка турбийона! А поверхности как отполированы! М-мм!

– Да, отменная штуковина! – подхватил восторженно Лантаров. Он больше был ошарашен не самим подарком, а тем, как небрежно тот был сделан.

Не без тайной зависти он подумал: надо будет со временем и себе точно такие же приобрести.

Теперь, когда он выпал из обоймы и былые цели канули куда-то в бездну, он удивлялся, что ничего не изменилось. Машины наверняка приходят и продаются, оборот по инерции растет, его приятели вкушают прелести жизни. И не это задевало Лантарова. Ему было обидно, что человек, который носит часы за пятьдесят тысяч долларов, так легко отвернулся от него. Лантаров подумал о себе как о тряпичной кукле, которую бросили после игры за ненадобностью…

3

Стоп! Лантаров напряг мысли. Ради чего он все затевал? Ради чего сидел над книжками, чтобы получить это долбаное образование? Для каких таких выдающихся целей он юлой крутился в этом гигантском зловонном водовороте, называемом городом? Зачем приобрел дорогую машину, накупил кучу ненужных, статусных вещей? Может быть, он трудился над реноме хладнокровного, почти неуязвимого светского льва ради Вероники? Хотя, не исключено, в этой ранимой душе вызревала тайная мечта жить с кем-то с ощущением человеческого тепла, родить и растить детей?! Чтобы избежать самого мучительного – безнадеги одиночества? Да, похоже, это была его маленькая подспудная цель, его персональный смысл, который, впрочем, у большинства людей очень похож.

Но это – в общем. А что в те времена происходило в частности? Тогда Вероника, эта ненасытная блудница, была безальтернативной. Он злился и мысленно грозил ей отлучением. Но как только услышал ее вкрадчивый голос телефону – тут же забыл все свои заклятия и снова превратился в добровольного жертвенного ягненка.

– Помнишь, мы с тобой говорили об… эксперименте.

Лантаров уловил вкрадчивые, лисьи нотки.

– Но ты же все время была занята, не отвечала на звонки.

– Ну, каюсь. Просто был завал… А что если во вторник, часиков с трех до шести-семи, а о месте я позабочусь?

– Ммм… согласен. Конечно, смогу.

– Отлично, набери меня в понедельник вечером.

– Договорились.

Подобострастно и робко, хотя не без трепетной радости, он шел за своим поводырем с помыслами бунтующего демона, вкушая предстоящий все более пряный, острый, жгучий, сводящий с ума пир наслаждений. Так обреченно двигался античный корабль среди рифов и скал…

Глеб оказался общительный и простой в обращении парень, коренастый и на полголовы выше Кирилла, стриженный, как солдат-спецназовец. Он был старше лет на пять-шесть и выглядел более мужественным, маскулинным. Оба они за внешней бравадой скрывали не то чтобы неуверенность, но какую-то, не поддающуюся управлению, зажатость сведенных в одну клетку молодых зверей. Если бы не олимпийское упорство и превосходно отработанные уловки Вероники, такой проект у них никогда бы не возник, в обычной жизни они никогда не пересеклись бы. Но предвкушение этого тайного действа возбуждало прилив адреналина.

Под аккомпанемент нервных смешков они выпили по рюмке коньяку – за знакомство и крепкую дружбу. Тотчас возникла и повисла затяжная пауза. Лантаров содрогнулся от внезапного приступа робости и втайне пожалел, что согласился на этот эксперимент. От волнения у него затряслись поджилки. Он вдруг посмотрел на ситуацию как бы со стороны и с изумлением подумал: ведь кроме идеи лечь втроем в постель их вообще ничего не связывает. Собрались абсолютно чужие друг другу космические странники. Всех охватил мимолетный припадок похоти. Но между переходом к постели должно ведь существовать что-то еще, чего не происходило. Долгожданная искра, приводящая механизм в движение, никак не высекалась. Этот неразгаданный кадр был непредусмотрительно вырезан режиссером, но без него немыслимо было и остальное. Лантаров нервничал и еще больше засомневался в себе.

Глеб, с усилием растягивая губы в резиновой улыбке, предложил еще тост. Лантаров заметил, что рука разливающего слегка подрагивает, как у запойного алкоголика. «Так наш патентованный друг – вовсе не герой-любовник?!» Кирилл, по правде говоря, с величайшим удовольствием сбежал бы из этой съемной квартиры куда глаза глядят, если бы только возможно было сохранить лицо. Он даже не подозревал, что они, мужчины, вроде бы воинственные, внешне облаченные в броню решительности, в таком, казалось бы, простом деле демонстрировали столь вопиющее малодушие. Через силу они выпили по рюмке коньяку, произнесли по тосту – какой-то безнадежный вздор, бред гипнотизирующих себя людей. Лантаров чувствовал, что его тело словно отлито из чугуна, на лбу выступили капельки пота, а на спину будто водрузили мешок с песком. И все-таки голос разума, заглушаемый и слегка отравленный алкоголем, сдал позиции. Возник и подал знак другой голос – плотской страсти и вожделения: «Может, так и должно быть? Ведь таков, в конце концов, этот сценарий великолепной блудницы!» Кусочки лимона и шоколада замелькали отчетливее, смех стал резче, голоса обострились. Лантаров уже собирался сам «приступить к делу», хотя бы взять Веронику за руку, но от одной только мысли об этом у него задрожали коленки. Наверное, то же испытывал и Глеб, разглагольствовавший о чем-то пространном, никак не связанном с их намерениями. «Но почему он медлит?! – вопрошал себя Кирилл уже с некоторой долей раздражения. – Ведь он уже был в такой роли с Вероникой?»

И только сама Вероника, дерзкая, роковая принцесса-совратительница, казалось, не теряла самообладания. Она как бы поддразнивала собой двух незадачливых самцов. Лантаров втайне восхищался ее решимостью довести дело до конца, а также тем, что именно женщина взяла инициативу на себя.

– Вы такие милые! Давайте-ка выпьем на брудершафт, – ловко ввернула она. – За нашу дружбу с оттенком нежности.

После очередного глотка баловница одарила каждого томным, колдовским, долгим поцелуем.

Как-то слишком даже рьяно, как будто прозвучал выстрел из стартового пистолета, мужчины пиявками облепили желанное тело Вероники, стараясь скорее снять с него покров тайны. Лантарову поначалу казалось, что все происходит неловко, бездарно и неправдоподобно. Вероятно, так оно и было, потому что, желая охладить своих слуг-угодников, Вероника предложила перебраться в постель.

Ложе вдруг превратилось в ристалище. Но… ничего фантастического не произошло. Они суетились вокруг тела, как два незадачливых пажа возле заколдованной принцессы. То механизм одного гарпуна не сработал в нужный момент, то потом второй гарпун выстрелил совершенно невпопад. То они двигались, как в комичном кино, не попадая в ритм, вызывая разочарование партнерши и собственную панику. Осечки, промахи, неспособность сосредоточиться щекотали нервы, и оба сомнительных воина вскоре были вынуждены признать свое фиаско. И только их добровольная наложница, кажется, ничуть не переживала. Она, подобно укротительнице в цирке, принялась заботливо сглаживать острые углы восприятия. Ева спасла своих Адамов, и склеенный из тонкой бумаги, робкий, хилый триумвират стал укрепляться. Лантаров так и не понял, удался эксперимент или провалился. Осталось смешанное, муторное ощущение… Он не мог ответить, не мог объяснить сам себе, что именно вызывало в нем ураган ранее неведомых чувств. Одно несомненно: он попробовал сильнодействующий, могущественный наркотик. И чувствовал себя так, как если бы какой-то великан переломал его через колено.

– Привет! – Он слышал внешне спокойный, но с приглушенным фоном экзальтации голос Вероники из другого конца города, – да, на часок могу вырваться попить кофе.

«Попить кофе» – означало короткий, как предупредительный гудок автомобильного сигнала, трах прямо в машине. Без лишних слов, долгих прелюдий, восторженных объятий. Именно трах, к любви это никакого отношения не имело. Из мерцающей пустоты возникал неизъяснимо короткий приятный мираж: в случайном, с искринкой от удара, щелчке два бильярдных шарика встречались, чтобы тут же разлететься и катиться без оглядки по своим траекториям. С другой стороны, с умилением вспоминал Лантаров, в этом присутствовала своя неповторимая прелесть: максимальный эффект употребления тела и никаких лишних временных затрат. Едут же, черт возьми, на Крайний Север, чтобы увидеть незабываемое Северное сияние. Чем эта лучистая девочка хуже? Вероника представлялась ему близкой к идеалу именно этими, так сказать, оперативными способностями. А что, она умела завести его одной только модуляцией голоса, ухитрялась возбудить и себя одними только представлениями о встрече; наконец, только ей было под силу потрясающе быстро взлететь на головокружительный гребень волны удовольствия, причем иногда даже несколько раз за сеанс близости.

– Отлично! – обыкновенно отвечал он. – За час постараюсь добраться.

Вообще, она ловко приучила его к быстрому сексу. Видно, ей тоже порой до поросячьего визга хочется расслабиться, а он ведь безотказный, исправный тренажер: как пес, верный и обожающий хозяйку, всегда готов к тренировке. С этими проказливыми упражнениями, выходящими за раздел общей физической подготовки, мог конкурировать разве что ею же устроенный жутко развратный вечерок. «Заниматься сексом вдвоем – разве это не банально?!» – приправляла Вероника свое впечатление о современной эротике, и гипотеза тотчас стала девизом. В мозг Кирилла эта фраза врезалась наркотической дозой – а может быть, уже имела место передозировка, из которой либо не выживают, либо выходят деформированной, изощренно извращенной личностью.

«Теперь уже не важно, – вслух говорил себе Лантаров, – крылья демона все равно подрезаны». Он ловил себя на мысли, что сейчас вспоминает все по-другому: без упоительного ощущения переживаний событий еще раз. Странно, что воспоминания его перестали возбуждать, а память и воображение работают отстраненно, фокусируя внимание совсем не на том, что раньше. Например, он теперь отчетливо видел, что происходило после договоренности. Начиналась подлая эпопея, непримиримая борьба за приз дня, сродни лавированию на узкой горной дороге. Да, легче было пообещать добраться за час, чем выполнить это в солнечно-пыльном Киеве. В такие минуты Лантаров всегда чувствовал себя большой глупой рыбой, плывущей против движения косяка и в конце концов попавшейся на крючок с простенькой приманкой. Конечно, ему льстило: всего-то двух слов хватало для договоренности о сексе с чужой женой в ее же машине – комфортабельный внедорожник с предусмотрительно густо тонированными стеклами был куда более приспособленным для спецэффектов, чем его скоростной кочевник. И тогда это само по себе тоже несказанно заводило, потому что кто-то может прильнуть к стеклу или просто пройти мимо на непростительно близком расстоянии. А то просто поджимает время, и надо успеть получить свою дозу украденной радости, потому что через каких-то двадцать минут ей уже необходимо быть в кабинете начальника. «То леденящий страх, то пламенный восторг», – вспомнил Лантаров где-то случайно прочитанную и проглоченную памятью фразу. И он как угорелый пытался пробиться сквозь жуткий кошмар на дороге – пробки, заторы, тянучки, нервы, нескончаемую ругань и обмен грозным рычанием клаксона. А то он вдруг с раздражением вспоминал, что закончились презервативы или сигареты и приходилось по дороге выскакивать и буквально бежать в какой-то маркет с назойливыми овощными запахами и субъектами с постными лицами в очереди. И непременно у какой-нибудь невообразимо глупой бабы с тройным подбородком и заплывшими глазами прямо перед ним на кассе не срабатывал код на сыре или масле. Переминаясь с ноги на ногу, раздраженно посматривая на людей вокруг и на свои часы, Лантаров был вынужден ждать, пока неповоротливая продавщица притащит чертов кусок. Черт возьми, как же он спешил и извивался, пытаясь двигаться быстрее тюленеобразных людей, инфантильно ведомых машин, медленно соображающих, равнодушных к его темпу бездарностей вокруг. Иногда его просто трясло от мутных дорожных приключений, и только мягкий, чувственный ротик Вероники мог конвертировать нервное потрясение в эмоциональную валюту.

Сейчас ему отчетливо виделось, что все комичное и уродливое в его жизни возникало от той же умопомрачительной торопливости. Однажды он так спешил, что чуть не сбил пешехода прямо на зебре – священном, неприкасаемом месте городского ходока. И все потому, что слишком разогнался, зачем-то обгоняя впереди едущий автомобиль. Хорошо, что перепуганный живой комикс успел совершить заячий скачок, поняв, что остановиться этот очумелый водитель попросту не сумеет. Пролетая мимо, Лантаров видел, как злобно грозил ему кулаком приземистый, как горилла, типичный представитель горделивых люмпенов: мол, нарвешься ты у меня однажды. Сквозь зубы он послал его очень далеко. И почти не удивился, когда буквально через несколько минут его остановили гаишники – было за что. Напряжение внутри у сутяжного уличного наездника уже давно зашкаливало, и он не только совершил каверзный обгон и превысил скорость, но и с дерзостью автомобильного хулигана подрезал сзади идущий автомобиль. И если бы не мастерство да уравновешенность водителя, вовремя притормозившего, не видать бы Лантарову заднего бампера. В тот раз представители власти оказались непреклонными перед купюрами, несмотря на показную щедрость лихача. Лицо старшего лейтенанта напоминало каменного идола давно забытой эпохи. «Где они его только нашли, этого отмороженного? Ну и урод!» – негодовал Лантаров, глядя на туповатое бульдожье лицо старлея. Едва ли не впервые за последний год блюстители закона взялись писать протокол, а сам он, отчаянно ругая, проклиная всех и вся, остывал в салоне собственного автомобиля. Лантаров будто заново переживал давно удаленный из базы данных эпизод своей беспокойной жизни на пределе. Он вспомнил, как на мобильном высветился требовательный звонок Вероники – впервые он так закрутился, что почти опаздывал на встречу.

– Ты далеко? – Как же она любила конкретику, в то время как он привык стелиться вокруг да около.

– Немного застрял в пробке, – соврал Лантаров, и лоб его покрылся испариной от отчаяния, – еще минут пятнадцать пробираться.

«Да, чтобы за пятнадцать минут долететь, надо рубить напролом, расталкивая на дороге этих черепах», – с сарказмом заметил ему внутренний голос вслед за выброшенной в эфир фразой.

– Ммм… я уже на месте. – В голосе ее чувствовался кислый привкус досады. Имелось в виду, в одинокой кафешке на перекрестке дорог, в условленном месте, где они пили кофе и иногда обедали.

«Просто ты приехала раньше! Впервые!» – хотел было крикнуть Лантаров, истерзанный изматывающим, как полоса препятствий спецназа, ритмом жизни. Естественно, он сдержался. Кому нужны истерики не управляющего временем горе-любовника.

– Я… постараюсь… Да, как можно быстрее… – Невнятные слова сконфуженного школьника, которые его самого выводили из себя. Он тут же подумал: «Куда уж резвее. Вот, она резвость, чем заканчивается. Дополнительной потерей трех часов на оплату вонючего штрафа и снятия его с учета».

– Или, если хочешь, давай перенесем… Если тебя работа поджимает. – Он вкрадчиво прозондировал ситуацию.

– Ладно, работа подождет, поезжай сразу мимо кафе.

– Хорошо, – согласился Лантаров и, нажав на сброс, выдохнул.

Так даже лучше! Выходит, он ей тоже нужен. Вот и славненько. Общаться с невыносимо спокойным старшим лейтенантом стало немного легче…

Еще через пятнадцать минут он подкатил к однажды облюбованным гаражам еще советского времени – уникальному месту, где на краю обрыва росло старое, ветвистое дерево, а по бокам тянулись ряды несуразных коробочек для сокрытия хромых и хронически кашляющих железных коней и еще какого-то хлама пенсионеров-автомобилистов. Когда два автомобиля бросали якоря у этого дерева, заглянуть внутрь салона становилось едва ли возможно. И это – в десяти минутах от центра Киева! «И как она умудрилась отыскать такой укромный уголок?! Наверняка вместе с Глебом, или этот хитрый проныра сам отрабатывал план местности», – думал Лантаров, тихо приближаясь к ее машине. Когда мотор заглох, он проворной ящерицей выскользнул из своей машины и уже молодым драконом шмыгнул в ее автомобиль.

– Слушай, но так же нельзя изводить девушку, – говорила Вероника с легким укором и улыбкой, провоцирующей поцелуй.

Как же она сексуальна! Светящиеся под чулками коленки, блестящие глаза, сверкающие влажные губы, по-деловому зачесанные волосы, тонкие, изящные кисти с претенциозным оригинальным браслетиком на правой… Вот они неуемные признаки культовой мелодии! Как же он любил пить этот чудный эликсир страсти, с особенными, неповторимо вкусными первыми глотками. Да она уже пылает – ожидание пошло ей впрок! В такие мгновения уже ничего не нужно, попросту запрещено говорить. Да он ничего и не говорил. Мягко пробирался одной рукой к ее затылку, нежно гладил шею, неспешно приближался к ее телу, утопая в запахах, будто подкрадывался, и сначала некрепко, а затем все настойчивее и сильнее захватывал ее, пленяя объятиями. Она превращалась в пленницу, распятую на кресте его болезненных представлений и фантазий.

– Я сегодня ночью видела эротические сны…

Ох, как это чудесно!

Бывали в его прежней жизни курьезы и покрепче. Однажды осенью, в старом парке, неподалеку от ее офиса, когда они, поджавшись машинами к каким-то доисторическим сооружениям, только завершили свою кружевную работу, наглый рыцарь в форме сержанта милиции яростно стучал по стеклу. Как воришки подросткового возраста, застигнутые на горячем, они быстро одевались, причем Лантаров быстро смекнул, что благодушно-пошлый страж закона сначала насладился живой картинкой их экстравагантного обладания друг другом, а затем решил поправить за их счет свое финансовое положение. Правда, злость Лантарова быстро улетучилась, когда, выйдя из машины, он обнаружил неподалеку большой милицейский джип и, как минимум, еще одно тело в погонах. Он решил сразу приступить к делу.

– Сколько? Сотня?

– Обижаешь! – Сержант, чувствуя превосходство своего положения, хамовито улыбался.

– Давай, вот двести. – И Лантаров деловито полез в задний карман брюк за кошельком.

Но сержант покачал головой.

– Слушай, дорогой, а что мы нарушили? – Лантаров шипел полушепотом, как извивающийся уж, который не может ужалить более сильного противника.

– Ну-у, сейчас поедем в отделение, будем разбираться, выяснять… – сержант тянул начальственно, не переставая демонстрировать обнажившиеся в наглой улыбке желтоватые, прокуренные зубы.

– Ладно, – примирительно хрипел Лантаров, задыхаясь от бессильной злобы, – сколько?

– Пятьсот, – с наслаждением, медленно и невозмутимо вещал защитник прав простых граждан. Теперь он смотрел в упор, как хирург порой изучает реакцию пациента на объявленную сумму предстоящей операции.

«Ублюдок! Выбить бы пару этих дрянных зубов!» – Лантаров покорно вытащил деньги и мягко вложил в незаметно подставленную ладонь. Дело было, конечно, не в сумме, а в вопиющей нахрапистости, воровской, прикрытой именем закона хватке, против которой его доводы были так же бессильны, как ракетный дивизион против заброшенного в тыл дерзкого диверсионного отряда разведчиков.

Он вдруг вспомнил другую забавную историю и засмеялся. Как будто не он сам, а кто-то другой – опытный археолог со стажем – проводил раскопки в заброшенном городе его памяти и скрупулезно счищал щеточкой налет пепла с обрывистых воспоминаний. Перед глазами всплыл «Скаймолл» – щеголеватая страна помпезных бутиков, зажатая со всех сторон стоячей днепровской водой с запашком цветения и блудливыми зелеными дебрями. Перемещаясь по большому городу, они часто вычерчивали такую точку на карте экспромтом, и главными критериями всегда оставалось наличие укромных мест и конспиративность. Но тогда не успели они с улыбками членов тайного масонского клуба усесться в кофейне, как телефон Вероники разродился нежной композицией «Лунной сонаты» – звонил ее муж. Как всегда в таких случаях, он отворачивался, чтобы не видеть ее наигранного выражения лица и чтобы она не видела его перекошенной физиономии. Нет, он не имел ничего против Бетховена да и против ее мужа – тоже, но «Лунную сонату» с некоторых пор люто ненавидел. Тот взыскательный владелец Вероники попросту его обкрадывал, отбирая минуты из предназначавшегося ему часа с небольшим хвостиком.

– Да, любимый. – Она бормотала с преувеличенной радостью и совсем другим голосом, которого Лантаров не знал. Сам он в это время разглядывал двух подружек через три столика от них. – Я в «Скаймолле», так, заскочила по дороге в офис. Договорилась тут с Альбиной увидеться, разговор по работе.

«Изворотливая сучка, и все логично, не нужно выдумывать фантастическую историю. Если провести воображаемую линию от ее дома на левом берегу до офиса на Нивках – никакого нарушения логики нет. Тем более, что с Альбиной она встречалась вчера», – думал он о Веронике со смешанным чувством восхищения и негодования. Во рту у него появился неприятный уксусный привкус.

Супруги говорили умопомрачительно долго, обсуждая всякие глупости, от учебы ребенка в школе до покупки какого-то дурацкого автомобильного холодильника. Он не вслушивался и не понимал смысла разговора, но каждое слово Вероники било его по голове, точно кто-то стоял над ним и добросовестно отбивал барабанную дробь у него на макушке. Лантаров мысленно послал этому обманутому господину на другом конце города большой, наперченный кукиш. «Ублюдок, не пора ли заканчивать?!» – спрашивал он своего говорливого конкурента со злобной миной. Тот, видно, услышал негодование любовника, потому что напоследок послал ему ядовитый привет.

– Пару рубашек? Ну, как ты носишь? Ну, конечно, сейчас куплю. – Лантаров наконец повернулся к своей собеседнице – она выглядела озадаченной. – Да-да, давай, целую. До вечера.

Вероника отложила телефон, и ее губы беззвучно воспроизвели и выпустили тугим немым пузырьком грубое бранное словечко.

– Что-то серьезное?

– Да не то чтобы… Надо сейчас рубашки мужу купить.

– Ого! Непременно здесь?

Лантаров недоумевал, почему именно тут, тратя драгоценное время.

– В том-то и дело. Должны быть чеки отсюда.

– Чеки? – У Лантарова свело челюсти. – А чеки при чем?

Женщина посмотрела на него, как учительница на бестолкового ученика, которому объяснять теорему бесполезно – пустая трата времени.

– Вот что, – произнесла она решительно, – посиди тут, выпей кофе. Я очень быстро.

Только когда она, прихватив свою сумочку, поспешно удалилась, в голове наступило долгожданное прояснение. «Ну, блин, практичная баба, даже чеки мужу хочет подсунуть. Как жена Цезаря – вне подозрений».

– Представляешь, что было бы, если бы я сказала что нахожусь в «Скаймолле», а сама была бы в другом месте? – объясняла Вероника, когда через двадцать минут они наконец добрались до автомобиля.

– Но можно было бы сказать, что чеки ты выбросила или потеряла, – несмело возразил Лантаров, – он что, такой подозрительный, что стал бы проверять чеки?

– Какой же ты глупый! Во-первых, он вовсе не подозрительный. А во-вторых, представь себе, что рубашка не подошла и он хочет проехать со мной в магазин. Да вообще, никогда нельзя подводить к подозрениям.

– Ты – отличный инструктор по адюльтеру. Готовишь меня к женитьбе?

– Да. Ты, знаешь, что у нас осталось не более десяти минут.

С этими словами Вероника прильнула к нему, нежно обвив шею – ее руки в такие мгновения становились мягкими, как кошачьи лапки.

«Ох, – думал Лантаров через несколько минут, пыхтя, как паровая машина, – лучше бы она ничего не говорила об этих злосчастных десяти минутах». Его партнерша уже побывала в блаженной коме, а вот он, чем яростнее двигался, тем больше мысли вороньей стаей кружились вокруг десяти минут. «Кар-кар, десять минут прошло! Кар-кар, пора ехать, а ты, болван, все еще не можешь кончить!» Пот выступил у него на лбу, и капельки стали скатываться, затопляя глаза. «Наваждение, твою мать! Из-за каких-то дерьмовых рубашек! Кар-кар, не кончишь ты никак, потому что ты мудак!»

– Давай попробуем минет… – предложила Вероника, лукаво глядя ему в глаза.

– Умеешь ты прийти на помощь… – заметил он с ухмылкой.

«О, хвала любвеобильным, раскрепощенным французам, которые изобрели этот простой и замечательный способ разрешать тупиковые задачи», – подумал счастливый прелюбодей, когда она ловко довела несложное земное дело до облегчения.

Просмотрев суетливую картинку прошлого, Лантаров тряхнул головой, словно пытаясь сбросить навязчивое видение. Да, он ведь и не заметил, как стал жить на грани, на пределе. Выжимая из каждого дня все, как джем из тюбика. Но все равно насыщение не приходило. Зачем? Интуиция теперь подсказывала ему причины тайных гонок. Да, он стал близко приближаться к тому образу, который презирал и боготворил одновременно. Влад Захарчиков, этот фальшивый современный мушкетер, преуспевающий в имитации реальности и бряцающий атрибутами превосходства, вот кто незаметно сверлил его мозг перфоратором. Дотянуться до этого гнусного типа было попросту невозможно – влиятельные молодые люди получаются чаще всего у влиятельных родителей. Но, с другой стороны, Лантаров неосознанно стремился копировать бесшабашного и безрассудно авантюрного командарма бизнеса. Что и говорить, втайне ненавидя Захарчикова, он, тем не менее, совершал похожие поступки. Кирилл начал жить так же непредсказуемо, с такой же воинственной ожесточенностью по отношению к окружающим. С одной разницей: он находился на своей, более низкой орбите.

Что и говорить, вспоминал дисквалифицированный герой городских бастионов, уставал он неимоверно. К обычным дорожным приключениям прибавлялись перипетии на работе – то машину не растомаживают, то клиент передумал или хочет вдруг выбить нереальную скидку, то сама заокеанская продукция по необъяснимым причинам запаздывает, и возникают беспокойные форс-мажоры. Полученная сумма умножалась на неудобства существования в норке панельного улея, где соседский ребенок почти непрерывно упражнялся в игре на ненавистном саксофоне, а непримиримая девочка-подросток то и дело закатывала грандиозные скандалы с импровизированными истериками. У него порой в глазах темнело от бытия, так что клубы, алкоголь, сигареты, светские сплетни, всеядный секс, виртуальный мир в компьютере – все это было оправданно и давно стало такой неотделимой частью его самого, что он ни за что не желал бы признавать в этом грязь. Несовершенство желаний и целей, о котором твердил ему Шура? – Да. Но ведь у него не было папы – влиятельного чиновника, как у Влада Захарчикова. Ему, чтобы тратиться на изысканные и статусные развлечения, приходилось не по-детски напрягаться. Но что идеально в нашем мире? Что там еще вспоминал Шура? А, неконтролируемая похоть? – Возможно. Но это же часть современной реальности, такая неотъемлемая, что кто уж возьмется судить? Да и кто рядом с ним был непорочным?! Даже родная мать его бросала ради случайных мужиков! Зачем он, как и большинство его соплеменников, прибегал к звероподобному сексу без излишних переживаний и ответственности? О, он знал это превосходно: это было самое действенное, простое, удобное и, в конце концов, самое дешевое средство для борьбы с повседневной рутиной. Как универсальный укол, дикий городской секс нейтрализовал депрессию и этот извечный стресс. Лишь иногда, изредка к безотказной телесной терапии прибегали, чтобы сбить острый, сугубо сексуальный голод. К тому же, кому из людей неизвестно, что именно секс помогает справиться со страхом смерти, отчего-то возрастающим по мере взросления? О сексе для продолжения рода он вообще ничего не слышал – это было совсем из другой, не его сказки. Хотя, как знать, если бы в его жизни определенным образом сложились обстоятельства, может, он пожелал бы оставить напоминание о себе в виде детей и внуков и не ступил бы на шатающийся под ногами адреналиновый канат? Слишком много «если»…

Теперь, рассматривая себя былого со стороны, как резвую бактерию под микроскопом, Лантаров даже смеялся. Получался непреодолимый порочный круг: чтобы добраться до целебной микстуры, следовало пережить стресс и основательную нервотрепку, получить приличную дозу убийственных эмоций. Было ли это примитивным и бесцельным существованием? Кто его знает?! Еще неизвестно, какие символы изберет следующее поколение. Да и разве кто-то брался рисовать ему, Лантарову, иные цели, неведомые им радужные перспективы?!

Кирилл долго пересматривал свой портативно укомплектованный в голове виртуальный альбом. Что было там такого качественного? Дорогие рестораны, в которых они устраивали деловые встречи или экстремальные вечеринки с блестящими молодыми дамами, внешне похожими на роскошные ювелирные украшения, а внутри оказывавшимися подделками? Нет, этим они старались эпатировать самих себя. Тем более, что голова утром болела одинаково от тощего, интимно встроенного в интерьер улицы кабачка и от шокирующего броским светом ресторана. Конечно, они могли похвалиться автомобилями, которым не дают взлететь над Крещатиком разве что впереди едущие нерасторопные болваны. Да, машины у них были первоклассные, гораздо лучше, чем непоседливые скакуны у древних правителей. Но теперь он уже хорошо знал, во что превращаются эти неугомонные монстры, отполированные до блеска, подавляющие отменным тюнингом и прохожих, и других ездоков на дороге. Когда они бороздили асфальтовые просторы столицы, Лантарову мерещилось, что только слепой или несведущий не понимает его потрясающего успеха. Он позировал перед всеми, даже перед самим собой. Теперь же, когда этот успех расплавился и растаял, он уже не казался ему столь бесспорным.

И опять фокус его внимания привел к самой сомнительной точке прошлого – отношениям с женщинами. Лантаров вынужден был признать, что друзьями он не обзавелся. А подруги? Почему рядом с ним не оказалось какой-нибудь женщины, которой он был бы небезразличен? Но он ведь сам так решил. И даже когда такие отношения однажды складывались, сам разрубил их узел – в пользу коротких, ни к чему не обязывающих контактов. Потому-то рефлексией на его отсутствие ответственности перед кем бы то ни было стала зияющая, как пропасть, пустота. Он вспомнил, что даже те дочери Евы, которых он держал в своем импровизированном гареме ради единственной, сусальной цели, в конце концов бежали от него без оглядки. Почему, задавал он себе вопрос, разве он был плохим любовником?

Лантаров все еще раз проанализировал. Тупиковая программа была заложена с самого начала. Затем он вспомнил, как рассказал об интимном опыте секса втроем Лесе-Людмиле, одной из наиболее абсурдных, фантасмагоричных участниц виртуального гарема. Зачем он это сделал? Желал вовлечь ее в новый формат, познакомив с безотказным, как автомат, Глебом? Может быть – он долго не признавался в этом даже самому себе. А теперь он точно знал – именно с этой целью. Мимолетный зрелищный сеанс с изобилием признаков власти был дороже целого года сопливой связи, напичканной слюнтяйскими разговорами о нескончаемых проблемах в ее семье. Пусть даже это была не реальная власть, а только ее радужный эрзац, что он давно уже понял. Все равно это была пища для него, вечно голодного на новые впечатления. Тогда он почти не расстроился, когда беглое повествование о своем чемпионском сексуальном забеге вызвало у девушки сначала шок, а потом и тихую истерику. Паучий умозрительный план, тщательно выстроенный в голове, рухнул в бездну с последним словом его рассказа. «Боже, неужели вы все одинаковые?» – воскликнула она разочарованно, и в ее широко распахнутых глазах Лантаров прочитал удрученность. Затем она тихо призналась, что, потакая его желаниям, пыталась постичь психологию мужа. Она была сбита с толку мужской непоследовательностью, неисправимой патологией и явной нечистоплотностью в эмоциональных связях. Он спокойно возразил, что это, мол, его втянули в порок. Она промолчала, только по-детски закрыла лицо руками, подмяв под себя большую плюшевую собаку и как бы спрятавшись в ее мягких, затхлых от пыли складках, от его возможных притязаний – они сидели на просторном диване. Он пожалел только, что сказал именно в этот момент, а не после слияния. А в тот чудовищно глупый момент, пока она молча осознавала произошедшее, он тупо разглядывал бокалы с шампанским на журнальном столике, мандарины и гроздья сочного белого винограда на большом блюде. Виноградинки были такие тугие, налившиеся и прозрачные, что в преломлении дневного света можно было увидеть косточки. Игривые шарики в напитке неудержимо рвались на поверхность бокалов и лопались, как лопалась сейчас его репутация и их непрочная связь.

Лантаров вспомнил, как уличенный в нечистоплотности он вдруг разозлился до кипения крови в жилах. «И кто же это из нас двоих порочный? – Его мысли бились в исступлении, как в камере пыток. – Я – свободный мужчина или ты – замужняя сучка?!» Он сидел на диване, сцепив зубы, с трудом сдерживая приступ озлобления. Не зная, куда деть руки, он то и дело касался чего-то – бокала, резной старомодной ножки стола, проводка от торшера справа от него. В одно мгновение из симпатичной ласковой девочки она превратилась для него в подлую мегеру, предающую его интересы. И ему внезапно захотелось сделать ей больно, грубо овладеть ее телом, унизить и оскорбить. И он тогда даже проиграл хмельную композицию в голове. Как сейчас внезапно схватит ее, завяжет руки за спиной свернутым тонким полотенцем, как возвысится над ней и вероломно вынудит сделать все, что пожелает. Но он так не решился – в сущности, он был слабаком и знал это. Испугался, что не выдержит, когда его глаза столкнутся с ее испуганным взглядом из-под больших, как у куклы из детской сказки, ресниц. Ужаснулся, что ее шокированная, вывернутая наружу душа раздавит все его преступные планы. Маленькое, мелководное существо, каким он запомнил девушку с двойным именем, его все-таки встряхнуло. Ему показалось, что он понял что-то новое в природе отношений. Не столько мужчины и женщины, сколько людей, мыслящих существ вообще. Он даже прекратил на время путешествие по сточным канавам того Киева, где обитает тайное шелудивое сообщество. И если перед встречей с этой Лесей он себе казался опытным рыбаком, то после завершения короткой истории – выпотрошенной рыбой.

Затем игрок вспомнил, как из вредности рассказал Веронике о своих поисках сексуальной партнерши в интернете. Сначала она разъярилась, подобно пантере – нет, вовсе не из ревности. Ее гнев был продиктован страхом – возможной болезни, перспективы разоблачения из-за нарушения мер безопасности и конспирации и еще горечью от его раскрывшегося непостоянства.

Оказывается, у этих порочных женщин есть свои незыблемые принципы! Он был не то что шокирован, но несколько изумлен. Она прочитала ему целую лекцию, как будто он, а не она была фурией, колдуньей похотливых связей.

– Ты – взрослый человек, производящий впечатление нормального, забрался в интернет?! Ты меня просто убил наповал, – надрывным, срывающимся шепотом вопрошала Вероника. Они сидели в маленьком ресторанчике на окраине города, и хотя рядом совсем не было людей, он озабоченно огляделся по сторонам – не подошел ли кто.

– Ну и что с того, сотни, тысячи людей так делают… Ты видела, чем кишит интернет…

Она резко перебила его. Лантаров заметил, что кончики ее тонких пальчиков с блестящими ноготками слегка подрагивали. Она пришла в неописуемое состояние, смесь ярости и тревоги.

– Вот именно! Ты сошел с ума. Ты хочешь узнать, какое лицо у СПИДа?! Ты что, не знаешь, что Киев – один из самых заразных городов планеты, что мы все живем среди чумы?! Моя знакомая несколько месяцев тому скончалась от СПИДа – на тебя это никак не действует?! Ты что, ослеп?!

«И она еще смеет меня обвинять, гадкая совратительница! – думал Лантаров, дивясь, какими сексуальными стали ее подрагивающие губы, – а какая она сейчас беззащитная… Бери и ешь ее!»

– Позволь, – перешел он в контрнаступление, – это мне говорит женщина, которая имеет регулярный секс с двумя мужчинами одновременно? Это – помимо счастливой семьи? Или, может, я чего-то не понимаю?!

Она, вероятно, не ожидала такого цинизма от своего кавалера. Ее глаза округлились, а рот приобрел такую форму, будто она пела долгое «О». В Лантарове боролись два чувства: он опасался потерять возлюбленную, но не мог отказать себе в удовольствии насладиться зрелищем ее пристыженности и тем, как она собиралась из него выпутаться.

– Хорошо, давай я попробую тебе растолковать кое-что. – Она несколько успокоилась, только в глазах по-прежнему был шторм. – То, что делаем мы втроем, произошло не за один день. Наши отношения формировались и оттачивались долгое время. Мы с тобой встречаемся больше двух лет, Глеба я знаю с шальных студенческих времен и не сомневаюсь в его надежности. Он, кстати, женат и у них ребенок. («Ого, даже так! Ну, молодчина, Глеб! Крученый парнишка!») У меня семья. Да, мы поступаем, может быть, нарушая традиционные каноны семьи, но это лучше, чем врать себе и жить в дисгармонии со своими желаниями. Однако, следуя своим необычным побуждениям, мы не подвергаем опасности близких, мы заботимся о своем здоровье и здоровье своих детей. Пусть это и выглядит странно, неслыханно дерзко, развратно, но это наши принципы. То же, что сделал ты, означает неоправданные опасности и риски. Лично я на такое не соглашусь, мне такая модель не подходит. Ты когда-нибудь болел венерическими болезнями?

В ходе своего словесного излияния Вероника постепенно начала успокаиваться, очевидно, не без внутренних усилий, потому что несколько раз переводила дыхание. Но последние слова она произнесла почти спокойно.

– Нет, – так же спокойно, уже почти бесстрастно ответил Лантаров. Он с сарказмом подумал, что если бы их разговор случайно подслушал какой-нибудь благовоспитанный дворянин столетней давности или чопорная дама в корсете, они, наверное, просто сошли бы с ума, тут же, на месте, лишились рассудка. Потому что те изменения, которые произошли за последние сто лет, перевернули мир и встряхнули его гораздо больше, чем все то, что случилось за предыдущую пару тысяч лет. Или, может быть, мы просто не все знаем о своих предках?!

– И я тоже нет. И не горю желанием испытать. Не говоря уже о последствиях в семье. В общем, Кирилл, – тут она накрыла своей рукой его руку, лежащую на столе. Ее рука была ледяной. – Если тебе интересна наша дружба, ты должен сделать выбор. Это – серьезно! И, кстати, провериться было бы также не лишним. Я надеюсь, вы хоть безопасным сексом занимались?

Лантаров хотел было что-то сказать, но она продолжала говорить, тихо и немного возбужденно.

– А теперь я должна побыть одна, извини. Я позвоню тебе… – С этими словами Вероника легко похлопала его по руке и, прежде чем он открыл рот, выпорхнула из кафе. В окошко он видел, как она нервно открыла дверь своего внедорожника, вскочила в него, он почувствовал даже, как неестественно завизжало зажигание и как затем грузный автомобиль покинул стоянку.

В это время официантка в обезличивающей униформе и с резиновой улыбкой на устах принесла заказ. Кирилл тоскливо смотрел на два греческих салата и блинчики с красной икрой. Впрочем, делать было нечего, спешить едва ли не впервые тоже было некуда. И он попытался заесть свое дурное состояние, медленно, напряженно жуя и не менее напряженно размышляя, ответит ли Вероника через несколько дней на его звонок.

Однако ее последующая реакция шокировала и одновременно позабавила развращенного искателя приключений – качели взаимоотношений по воле дьяволицы оказались в другой крайней точке. И произошло это буквально через неделю после скандального самораскрытия.

Лантаров, живущий в каменном больничном веке, горько усмехнулся тому веселому, городскому Лантарову, свихнувшемуся лабораторному воину, выходцу из собственной гладиаторской школы Вероники. Образ воинственного сексуального робота больше не вызывал восхищения того Лантарова, который перестал чувствовать твердую основу под ногами. Мир поплыл, стал ускользать, а память почему-то фиксировала только контуры лиц, обрывки имен, фрагменты некогда вожделенных телесных ландшафтов.

4

Душа Лантарова слонялась во вневременном пространстве, исследуя галактику собственных ощущений, пока не наткнулась в Сети на суматошный островок с именем Илона. Те несколько недель, в течение которых Лантаров знал Илону, сложились в его памяти сумрачной мозаикой из дурных снов. Будто он посмотрел кинофильм, ошибочно смонтированный из собранных впопыхах эпизодов, не стыкующихся в одну сюжетную линию. Он стремился проникнуть в тайны всяких отношений, желал приобрести необходимую ему в будущем уверенность и возвыситься над своей зависимостью от Вероники. Тогда он еще не знал, что всякое касание чужой души даже для бесстрастного исследователя имеет и обратную связь: отпечатки, рубцы, ожоги.

Лантаров уже неплохо ориентировался в сетевом отстойнике и бегло общался на его языке: он превращался в отважного навигатора и бескомпромиссного ныряльщика. Правда, вместо жемчуга ему попадались в основном пустые раковины. Он научился распознавать фальшивый блеск и некачественные подделки, продолжая упорные поиски в перерывах между короткими встречами со своей все больше ускользающей хозяйкой, которую люто ненавидел и страстно любил. Он несся, подобно лыжнику на слаломной трассе, с замиранием огибая опасные повороты. Так чего же он искал тогда? Пожалуй, он и сам не знал. Эрзац Вероники, выполненный природой по ее лекалам? Возможно. Отъявленную сексуальную машину? Вероятно. Родственную душу, готовую пережить с ним фонтанирующий катарсис? Тоже не исключено. Хотя он искал именно секса, полагая, что желает завести отношения. Он и не подозревал, что женщины понимают и чувствуют мужчин гораздо лучше, чем те разбираются в женщинах. Взращенный на отношениях с Вероникой, он не догадывался, что всякая женщина в первую очередь ищет отношений, а для большинства из них бездушный секс без любви вообще невозможен. Поначалу Лантаров роптал: как же так, Вероника принимала его сугубо как постельного друга, отвергая все остальные его притязания; теперь же, наоборот, искательницы счастья в Сети стараются приобрести все то, что не нужно было Веронике? Это сбивало его с толку. Души других он не видел, да и не всматривался, избегал их разглядывать вблизи и, тем более, касаться. Они казались ему, постороннему, ненужным, вредным материалом. И чем больше девушки жаждали прикосновений к душе, тем больше и тем пугливее он отстранялся.

И вот тогда явилась Илона. «Ищу новые впечатления. Не люблю долго переписываться…» – прочитал Лантаров в своей почте.

Он тут же ей ответил, подыгрывая: «И я тоже не люблю переписываться. К чему тянуть резину, если десять минут живого общения все решат…»

В ответ пришел номер ее телефона.

Лантаров позвонил. Из трубки лился убедительно-спокойный, бархатно-мягкий голос. Они проговорили не более минуты. Илона в самом деле не любила тянуть кота за хвост.

– Что ж, приезжай сегодня. – После этих слов она спокойно выговорила свой адрес вблизи площади Победы.

Лантаров слегка опешил – все это выглядело весьма пикантно, чтобы не сказать: подозрительно. Может, какая-то подстава, а его хотят развести на деньги? Чтобы вот так незнакомого человека из глухих задворков интернета приглашать домой? Все равно, что заказать домой сумасшедшего – позабавиться. Но для такого шага необходимо явное превосходство, совершенная уверенность в контроле над ситуацией. Что-то тут не то…

Когда пауза затянулась, все тот же бархатный голос со сквозящей в нем иронией успокоил его:

– Ты не переживай, никаких экспромтов не предвидится. Считай, что приглашаю на чай.

Ее небрежный и одновременно уверенный тон отбрасывал тень рассудительности и логики. И все-таки, отправляясь вечером по указанному адресу, Кирилл на всякий случай оставил кошелек с кредитками в офисе, взял с собой лишь пару сотен гривен.

Его предосторожности оказались излишними. В просторную квартиру неподалеку от цирка попасть несанкционированно, без желания хозяев, в самом деле было непросто. Лантаров насчитал три металлические двери с великолепной электроникой и современным видеонаблюдением.

Илона впечатлила Лантарова: стройная и красивая блондинка, правда, ненатуральная.

Спокойно и чинно рассказывая о себе, будто о своем знакомом, Лантаров притянул поближе чашку, и опять на мгновение от чайно-цветочного аромата потянуло сугубо домашним уютом, уже давно им самим позабытым. Выбеленные волосы Илоны смотрелись вызывающе, но это был, пожалуй, единственный диссонанс между ее внешностью и внутренним миром. В остальном она целиком соответствовала его представлениям о молодой привлекательной женщине: тонкие черты лица, изящные руки, красивые пальчики, как у пианистки, точеная фигурка. Все было женственно и миловидно, уютные домашние тапочки, надетые поверх теплых носков.

Илона предложила к чаю блинчики с удивительно ароматным облепиховым вареньем, и Лантаров не отказался. Он вспомнил, как Вероника как-то заметила ему, что разделение трапезы с мужчиной – это уже эротика, ну, или ее неотъемлемая часть.

Непринужденно болтая о всякой всячине, он наблюдал, как она ест, как оттопыривает пальчики, наливая чай. И чувствовал, что и ее заводят эти взгляды-наблюдения. В этом была какая-то манящая прелесть – ощущения охотника, осторожно из засады ведущего наблюдение за дичью. Над большим столом нависала большая пузатая лампа, предельно спущенная с потолка к столу, так, что лица сидящих оставались в тени, а руки, попадая в зону сплошного света, играли свою собственную игру. Глядя на ее продолговатые кисти, он приметил отчетливую вмятину на пальчике в том месте, где должно быть обручальное кольцо. «Ого, неужели она замужняя? А почему бы и нет? Вероника ведь тоже замужняя, и ничего…»

Лантаров откупорил бутылку вина, которую принес вместе с большой колючей розой.

– Сама делала варенье? Чувствуется, что домашнее.

Девушка вскинула брови, нервно засмеялась, и ее щеки покрылись легким румянцем.

– Да нет, это бабушка. У нее это хобби.

– По-моему, отличное хобби, передай ей, что твои друзья в восхищении.

– Твои друзья… – медленно произнесла Илона, вслушиваясь в звук этих слов, как будто они ей были незнакомы или слишком далеки.

– Но блинчики точно ты делала – я сам свидетель. Так вот, они великолепны.

– Правда? – Она внимательно посмотрела на него пристальным взглядом, и Лантаров видел, как в полусвете, за пределами фокуса света лампы, блестели ее глаза.

Они переместились на необъятный диван в гостиной – прямо перед диваном находился исполинский, на полстены, телеэкран.

– Что ты хочешь посмотреть? Может, фильм какой или музыкалку? А хочешь мультики?

– А ты что любишь смотреть?

– Я? – она удивилась вопросу и добавила: – Я больше люблю мультфильмы. Они красивее действительности.

Лантаров не подал виду, хотя это произвело впечатление. «Да, веселенько, ничего не скажешь. Живет в какой-то полубредовой прострации. С миром у нее явный конфликт».

– Ну, так давай мультики. Я их с детства люблю…

Когда она брала пульт, Лантаров опять окинул девушку оценивающим взглядом. Изгиб тонкой шеи, волнующая прядь волос – она показалась ему очаровательной. Но оставалась такой же далекой и непонятной, словно какая-то планета. «Притяжения – ноль. Но, может, надо увереннее, и она станет ближе?» У него внутри было ощущение, как у человека, сыгравшего половину партии в шахматы и попросту не имеющего права не доиграть до конца.

Илона присела рядом на диван и пультом включила непривычно гигантский экран, с которого на них обрушился вал переливчатого света. Звук, как в кинотеатре, лился из колонок, создавая объемность и выпуклость меняющихся перед глазами картинок. Лантаров осторожно протянул руку, как бы невзначай прошелся по ее запястью мягким поглаживанием. Она не отпрянула и не убрала руку, только пристально посмотрела ему в глаза. Ее глаза не вопрошали, а кричали. Почему-то…

– Тебе холодно? – тихо спросил Лантаров и тут заметил, что ее бьет самый настоящий озноб, как в лихорадке.

Она молчала.

Тогда он быстро привлек ее к себе и заключил в объятия. Илона, к его изумлению, не издала ни звука. Лантаров целовал ее и почему-то думал, что они похожи на двух одиноких птиц, пытающихся удержаться на буйном, ураганном ветру, чтобы не упасть в бушующую бездну под ними. «И зачем я затеял эту игру в любовь, ведь страсти почти не возникло? – Лантаров мысленно вопрошал себя, как герой нового, никому не нужного любовного романа. – Да, под мультики еще этим не приходилось заниматься», – с сарказмом вдруг подумал он.

Все произошло так же просто и логично, как чай, домашние тапочки и ужин с блинчиками. Никакого колдовства, никакой чарующей романтики, ничего необычного. В какой-то миг даже возникла искра нежности. Но искусственный мыльный пузырь их отношений стал неудержимо лопаться в тот самый момент, когда наметился переход от физиологического к человеческому. В человеческом отсутствовало сакральное начало, и это резко приземлило.

Девушка внимательно рассматривала его. «Вот она, женщина без пены, совершенно обнаженная во всех отношениях. Как будто только ноющая, ранимая душа, и все», – думал Лантаров, рассматривая ее худые плечи.

– Тебе… нехорошо?

– С чего ты взял? – Девушка улыбнулась краешками губ. – Мне хорошо и очень спокойно.

Голова девушки осторожно прикоснулась к его груди. Мягкие тонкие волосы рассыпались по его телу, и Лантаров опять ощутил прилив непривычного, какого-то домашнего тепла.

– Чем ты занимаешься по жизни? – спросила Илона тихо, глядя куда-то в сторону.

Лантаров немного рассказал о своей работе.

– Ты прыгаешь от постели к постели? – спросила она без укоризны, будто констатируя факт. – Но жить любишь в одиночку?

– С чего ты взяла? – Лантаров сделал вид, что хочет обидеться.

– Ну, как же? Сначала секс, а потом – как тебя зовут?

Она умудрялась совмещать нестыкуемые вещи – выплескивать в лицо нелицеприятные вещи и демонстрировать заботу, внимание, тесно прижавшись к нему. Она жалась, как собачка, которая отыскала своего хозяина, и теперь боялась потерять его.

– Так вышло. Но и ты не очень-то о себе рассказываешь.

– Что ты хочешь обо мне узнать?

– Ну, к примеру, ты замужем?

– Уже нет.

– А дети?

– Да, у меня есть сын – он сейчас с отцом.

Они немного помолчали. Лантаров на самом деле не очень-то стремился узнать детали ее былой семейной жизни, но у него возникло ощущение, что ей хочется выговориться.

– Слушай, Илона, – произнес он, впервые назвав ее по имени. – Ты такая милая, добрая, заботливая, как будто ни в чем не нуждаешься, судя по твоему жилищу. Почему же у тебя с ним не вышло?

– Понимаешь, – начала она неуверенно, – вы, мужчины…

– Знаю, мы все – сволочи…

Она не засмеялась и тихо продолжила:

– Нет, не в этом дело. Вы, когда все хорошо, хотите еще чего-то эдакого. И этим эдаким порой убиваете все.

Он чувствовал, что ей тяжело, но обязательно надо сказать то, что давно носила в сердце тяжелым грузом. Он опустил ладонь на ее запястье и стал тихонько поглаживать ее кисть.

– Я встретилась с ним, когда была еще шестнадцатилетней девочкой-школьницей. А он был уже состоявшимся мужчиной, уверенным в себе, обеспеченным, щедрым. Он старше меня на четырнадцать лет. Первые деньги сделал еще на дисках, когда в стране царили разброд и шатания. Он просто был одним из тех, кто вовремя сориентировался – голова у него варит, дай Бог каждому – и организовал точки в магазинах по всему Киеву. Шальные деньги, очень много, понимаешь?!

О, Лантаров хорошо понимал ее, он не понаслышке знал о таких деньгах. Она между тем продолжала:

– В это время мы познакомились. Он сажал меня рядом с собой в машину, и мы ездили по городу, собирали деньги. Пачки денег, которые не знаешь, куда девать. Он знал, что лафа быстро закончится. И действовал молниеносно. Купил две квартиры – эту и еще одну на Печерске. Приобрел какие-то громадные эллинги, которые тут же стал сдавать как склады. Небольшую гостиницу в Ялте – тогда все можно было за копейки купить. И все равно оставались горы денег. Я выросла в довольно скромной семье, но он вырвал меня с корнем из моей среды. Я даже не окончила школу – правда, позже он купил мне аттестат. Он вообще меня ослепил, я уверовала, что все в этом мире можно купить за деньги. Отдыхали три-четыре раза в год. Не в каких-то там Турциях и Таиландах, а в Италии, Франции, Испании, на самых дорогих и экзотических курортах. Он купил два новых «мерседеса» – фантастические, с перламутром снаружи и мягкой кожей внутри. Ездить в городе невозможно было – все машины просто расступались. Я думала, что эпоха пьянящего, одуряющего счастья никогда не закончится.

– И что же случилось?

Она отстранилась – в ее встревоженных глазах он заметил растущие беспокойство и тревогу.

– Однажды мы ехали с ним на его «мерсе», и на самом выезде из города впереди остановились старые «Жигули», и там бабка… Старая сельская женщина, они, по-моему, с мужем картошку везли, или что-то в этом роде… Она открыла заднюю дверцу прямо перед нами, и «мерседес» сшиб дверцу, ну и передок себе слегка подпортил. Ее старик думал, что мой муж – какой-то знатный бандит. Он упал на колени, стал что-то лепетать. Я не знаю, что ему мой муж сказал, но только старик, как одержимый, налетел на свою бабку и давай ее метелить. Кулаками по лицу. А мой стоит, наблюдает. Я не выдержала, выскочила из машины и к этому старику: «Уймись, гад!» – и тот сник. А в глазах – слезы. Я – своему: «Сеня, поехали, я тебя прошу!» И мы уехали. Что-то во мне надорвалось тогда…

Она помолчала с минуту, закурила сигарету.

– А потом у меня были тяжелые роды. А там еще одна напасть. Я ездить привыкла быстро. Так вот, как-то на перекрестке уже желтый мигнул, а я неслась на своем «мерсе». А сбоку какой-то резвый паренек на хлипкой «реношке» рванулся на полсекунды раньше зеленого. И тут – я. Короче, сшибла я его, «мерс» – это ж машина! Прямо в дверцу водительскую – ему ноги перебило. Левую – ампутировали. Хреновая история вышла… Но денег хватило закрыть все дыры. И на суды, и пацану на лечение. Только ногу его, конечно, не вернуть…

Она сглотнула, затем замотала головой, как будто стряхивая кошмарные воспоминания. Лицо у нее было такое, словно ее стошнило.

– Если тебе неприятно, не рассказывай, – Кирилл старался говорить мягко.

– Да чего уж тут… Оно там все равно бродит, покоя нет. Лучше давай вино допьем.

Лантаров разлил вино.

– Там, в столе, есть еще. Если захотим.

Лантаров искоса посмотрел на Илону. Неужели пьет одна с горя? Да нет, не похоже…

Она отхлебнула не чокаясь. Он тоже пригубил.

– Но потом началось непонятное. Короче, чувствую, что неймется моему. Поговорили откровенно, выяснилось, что он хочет проститутку в нашу постель. Чтобы мы втроем были, понимаешь?! Я его спрашиваю: «Сеня, я что, тебя не удовлетворяю?» – «Да что ты, – говорит, – просто хочется попробовать». Его какой-то там дружбан подбил, убедил, что это кайф.

– И ты согласилась? – Лантаров не выдержал.

– Я его любила очень, потерять боялась. Даня подрастал уже, три годика исполнилось. Короче уступила.

– И как? Прикольно? – съязвил Лантаров.

– Не прикольно, мерзко! – резко отрезала Илона. – Это как будто тебя огнем обжигают, как кувшин. Но мы, женщины, умеем подыгрывать…

– Вот как…

– Но этим дело не кончилось. Помнишь, как в сказке о рыбаке и рыбке. Только там старуха была ненасытная, а тут мужик сдурел. Как-то он мне заявил: хочу теперь еще мужика в постель.

– О, это наверняка прикольнее, – заметил Лантаров, вспомнив Веронику и ее негаснущие фантазии.

В ответ Илона только зло посмотрела на него:

– Вы все где-то извращенцы…

– Козлы бородатые, – Лантаров криво улыбнулся.

– У женщин гораздо меньше этой дури! Мы же еще матери. Я ему говорю: «Сеня, неужели тебе интересно смотреть, как твою женщину у тебя на глазах какой-то мужик трахает?!» Короче, я ему заявила, что больше в этом дерьме не участвую. А если он хочет, пусть катится к чертовой матери.

– И он ушел?

– Нет. Еще хуже. Он как будто утих. Но я почувствовала, что он стал загуливать. Где и что – он уже не рассказывал. Откровенность и доверие были выжжены огнем, наш союз разваливался на глазах… А ведь какая пара была! Какая свадьба! Платье безумно дорогое, фантастический медовый месяц и все такое…

Илона вдруг уткнулась лицом в подушку и разрыдалась.

Лантаров стал гладить ее волосы. «Черт возьми, истерика! Вот тебе и эротическое приключение!»

– На, вот, Илонка, выпей. Будет легче…

Она глотала вино и была похожа на человекообразную рыбу, выброшенную на пустынный берег необитаемого острова.

– Знаешь, чем все закончилось? – вдруг услышал он ее голос, подрагивающий, как тростинка на ветру.

– Чем? – спросил он, больше чтобы поддержать разговор.

Она очень зло улыбнулась, и в этот момент была страшнее фурии.

– У него СПИД. Догулялся! – Илона произнесла это со злорадной торжественностью. – Теперь подыхает… И есть только один вопрос: зачем все это было нужно?!

– Слушай, Илон, – Лантарову хотелось перевести разговор в другое русло, – а правда, что женщины больше всего боятся остаться одинокими, брошенными?

Он рассмотрел холодный звериный огонь в ее зрачках. Она рассмеялась, стала безудержно хохотать как в истерике.

– Я раньше именно так думала. Пока не осталась одна. Напротив, так даже веселее, спокойнее. Нет, женский страх другой…

– Какой же?

– Сейчас я больше всего боюсь, чтобы мой сын не стал голубым. Или таким уродом, как его отец…

Илона больше не говорила.

Уходя, Лантаров осторожно поправил одеяло, получше укрыв ее. На мгновение экран-светильник вырвал из мрака изящные линии прекрасно скроенного тела. Это тело, казалось, было создано для любви, для счастливой жизни.

Он покинул роскошную, просторную квартиру, наполненную воздухом тревоги и болезненной дисгармонии. Он знал, что больше никогда в этой квартире не появится.

Но Илона отчего-то стала ему ближе, понятнее. Он мог бы с ней встретиться, чтобы просто откровенно поговорить о жизни…

Глава десятая

Особо опасный вирус

1

Олег Олеговичу сделали очередную операцию, на первый взгляд не предвещавшую ничего опасного. Все-таки, по мнению Лантарова, он был еще не старым и вполне крепким пожилым мужчиной. Но по необъяснимым причинам – может, сбой произошел по вине врачей, а может, его состояние попросту переоценили (слухи в больнице шуршали разные), Олег Олегович неожиданно впал в кому. После операции он уже несколько дней находился в реанимации, Лантаров же оставался в палате совсем один и думал: «Лучше обитать в убойной палате, чем терпеть опасные атаки собственных мыслей». Это какое-то наваждение. Он испытывал нарастающую тревогу. Он словно превратился в дерево, которое перестали поливать. За три месяца увидел столько человеческого горя, сколько не могло уместиться во всю его прежнюю сознательную жизнь. Его бесила собственная беспомощность, изнуряла зависимость от чужих людей. Будущее по-прежнему казалось отсеченным, и мрачная пустота впереди еще больше подчеркивала фатальность земной юдоли. Порой Кирилла мучила чисто физическая боль, удручающими толчками напоминавшая о врезанных в живые кости металлических штуковинах. А когда боль утихала, наступала иная, еще более могучая волна напряжения – психического. Противоречивые переживания захлестывали его. Лантаров мотал головой, не в силах справиться с наплывающими время от времени приступами отчаяния. «Откуда я шел и куда иду? Зачем я живу?!» – до бесконечности задавал он себе одни и те же вопросы и никак не находил ответа.

В один из таких дней он наконец услышал знакомую мелодию – звонил Шура.

– Ну, что ты там, как поживаешь? – раздался знакомый хриплый голос, от которого на больного хлынула теплая волна беспричинного оптимизма.

Удивительно, что ничего не значащие слова в одно мгновение вызвали прилив энергии и желание жить.

– Да, так…

– Чего приуныл? Тебя, что не кормят, не поят?

– Да, нет, все нормально.

– Больше думай о жизни, Кирюша. Ты же помнишь, счастье и несчастье – это всего лишь чувства, которые живут внутри нас. А могут быть выпущены наружу – это как мы сами пожелаем. Нам решать, быть счастливыми или нет.

– Так то оно так… Но все равно что-то не складывается. Как в детском конструкторе, будто не хватает деталей. Будущее получается… бессмыслицей. Душа старательно корчится, а ничего не выходит…

– Знаешь, Кирюша, мне кажется, что я тебя понимаю. Однажды я сам прошел через такое – потом как-нибудь расскажу. Прошлое, конечно, держит нас канатами, и их не так просто отрубить. Попробуй представить себе обновленный мир и в нем себя самого, как если бы ты уже достиг своей цели. А потом расскажешь, что получилось.

– Договорились. – Лантаров помолчал немного.

– И еще одно. Ты меня слышишь?

– Конечно. – Лантаров по тембру голоса представил, как острыми углами вскинулись густые брови Шуры.

– Не забывай одного из важнейших законов. Все, что появляется, неизменно исчезает. Когда это знаешь, все переносится легче.

Разговор с Шурой вместо успокоения оставил тревожный отпечаток. Какие моменты в его прежней жизни были счастливыми? И были ли вообще такие? Лантаров силился припомнить. Когда он получал за свою проворность аккуратно запечатанный прямоугольный конверт с зелеными купюрами? Вероятно, но лишь в первое мгновение.

«Нет, – думал Лантаров, это же совершенно тривиальные радости. Все равно, что счастье собаки, получающей очередную кость». Да если бы он сильно захотел, то мог бы создавать себе такое счастье едва ли не через день. Да, его первая машина казалась ему колесницей самого Зевса! Но такое ощущение длилось ровно три дня, потом также стало медленно притупляться. А теперь машина вообще превратилась в груду разбитого железа, и ее свезли неведомо куда, на свалку. Он влюбился в эту рыжую бесстыдную бестию, ненасытную фурию, нимфоманку. И наивно обманывался, будто мимолетное обладание и есть нерушимая власть над ней. А то была лишь иллюзия, она ускользала из рук, ее невозможно было удержать! Но тогда ведь это казалось счастьем – томным, обворожительным, слепящим блеском вечности.

Они и вдвоем-то встречались не часто. Ну, а втроем… И Лантаров только себе мог признаться, что скулил по этим тайным сборищам так же, как изнывает маньяк по своей жертве, или как трепещет наркоман перед будущей дозой, или как скрежет зубами во время тяжелого ночного сна старый солдат, перевозбужденный видениями пережитых сцен смерти.

Они так и называли это между собой: заседание клуба избранных. Тревожный трепет первой встречи постепенно отхлынул, страх перед неведомым и запретным улетучился, и в какой-то момент Лантаров зафиксировал в своем подсознании: перед ними открылась безбрежная демоническая бездна. Он видел, что подобное произошло и с партнерами и место первоначальной скованности заняла возведенная в абсолют вседозволенность. С некоторых пор он стал посвященным в дикое, еретическое таинство похоти. Когда она говорила с ним по телефону, его охватывала неудержимая дрожь, судорога преступного вожделения сводила горло, и он уже не мог думать в привычном режиме, выплескивая какие-то утробные звуки. Он предвкушал отсутствие ограничений. Встретившись в замкнутом пространстве съемной квартиры, они тотчас впадали в сомнамбулическое состояние, будто кто-то на несколько часов вводил их в состояние гипнотического сна.

Работа, грандиозные цели, отношения со всем миром – все исчезало в один миг пред райским сиянием эротического наваждения, затмевающего реальность. То, что происходило в постели втроем, являлось ирреальным, запредельным животным опытом, замещающим и вытесняющим любовь разума, вообще на время парализующим самую волю к жизни. В том чертоге Лантаров ощущал нечто смертельно опасное, и оно неумолимо притягивало его, а затем цепко держало в своих когтях. Он готов был поклясться: они касались чего-то инфернального. Достигали точки предела, после которой дальнейшая жизнь каждого из троих с равной вероятностью могла покатиться черт знает куда. Бывали мгновения, когда разум вдруг брал верх над чувственностью, и он слышал вопль: «Ты исчезаешь! Ты теряешь себя! Потому что у этих вещей нет будущего – они пресекаются всем миром, они ведут к невыразимым мукам, потому что неизлечимы, неисправимы и никогда не будут приняты обществом!» И он соглашался. Но каждый раз даже не пытался противостоять.

Каждому из двоих мужчин казалось, что во время этих колдовских действ они обретали немыслимую власть над женщиной.

Лишь вначале, для чистого поощрения партнеров, Вероника старательно подыгрывала, открываясь для ласк то одному, то другому партнеру. Он был шокирован парадоксальным открытием: чем больше власти они имели над ней во время игры, тем более могущественной становилась ее власть в обычной жизни. Она заставила их заглянуть в запредельное пространство. Но именно после этого они оба разом превратились в ее вечных слуг.

Мужчины оставались лишь игрушками в ее ловких руках, заложниками ее безумного жонглирования ощущениями.

Тогда они воображали себя избранными. Но именно блаженство избранности породило его первые вопросы и сомнения. Они стремились совершить вместе самое запретное, повсеместно табуированное. То, что вообще немыслимо для обычного человека с его воззрениями о нормальности. Но и роскошная Вероника, и этот удалец Глеб имели семьи, у них и дети были почти одного возраста. И все незапрещенное они могли делать там. Тут же было лишь минное поле, по которому они двигались интуитивно, но не без наглости и насмешки над упрощенным миром обывателя. Для них, его партнера и партнерши, это было всего лишь коротким развлечением, маленьким праздником, фейерверком, украшающим обыденность жизни. Для него же, чудака Лантарова, эти встречи были всем. Но, к своему удивлению, несмотря на восторг от эротических потрясений, он не мог найти в этих беспорядочных отношениях прочной основы для счастья.

Но отрезвление все-таки возникало! Именно тогда появлялась боль, надрез отношений, из которого хлестала потоком невидимая кровь. Он осознавал, что их отношений как таковых нет вообще! Их не существует! Для чего они проделывают эти бесшабашные трюки с телом? Ну, если отбросить спорадически возникающий и почти мгновенно исчезающий кайф. Они с Глебом – это ясно, как день, – хотят знать, что они великолепные самцы. И надрываются, чтобы продемонстрировать и доказать свои мужские достоинства. Кому? Веронике? Друг другу? Наверное, и ей, и друг другу, но более всего себе! Для чего это Веронике? Становится ли она счастливой, когда впадает в эротический обморок и находится в эти мгновения в прострации полузабытья? Наверняка она тоже предпринимала попытки утвердиться в том, что она драгоценная самка, крутая во всех отношениях партнерша. Да это и не важно. А важно то, что их неуемная жажда самоутверждения, как оказалось, не имеет никакого отношения ни к чувствам, ни, тем более, к любви. Поразительно! Чем сильнее открывались тела, тем больше зашторивались души! Эти моменты упорно наводили Лантарова на мысль, что он – лишь их эротический аксессуар, как и они – только атрибуты его потенции. И если так, то когда рассеялось его стремление к увековечиванию, умножению самого себя, а не только обезличиванию?

Впрочем, думал Лантаров, не стоит себе врать: когда они вместе превращались в оторванных от всего мира фабрикантов секса, он мог думать лишь о насилии. Да-да, о насилии! И хотя они никогда не обсуждали с Глебом идеологию постельных отношений, подсознательно он чувствовал: именно хищническое терзание ее тела ими обоими и приносило ей истинное удовольствие.

Что ж, он хорошо помнил эти моменты. Потом их уже невозможно было вычеркнуть из памяти, даже кислотой не вывести. Один он запомнил особенно, когда Глеб из совершенно неясных побуждений так резко схватил Веронику за горло, что она захрипела от удушья. Лантаров хотел броситься ей на помощь, но не смог. Когда он увидел ее внезапно покрасневшее, искаженное от боли и ужаса лицо, неконтролируемый спазм сдавил тогда все его внутренности, и разрядился сопровождаемым глухим стоном, смертельным выстрелом палача.

Лантаров открыл, что власть обладания может давать иллюзию сказочной, фантастической силы. Ведь он не был в жизни тираном или властелином. И Глеб не был. Он ловил себя на мысли, что почти ничего не ощущал физически, зато с сумасшедшим, омерзительным восторгом воспринимал бессилие распятой перед ними сущности. Они чувствовали себя властелинами, ни на секунду не задумываясь, что все это происходит благодаря ее коварным чарам. И она добилась того, чего хотела: секс для него становился всем, он заслонял все иные проявления жизни. От бездонного провала повеяло жутким холодом.

Вероника обратила его в свою веру, перекодировала его так, как когда-то студенткой завербовали в жрицы порока ее. Происходило перерождение – из молодого мужчины возникал хищник, жаждущий жертву.

В тот вечер, когда сноп яркого света вырвал у памяти ошеломляющие картины прошлого, Лантаров опять долго не мог уснуть. Ночь была похожа на прозрение, не абсолютное, не божественное, но все же очевидное просветление, когда мир вдруг начинает казаться иным.

Лантаров долго смотрел на звезды за окном, и без слов, потоками мыслей беседовал с ними. Он готов был поклясться, что получал ответ издалека, из бесконечности, слышал нетленный голос Вселенной. Его душа все еще томится в заключении, но ему казалось, что он уже очень близко подошел к ее освобождению. Потому что достиг самого дна и вот-вот обретет способность оттолкнуться от него ногами, чтобы двигаться вверх.

2

Следующие несколько дней Лантаров с посвежевшей головой вернулся к чтению. Он полагал, что книги навсегда опостылели ему, потому что и умный, начитанный эрудит, и примитивный обыватель одинаково падают с коня, когда отношения с миром заходят в тупик.

Но, оставшись один, молодой человек вспомнил, что чтение порой приносило ему душевное облегчение. В свое время Лантаров долго и упорно бился над Достоевским, пока не осознал, что не сумеет преодолеть неимоверный, нечеловеческий надрыв писателя. Книга то раздражала его, то вызывала противоречивые переживания, то ему казалось, что голову его зажали в тиски. Потом то же самое произошло с Толстым и Тургеневым – ну, не нравилась ему эта эпоха, не брала за душу. И он решительно бросил классиков, взявшись за популярного современника из далекой Латинской Америки. Но и «Алхимика» Коэльо Лантаров оставил почти сразу же – но уже из-за раздражающей и напыщенной простоты. Примитивные сказки отталкивали, так же как и сложные, наполненные парадоксальным психоанализом, вещи.

Тогда он стал наобум шарить в подаренной Шурой электронной библиотеке, пока не наткнулся на книги Ричарда Баха – где-то он слышал это имя. Зато «Чайку» и «Иллюзии» после ночи бесед со звездами он неожиданно для самого себя проглотил одним махом. Очень многое не понял, но его возбудил живительный поток чего-то свежего и значимого, относящегося лично к нему. Чуткий, беспокойный ум уловил, что в мире существует ясный водораздел между материальным и духовным мирами. Раньше он не подозревал об этом. Ему понравились мысли о смерти, хотя он твердо знал: смеяться по пути на эшафот лично он не сумеет. Но он поверил, что подобное способен совершить кто-то иной, и это вызвало прилив энергии. Но более всего Лантаров воодушевился идеей верности самому себе.

Он уже знал, что для освобождения души необходимы действия, деятельность. Но решительно не понимал, что он мог бы предпринять в своем чудовищном положении. Он всегда жил в мире материальных ценностей, но так жили все, кого он знал. Так всегда жила его мать, и, даже не любя ее, он невольно унаследовал, скопировал ее отношение к миру. Знания в том же институте презирались, если они не открывали конкретную лазейку к станку с деньгами. Эйфория являлась лишь от покорения – женщин, автомобилей, престижных вещей. Никаких абстракций, только осязаемые вещи, имеющие ясные очертания. Все вокруг признавали, что мир катится в бездну. Но со смелой, презрительной, показной бравадой на устах твердили: раз так, то надо успеть закатить пир на краю пропасти.

Теперь Лантаров особенно остро ощущал, что будущее, ранее сверкавшее многочисленными огнями неиссякаемых перспектив, затянулось непроницаемой пленкой. Все впереди расплылось, как в турецкой бане, утонуло в плотных парах неизвестного. Раньше ему казалось, что к середине третьего десятка он уже необыкновенно многого достиг. Он видел себя преуспевающим дельцом, смышленым светским соблазнителем. Из хлипкого неуверенного мальчика он превратился во владельца сексуального супермаркета. А кем он оказался на самом деле? Тут, в гнетущей атмосфере больничных запахов, он неожиданно обнаружил, что на самом деле ничего собой не представляет. Его бытие болтается на нити. Жизнь, как вечная, радостная, поблескивающая цветистыми оттенками река, продолжала катиться к морю, оставив его одного, выброшенного на пустынный берег. Зато он уже знал точно, что будущее обретет контуры, если он сможет преодолеть притяжение прошлого.

3

В Сети девушка не представилась, но и Лантаров никак ее не называл, как, впрочем, и она его. Ограничивались словом «Привет!», как будто оно было заменителем чего-то живого, не бездушного, отличного от того, чем наполнена их реальная жизнь. Их переписка долго не клеилась: слишком сильными были взаимное недоверие, обоюдная подозрительность и страх оказаться использованными в неясных целях. Недели две они вяло и уныло перебрасывали мячик посланий друг другу, и искатель, верно, забросил бы это явно гиблое дело, если бы не боязнь новой волны одиночества. Он писал коротко и односложно, нередко стараясь уколоть ее сардоническим замечанием, связанным с ее одиночеством и проблемами общения – он угадывал родственную душу. Он всех так тестировал – на всякий случай. Но она не замечала его заносчивости, и Лантарова это стало раздражать еще больше. Она писала ему так, словно разговаривала сама с собой.

«Слушай, зачем ты забралась в Сеть, можешь объяснить? По-моему, ты делаешь что-то, совсем несвойственное своей натуре», – написал он ей с вызовом.

Она впервые ответила более длинным письмом, возможно, стараясь найти оправдание для себя самой. Ее прорвало.

«Насчет знакомств в интернете ты, считай, попал в точку – я еще ни с кем не знакомилась. Вообще, это все очень смешно и печально получилось: было плохое настроение, заполнила анкету, а потом даже не смогла на нее зайти (что-то заглючило). А на следующий день попыталась ее удалить, и тоже не вышло. Ко всему прочему, почему-то автоматически прописалось знакомство с иностранцами с целью выйти замуж, и теперь мне отправляют предложения руки и сердца 60-летние адвокаты из Штатов и отпетые извращенцы из Германии. А наши ублюдки думают, что телки хотят красных роз, мартини и потрахаться при свечах… Так что приятно было получить от тебя вполне «человеческое» письмо, без поспешного приглашения в постель».

Лантаров заинтересовался всерьез: из непроницаемой бездны выглянула душа, несмелая, болезненная, зажатая рамками обстоятельств, обнаженная и кричащая, как побитый зверек.

Лантаров написал девушке пространный ответ, заканчивающийся вопросом: «Но ты ведь все равно ищешь мужчину, уверенного в себе, самодостаточного и порядочного, не так ли?»

Ответ опять немного удивил.

«Не совсем. Вернее, не так, как ты пишешь. Просто последние несколько лет я жила по одному и тому же сценарию (детально рассказывать нет смысла, слишком долго выйдет). Важно другое: декорации меняются, а суть остается. Я хочу что-то изменить. Еще не знаю что и не знаю как. Но я не хочу слишком долго врать себе – это гораздо опаснее, чем может показаться на самом деле, так как, пребывая в мире иллюзий, человек не может адекватно оценивать действительность, выбирает ложные ориентиры, совершает глупые поступки и вообще тратит свою жизнь напрасно, очень часто страдая при этом… Но не буду переутомлять тебя. Мне кажется, то, что я пишу, слегка отличается от задушевных разговоров с мимолетными попутчиками в поезде или откровенных бесед на кухне за бутылкой водки…»

Ей опять удалось его заинтриговать. Лантаров чувствовал, что с ней что-то происходит, какая-то ломка, как у наркомана. Она казалась очень необычной, нестандартной. Как птичка у открытой клетки: и хочет вылететь, и чего-то боится. Он опять написал незнакомке, заметив, между прочим, что любой человек должен следовать своим желаниям и слушать свой собственный голос больше, чем все остальные голоса. Наконец он получил письмо, из которого понял, в чем дело. Вернее, еще больше был сбит с толку. Она написала, что уже пять лет замужем. У нее маленький сын, три с половиной года, вполне пристойная внешняя сторона отношений с мужем, но они, похоже, не любят друг друга. И она разрывается на части, потому что ощущает себя бойцом невидимой баррикады, она борется за свое личное счастье, но сомневается, имеет ли на это право. Ведь она должна быть хорошей, послушной, терпеливой женой, отметающей свои личные желания. «Ого, – подумал он, – может, хватит этих замужних? Можно вляпаться в дрянную, никому не нужную историю». Но, вспомнив, как его изводила одна юная любвеобильная девица, непременно таская его по театрам, бутикам, выставкам, прежде чем неохотно отдаться после долгих ломаний, он вдруг решил: «А почему бы и нет?»

Тут же было нечто другое. Она особенно выделила слово «личные». Лантаров был ошарашен. Ну и ну! Пять лет – это же целая жизнь! Уму непостижимо! Может, это уже тайное влияние Вероники так проявляется? Или просто современная девушка начинает осмысленно жить лишь после того, когда обожжется на первом замужестве? А сколько вообще должно быть замужеств?

Но, несмотря на вопросы, переписка оживилась.

«Почему ты думаешь, что не любишь своего мужа, он что, тебя обижает?» – вопрошал озадаченный Лантаров.

«Не знаю. Он относится ко мне странно: порой дарит дорогие подарки. Но разговаривает со мной нежно или грубо в зависимости от своего настроения. Он… просто ни во что меня не ставит. Никогда со мной не советуется, ничего не обсуждает. Надо ехать к родителям – это он так решил. Надо быть на корпоративной вечеринке или потратить выходной для какого-то выезда с его друзьями – все уже давно решено. Даже собаку в дом притащил, не поинтересовавшись, люблю ли я собак. Общаемся только по деловым вопросам. Мне даже поговорить не с кем, разве что с малым или с собакой».

В ее словах сквозила такая безысходность, что Лантарову стало ее жалко. Но осознанно приближаться к ее проблемам у него не было никакого желания. Он решил подразнить ее.

«Может, ты просто капризная девчонка? Муж для тебя старается, а ты не знаешь, чего хочешь. Или просто недоговариваешь», – написал он ей, провоцируя очередную откровенность. Два или три дня ответа не было, Лантаров даже вздохнул спокойно.

…Но ответ все же пришел.

«Женщина может быть личностью или вещью. Она – личность, если не испытывает зависимости от человека, которого любит, если она хозяйка своих суждений и планов, своего тела и мыслей. Она – вещь, если позволяет обращаться с собой, как с вещью, быть может, прекрасной и драгоценной, но не имеющей собственной воли, подчиняющейся желаниям и капризам хозяина, – нечто вроде приятного блюда, утоляющего голод. Понимаешь?! Я – личность, я – человек. Я хочу, чтобы со мной общались. А у нас даже секс похож на звериный – молчаливый, угрюмый и бесстрастный…»

Только после этого письма Лантаров почувствовал, как она беспомощна, как близка к крику души, к нервному срыву, может быть. После того как он однажды влез в информационную трясину, люди не переставали удивлять его своими состояниями. Почти все обитатели виртуального мира казались ненормальными: у одних в словах сквозила дикая злоба или готовность к невероятным, абсолютно асоциальным действиям, другие, как раненные на поле боя, истекали желчью, третьи пребывали в осаде своих собственных комплексов. Но невыразимое, совершенно потрясающее одиночество и опустошенность были свойственны и первым, и вторым, и третьим. Вот и эта надломленная собеседница: насколько нужно ощущать себя заброшенной и несчастливой, чтобы выкладывать душу первому незнакомцу, который решился выслушать ее до конца! Хотя тут напрашивалось определенное объяснение: незнакомка, похоже, и не собиралась с ним встречаться и вовсе не искала возможности увидеться. Ей нужны были только чьи-то уши или, скорее, рецепторы для того, чтобы ее услышали, дали возможность выплеснуть сидящую глубоко внутри боль.

«А ты могла бы изменить мужу?» – задал он ей прямой вопрос, который уже не казался жестким и нескромным, ведь они уже давно были связаны тонкой, но необычайно прочной нитью таинственной эмоциональной связи, не менее интимной, чем грубая, телесная. Незаметно Лантаров превращался в соучастника головокружительного заговора, в ходе которого он добровольно выступал освободителем из темницы собственных воззрений некой затерявшейся души. Ее ответ был тихим шепотом самоискушения:

«Наверное, могла бы, если бы почувствовала, что меня понимают, чувствуют. Хотя раньше была уверена, что это самый страшный грех на земле и что за это потом гореть в аду».

Лантаров обрадовался, он нащупал нить, которую тайно искал.

«И что же, вопрос только в понимании? И что, ты хочешь сказать, что чисто физическая сторона тебя совсем не интересует? А как насчет игры, которая всегда сопровождает жаркий, страстный секс?»

Он даже удивился тому, как она неожиданно разговорилась. Ее просто понесло, как воду на речном перекате.

«Мне понравилась твоя фраза насчет игры. Я думаю, что не только хороший секс начинается, как игра, а в любых отношениях мужчины и женщины должен присутствовать элемент игры, загадочности и недосказанности, иначе они будут просто неинтересны. Вот почему ожидаемый секс в постели с ожидаемым раздеванием становится скучным. Таким скучным, что кажется, что он уже и не нужен вовсе. Но часто женщины используют секс как способ удержать конкретного мужчину, если он нравится и устраивает. Потому что женщинам секс, сам по себе, так как мужчинам, в принципе не нужен. Или нужен, но не настолько. Им важнее другое – нежность, понимание, умение выслушать, материальное благополучие. Я вынуждена признать, что в семейных отношениях всегда все приедается, и секс, наверное, в первую очередь. Это и мой личный опыт, и опыт многих моих знакомых, с которыми я говорила на эту тему. Чувство новизны теряется уже после двух лет семейной жизни. И еще одно: я считаю себя свободной женщиной, хоть и замужем. Я живу в браке добровольно, и никто не вправе меня ни принуждать, ни ставить в какие-то условия. Я и сама насильно никого не держу».

Лантаров чувствовал, что заводится. Последние предложения выглядели многообещающими – она тоже заводилась. Он живо представил себе, как выглядит эта молодая женщина, которая за пять лет сумела настолько разочароваться в спутнике жизни, что готова была презреть свои принципы. А ведь когда-то она его наверняка крепко любила, души не чаяла… Что же происходит с людьми, когда они начинают жить вместе одной жизнью?

«Слушай, а ты не думала, зачем тогда поддерживать на плаву такую семью, обманывать себя и других?» – Лантаров решил играть до конца. Разговаривая с незнакомкой, он одновременно копался в себе, пытаясь понять невероятные изгибы собственной натуры, поразительную двойственность собственной природы, острые приступы желания создать с кем-то союз и еще более могучую тягу к полной свободе.

«Понимаешь, в мою жизнь вовлечено слишком много людей. Мои родители, его родители, которые думают, что у нас все чудно и которые стараются для нас. Наш ребенок, который еще ничего не понимает и которому не объяснишь, почему он должен жить без папы. Тем более это мальчик, а значит, есть двойная причина, чтобы у него был отец. Еще есть работа, где я порой играю роль буфера между начальником и моим вспыльчивым, нередко впадающим в ярость мужем. Этот начальник знает меня по корпоративным встречам – на природе и в офисе, – он мне симпатизирует, не позволяя себя лишнего. Есть еще моя зависимость от мужа, потому что женщина с маленьким ребенком – может быть, ты этого не знаешь – уязвима. Чрезвычайно. Даже если у нее неплохое образование, устроиться на адекватную работу она может только теоретически. Есть еще многое другое, о чем сейчас не хочется говорить. Одним словом, я всегда была послушной девочкой, удобной для окружающих, меня никогда не было необходимости наказывать за какие-нибудь проступки или озорство. Все окружающие, даже мои родители, привыкли к тому, что я жертвую собой ради них. И вот, став взрослой, родив собственного ребенка, я начала понимать, что моя жизнь меня тяготит, хотя должна радовать. Я смотрю на себя со стороны и вижу утомленного человека, а ведь свежесть молодости – это тот недостаток, который быстро улетучивается. Я чувствую себя пороховой бочкой, которая медленно приближается к огню; мне нужно что-то предпринять, чтобы не взорваться… Извини за мои откровения, они, наверное, кажутся тебе глупыми…»

После таких писем Лантаров, по идее, должен был поставить точку в переписке. Психокоррекция клинических случаев его явно не интересовала. Действительно, все становилось бессмысленным и глупым. Кроме одного: в какой-то момент ему показалось, что, забираясь в глубину чужой драмы, он начинал лучше понимать свою собственную. И это смущало, втягивало его в поддразнивающую новыми эмоциями воронку. Он чувствовал себя, как грибник, которому открывается все больше благодатных мест и который в это время забывает, что может заблудиться. Кроме того, Лантаров прекрасно изучил природу общения и знал, что ему необходимо проявить неподдельный интерес к жизни этой девочки, быть тактичным и деликатным. На это клюют, даже если это тривиальное любопытство. Конечно, тут есть и риски – действительно, Лантаров не мог оставаться полностью равнодушным к чужой судьбе. Хотя, подобно своей матери, старался ни к кому особо не приближаться. Да и разве не так поступала с ним Вероника? А ведь он оказался способным учеником.

Уже давно Лантаров не спешил с развязками, ему доставляла удовольствие игра сама по себе. Он и не заметил, как перестал быть тем нескладным, неискушенным юношей, трепещущим перед самой мыслью о близости женского тела, воспламеняющийся и очаровывающийся от любого случайного прикосновения, от мимолетного шлейфа чьего-то запаха, смешанного с духами. О, с некоторых пор он обрел феноменальную уверенность в себе, в своих мужских достоинствах, даже в неистощимости. Лантаров поразился произошедшей в нем внешней перемене за те три года, что он знал Веронику. К своим двадцати пяти годам он превратился в проворного ловкача, успевающего все на свете. Зарабатывать неплохие деньги, так же неплохо их прожигать, обладать многими женщинами, не бояться будущего. Собственной виртуозной игрой, как изобретательный маэстро, он создал некий, исключительно для него работающий аттракцион и сам неустанно кружился там без ограничений, безоглядно, безотчетно и безответственно отдаваясь соблазну. В эти моменты он даже ладил с самим собой.

Девушку звали Лесей. «Блеклое и какое-то бессмысленное имя, – подумал Лантаров, – глупое воплощение мягкости». Но это уже было не столь важно, потому что в их отношениях возник эффект сдвинувшейся с горы снежной массы, которая уже не может остановиться и сходит вниз, неминуемо вызывая лавину. Веским доводом в пользу нового реального знакомства послужило то, что Вероника в очередной раз словно сквозь землю провалилась. Несколько раз она односложно и слишком уж лаконично отвечала по мобильному: «Не могу говорить, перезвоню тебе позже». Дозированная доступность Вероники доводила его до исступления. Лантаров задыхался в бешеных приступах злости, и однажды в приступе слепой ярости он даже разбил о стену свой мобильный телефон. Вовсе не плотское желание душило молодого человека, его охватила слепая ярость несостоятельного и постоянно обманываемого собственника, не согласного с навязанными правилами общения. На некоторое время он впал в оцепенение, проклиная ту, которая обрела над ним такую власть, и именно тогда ему пришло в голову увидеться с Лесей. Чтобы переключиться, забыться, опять почувствовать себя властелином жизни.

Лантаров написал новой знакомой пространное письмо, оставил номер своего телефона, спросив, могут ли они как-нибудь встретиться. Поговорить о жизни. Прошло несколько дней, прежде чем она решилась.

Они встретились на Печерске, возле одноименной станции метро. Был один из тех тяжеловесных, знойных вечеров июня, когда пространство столичного центра становится невыносимо душным и мало располагающим к размышлениям. Мудрость любит прохладу и свободное пространство, где вольно и радостно течет живительная энергия Вселенной. Тут же было нечто противоположное. Двигающиеся, как в дремоте, люди-микробы, часто с мокрыми пятнами под мышками, устало блуждающие взгляды измочаленных в офисах киевлян все чаще были скользящими, унылыми и лишенными эмоций.

Лантаров бесшумно причалил к тротуару на своем скоростном «вольво». Настроение его заметно улучшилось. Час тому у него завершилась удачная деловая встреча с потенциальным клиентом, в ходе которого он фактически оформил очень недурной заказ на новое заокеанское авто. А сам факт очередной авантюры вызывал будоражащие приливы адреналина в кровь. Он заметил девушку еще из машины; она стояла совсем близко к подземному переходу, и в ее позе он угадал все ту же смесь робости и безнадежности, что сквозила в письмах. Она странно выделялась из толпы именно тем, что должно было бы ее скрывать. Темное, неброское, пожалуй, даже слишком строгое и слишком закрытое для душного вечера платье прямого покроя, почти достигающее колен, – оно ужасно старило девушку, придавая досадное сходство с «синим чулком», примерной школьной девицей, от которых у него всегда была оскомина. Не по вкусу ему пришлись и прямые, выкрашенные в песочный цвет волосы до плеч, зачесанные на прямой пробор, делового стиля босоножки на каблучке очень скромной высоты. В руках она держала небольшую черную сумочку, стильную и, вероятно, недешевую, судя по блестящим буквам известной в мире торговой марки. «Серая мышка, – с досадой подумал Лантаров и вслух застонал, – ну, ни малейшего намека на выразительность! Отчего же так не везет в последнее время?» Молодой человек на какой-то миг заколебался, на всякий случай набрал номер. Да, он не ошибся. Она радостно улыбнулась звонку, в один миг преобразившись. Да она, кажется, ждет его! Может быть, ждет просто как человек, играющий чужую роль, неосознанно ищущий каких-нибудь перемен. Лантаров успел заметить, что у нее открытое, светлое, правда, ничем не выделяющееся лицо, какое бывает у монашек или праведниц – лишь над вздернутой губкой справа сияла отметина в виде родинки.

Они старательно избегали пристальных взглядов и излишнего любопытства, не допускали вычурности в выражениях и словах. Через минуту два странных человека из виртуального мира с совершенно разными мыслями и желаниями уже мчались по бульвару, названному именем выдающейся украинской поэтессы.

– Давай заедем куда-нибудь, посидим, – учтиво предложил Лантаров, – вот хоть сюда, – кивнул он на небольшой, популярный в этом районе ресторанчик японской кухни.

– Может быть, лучше побродим где-нибудь на природе. Например, в Ботаническом саду… Если, конечно, ты не очень голоден…

Лантаров согласился, хотя и без особой радости, сочтя такое желание, по меньшей мере, странным.

И все же, когда они оказались в глубине сада, Лантаров не без удивления отметил, что тут довольно людно. Он никогда не бывал здесь – ему просто не приходило в голову, что можно бесцельно бродить в саду. Он привык, что нужно либо зарабатывать деньги, либо отдыхать, тратя их. «Странная деваха», – думал он, осторожно озираясь по сторонам. Но, несмотря на присутствие людей, бегущих сюда из застенков многоэтажек, бесчисленные ароматы трав и деревьев действовали умиротворяюще. В самом деле, это был настоящий оазис посреди технократической пустыни. Девушка уловила его мысль.

– В городе люди задыхаются. Хочется ведь почувствовать запах, цвет природы, это расслабляет больше, чем напитки в ресторанах, ведь так? – она впервые посмотрела Лантарову в глаза, и он отметил, что лицо у нее миловидное.

– Лично я не могу быть в городе долго, – продолжила она. – Мы и в выходные стараемся всегда уезжать отсюда. А ты как к природе относишься?

– Хорошо, правда, без особого фанатизма, – уточнил он с легкой улыбкой.

– Наверное, у тебя работа такая, что часто меняется обстановка и ты не устаешь?

– Что-то вроде этого. Мутный бизнес – порой приходится перемещаться на машине, поэтому я не обращаю внимания на погоду и природу. – Вдруг Лантарову пришла в голову дерзкая мысль. Ведь, в самом деле, не о цветочках же они приехали разговаривать. – Слушай, Леся, вот ты – молодая привлекательная девушка с красивыми глазами. И муж твой наверняка не урод. Не пойму, почему так все складывается?

Они неспешно двигались по безукоризненно ухоженной аллее, как будто по коридору из пестрых ароматных цветов. Вместо ответа новая знакомая подошла к большой и ветвистой голубой ели, прильнула к хвое лицом, протянула к ветке руку и погладила иголки.

– Чудно, не правда ли? – проговорила она, как будто вопроса и не было. –  Мы с тобой говорим откровенно, как будто давно знаем друг друга, да? – Теперь она круто повернулась к Лантарову, и в ее выразительных голубых глазах парень прочитал выражение отчаяния и невыразимой грусти. Что же ищет этот воздушный мотылек, затерявшийся в городской суете, под колесами столичной жизни? Что ей нужно: любви, понимания, необходимости высказаться или очень приземленных объятий?

– Конечно, – Лантаров улыбнулся, чтобы расслабить ее внутренние тормоза.

– Понимаешь, за годы совместной жизни своими поступками он много раз давал мне знать, что я для него – ничто. Он меня ни разу не поддержал, ни в одном моем начинании. И это не то чтобы печально, это бывает невыносимо… Хуже, чем если бы тебя ударили… Он как бы переступает через мое тело, через душу. Я чувствую себя загнанной в клетку маленькой обреченной птичкой, которую кормят из рук, чтобы она каждое утро пела привычную песенку. От этого моя жизнь потеряла вкус, цвет и запах. – Девушка говорила спокойно, четко и неспешно, почти бесстрастно расставляя слова. – Когда я была совсем юной, меня тянуло к сильным, уверенным в себе мужчинам, и когда он появился в моей жизни, мне казалось, что я влюбилась. Он старше меня на восемь лет, всегда знает, чего хочет, знает, как взять то, что он хочет. Он по-прежнему дарит мне подарки, порой даже балует, – тут она, как бы в доказательство своих слов потеребила тонкими пальцами правой руки широкие звенья золотого браслета, болтающегося на запястье левой. Но на лице в это время промелькнула тень боли, а уголки губ на мгновение опустились. – Вот такая неказистая история, каких, наверное, в каждом столичном доме можно собрать два-три десятка. Ничего, что я тебе, совершенно незнакомому человеку, говорю об этом?

Она печально, пожалуй, несколько вымученно улыбнулась.

– Почему незнакомому? Мы же давно знакомы. Тебе просто необходимо выговориться. А я – нейтральное лицо, так что отбрось сомнения. Даже не нейтральное, а сочувствующее лицо, потому что ты мне нравишься. Но ты не преувеличиваешь? Знаешь, как в том анекдоте: а ваша Галя – балованая. – Лантарову порой нравилась роль провокатора.

– Да нет же, ты не понял! – Она с досадой облизнула губы. – Семья – это когда все равны и имеют равные голоса во всем. Вместе развиваются, растут. Вместе переживают радости, горе, если оно приходит. Жена не может быть придатком к мужу, который живет своей насыщенной жизнью и знает, что где-то там, далеко, у него есть жена, которая честно и безропотно растит его ребенка. А жена даже толком не знает, чем он занимается. Завтракает с сыном, потому что муж рано уезжает. Ужинает сама. Днем может мужа увидеть пару раз по две-три минуты, когда он к шефу забегает. Исключение составляет выходной, причем лишь один. Мой муж бредит строительством собственного дома. Вот только я не знаю, для кого он его строит, у меня такое ощущение, что не для меня.

– Как же вы проводите этот пресловутый выходной?

– О-о… – она протянула этот звук, точно собралась выдуть пузырек, как делают играющие дети. – Тогда мы вроде бы вместе, но на самом деле тоже практически не общаемся. Потому что нескончаемые походы к родителям, кумовьям, друзьям и их ответные визиты – это пестрая игра ролей, в большинстве своем тупых и ненавистных. Еще не люблю, когда он мне затыкает рот, тогда просто плакать хочется. Если я не могу даже иметь своего мнения, то я вообще – кто?

– Может быть, у него просто кто-то появился? – осенило Лантарова.

– Откуда я знаю? Может быть, и есть, только мне уже не до этого. Я выкипела вся, – выдохнула Леся. – Ты-то чего добиваешься? На беспокойного искателя своей половинки ты не похож.

Тут она впервые оценивающе окинула Лантарова взглядом, пристально заглянув в его зрачки. Но он не испытал неприязни или дискомфорта, ее взгляд был мягким и теплым, а глаза показались Лантарову наивными и чуткими, какие бывают у впечатлительных детей. Он ощущал себя более опытным, ему даже представлялось, что он играет с нею, как кот с пойманной мышкой. Она была какой-то домашней, давно прирученной, и предложенная Лантаровым манера общения являлась для нее новой, неизученной. Не то что для него, уверенно шагающего по жизни.

– Я? – Лантаров театрально засмеялся. И вдруг представил, как бы вытянулось лицо от изумления у этой наивной девчушки, если бы она сейчас узнала о Веронике, о сексуальном кордебалете втроем и о его неуемной жажде любовных похождений. – Нет, я, конечно, не искатель острых ощущений. Просто не люблю, когда жизнь течет тяжеловесно и монотонно. Но если ты только сейчас пришла к выводу, что вкус и цвет жизни можно изменить самостоятельно, то моя уверенность в этом появилась гораздо раньше.

– У тебя, наверное, было много романов, и все давно кажется доступным? – она произнесла это с некоторой задумчивостью, но без сожаления или осуждения. Как статист, констатирующий факт. Затем слегка прищурилась, словно пытаясь заглянуть к нему в душу. Но Лантаров видел взгляд неискушенной девушки.

«Удивительно, и у нее есть ребенок! Да она сама еще ребенок! Какие все-таки разные женщины, а ведь они с Вероникой почти ровесницы!»

И все же какие-то смутные признаки, сопровождающие ее угловатые движения, безмолвно свидетельствовали, что она силится постичь этот неведомый, загадочный мир новых впечатлений. У нее, по всей видимости, не было иного способа выскользнуть из той жесткой, закостенелой, как черепаший панцирь, формы, в который она была загнана на долгие годы.

– Не так много, как ты думаешь. Я не отношусь к числу ненасытных искателей наслаждений, для меня в первую очередь важны эмоции…

Лантаров говорил то, что, по его мнению, она хотела бы услышать. В глубине души он уже чувствовал себя невероятно хитрым змеем-искусителем, вкрадчиво, тихо, но неотступно заползающим в открывшуюся душу девушки. Его даже не интересовало, доставит ли ему удовольствие результат, гораздо важнее, увлекательнее и азартнее был сам процесс игры. Он превращался в охотника, она – в загоняемую жертву. Ради таких эмоций стоило начинать мудреный гейм. Именно в такие минуты почти независимо от его воли в игру вступали разбуженные Вероникой таинственные и низменные силы, темные демоны, все время дремлющие во мгле. Лантаров почти физически чувствовал свое превращение в фавна, способного убаюкать вибрирующими звуками кого угодно, даже святую мученицу.

– Я так и поняла, – ухмыльнулась Леся. Слова Кирилла явно не вызвали у нее доверия. Но, по всей видимости, это было не важно. Она была, как обожженный зноем цветок, жаждущий заполучить хоть глоток жизненно необходимой влаги. И вероятно, уже все давно для себя решила.

Возвращаясь домой, Лантаров подумал, что они, действительно, здорово прогулялись по саду. Он ущущал необычную свежесть, в голове крутилась незатейливая мелодия. Настолько приятная, что он даже выключил автомобильный магнитофон.

После Ботанического сада он отвез Лесю на Русановку, но не к самому дому – она на всякий случай вышла за несколько кварталов, сказав, что пройдется. На прощание она добавила достаточно странную для него фразу: «Знаешь, а ты добрый, – при этом девушка мгновение помедлила, – не одеревеневший». Лантаров расшифровал сказанное как приглашение к дальнейшему общению.

4

Они встретились через неделю, несмотря на то, что Вероника вполне реально замаячила на горизонте.

На этот раз Леся выглядела совсем по-иному. Она, как и прежде, попросила увести ее куда-нибудь из душного города, липкие объятия которого напоминали о приближающемся кошмаре глобального потепления через какую-нибудь тысячу лет. Был пыльный безветренный полдень пятницы, так что Кирилл и сам был рад глотнуть свежего лесного воздуха. Девушка приятно удивила его: сегодня она была в брюках, строгих по стилю, но плотно обтягивающих ее точеную фигурку. Белая блуза без рукавов… Белые босоножки на высоком каблуке… Именно они придавали ей сходство с племенем современных киевских амазонок, бороздящих столичные просторы с хищническими взглядами на окружающий мир. Лантаров уловил, что все это – для него; она хотела выглядеть перед ним эффектно. Леся расцветала на глазах. Наивно-доверчивое выражение лица не исчезло, оно придавало ей сходство с неискушенным, несколько глуповатым ребенком. Лантаров не удержался:

– Знаешь, у тебя очень заманчивые формы. – Они теперь встретились, как старые знакомые. Она благодарно улыбнулась в ответ совсем без налета кокетства, и Лантаров подумал, что так, наверно, вели себя девочки закрытых пансионов дореволюционных времен. – Как твой шеф выдержал?

– Он облизнулся. – Она опять улыбнулась. – Но, к счастью, у него много работы.

– Как и у твоего мужа? – уточнил Кирилл.

– Муж уехал в командировку, кажется, в Кировоград. Или в Полтаву. Не имеет значения…

– Ого! Ты даже точно не знаешь куда. А вдруг он где-то неподалеку, скажем, завел кого-то и забавляется?

– Ну и шут с ним. Пусть забавляется, лишь бы это ему помогло… – Она махнула рукой, и в этом движении не было ни обиды, ни сожаления.

«Нет, что-то тут не так», – размышлял Лантаров, искоса поглядывая на свою спутницу и перебрасываясь с ней невинными фразами, когда они ехали в сторону Борисполя. Неподвластная его пониманию жертвенность подкупала, и Лантаров с интересом и любопытством наблюдал.

– А почему тебя так назвали, в честь бульвара Леси Украинки?

– Да, нет. Точно не в честь кого-то. – Она тихо засмеялась. – По паспорту я вообще – Людмила.

– Да ну? Как это? – не понял Лантаров.

– А вот так. Папа хотел, чтобы я была Людмилой. А мама с родней настаивали на имени Леся. В итоге все зовут меня Лесей, только один папа стоит на своем и упрямо называет Людмилой.

«Не родители, а какие-то придурки!» – про себя ухмыльнулся Лантаров.

– Но сама-то ты себя кем чувствуешь?

Девушка пожала плечами.

– Какая разница?

– Шутишь?! – не выдержал Лантаров. – Леся – это одно, а Людмила – совсем другое.

Она, поджав губки, промолчала.

В тот день они долго наслаждались лесом, запахами трав, хвои, звуками тайной лесной жизни. А главное – тишиной, порождающей ощущение невесомости и парения. Это было новым для Лантарова, привыкшего к затопленным сигаретным дымом, затемненным помещениям баров с запахом пива, коктейлей и коньяка.

В их общении появилась непринужденность, они вместе готовили купленный по дороге перекус, пили белое венгерское вино и терпкий сок из пластиковых стаканчиков. В какой-то момент Лантарову даже показалось, что это не чужая жена и мать не его ребенка, а его девушка. И по рождающемуся блеску в глазах Леси он видел, как она медленно оттаивала. Только через несколько часов, когда по мобильному позвонил ее муж, ее лицо стало снова напоминать китайскую маску.

Они сидели разувшись на клетчатом пледе, который он возил с собой в багажнике. Окончив неприятный, отравленный ложью разговор, девушка с ненавистью отбросила телефон, как будто он обжигал ей руки. Глаза у нее были скорбные, как у есенинской собаки, у которой утопили щенят.

– Да, врать ты умеешь… Неподражаемо… – зачем-то брякнул Лантаров и тут же пожалел об этом.

Она поднялась и медленно, осторожно ступая, пошла босиком по траве.

Лантаров прыткой волчьей походкой, с лукавым выражением лица настиг девушку, быстро привлек к себе и стал жадно целовать ее в губы. Она не сопротивлялась, но и не оживала в его руках. Его заводил запах ее свежести, она явно принадлежала к тем редким женским существам, которые душой остаются невинными даже после нескольких лет брака и рождения ребенка.

Но она осторожно освободилась, отшатнувшись от его настойчивых ласк и бормоча что-то. Лантаров нехотя подчинился. Она стала возиться с бутербродами, стараясь не встречаться с Кириллом взглядом; он же молча налил вино в стаканчики.

«Ох и глупая девчонка! Больная на всю свою неадекватную голову! Просто недоделанная! – Лантаров яростно ругал про себя спутницу, пытаясь отдышаться и успокоиться. – Ведь если она приехала, то наверняка знала же, что не для пустых разговоров».

– Давай допьем вино, – сказал он просто, искоса поглядывая на нее, теперь уже с иронией и насмешкой.

– Давай, – неожиданно согласилась девушка, но все еще избегая смотреть ему в глаза.

Они медленно выпили, опустошая стаканчики так, словно зелье могло создать новые иллюзии на месте только что разрушенных. Лантаров растянулся на краю покрывала. Лес потрясающе благоухал, и над их головами большие деревья покачивали упругими и узловатыми ветвями… Лантаров ощущал досаду, но и некоторое облегчение: они открылись друг другу, все равно это должно было произойти. Он не был зол на эту девушку с ее искаженными представлениями о мире – она казалась ему несчастным ребенком, случайно попавшим на чужую улицу. Сейчас они уедут в город, и их жизненные дороги больше никогда не пересекутся. Как не пересекались дороги со многими другими, которых он уже познал или с которыми ничего путного в отношениях не вышло.

– Прикольно, что совсем нет людей, – сказал он вслух не то спутнице, не то самому себе, – а ведь мы совсем недалеко от города.

Они попрощались. Леся, немного краснея, призналась, что у нее просто месячные. Лантарова будто стегнули лозинкой по лицу: ему вдруг стало ясно, что девушка его разгадала – не будет интимной связи, не будет больше и встреч. Ему стало неловко и стыдно из-за ее готовности принести себя в жертву ради эмоционального союза, простого душевного общения. Но уже через минуту он забыл об этом: это же было ее личное решение, он ее ни к чему не подталкивал. Девушка слегка подрагивала всем телом – Лантаров видел, что ей нелегко далось превращение из образцовой жены в женщину, которая что-то искала лично для себя. Сейчас они были, как два больших микроба, нащупавших друг друга в бесконечной Вселенной. Может быть, она в этот момент даже ненавидела себя… Но ведь это не она, а тот неведомый, грубый и эгоистичный человек, называющийся законным мужем, толкал ее на неведомый и скользкий путь.

Лантаров понять до конца Лесю так и не сумел – вся его мужская сноровка отступала перед непостижимостью женской логики. Как будто он был большим, могучим кораблем, а она – юркой подводной лодкой. Картина их отношений при всех ласкающих чувственность узорах на самом деле выходила странной. Он дарил ей нежность, научился искренне интересоваться ее отношениями с мужем, с сыном, с родителями, даже с собакой. Она разговаривала с ним с изумляющей его восторженной радостью и порой казалась то неестественно экзальтированной, то – дико инфантильной. Но в основе всего было беспредельное, изнуряющее одиночество. Лантарова подкупала ее детская доверчивость и готовность класть на алтарь общения свое изящное, прелестное тело.

Она откровенно рассказала, как совсем недавно застала мужа в объятиях его сотрудницы. Это Кириллу многое объяснило. Ее муж был изрядно пьян, но разве это что-то меняло? Затем она поведала, что в их отношениях почти не бывало нежности. Когда она была девочкой, ей импонировала избыточная агрессивность избранника. Но с некоторых пор осталась лишь нахрапистость, подстегиваемая нацеленностью на успех в карьере. Особенно тошно ей было играть в благополучие, в которое верят их родители, сотрудники на работе, приятели. Наконец, Леся поразила его тем, что хоть и оказалась в тупике, но хотела учиться, получить со временем независимость и тогда… может быть, оставить мужа. Лантаров был потрясен. Он расспрашивал ее больше из любопытства, но, давая девушке выговориться, невольно создавал и ту эмоциональную отдушину, которой она так жаждала. Ради которой, – не исключено, – и смирилась с необходимостью близости с ним, человеком черствым и циничным…

Леся упорно не принимала от него подарков. Говорила – из опасения, что муж догадается. Лантаров догадался: она боялась, чтобы он не подумал, будто подарки каким-то образом связаны с их близостью. Напротив, она твердила, что самое ценное в их знакомстве – душевное общение, разговоры. Втайне Лантаров даже посмеивался над этим. То был чужой мир, и он лишь позволял ей выговориться.

С некоторых пор его стало несказанно бесить, что Леся всегда с отчаянным всплеском рук реагировала на телефонный вызов мужа – мелодия пробивала ее, как стрела, как разрывная пуля. Даже конспиративная Вероника не отрывалась от сладострастного момента и перезванивала позже, выдумывая всяческие истории на тему: почему она пропустила звонок мужа. В случае же с сентиментальной Лесей Лантарова эта неумолимая власть мужа на расстоянии над ней, несчастной, выводила его из себя, и он уходил в другую комнату, чтобы не слышать ее заискивающего, виноватого тона.

Но при всей внутренней очерствелости своей натуры, при всем развитом в себе цинизме Лантаров не мог не почувствовать, что эта податливая девочка что-то растопила в его затвердевшей душе.

5

– У меня для тебя две новости: хорошая и плохая. С какой начинать?

Шура был наполнен неиссякаемым оптимизмом, как раздувшийся воздушный шар гелием. Лантарову импонировало, что этот не совсем понятный ему человек всегда, в отличие от медперсонала и самих больных, разговаривал с ним как с абсолютно здоровым человеком.

– Да с любой. Тут всякая новость – великое событие.

Лантаров смотрел на Шуру, как мальчик на сказочного Деда Мороза, принесшего подарки. На плече у гостя висела старомодная сумка из потрескавшейся от времени кожи. На этот раз Шура был уже без палочки, и поэтому казался статным, отменно сложенным, осанистым. Появление его было подобно появлению солнца среди тяжелых грозовых туч.

– Тогда смотри, – и с этими словами Шура торжественно вытащил из нагрудного кармана под курткой паспорт, – это твой. Так что ты теперь – полноценный гражданин. Можно сказать, начинается новый отсчет твоего материализованного мира. И это очень здорово, потому что с документами возни было много…

– Откуда это? – Лантаров с удивлением вертел в руках маленькую книжечку с синей обложкой – вещественное доказательство того, что он когда-то жил, имея минимальный пакет забот.

Лицо Шуры приобрело сосредоточенность. Опустив сумку на стул, он привычным движением расправил плечи.

– Значит так, ездил я по указанному тобой адресу. Так вот, там живет молодая семья. Но квартира действительно та, что ты снимал. Узнав у ребят телефон хозяйки, я созвонился с ней и встретился. Рассказал, что ты в больнице. Я, кстати, назвался твоим дядей, так что имей в виду. Вообще-то баба странная: паспорт согласилась отдать, а вот по поводу вещей категорически заявила, что отдаст только лично тебе.

– Да она просто денег хочет, – сказал Лантаров, открывая документ.

«Зачем он так для меня старается? Кто я ему? Случайный сосед, койка которого оказалась рядом…» – думал он, с грустью разглядывая свою фотографию в паспорте. Оттуда на него смотрело лицо какого-то взбалмошного юнца, кажущегося малознакомым. И хотя взгляд на фотографии был преувеличенно наглый, он-то прекрасно знал, что в те времена был пустышкой, начиненной тревогой и беспокойством. За его деланой воинственностью на фото тогда скрывался ранимый юноша, который барахтался в большом городе в поисках себя. Ему казалось, что он вроде бы нашел себя, нащупал. И вот теперь снова потерялся. Или, может, он никогда и не приближался к своему истинному «Я»?

– По поводу вещей не унывай, – провозгласил Шура, увидев внезапный налет печали на его лице.

Взглянув на светлое, свежее лицо Шуры, он невольно улыбнулся – невозможно было не улыбаться в ответ на открытую, задорную и вместе с тем неизбывно одухотворенную улыбку Шуры. За этой улыбкой, как и всеми его жестами, угадывалась та редкая осмысленность, которой лишено большинство людей.

– Шура, спасибо! – поблагодарил он искренне и ощутил горячую радость в груди.

– Но это еще не все. Тебя очень настойчиво разыскивал какой-то мужчина лет пятидесяти – так сказала квартирная хозяйка. – Шура выдержал небольшую паузу, словно ожидая какой-то особой реакции собеседника, помимо смеси из любопытства и удивления. Но Лантаров лишь смотрел на него широко раскрытыми глазами. Мысленно он перетасовывал лица – ничего путного не приходило ему в голову.

– Понятия не имею, кто бы это мог быть. Может, мамашин хахаль новый – она любит их менять. Но он хотя бы телефон оставил?..

– Да в том-то и дело, что оставил. Да квартирная хозяйка эта – клуша… Или просто ей никакого дела до тебя нет… Короче, потеряла она где-то эту бумажонку.

– Эта ушлая баба ничего не теряет, – с неприязнью высказался Лантаров.

– Но это не важно. Я почему-то думаю, что это как-то связано с твоей матерью. Так что подумай, может, стоило бы навести мосты с ней… Но это ты сам решишь.

Лантаров с нарастающим раздражением напряженно глядел в угол палаты.

– Шура, матери бывают разные…

– Я знаю.

Спокойный и одновременно многозначительный ответ разозлил Лантарова. «Да что ты вообще можешь знать о моей матери?!» Но говорить об этом не было никакого смысла.

На несколько мгновений в палате повисла досадная пауза.

– Слушай, у меня для тебя еще кое-что есть. Маленький презент от Евсеевны.

С этими словами Шура извлек из сумки небольшую баночку. Кирилл повертел ее, глядя с явным недоумением. На этикетке была надпись: «МЕДОВА СУМІШ. Засіб для підвищення імунітету». Затем опять посмотрел на Шуру, который в это время вытаскивал из сумки еще и пакет с яблоками.

– Что это?

– Это – бомба! – Шура пристроил яблоки на тумбочке. – Евсеевна этим давно занимается – средство проверенное. Это смесь в специальных пропорциях – меда, цветочной пыльцы и личинкового молочка. По чайной ложке утром и вечером – и будешь радоваться жизни.

– Хочешь сказать, от этого кости срастаться будут лучше?

– В том числе. То, что твои кости… мм… срастаются не так быстро, как хотелось бы, – результат общего состояния организма. Вообще, тебе Семеныч должен был сказать об этом – он врач толковый.

– Семеныч-то сказал…

– Чего осекся? Договаривай, – потребовал Шура, не меняя приветливого тона.

– Да так… – мямлил Лантаров, – …просто то, что он говорит, не очень-то понятно. Слишком расплывчато.

Шура ухмыльнулся.

– Не переживай, я с ним уже все детально обговорил. И лично мне все понятно. Так что слово только за тобой. Сейчас я очень четко тебя спрашиваю: ты готов через неделю переехать ко мне? Через пару дней тебя расчехлят, освободят от металла в теле, и все, никто тебя тут не держит.

У Лантарова все сжалось внутри и потемнело в глазах при одной мысли об операции.

– Я – готов. Только как же я поеду, если я ходить не могу?

– Об этом я позабочусь – перевезем тебя, как в загородный филиал больницы. Я с Семенычем уже договорился. Ну, а там Евсеевна – она тоже в своем роде звезда медицины. Я ведь живу в деревне, за сотню километров от Киева. И если тебя не пугает отрыв от цивилизации…

– Отлично. Я готов! – Его голос был похож на писк отважной мыши, которую кошка выпустила из когтей, чтобы немного поиграть, но которая не теряет надежды спастись бегством.

– Слушай, а ты помнишь, отчего поссорился с матерью?

Вопрос Шуры оказался настолько неожиданным, что Кирилл вздрогнул.

«Далась ему эта мать! Вот упрямый, если что замыслил, раскручивает до конца».

Он задумался. Как ни странно, память не обнаружила ничего конкретного.

– Она, понимаешь, всегда лезла в мои дела, намеревалась управлять моей личной жизнью…

– Ну, это все матери пытаются делать…

– Да нет же! Она как-то странно это делала. Пыталась мной руководить, а вот в свою жизнь не впускала. Все время мужиков меняла, а когда я об этом разговор заводил – впадала в буйные истерики. Вообще вела себя, как царица со слугой. Изводила по мелочам. Я постоянно без денег был, и надо было унижаться, просить ее, чтобы вещь какую-то купить. А потом уже я ее стал изводить – в отместку.

– Но это же детские аргументы. А ты – взрослый человек, оформившаяся личность. Ты ее любил хоть когда-то?

Это был трудный вопрос. Лантаров напряженно копался в груде воспоминаний, морщась от боли.

– Не знаю… Временами, наверное, любил. Но ненавидел ее раздраженный менторский тон, ее настойчивое желание лепить из меня что-то такое, от чего меня воротило. А потом она меня бросила.

– Как бросила? Ведь ты говорил, что сам от нее съехал.

– Съехал?! После того, как она меня тысячу раз бросала. В моменты, когда она мне была нужнее всего, я непременно заставал ее с каким-то мужиком в постели. Да она просто всегда предпочитала кого-то другого рядом, только не меня. Это, в конце концов, и убило окончательно мою любовь.

– Но как взрослый человек ты же не можешь отрицать простых вещей: молодая женщина, оставшаяся без мужа, должна как-то обустраивать свою жизнь?

– Да, должна, – нехотя согласился Лантаров, но с возрастающим жаром продолжил: – Но не за счет меня, понимаешь?! Меня слишком часто вычеркивали из жизни. А я не собачка, чтобы бежать возле нее на поводке и вилять хвостом.

Он распалялся все больше по мере того, как продвигалась его мысль, выплескиваясь сгустками бешеных слов. У него вдруг возникла потребность говорить громко и даже кричать, вопреки пониманию, что Шура не повинен в его боли и пытается искренне ему помочь.

– Она меня задрала! Возле нее я всегда чувствовал безысходность и абсурд и заболевал этим. Я ушел, чтобы избежать ее влияния, чтобы не слышать ее истошных криков и упреков.

Лантаров так разошелся, что хотел уже крикнуть, что он попросту боится свою непредсказуемую, взбалмошную мать, но что-то удержало его.

– Ладно-ладно… – Шура примирительно выставил вперед ладонь. – Просто я хотел заметить тебе, что очень сложно построить гармоничные отношения с окружающим миром, если не выстроены отношения со своей самой главной женщиной – матерью. И то, что ты говоришь о ней, будто она вообще отсутствует – как мне кажется, свидетельство того, что тебя действительно не очень-то жаловали в детстве. Но ты все равно можешь преодолеть эту ситуацию. Сейчас ты просто держишь на плечах непосильный груз из гнева и боли, и он давит на тебя. Но есть только один путь избавления – и это путь прощения, милосердия.

И опять Лантаров поймал себя на мысли, что умиротворенно-спокойный лик говорящего завораживает его. Ему казалось, что Шура весь зажигался изнутри или кто-то невидимый орудовал волшебным факелом, вызывая потоки горячего света.

Они говорили еще некоторое время. Затем Лантаров с интересом выслушал рассказ о том, как Евсеевна уже готовится к деловой весне с пчелами, цветами, декоративными растениями. К моменту прощания он уже представлял себе картинку будущей жизни в течение, по меньшей мере, нескольких месяцев. «Ну и к бесу эту цивилизацию! – с воодушевлением думал он. – Надо набраться сил для нового рывка, ведь, скорее всего, придется все начинать сначала».

Но когда Шура уехал, Лантарова опять стали волновать воспоминания о матери. К его изумлению, они возникали как нечто воздушное и контурное, а затем начинали расплываться на бледные части. Он лишь помнил, как вздрагивал всякий раз, когда слышал ее голос. Он прекрасно знал, что был нежеланным ребенком, препятствующим ее амбициозным, часто сумасбродным планам. Она была к нему равнодушной, и он отплатил ей таким же отчуждением. Теперь он хорошо понимал, что в течение долгого времени отчаяния попросту искал ей замену. И нашел! С некоторых пор он жил Вероникой, безропотно пил и ел из ее рук, питался впечатлениями, которые она ему дарила. И, наверное, слишком доверился ей, потому что, вырвавшись из одной зависимости, попал в сети другой. Он порой чувствовал себя ограбленным, потому что Вероника незаметно отняла у него будущее, заменив любые возможные отношения чистой эротоманией. Она легко выдавила из него остатки сыновних чувств, а затем вытеснила представление о том, что эротика – инструмент любви двух людей.

Как он ни обдумывал ситуацию, выходило одно и то же. Он был попросту вероломно обманут обеими женщинами, которых и любил и ненавидел одновременно. Он знал истоки своей настойчивости и причины тайного неугасимого желания мучить и унижать своих жертв. Потому что он сам был жертвой, подобно неисправимо сломанной игрушке.

«Ну как избыток секса может гробить здоровье, успех, благополучие? Всегда же было наоборот: больше секса – больше радости; нет секса – глухой депресняк», – Лантаров размышлял об этом, но мысли никак не складывались в логические цепочки.

«Секс – это же простая, банальная физиология, а успех и достижения – результат усилий ума. А Шура просто свихнулся в одиночестве, вот его и плющит от всяких бредовых идей», – заключил молодой человек.

«Ну а если он прав? Если причина твоего инвалидного состояния как раз в этом или как-то с этим связана?» – вел свою подрывную работу другой голос, во всем сомневающийся и все проверяющий.

«Хорошо, допустим, – парировал Лантаров, – но почему тогда я? Почему не Глеб, не Вероника? Почему не сотни, тысячи других, почему тот же прохиндей Влад Захарчиков процветает, он же в тысячу раз больший урод, чем я?»

«А может, каждый просто стоит в своей очереди? – точил сознание въедливый червячок. – Помнишь, что говорил Шура: все в мире взаимосвязано и все имеет свою цену».

Голоса, как всегда, не договорились, отдав все на откуп непогрешимому арбитру – памяти. Из ее глубин вынырнул один эпизод из многих…

Когда Вероника позвонила сама, ему показалось, что от телефона исходит мистическое свечение, горячий дождь из световых и звуковых импульсов, зовущих в космический оазис. «А все-таки она замечательная, эта современная развращенная амазонка», – подумал Лантаров. Загадочная и коварная, она вкрадчиво расспросила о жизни и работе, оценила настроение и только после этого предложила увидеться. «Конечно, при случае она напомнит мне, может быть, даже спросит, проверялся ли я у врача, – думал Лантаров, размякшим голосом осведомляясь о месте и времени встречи, – и я отвечу, что, разумеется, проверялся, и даже помолчу, когда будет пару минут распекать за старую интрижку. Но произойдет это определенно после восхитительного траха».

Когда они обедали, Лантаров с удовольствием отметил в ней разгорающуюся искру вожделения. В ней, как в бокале шампанского, играла утонченная страсть, потаенное желание неожиданных прикосновений, и эта пульсирующая под кожей экзальтация тотчас передалась ему. И его тело, томно жаждущее, стало резонировать в том же ключе, что и ее пылающая плоть. Длилась игра намеков, полутонов, едва уловимых жестов, пока, наконец, не выплеснулась.

– Ты хотел бы расширить свои познания темной части мира? Я могу предоставить тебе такую возможность. Хочешь – в мир приключений с двумя женщинами? Или вчетвером?

Мгновенный молниеносный удар! Как при неожиданном срыве альпиниста. Веревка натянулась до предела и… выдержала. Он все-таки был уже подготовленным, тренированным покорителем вершин.

Но… как просто она произнесла эти слова! Словно разговор шел о спаривании породистых собачек. И почти сразу же аккуратным, изысканным движением упрятала в свой ротик кусочек пирожного – они непринужденно сидели в Пассаже на Крещатике за столиком прямо на улице. Тем интригующе эти слова прозвучали для ушей Лантарова, у которого зрачки расширились до размера медных десятикопеечных монет. Да, блистательная Вероника умела удивить загадочным и заманчивым ребусом!

– Как тебе пришло такое в голову? – Кровь ударила в голову веселым гейзером. И тут же возникла мысль: «У нее мозг невиданной пластичности – кладезь диковинных фантазий!»

Когда Лантаров говорил с Вероникой, он все чаще не мог избавиться от ощущения хождения по опасной трясине: как только потеряешь осторожность и самоконтроль, тотчас провалишься в топь. Сам себе он в такие мгновения казался неуклюжим, тюленеобразным существом. Недотепой. И теперь возникло точь-в-точь такое же ощущение.

Вероника многозначительно улыбнулась и посмотрела на стену, по которой ползли косые лучи солнца.

– Смотри, еще полчаса, и они доберутся до нас. – Лантаров, ожидая развязки, помолчал. Женщина испытующе и по-мужски открыто заглянула ему прямо в глаза и тихо, с нагловатой улыбкой произнесла: – Так ты хочешь компании вчетвером?

Лантаров посмотрел на световой узор на стене. Он походил на картину импрессиониста с таинственным двойственным смыслом. Но такова же непостижимая суть души, наделенной в равной степени божественным и демоническим. Ему вдруг стало неуютно от такого открытия, а от подступившего изнутри искушения в горле застрял комок. Опять эта сражающая его наповал холодная отстраненность, за ширмой которой – о, он уже слишком хорошо знал это! – безумный огонь всепоглощающей страсти. Она ничем себя не выдала, пожалуй, только мочки ушей немного порозовели. Он не мог противостоять ее чарам, не мог отказаться от удовольствия.

– Ммм… – он сомневался не более мгновения. – Не вижу… не вижу повода отказаться. Но Глебу-то ты сказала?

В его выражении лица женщина рассмотрела излишнюю настороженность или замешательство и окинула его снисходительным взглядом.

– Вот за кого не надо беспокоиться – так это за Глеба… – Она смотрела в упор, расстреливая его взглядом, от чего вдруг возникла шальная, безумная мысль свернуть ей шею.

От него не ускользнуло, что прямого ответа в отношении Глеба не последовало. «Конечно, эта стерва успела переспать с ним, когда муж смотался в командировку, и они все уже давно обсудили. – Лантаров подумал об этом не без ревности и удивился ее появлению. – Неужели я стал в себе сомневаться? Шут с ними, с этими прохвостами». Сейчас его волновал уже совсем другой вопрос.

– И кто же эта счастливица? Ты с ней уже говорила?

Ему вдруг нестерпимо захотелось прикоснуться к открытой руке своей спутницы, он потянулся, но она еле уловимо отстранилась и прошептала свое извечное наставление:

– Держи себя в руках, мы в общественном месте… Тут люди.

Но в глазах ее в это время радостно метались смешинки. «Какой железный контроль над ситуацией! Ну надо же! Она предлагает мне секс вчетвером, а следит за тем, чтобы случайный знакомый не приметил, как какой-то парень украдкой погладит ее по руке. Благовоспитанная, конспиративная сучка! Мата Хари ей бы позавидовала». Невольно Лантаров огляделся. В околоресторанном пространстве беспорядочно, как рыбы в большом аквариуме, медленно перемещались какие-то незнакомые личности. Две женщины собирались войти в бутик, а группа громко смеющихся подростков жадно поедала мороженое. Они с Вероникой действительно были на виду.

– Ну, так ты будешь рассказывать? – Наживка уже была полностью проглочена Лантаровым. Болтаясь на крючке, подобно большой глупой рыбе, он теперь пребывал в сладострастном предвкушении.

Вероника откинулась и слегка покачала головой, отчего ее золотистая грива всколыхнулась, подобно легкой волне под уходящим за дома солнцем. Этот жест всегда сводил его с ума, сейчас же он был просто вызывающе провокационным.

– Ты – маньяк… – прошептала она с прорывающейся наружу жадной радостью. – Ты настоящий маньяк…

«Конечно, я маньяк, – согласился он мысленно. – А ты – целомудренная активистка, ищущая подстилку для друзей. А я, бесспорно, маньяк».

– Ну говори же… – простонал он.

Она приблизила к нему лицо, словно собиралась посекретничать, и в один миг ее глаза блеснули притягательной магией и продуманной стратегией интриги. Волна пряного аромата ударила в голову Лантарову.

– У меня есть замечательная подруга… Коллега по работе, она вполне подойдет для нашего приключения…

– Ты что, прямо предложила ей?!

– Зачем предложила? Я с ней переспала…

Лантаров присвистнул. Ого! Вот какие дела творились за его спиной, пока он был занят работой! Тут вкушают жизнь на полную катушку. «А я-то думал, что ты – моя любовница. А тут даже по совместительству – и то не выходит».

– Хотел бы я за тобой понаблюдать в такой момент… Понравилось?

Вероника помедлила секунду, точно колеблясь, стоит ли все рассказывать своему пылкому, факелом воспылавшему другу.

– Это был небольшой экспромт… – она с наигранной непосредственностью поместила тонкий пальчик между сочными губами, будто выражая сомнение, смущение или детскую непосредственность. Но он уже хорошо знал этот жест – изящный пальчик у рта был одновременно и символом, и признаком ее растущего желания.

– Открою тебе тайну… это не лучше, чем с мужчиной.

– Слушай, а я и не знал, что ты – «би»…

– Думаю, что я – не «би». – С присущей ей пугающей откровенностью она говорила вполне серьезно. – Просто возник подходящий момент, и мы попробовали. Было хорошо, но не так, как ожидали. Тем более, что я думала о тебе. И уже знаю наверняка, что я – не «би».

«Ну и стерва! Почему подходящий момент возник не со мной? Гадкая, совращающая все живое стерва! Нет, ты думала о себе, а не обо мне…» – мысленно возразил он женщине, которую желал сейчас больше всего на свете.

Запланированное сумасбродство произошло ровно через два дня – оно было разыграно, как необратимая случайность. Но Лантаров хорошо знал: эта бесноватая оргия – результат продуманной организации Вероники. Уж если она за что-нибудь берется, то непременно доводит дело до конца. Никаких паллиативов или брошенных по дороге задач, кажущихся слишком сложными. И еще он знал наверняка: она это делает отчасти и для него, и для Глеба, желая держать их на коротком поводке. Чтобы иметь их по очереди или вместе, как ей вздумается. В зависимости от ее настроения. Она метит в управляющие корпорацией безотказных мальчиков. Впрочем, как выяснилось, не только мальчиков. Экзотическая нимфоманка с мышлением хитроумного полководца! Но, с другой стороны, если он такой проницательный, то почему не бросит ей это в лицо, почему не исчезнет навсегда с линии ее горизонта? Да очень просто – его все это устраивает…

Лантаров вынужден был признать: Вероника оказалась непревзойденным режиссером эротических представлений! Театр отдыхает. Кинематограф не способен состязаться с таким пылким напором реальности, окрашенным в безумно красный цвет. Знаменитая революционерка Коллонтай, для которой интимная связь с мужчиной мало отличалась от выпитого стакана воды, упала бы в обморок, если бы увидела такое. Лантаров же более всего изумлялся способности женщин менять свои душевные состояния – непостижимая вещь для мужчины.

Анжела – так звали подругу Вероники – показалась ему кроткой и несловоохотливой. Худенькая и недоразвитая, как молодая березка, с копной кудрявых волос, она предпочитала отмалчиваться и улыбаться загадочно-глуповатой улыбкой, на какую способны только монашки или безнадежно испорченные женщины. И, по всей видимости, ярой почитательницей порока она не была – Лантаров так и не понял, что привело ее в этот клуб матерых сексуальных экспериментаторов. «Не иначе как какой-то уговор с Вероникой», – подумал он, наблюдая, как нерешительно кривились в улыбке ее тонкие губы и как скользил по Веронике в поисках одобрения ее робкий взгляд. Во всяком случае, она не пыталась на эротическом подиуме вызвать огонь на себя, как беспутная, холеная от ласк, стонущая от каждого прикосновения Вероника. Как новенькой, ей простили излишнее молчание, списав на целомудренное девичье волнение. Тем более, что прелюдия давно перестала быть клубным таинством, а колорит обеспечивался разбегом фантазий и изобретательностью. В постели новенькая не блистала инициативой, компенсируя бесстыдную запальчивость Вероники своей свежестью и покладистостью, граничащей со служением. Она лишь громко стонала, вцепившись одной рукой в руку партнера, другой она хватала и крепко сжимала сбившуюся простынь. «Доверчивая шлюшка… хотя до Вероники в выразительности и раскованности ей, конечно, далеко», – цинично заключил Лантаров после исполнения ритуального телесного знакомства с безотказной Анжелой.

Любой, даже самый взыскательный эротический гурман воскликнул бы, замерев у ног жрицы любви: «Благодарю тебя, неистощимая Вероника!» Восхищен был и Лантаров. Но все-таки ему было жутковато: каждый из четверых, как бы ни сплетались их тела, оставался один на один с собой. Как шестеренка в часовом механизме – одновременно важная и бесполезная вне механизма. Как человеческий глаз – видящий все, но не осознающий себя. Чего-то в этом скоплении явно не хватало. Чего – понять он не мог. Перца даже с избытком! Может, слов? Действительно, они ведь совсем не разговаривали! Они вдвоем с Глебом терзали тело Анжелы, через полчаса знали об этом теле практически все, но слышали от нее не более двух слов. Не понимали и не видели ее душу, да и была ли вообще ее душа участницей происходящего?! А его собственная душа тут присутствовала? Скорее нет, чем да – сделал парадоксальный вывод Лантаров, раздумывая об этом много позже. Ему пришло в голову, что свидетелем действа была только часть сознания, не ослепленная вспышкой эротизма. Он, например, заметил и с восторгом лицезрел скрытое соперничество женщин – оно доставило ему невыразимое удовольствие. И до этой встречи его мозг был повернут набекрень – от избытка впечатлений.

Встречаясь с Вероникой и Глебом одновременно, он ловил себя на явных сдвигах психики. Он так и не мог понять до конца: была ли это ревность или так выражалось их мужское соперничество за самку? Они с Глебом с каким-то испытующим чувством поглядывали друг на друга в те моменты, когда хитросплетения тел становились замысловатыми узлами. Но всегда предлагали друг другу более выгодную позицию, играя «в галантность». Если, конечно, вообще возможна галантность в столь щекотливом деле. Дамы же проходили сквозь медные трубы, превращались в какие-то алогичные существа. «Что же с ними происходило?! – Лантаров долго не мог понять, но потом его осенило: – Ага, вот что! С них попросту спадал покров тайны, они становились абсолютно открывшимися и оттого незащищенными». Казалось, штормовая волна сбивает с ног на пустынном морском берегу. Кровь стыла в жилах. Но затем следующее ощущение уже отдавало древнеримским лупанарием, одичавшим, грязным и затхлым, предназначенным не для изысканной публики, а для плебеев.

Он вспомнил, как Вероника не выдержала этого соперничества и пошла на хитрость.

– Ты мне одолжишь обоих мужчин на минутку? – попросила она подругу. – А потом оба будут с тобой.

– Конечно, – с кривой усмешкой, немного потрясенная, согласилась та.

Исполняя свой героический подвиг с Вероникой, Лантаров успел подумать, как этой сумрачной Анжеле, вероятно, больно в это мгновение. Он заметил, что девушка выскользнула в ванную.

В конце вечера ему удалось выдавить из нее несколько слов. Выяснилось, что она замужем и муж успел вовлечь ее в свингерский проект. С ее слов, высказанных с милой непосредственностью, Лантаров понял, что она прошла сквозь жаркое горнило разнузданной оргии. «В общем, кто кого поймает, тот того и имеет», – отмахнулась она, спрятавшись опять в тени своей глуповатой улыбки. «Наивность, граничащая с идиотизмом», – мелькнуло в голове у Лантарова. Его захлестывал вулкан противоречивых впечатлений, но тело ныло от блаженства и размягченности.

Новый виток жизни стал напоминать бессрочную оргию. Возникали короткие, как вспышки, встречи с Вероникой. На их фоне непродолжительный эротический дайвинг втроем казался изысканным, хотя и плотным обедом. Наконец, умопомрачительные, как полет в пропасть, встречи вчетвером превратились в сексуальную обжираловку. После них Лантарова в течение недели могло стошнить только при одной мысли об интимном контакте. На одной из многочисленных, арендованных ими квартир на стене, напротив раскладного дивана, было встроено гигантское зеркало – верно, кто-то готовил квартиру именно для этих паршивых целей. Разглядывая украдкой свое двигающееся отражение, Лантаров получал целую гамму новых впечатлений для воспаленного воображения – среди прочего, он находил себя великолепным самцом и превосходно вписывался в картинку.

Тон по-прежнему задавала Вероника, без нее попросту ничего не получалось. Однажды Кирилл с Глебом даже сговорились ради забавного эксперимента: играя в простачков, втащить в общую постель прилежную, как школьницу, Анжелу. Результат оказался нулевым – пилотируемый ими самолет уже вблизи нирваны сорвался в безнадежный штопор. Предусмотрительная Вероника, ссылаясь на свою неимоверную занятость, ухитрилась так обставить дельце, что Анжела спрыгнула с эротической иглы в самый неподходящий момент. «Хитрая, изворотливая сучка, нам ее не переиграть», – сплюнул на асфальт Лантаров, когда стал известен результат их плутовства. Оставленные с носом, неудачливые гусары довольствовались ужином в мужской компании.

– Слушай, а как ты познакомился с Вероникой? – спросил Лантаров, прихлебывая холодное пиво из бокала. Они оказались с Глебом вдвоем впервые за полгода знакомства, и Лантарова раздирало желание прояснить некоторые зашторенные эпизоды его отношений с Вероникой.

– О, это старая юношеская история… – Глеб довольно улыбался, расправляясь в этот момент с шашлыком. – Все началось с одного прикольного студенческого пари. Короче, я, Базет и Колесов как-то по пьянке поспорили, кто из нас самый удачливый съемщик. Порешили так. На все про все отводим полгода. Подсчитываем улов по баллам. Самые разные виды секса.

– Подожди, – иронично хмыкнул Лантаров, – но наговорить-то же каждый может с три короба?

Глеб с удовольствием прожевал большой сочный кусок мяса и запил его глотком пива.

– Можно, конечно. Но мы договорились по-честному… Но дело не в этом. А в том, что я по результатам трех месяцев лидировал с отрывом – ну, почему-то доверялись мне телки. И вот как-то наткнулся на нашу богиню, – тут он возвел глаза к небу, – это была райская каторга. И, короче, даже пари похерил из-за нее. Безнадежно проиграл на радость боевым товарищам. Представляешь, готов был даже жениться на ней – она явно была лучшей в коллекции.

Насчет женитьбы – это было яркое откровение, Лантаров даже слегка оторопел. Не один он, оказывается, ее так страстно, до боли и презрения к морали, желал. Не только у него возникали собственнические мысли. И тут он живо вспомнил рассказ Вероники, в котором рядом с Глебом фигурировал еще один персонаж. На всякий случай, он решил проверить Глеба.

– Но ты ж и тогда наверняка знал о ее проделках?

– Тогда, к счастью, не знал… до определенного момента… Она долго не поддавалась на эксперимент, но мы с одним ловкачом однажды ее перехитрили. – Он откинулся на спинку стула и задумчиво прищурился, распаковывая зубочистку. – А вообще, хорошо, что так вышло, теперь вот мы ее тягаем вместе… Но она все равно остается лучшей.

– Что ты имеешь в виду – какой-то розыгрыш? – Лантаров непременно хотел услышать от Глеба подтверждение о групповом сексе.

Но тот, видно, был не слишком настроен на подобные откровения и не стал пересказывать историю.

– Да, типа того… Короче, я решил повременить с женитьбой.

«Ага! – злорадно заключил Лантаров. – Дошло-таки: зачем жениться на шлюхе, которая трахается одновременно с двумя кобелями? А ведь вы сами ее такой сделали! Все хотят трахать отменных шлюх, а жить с верными домохозяйками… За века мужики не изменились».

– А потом пришел с армии – а девочка уже занята… – в словах Глеба не было даже намека на сожаление, простая констатация факта. – Да и я уже был окольцован.

Глеб принял задумчивый вид, затем заказал проходившей мимо официантке еще по пиву – машины они уже пристроили на стоянке до утра.

– Да… Представь, ее муж прослушал бы этот наш разговор, наверняка гордился бы ею… – ухмыльнулся Лантаров и почему-то с горечью подумал: «А она сама, конечно, думает, что мы – часть ее коллекции. А я бы вот, пожалуй, на ней женился, несмотря на ее необузданные сексуальные пристрастия».

– Точно, – подтвердил Глеб и с энтузиазмом добавил: – Только я вот не очень хотел бы оказаться в роли ее мужа.

– Слушай, Глеб, я вот собрался жениться, – соврал Лантаров, немного поддавшись вперед и уперев локти в стол. – Ты, как опытный семьянин, можешь меня надоумить?

– Валяй, попробую, если смогу. – На лице его были написаны уверенность и самодовольство, как у лектора, превосходно владеющего темой.

Официантка поставила перед ними новые бокалы и виртуозным приемом поменяла пепельницу.

– Я вот сомневаюсь: зачем мне жениться, если одному мне жить проще? Секса хватает, обедаю я в ресторане, отдыхать могу поехать с кем угодно и куда угодно. Так зачем тогда загонять себя в тупик?

Самодовольство сползло с физиономии Глеба, сменившись неким подобием сосредоточенности.

– Да ни черта ты, Кирилл, не понимаешь! Семья – это такая форма закоренелой стабильности, которой рано или поздно захочется. И чем раньше моряк зайдет в гавань и бросит якорь, тем лучше для него.

– Чем?

Глеб, казалось, был озадачен. Но не сутью вопроса, а тем, как лучше объяснить. Он скрестил руки на груди.

– Понимаешь, Кирилл, – начал он пространно, заерзав на стуле, – семья подразумевает непрерывную поддержку, такую, знаешь, безоговорочную и оттого очень важную. Это порождает добротную экономику, благополучие. Опять же – дети, без них тоже нельзя. Это все и тебя стимулирует к достижениям. Ты как бы становишься более структурированным, заточенным на высокую цель.

– Гм… – Лантаров почесал затылок, чувствуя себя сбитым с толку. Объяснения Глеба показались ему невразумительными. – Я-то думал совсем по-другому.

– Как?

– Ну, если я, например, не женюсь на этой девушке, ее просто-напросто уведут. И будет она жить с другим – навсегда. А мне будет плохо, потому что я хочу быть с ней. И сексом с ней заниматься, и на море с ней ездить, и детей с ней воспитывать.

Теперь уже Глеб, казалось, не понял его. Он сделал долгий, затяжной глоток, словно оттягивая время для своей реплики.

– Ну, правильно, так и есть… – невнятно промычал он.

– Но если так и есть, на кой хрен мы хотим жить с одними, а трахать других? – вывалил Лантаров козыри, которые он приберег для этого момента.

Глеб выглядел явно озадаченным.

– Ну, понимаешь, страсть притупляется с годами… – начал он протяжно.

Но поймавший волну Лантаров перебил его:

– Извини, ты Веронику знаешь больше, чем свою жену, и страсть к ней не притупилась.

Наверняка Глеб не стал бы рассказывать ему перипетии своей семейной жизни, если бы не позволил загнать себя в тупик. Теперь же ему надо было сохранить лицо семьянина и логично объяснить свою позицию.

– Вероника – другое дело. Вероника – это исключительный феномен. Чем старше она становится, тем больше притягивает. Ты и сам это знаешь…

– Выходит, через три-пять, ну, я не знаю, сколько лет вы живете, твоя жена перестала тебя притягивать? Так, как раньше?

Глеб задумался. Этот вопрос ему явно не нравился, и он еще больше заерзал на стуле. «Ничего, – думал Лантаров, – он же сам согласился выступить в роли просветителя, пусть теперь поерзает».

– С женой у меня все хорошо, – он ограничился общим пояснением, не желая вдаваться в детали, – но мужикам иногда надо выйти за рамки своих привычных представлений… Женишься – сам поймешь.

– Да вот потому и чувствую, что не женюсь. Вероники же второй нет пока… А жить с одной и, прячась от нее, трахать другую – не очень хочется…

Лантаров осознанно хотел уколоть Глеба посильнее – ему не нравилась его слишком благополучная позиция: и жена у него с ребенком, и все с ней в порядке, и Веронику он охотно пользует. «Нет, дружок, ничего у тебя там не в порядке, небось, растолстела твоя суженая или основательно поглупела после родов, – зло думал Лантаров, – иначе ты бы не прибегал к нашей сучке, как только она позовет. Хотя тут мы товарищи по несчастью».

Вдруг в глазах Глеба мелькнула искорка – его осенила идея. Он даже подскочил на стуле, а Лантаров, уже почивавший на лаврах, уставился на оживившегося собеседника с удивлением.

– Смотри, я сейчас тебе объясню разницу. Ты знаешь, что я с Анжелой переспал пару недель тому?

У Лантарова даже челюсть отвисла.

– Да ну? – только и вымолвил он. – Нет, конечно, не знал. А чего сегодня все сорвалось? И как это у тебя получилось?

– Давай я тебе по порядку. Короче, во время последнего «заседания клуба» я у нее ненароком взял телефончик. Потом, когда я своих отправил в Болгарию, позвонил ей. Она была свободна, я снял квартиру на ночь, и все было в ажуре.

– Ну а потом? – Лантарову не терпелось услышать развязку. Но это не помешало рождению в его голове злой мысли: «Во как ты ловко обыграл дельце, а мне, наивняку, даже в голову не пришло позабавиться за спиной у Вероники».

– Так вот, к чему я это рассказываю… Тогда, той ночью, она спросила у меня: может что-то в семье не так? Вопрос был далеко идущий, не из праздного любопытства она спросила. Понимаешь?

– Не-ет.

– Ну, смотри, когда мы вдвоем были и она стала меня о таком расспрашивать, значит, виды у нее имеются.

– Так она ж замужем! – удивился Лантаров.

– Ну, значит, хреново там у нее за мужем… Короче, не в этом дело. Я смекнул, и все – после того ей даже не звонил. А вот то, что мы ее на «заседания клуба» приглашаем – это совсем другое дело. – Глеб сделал особенное ударение на последних словах. – Понимаешь?!

– Не очень… – глухо отозвался Лантаров. Он уже испытывал к своему компаньону недобрые чувства.

Глеб жестом кивнул официантке, чтобы она принесла счет. «И все-таки, – Лантаров удовлетворенно прокашлялся и вытер губы салфеткой, – сегодня я его достал. Ничего, прочистка мозгов пойдет ему на пользу».

– Ну что ж тут непонятного? – досадовал Глеб. – Одно дело – когда у тебя любовница и ты что-то серьезное с ней мутишь, и совсем другое – когда это просто перепих втроем или вчетвером. Тогда это уже просто расслабуха и к семье никакого отношения не имеет.

– Ясно, – сказал Лантаров и подумал про себя: «Хорошо, что я еще до такого состояния не дошел. Но, может, это меня тоже неминуемо ждет в будущем?»

Лантаров стал с пристрастием анализировать отношения с Вероникой. «Ведь мы никогда не встречались для чего-то иного и между нами так ничего и не произошло, помимо оголтелого, одуряющего секса». Но разве в его короткой персональной истории не существовало ни одной приличной связи иного толка, не подразумевающей обязательный секс после второй или третьей встречи? Неужели в его жизни не было иных переживаний, кроме контакта гениталий? Напрочь отсутствовала такая понятная для всех нежность, щедрые, не тревожащие инстинкт плоти, объятья? Порой они более важные, чем банальное совокупление. Лантаров долго и последовательно, с нарастающим смятением исследовал обширные кладези своей памяти, и она подсказала путь к золотым песчинкам между отвалами пустой породы.

Ту девушку звали Полиной – ничем не примечательное юное создание, к тому же несколько странное. На первый взгляд – мила, хотя физического влечения он к ней не испытывал. Ее образ слишком уж противоречил привычным стереотипам. Жаждущая зацепиться в Киеве так называемая примерная девочка с периферии – таких он если и встречал, тотчас вычеркивал из списка претенденток. В отличие от стервозных вертихвосток, эти вынуждали думать, выстраивать реальные отношения, которых он чурался. Но что он, в сущности, помнил об этой девушке? Немного вздернутый носик, еле приметная щербинка между передними зубами, короткая мальчишеская стрижка с пышной челкой черных как смоль волос, открытый взгляд черных глаз. Да взгляд, без сомнения, глубокий и честный, подкупающий, не в пример оценивающим, скользящим взглядам окружавших его в последнее время столичных искательниц приключений. Она была полновата, с детскими круглыми щечками, создающими впечатление, будто только что вдоволь поела какого-нибудь картофельного пюре. Откровенно говоря, какая-нибудь вульгарная девица в порваных джинсах, с крашеными волосами и с сигаретой в руке с жеманно оттопыренными пальчиками вызывала в нем куда больше вожделения, чем эта растерянная, невзрачная Полина в спортивных туфельках.

Но он все-таки обратил на нее внимание. Как же он ее приметил? Да никак. Это она чуть не сбила его с ног в коридоре института. Был один из тех весенних дней, когда в учебе уже все решено, а оставшиеся формальности не могут испортить выпускнику настроения. Лантаров направлялся к лестнице – он уже знал, что точно получит диплом магистра и скучать по институту не будет. Ну, еще останется январская сессия с госэкзаменом и неизбежной защитой магистерской работы, но это уже ерунда. С кем-то он только что завершил короткий разговор по телефону, кажется, с Артемом, и уже отключился, собирался убрать аппарат, и тут – бац! Почувствовал на своем запястье чью-то влажную руку.

– Молодой человек, вы не позволите позвонить с вашего телефона? Пожалуйста! У меня телефон сел, я только на минутку… – Она говорила скороговоркой, а Лантаров удивился: забрызганные слезами, немного вспухшие глаза девушки одновременно смеялись.

Вообще бред! КИМО – не та публика, чтобы телефон просить. Машину – могут, а телефон – как-то не верилось. Но девушка была реальная, она держала его обеими влажными от пота или слез руками за запястье и продолжала умоляюще просить. Телефон же был в руке у Лантарова.

– Ну выручите, прошу вас!

– Тебе чего? – на всякий случай спросил он, подозревая прикол или подвох, частое дело в студенческой среде. Он ничего не понял из ее лепета, но попытался стряхнуть ее липкие руки со своего запястья – не получилось. Тогда выпускник настороженно посмотрел по сторонам: несколько студентов стояли, опершись на мраморные перила у монументального лестничного проема – между КИМО и Институтом журналистики. Они беседовали явно о чем-то своем, никому дела не было до Лантарова и прилипшей к нему девчонки.

– Зачет я не сдала, надо сообщить, что на работу опоздаю, а тут телефон сдох… Пожалуйста.

Что-то в ее глазах казалось любопытным, необычным и проникновенно-правдивым. Он дал ей телефон – в самом деле, не убежит же девчонка. Она быстро набрала и действительно говорила не более минуты. Лантаров невольно услышал: «Вобла завалила», «Вобла, старая маразматичка…»

Лантаров улыбнулся – он хорошо знал, кто такая Вобла. Антонина Сергеевна Комова – весьма специфичная дама из Института журналистики. Тощая и ядовитая, она вполне соответствовала своему прозвищу и слыла неисправимой женоненавистницей. О ней говорили, будто, засидевшись в девах и так и не выйдя замуж, она стала злой и отрывалась на молодых девчонках. Он знал ее по курсам по информационной безопасности и технологии ПР, которые она довольно бездарно, сугубо по учебникам и пособиям, вела и в КИМО. Но Лантаров вовсе не считал ее яростной и вредной бабой, напротив, с ней у него сложились приятные, непринужденные отношения, как между хваленым музейным экскурсоводом и неутомимым восторженным туристом.

– Антонина прессует? – спросил Лантаров с задоринкой, когда девушка вернула ему телефон.

Она изумилась и немного сконфуженно посмотрела на него исподлобья. Но всем своим видом Лантаров давал понять, что он безопасен. И вдруг оба залились раскатистым смехом.

Через каких-то две минуты Лантаров уже знал нехитрую историю провинциалки. Полина распыляла вокруг себя пространство доверия необычайно легкой коммуникабельностью. А выпускник ощущал себя магом – бывают такие волшебные дни, когда все удается.

– А если я решу вопрос твоего зачета? Тогда ты будешь должна мне… одно желание…

– Ого… – осеклась девушка, и глаза ее потухли. – Наверное, это не ко мне…

– Да нет, ты не так поняла! Ты ведь журналистка?

– Будущая, – поправила она сдержанно.

– Ну вот и отлично! Станешь известной журналисткой – а ты непременно станешь, – напишешь статейку.

– Заказную?

– Вот именно.

– Тогда договорились.

Лантаров сам не знал, для чего он предпринял эту попытку – эта неприкаянная студентка-заочница была ему совершенно не нужна. Но в нем зажегся ясный и горячий огонь одержимости, будто кто-то на ухо шептал, что надо помочь этой девушке. Никогда еще он не помогал просто так, без заведомо просчитанной корысти, и никогда не подкупал такой искренней, артистической игрой. Спустя некоторое время после душещипательного разговора с несговорчивой Антониной Сергеевной ему удалось затолкать девушкув аудиторию, где восседала Вобла. Полина вышла с подписанной зачеткой. Впрочем, в такой день со своей натренированной обходительностью он мог бы уговорить еще пару неподкупных профессоров, а не только эту старую несчастную клушу, лишенную сомнительного счастья готовить завтрак мужу и собирать в школу сопливых суетящихся ребятишек.

Качаясь на волнах неожиданной радости, она торжественно показала подписанную зачетку Кириллу. Затем в порыве благодарности восторженно, по-детски обняла парня и шепнула на ухо: «Спасибо!» В голову Лантарову мгновенно ударил запах свежести горячего девичьего тела, передалось ее настроение и возникло непреодолимое желание подыграть ее непосредственности. В ней жили какие-то подкупающие доверчивость и незащищенность, которые невозможно было грубо использовать.

– Давай подвезу тебя, ты же на работу собиралась? – предложил Лантаров, сам не понимая, зачем он это делает.

Она тотчас согласилась – ей надо было в редакцию информационного агентства УНИАН, в самый центр города.

«Ну зачем тебе эта юная, доверчивая глупышка? Ты же не станешь ее соблазнять?» – завопил внутренний голос, предупреждая соблюдать требования рациональности и последовательности.

«Разумеется, не буду, я даже и не думал смотреть на нее с этой стороны, – защищался он сам перед собой, – я в ней не вижу постельной партнерши даже в отдаленной перспективе. Просто она… хорошая, и оттого хочется ей помочь».

«Что-то ты заврался, парень! – настойчиво твердил голос разума. – Давно ты стал помощником хорошим людям? А ведь тебе через весь город переться – на Европейскую площадь – а там пробки неимоверные, сам знаешь…»

«Ну, ладно-ладно… Один раз только попробую, и все…»

Действительно, она нужна была ему так же, как тополиный пух аллергику. Но ему не хотелось терять так лихо приобретенный антураж преуспевающего человека. Он красовался перед этой незадачливой девочкой, как перед зеркалом, отражаясь в ее наивных глазах богатырем, блистающим невиданной удалью.

– Так ты уже журналисткой работаешь? – уже в машине спросил Лантаров зачем-то.

Девушка немного смутилась, но тут же справилась с собой.

– Не… не совсем… Я сейчас еще работаю наборщицей. Это когда корреспондент передает репортаж по телефону, и нужно его быстро записать… Но я уже после записи сама обрабатываю текст, так что редактору остается немного… И мне пообещали место корреспондента, а кадры у нас меняются быстро…

Лантаров вел машину и только исподволь поглядывал на девушку, наблюдая, какой она стала милой, когда пустилась в объяснения. Ему хватило бы и короткого вранья, ведь в журналистике он был полный ноль, даже газет не читал никогда. Автомобильные и мужские журналы он еще просматривал, а вот по части новостей – разве что парочку слишком интригующих сообщений из интернета.

– А Институт журналистики?

– А, ну да, ты имеешь в виду творческий экзамен и публикации? – Она залилась краской, а ведь он понятия не имел ни о творческом экзамене, ни о публикациях. – Мне это сделали в информационном агентстве. Там редактор – просто замечательная и очень… добрая женщина.

Они долго разговаривали по дороге. Его сразила ее доверчивость, а ее стерильная жизнь казалась нереальной, как из глупого сериала. Полина рассказала, что приехала в Киев сразу после школы, желая познать мир и жизнь большого города.

– Мне так хотелось увидеть все это, – она сделала выразительный, охватывающий пространство, жест руками, – эти великолепные соборы с блестящими куполами, большие улицы с неиссякаемыми потоками машин, я мечтала увидеть озорные летние фонтаны и фантастическую новогоднюю елку на Майдане…

Жуть, думал Лантаров наблюдая. Когда она говорила, то мечтательно улыбалась – так же естественно, как плакала в коридоре института. Да она просто все видит с иного угла, все – по-другому! Какой неожиданный параллакс, будто отражение маяка в ночной глади успокоившегося моря. А он ненавидел пыльные, пропитанные гарью, улицы, смеялся над елкой с ее примитивными украшениями, и фонтаны его не волновали. Соборы же были привычной картинкой города, он попросту не обращал на них внимания.

– А почему именно журналистика? – Очевидно, вопрос был глупым. Но ему снова и снова хотелось вызывать изнури ее свет, он играл роль фокусника, только фокусы предназначались не публике, а самому себе.

– О, я давно мечтала быть журналисткой! Это же просто чудо, потому что когда пишешь информацию, статью или репортаж – создаешь целый мир. Но… – Полина запнулась и закашлялась. – Но без образования путь у меня был единственный – любым возможным способом уцепиться за любую редакцию. Редакция агентства УНИАН была тринадцатым по счету офисом, куда я попала. Просто случайно повезло – был разгар лета, не хватало наборщиц, как и журналистов. И меня взяли на месяц без оплаты работы – как бы посмотреть, чему я смогу научиться за месяц.

– Трудно было?

– Да, пожалуй, то был самый трудный месяц. Но и, может быть, самый интересный. Хватало энергии, чтобы днем учиться быстро набирать тексты, а по ночам я наблюдала за городом, изучала его…

– Не страшно было?

– Нет, – она улыбнулась, – всегда находились отзывчивые люди… как вот ты… – При этих словах что-то внутри Лантарова вспыхнуло, ему передался ее внутренний свет. – Попадались разные люди, я очень легко схожусь, но как-то интуитивно распознаю хороших людей…

Он кое-что рассказал о себе, зачем-то сообщив о помощи отца в поступлении, вспомнив беспокойную работу в компании «Стелс-Инфо» и совсем немного сказав об автомобильном бизнесе. Он поймал себя на мысли, что постоянно сравнивает это неискушенное создание с Вероникой, и поражался. Они были несопоставимы, просто сущности с разных планет. Непересекающиеся миры. И подытожил: они никогда не могли бы встретиться в реальной жизни. Просто не может непорочность встретиться с неуемным пороком. И потому наблюдать за ней было забавно.

Теперь едва ли не впервые Лантаров вспоминал о Веронике без наслаждения, без повторного переживания. Чем больше он сближался с ней, тем большим чутьем стал обладать. С некоторых пор он чувствовал, что превратился в прозорливого эротического экстрасенса. Когда его взгляд случайно натыкался на какую-нибудь обладательницу заманчивых форм или порой обоняние фиксировало проходящую мимо красотку по ее шлейфу благоухания, он спокойно говорил себе: «Ты ведь хорошо знаешь, что эта ровным счетом ничего не значит». А в иной невзрачной особе он тотчас телепатическим сканированием определял сладкоголосого демона, способного на все. Стремительно растущий опыт убеждал его в наличии странных метаморфоз: волнующие линии отменных фигур и рельефно-аппетитные линии женских тел совершенно не гарантировали необходимой ему сексуальной отрешенности. Жажда страсти и любви стала атавизмом в вечном поиске повального выброса адреналина. Кокетливые девицы, игриво стреляющие глазами, роскошные дамочки, как и их полная противоположность – добродетельные интеллектуалки, – чаще всего оказывались скучными, зажатыми или, что еще хуже, носительницами каких-либо мрачноватых принципов или комплексов. На вызывающий поступок в тайной жизни были способны лишь очень немногие рисковые амазонки. Удивительно, что в жизни они часто казались невзрачными, тщательно замаскированными социальными табу или статусными атрибутами. Эти безупречно изучили свойства мимикрии! Порой они кажутся преувеличенно отстраненными, несколько холодноватыми снаружи. Они оценивают мужчин исподволь, неуловимыми, неприметными, профессионально скользящими взглядами. Иногда они ищут такого же пламени, но этот поиск оказывается настолько скрытым от подавляющего большинства неуклюжих потомков Адама до того самого знаменательного момента, когда женщина решится сыграть собственную, наполненную разнузданным пороком игру. И Лантаров освоил мастерство распознавания таких женщин по взгляду, ведь только в глазах можно было найти отражение темного студенистого дна и волнующей готовности туда опуститься. И порой он пускался в головокружительные вояжи, как в короткие командировки, но снова неизменно возвращался на трубный зов Вероники.

Но все это ничего бы не значило, если бы он не стал замечать, что его отношение к интимному акту изменилось в корне – ему не хотелось тех постных постельных сцен, которыми обычно обозначают любовные отношения двоих. Он жаждал большего обладания, перерастающего в насилие, он жаждал власти, агрессии и непредсказуемости, и лучше всего – в рамках какого-нибудь замысловатого треугольника или… многоугольника. Даже отношение к наблюдению за актом любви изменилось в корне – он уже не мог, как прежде, с наслаждением наблюдать за сплетением здоровых молодых тел. Особое удовольствие приносило лишь точное знание, что у него получится лучше, жестче, ослепительнее. Его бесило, если вдруг он раньше Глеба выходил из игры, вынужденно оказываясь наблюдателем финиша. Вообще, видя Глеба и Веронику, он ревниво сравнивал, так же ли она благосклонна к нему, как к его сопредельнику, или выказывает второму партнеру больше предпочтения. Втайне он вынужден был признать: чем больше жизнь превращалась в непрерывную, бессрочную оргию, тем чаще возникали разочарования. Он заболевал, улавливая безотчетную, колющую в сердце отчужденность Вероники, несмотря на ее будто бы необъятное влечение. Его лихорадило от одной мысли, что Глеб во время их совместной встречи получит хотя бы на грамм больше внимания, чем он. Именно внимания, а не удовольствия, которое он, находясь с Вероникой и Глебом, легко мог получить сам в любом количестве. Эти мысли стали проявляться как наваждение. Действительно, физическое удовольствие само по себе оказалось отброшенным на задворки восприятия, хотя вроде бы из-за него и собирались они для перепахивающих сознание экспериментов. На первом плане оставалась мучительная ревность, непрестанное сравнение и связанные с этим страдания. Со временем ему стало не важно, получил ли он сам физическое наслаждение. Ключевым было то, чтобы он оставался лучшим, чтобы в необъявленном состязании он всегда побеждал.

Лантаров не знал, что думает об этом Глеб и думает ли вообще. Он затаился в норке своих переживаний и перестал обсуждать с партнером свои ощущения. Перестал он говорить об этом и с Вероникой. У него наметился другой план: охваченный болезненной одержимостью, он стал плести тлетворную паутину. Он решил, что должен совершить какой-то крамольный, исключительно скабрезный по отношению к Веронике поступок. Покрыть ее козырь созданным ею же тузом. Все, исключительно все, что происходило между ними, доселе режиссировалось Вероникой. Ни он, ни Глеб никогда ей не перечили – впрочем, она ведь не приказывала, только просила, – а разве можно отказать такой? Тем более, что просьба Вероники действовала лишь до ее сумасшедших трансов – дальше рабы превращались в мучителей. Но все равно они играли по ее правилам. Да, в итоге все ее необузданные желания цепной реакцией передавались им, вулканы ревели и бешено извергались потоками лавы по мановению ее волшебной палочки.

Но он должен изменить сценарий! Он станет вождем их маленького племени, ее персональным хозяином, владыкой на несколько минут, который должен вывернуть ее сознание наизнанку. От одной мысли об этом у него учащалось дыхание, сердце начинало колотиться, будто перед олимпийским забегом на стадионе. Как будто в голове поселился скорпион, периодически жалящий его прямо в мозг. Он должен доказать, что способен подавить ее, даже унизить, опустить по-настоящему. Пусть она рассердится так, чтобы их отношения перешли в завершающую фазу. Пусть будет поставлена жирная точка, но поставлена им, а не ею. Не важно, как он докажет ей, что он – не какой-нибудь манекен, а состоявшийся мужчина, принимающий решения, в том числе и в постели! Он решил провести атаку на Веронику перед встречей с Глебом – как бы противопоставляя себя второму партнеру. Так она будет изначально находиться в зависимости от запланированной встречи втроем и не сумеет вмешаться в план в последний момент.

Изначально зная адрес, они обычно добирались по отдельности, каждый на своей машине – к согласованному совместно времени. Но на этот раз Лантаров сумел запутать всех. Он в самый последний момент позвонил Глебу и дал время общего сбора на час позже запланированного ранее. Затем намеренно набрал Веронику по мобильному и непринужденно, как бы между прочим, сообщил, что они с Глебом уже почти на месте. И, ожидая ее, будут смотреть телевизор. «Вы там поосторожнее, друг к другу приставать не начните! – весело засмеялась Вероника. – Я скоро буду». На месте же был он один. Как цепкий, наделенный человеческим сознанием паук, поджидал он свою жертву, чтобы, сделав инъекцию обезболивающего, внедриться глубоко в плоть и вдоволь напиться крови. Уже открывая ей двери, он мельком взглянул на часы: у него было в запасе минут сорок-пятьдесят. «Отлично!» – сказал он себе и натянул на лицо маску решительности.

– А где Глеб? – удивленно спросила Вероника после коротких объятий, ритуального поцелуя и освобождения от плаща. – Разве его еще нет?

– Наверное, попал в пробку, – равнодушно ответил Лантаров, пожимая плечами, – дело обычное. Тебе налить чего-нибудь? Соку, чаю или глоток коньячку?

– Давай пока сок. – Тут она заметила его необычное возбуждение, которое Лантаров силился скрыть. Она легко, нежным движением погладила его волосы и внимательно посмотрела в глаза. – С тобой все в порядке? Ты выглядишь так, будто тебе только что сообщили о выигрыше в миллион…

Лантаров сконфузился под пристальным взглядом Вероники. Он не боялся разоблачения – он опасался спасовать. И потому решил действовать незамедлительно.

– Именно. Мне сообщили, что я выиграл больше миллиона – тебя…

С этими словами он решительно привлек молодую женщину к себе. Вначале она поддалась порыву, не подозревая далеко идущих намерений. Но быстро поняв, куда клонит бой-френд, попыталась освободиться.

– Подожди, будет некрасиво. Явится Глеб, а мы тут его не дождались… – шептала Вероника, отталкивая парня. Но внезапно яростное, непривычно напористое, до лихорадочной дрожи в теле, возбуждение партнера уже передалось ей и захлестнуло волной вожделения. Он же намеренно не отвечал, завладев ее губами и перемещаясь то к шее или ушку, то опять возвращаясь к губам, когда она слабо пыталась освободиться от настойчивого любовника. Неуемная жажда уже била из него горячим, победоносным ключом. Но в тот момент, когда Вероника, смирившись под его неистовым напором, расслабилась в готовности принять ласки, Кирилл незаметно стащил свой ремень с брюк и, закрыв губы Вероники цепким поцелуем, надежно обмотал ремень вокруг ее сомкнутых за спиной запястий. Затем неожиданно отстранился и стал раздеваться. Она лежала перед ним беззащитная и податливая, с глазами, распахнутыми от удивления и любопытства. Наконец-то он сделает все, что пожелает, без учета ее намерений и предпочтений. Он так хочет, он намерен властвовать над ней безраздельно! Лантаров видел, что страсть уже захватила и ее саму, но все-таки был готов к некоторому сопротивлению. Потому он легко и уверенно обхватил ладонью ее шею, а другой рукой проворно захватил волосы в пучок. Эти действия оказались напрасными, хотя и символичными для него самого. Вероника безропотно открыла свой ротик и приняла все, что ей предлагалось. Кирилл словно видел себя со стороны: нервно, с болезненной поспешностью и каким-то сумасшедшим, свойственным дикарю африканского племени, азартом он двигался над поверженной женщиной, приближаясь, как он полагал, к губительной для их отношений катастрофе. Он тайно хотел ее оскорбить, унизить и более не скрывал этого, ухватив ее за волосы, словно пойманную в силки птицу. Теперь демоном был он, а не она. Теперь ему было решительно наплевать на ее чувства, ощущения, впечатления от реальности. В порыве безумной экзальтации он заметил, что тяжело дышал не только он, но и Вероника, крылья носа ее жадно вбирали воздух и еще больше возбуждали его воображение. Она вздрогнула со странным, несвойственным ей звуком, когда он со стоном выпустил ее шею и волосы. Вульгарное, грубое действо было завершено без всякой прелюдии, без оглядки на чувства, беспардонно, с нахрапистым хамством. Как он хотел. Возможно, предстояло объяснение, а может, неловкая пауза или еще какая-то нелепость.

И вдруг раздался звонок в дверь.

– Глеб приехал! – сказал он возбужденно, быстро разматывая ремень. – Я открою…

Уже в следующее мгновение Лантаров вскочил с дивана. Ремень, теперь уже ненужный, он на ходу бросил в угол. Вероника посмотрела недоуменно, как будто все, что произошло только что, было не с ними. Или если и с ними, то в неясном и нечетком бреду. Лантаров мельком видел, как она облизала губы и еще раз сглотнула, точно убеждаясь – неужели это было? Идя к двери, он улыбался – теперь он на коне. Наплевать, что будет дальше. Он испытывал чувство неуемной гордости, будто совершил отменную денежную сделку.

– Привет! – воскликнул Глеб входя. – Как вы тут, не скучаете?

Они легко, по-приятельски обнялись. Глеб увидел взъерошенную Веронику, и нежно, как соскучившийся мужчина желанную женщину, обнял ее и поцеловал в губы.

В тот дьявольский день между ними происходило многое. Даже больше, чем обычно, потому что Вероника оставалась подлинной гурманкой изощренной игры, а ее выдумки поставили знак равенства между двумя партнерами. Полет безудержного, безмерного вольнодумства и страсть, превращенная в жизненную доктрину. Но Лантаров прожил встречу механически, ничто его, пресыщенного, уже не тревожило. Все, что он желал, он получил до встречи – в качестве приза за наглость и смелость. И хотя он был уверен, что разборки с Вероникой еще впереди – просто она еще не решила, как отреагировать, – во время прощания он был ошарашен и вконец сбит с толку.

– А я и не знала, что ты можешь быть таким… ммм… героем. Мне понравилось, – прошептала она ему на ухо и, когда он отстранился, чтобы взглянуть ей в глаза, одарила его поистине демонической улыбкой.

«Дьяволица», – подумал Лантаров, садясь в машину. Глеб так ничего и не понял…

Воспоминания отхлынули, как уходит отлив, обнажая камни, песок и водоросли. Оставляя вместо прежнего волшебства и поэтической тайны хаотичные формы земной реальности.

Только теперь Лантаров осознавал, сколь ничтожен был его наивный вопль о будущем, сколь несостоятельны желания. Но теперь прибавилось еще одно ощущение: он больше не испытывал тоски по Веронике. Это вызывало в нем смутные, противоречивые чувства. Может быть, он вообще остыл к женским ласкам и, не дай бог, со временем превратится в такого аскета, как Шура? Ведь и лютый вулкан однажды прекращает выброс лавы. Шура как-то заметил ему: «Кирилл, если будешь постоянно наполнять ум определенным количеством хороших впечатлений, – все прежние, ложные и фальшивые, – исчезнут». Над этим стоит подумать.

Уже поздней ночью, засыпая, он почему-то вспомнил один эпизод, который раньше не считал важным. Когда они с Глебом заметили, что Анжела перестала выходить на подмостки их оргиастического подиума, обеспокоенный Кирилл решил поговорить с Вероникой.

– А как насчет Лики, она осчастливит нас своим появлением? – осторожно осведомился Лантаров, когда намечался очередной веселенький вечерок.

– Думаю, нет. Вообще, стоит с этим завязывать. Попробовали перчинку, и довольно. – Вероника ответила со странной серьезной задумчивостью, которую Лантаров расшифровал для себя как ревность. Раньше он не замечал таких интонаций, да и вообще Веронике не было свойственно останавливаться на полпути. «Что-то наверняка произошло, – подумал он, – может, неприятный разговор между женщинами?»

– Ревнуешь? – не удержался он.

Вероника вдруг вскинула брови и посмотрела на него так, будто впервые увидела. Нет, она не оскорбилась, просто в ней пробудилась дикая кошка – взгляд ее стал колючим.

– Ты что, и вправду думаешь, что я могу ревновать. Вообще?!

Вот так откровение! Лантаров почувствовал себя так, будто ему плеснули в лицо помоями. Так он, оказывается, ничто в ее системе ценностей? Что ж, он подозревал.

– Ну тогда почему? Тебе что, нравится управлять моими влечениями?

– Ну ты и глупый… – Теперь на ее миловидном лице возникла улыбка превосходства. Она могла и прятаться за этой улыбкой, но могла трансформировать ее в соблазн. – Ты разве не знаешь, что от Лики ушел ее гражданский муж? После четырех лет совместной жизни?

– Не-ет, – протянул Лантаров озадаченно, – откуда я мог знать? Так, может, она теперь наоборот нуждается в помощи друзей?

– Она нуждается в том, чтобы ее оставили в покое! – Вероника отрезала это зло, как будто Чапаев в развевающейся бурке проскочил на коне мимо и махнул шашкой наотмашь.

– Объясни по-человечески…

– Ты придуриваешься, или в самом деле ничего не понимаешь? – Вероника сделала многозначительную мину и выдержала паузу. – Запомни, нельзя пытаться делить наслаждение с тем, кому нечего терять! Нельзя трахаться с женщиной, которая не имеет семьи, не родила ребенка и, может быть, находится в состоянии, близком к депрессии. Это слишком большой риск.

Лантаров был ошарашен таким неприкрытым цинизмом. Он хотел заметить, что Анжела ее подруга. Но еще больше его заинтересовала философия отношений, сформулированная Вероникой.

– Погоди. Ну вот я не имею семьи…

Вероника наигранно прыснула, как будто хотела засмеяться.

– С мужчинами как раз все наоборот. Нельзя вовлекать себя в слишком тесные отношения с семейными. За ними тянется такой же темный непредсказуемый шлейф, как и за незамужними или брошенными женщинами…

Вот это да! Блестяще!

– Хорошо, а как же Глеб…

– Глеб, – она немного смягчилась, – редкое исключение. Просто потому, что мы слишком долго друг друга знаем. Это – во-первых. А во-вторых, у нас нет и не может быть слишком близких отношений. Хотя бы потому, что я отлично знаю его отношение к семье, а он не хуже осведомлен о моих принципах. И, кстати, он – профессионал: если мы случайно встретимся на улице, он сделает вид, что меня не знает. И ни один дрогнувший мускул его не выдаст.

Лантаров был ошарашен. Он хотел было сказать, что и он имел уже честь встретить ее однажды в аэропорту и ничем ее не скомпрометировал. Но это было не важно. Впервые он близко рассмотрел плотоядную практичность Вероники. И эта готовность рвать по-живому или оставлять на верную гибель подраненного неприятно его поразила. Он даже не стал спрашивать, насколько близки их личные отношения с Вероникой – все и так очевидно. Этих отношений просто нет! Несмотря на фантастические, головокружительные совместные полеты тел в открытый космос. Невесомость действует лишь считаные мгновения, потом земное притяжение становится еще сильнее. Впервые Лантаров заметил в Веронике изменения, которые не восхитили, а насторожили; раньше он всегда думал, что ее единственный знак ограничения – здравый смысл. Но теперь отыскал нечто новое, ослепившее слишком яркой вспышкой света.

Но чем же тогда так долго его удерживало тело Вероники? Может быть, она настоящая колдунья и приворожила его? Однажды он в машине случайно прослушал радиопередачу о средневековых ведьмах. Как оказалось, рыжие женщины относились к категории потенциально способных к заговорам и вещим пророчествам. Только глаза у древних ведьм были зеленые, да еще необходимо было подтверждение в виде замысловатых родимых пятен на теле. Но Лантаров тут же вспомнил, что у Вероники есть родинка на самом интимном месте, и поежился. Она уже не казалась ему милой и безобидной отметиной, которую он норовил поцеловать. Напротив, все начало настораживать в ней, стало двойственным и подозрительным. Все в ней влекло под действием магической силы и пугало, отвращало так, что даже во время интимных игр он стал с невротическим страхом ожидать каких-то ужасных превращений.

После того неприятного разговора у него возникло непреодолимое желание увидеть Анжелу. Впервые в жизни ему захотелось просто поговорить с женщиной, которую до того он рассматривал исключительно как тело. Как нечто, предназначенное для наслаждения. Он вспомнил, как набрал Глеба – у него даже не было телефона Анжелы, – и, объяснив суть дела, предложил вместе увидеться с девушкой. Но, к его удивлению, Глеб, ссылаясь на какую-то срочную работу, отказался. А номер телефона Анжелы переслал коротким сообщением. «Надо же, – думал он с досадой, – Глеб, который спал с ней в то время, как отправил жену с ребенком на отдых, не пожелал теперь даже увидеться. Разве это не свинство?! А может, ей просто нужно несколько банальных слов поддержки?» Но сам он откладывал и откладывал звонок. Так прошло несколько дней, а потом, когда он ехал по трассе к клиенту в Винницу, какая-то птица попала в лобовое стекло его машины. От глухого удара птицу отбросило, и возникла едва видимая трещина. «Это знак, определенно знак, сделанный судьбой!» И он тоже решил не звонить Анжеле.

6

Если бы Лантарова спросили, как в его жизни появились Жора и Лидия, он, наверное, не мог бы внятно ответить. Явились они, конечно, просто – как и все, что возникло в его жизни в последние годы, – из необъятного и всемогущего интернета.

«Если правда, что абсурдные и вздорные личности интуитивно объединяются, то это как раз про них», – думал Лантаров, оглядываясь назад. Хорошо, но если так, как тогда он оказался в их компании? Он же нормальный! Или его представление о собственной нормальности тогда было слишком уж искажено? Да нет же, он попросту хотел увидеть, почувствовать еще одну грань безумства. В какой-то степени то было исследование самого себя при помощи других.

Лидия первой вынырнула из зеленоватых глубин информационного океана. Общение вслепую оказалось пунктирным и коротким, как олимпийская стометровка, – просто девушка слишком хорошо знала, что ищет. Они встретились в одном из многочисленных ресторанчиков громадного торгового центра на Оболони, и Лантаров отлично запомнил холодный вечер с затянутым, тяжелым пластом насупившегося неба.

Лидия не вызвала в нем восхищения, хотя он сразу представил в мыслях ее в роли партнерши. Гривастая девица – целые табуны таких весело дефилируют по Крещатику, создавая эффект наряженной новогодней елки для главной улицы города. Правда, ее дивные аквамариновые глаза можно было причислить к натуральным украшениям – он никогда прежде не видел таких глаз и даже невольно засмотрелся на них. В остальном – ничего особенного, никакой броской, чарующей красоты. Лантарову больше понравилась какая-то тихая безрассудная смелость тайной авантюристки, порой проступающая из-под покрова женского облика. Общалась она с самой первой минуты с той легкой и мягкой фамильярностью, что обычно позволяет хорошенькой и неглупой женщине создать ауру дружеской расположенности в общении с не слишком взыскательным мужчиной.

И Лантаров охотно поддался предложенному стилю общения.

– Мы с мужем – практикующие психоаналитики и собираемся написать книгу.

– Ого! Первый раз в жизни мне приходится видеть живую писательницу, да еще психоаналитика. Ты, наверное, видишь окружающих людей насквозь?

Она самодовольно улыбнулась.

– Не то чтобы насквозь. Но кое-что могу уловить. В этом нет ничего ужасного. Скорее наоборот. А мой муж – вообще милый, добрый и абсолютно не опасный человек. Да и я тоже не кусаюсь.

Лантарову бросилось в глаза, что девушка за такой короткий промежуток времени уже дважды вспомнила о муже. А ведь они встретились, дабы организовать преступную связь. Подумал об этом и невольно вздохнул: какой-то злой рок с этими замужними…

– Хорошо, а обо мне вот ты что можешь сказать?

Девушка сверкнула глазами.

– Ты просто играешь роль и носишь маску. Холодного денди, коллекционера женских образов, побежденных тобой…

Лантарову вдруг стало неуютно, и он решил, что не хочет продолжения рассказа о себе.

– А о чем книга будет? – осведомился он, переводя стрелки в другую сторону.

Лидия понимающе улыбнулась.

– Но ты вовсе не плохой герой. А книга будет об интимном мире отношений мужчины и женщины. – После этих слов она блеснула зубами в улыбке, теперь уже широкой и победоносной: «Да, вот мы такие! Мы встречаемся не для примитивного удовлетворения телесных желаний, а для решения одной грандиозной задачи». Затем девушка окинула нового знакомого изучающим взглядом – приблизительно так ветеринар смотрит на заболевшего пса.

– Ого! – Лантаров опять чуть не присвистнул от изумления и решил уточнить: – Но все-таки книга о сексе?

– Нет, не совсем, – решительно поправила его Лидия, – скорее о психологии секса. То есть, не о технике и механике, а о том, что у человека в голове творится – до, во время и после.

У Лантарова закралось подозрение. Он почему-то вспомнил Веронику, также твердившую о том, что секс творится в голове. Настоящий, нерядовой, лишенный банальности секс. Вероника полагала, что такие проекты вынашиваются и разрабатываются подобно военным планам Генерального штаба. Вообще, все это дело отдавало лабораторно-медицинским анализом. «Мне еще участия в экспериментах не хватало, – подумал он с отвращением, – сколько же свихнувшихся людей в этом городе?»

– Так ты за этим в интернет полезла?

– Ну, и за этим в том числе, – подтвердила девушка, теперь прямо глядя ему в глаза и бесстыдно улыбаясь то ли его находчивости, то ли собственной откровенности. Она явно изучала его реакцию. – Хорошая книга может получиться лишь в том случае, когда подтверждена качественными практическими исследованиями.

– Издеваешься?! – воскликнул Лантаров, думая, что пора сваливать. «Непуганые придурки! Сваливать, это ложный вызов».

– Ты не понял, это очень серьезно. Тут никаких глупостей не предусмотрено. – Весь ее вид излучал теперь благоразумие и благочестие преподавателя физиологии человека.

– И что, когда ты встречаешься с кем-то из интернета, ты всегда об этом рассказываешь? И стараешься… ммм… извини, переспать с… с тем, кого собираетесь исследовать?

Лидия засмеялась, и Лантаров увидел, как опять провокационно и загадочно сверкнули ее аквама-рины.

– Ну, конечно же нет. Связи очень избирательные. Когда проясняешь проблемы и решаешь задачи отношений, чаще всего интим не обязателен.

«Ну да, – с иронией подумал Лантаров, – стал бы я общаться с тобой ради общения! Да, народец приторможенный. Психи, тут добавить нечего».

– И что по этому поводу говорит муж? – спросил он с вызовом.

– В том-то и дело, – ответила она спокойно и прикоснулась губами к трубочке, из которой пила апельсиновый фрэш, – реальная связь может возникнуть, если ее одобрит муж.

– Что?! – Лантаров оторопел, не поверив услышанному. Он решительно ничего не понимал. – Муж сам освящает интимные отношения на стороне?! Покажи мне хоть одного такого мужа! Да это полный бред!

Лидия пожала плечами, но не стала переубеждать его. Она продолжала изучать Лантарова, откровенно рассматривая его как человек, посвященный в некое таинство, смотрит на незадачливого собеседника, которому не дано понять скрытый смысл вещей.

– Знаешь, что, – вдруг решительно предложила она, – а поехали ко мне? Я тебя познакомлю с мужем, посидим, поговорим. И еще угощу тебя настоящим кофе вместо этого пойла.

Лантаров отрицательно замотал головой. Что-то тут не то. Не может быть, чтобы вот так: трах-бах, и поехали ко мне.

– Да ты не переживай, – заверила его девушка, – я ж тебя не в постель приглашаю. Я тебя приглашаю поговорить.

В ее голосе действительно присутствовало что-то убедительное и успокаивающее, вызывающее волну доверия. «Ну, не похожа она на представительницу криминального мира», – размышлял Лантаров. Это может быть простое «разводилово» большого города – сейчас его заведут, оберут, и на этом веселый вечер бесславно завершится. Лантаров почувствовал, как багровеет от внезапного переживания. «Так тебе и надо, дурачку!» – его прожигало тревожное предчувствие чего-то нового и неординарного, чего боятся и чего тайно желают.

На улице все же прошел обильный дождь, и небо еще выплакивало остатки горечи – вокруг было мерзко от холодной сырости ранней осени и грязных луж. Лантаров предложил подъехать к дому на машине, и девушка нашла это логичным, хотя и жила неподалеку. В машине Лантаров незаметно бросил под сиденье свой телефон – единственную действительно дорогую вещь. В кошельке же оставалось несколько кредиток и сотни четыре гривен – мелочовка, с которой не жаль расстаться в случае непредвиденного развития событий.

В салоне было уютно и спокойно, он невольно еще больше переключился на волну авантюры, контуры которой уже начали явственно проступать. Не выдержал и взглянул на обтянутые шелковистой лайкрой коленки спутницы, выглядывавшие теперь из-под платья. В наступающих сумерках они показались ему слишком пухлыми, но все-таки привлекательными. В его голове опять возникло пограничное состояние радости и страха – как у парашютиста перед полетом. И он решил: пусть будет как будет – все предприятие могло ведь превратиться в заманчивое приключение с непредсказуемым сюжетом. А может, он действительно станет героем книги. От этой мысли Лантаров внутренне засмеялся. Эдакий любвеобильный супергерой – соучредитель оригинального эротического синдиката…

Предостережения оказались излишними. Навстречу им из кухни в домашних тапочках со стоптанными задниками, как большой, дородный крот, выполз Жора – немолодой незлобивый толстяк с широким лицом, обрамленным бородой, и с умными, проникновенными глазами. Но как может этот помятый годами, неуклюжий, добродушный мужчина быть законным мужем видной молодой девушки?

Жора готовил мясо – поверх рубашки на его большом туловище несуразно болтался фартук с вышивкой. Рядом с юной Лидией в элегантном платье и туфлях на высоких каблуках Жора смотрелся прямо-таки несуразно, а мешки у него под глазами казались подведенными косметическим карандашом.

– Лидия, ты бы сварила гостю кофе.

Лидия вопросительно взглянула на Лантарова.

– Может, мы все засядем на кухне? Ты будешь готовить, а мы – пить кофе и разговаривать? На кухне простора меньше, но вполне уютно.

Лантаров кивнул в знак согласия.

– Тогда меня называй Жора и на «ты». Договорились?!

– Конечно, – кивнул Лантаров.

Неожиданно для самого себя Лантаров увлекся. Они проговорили до глубокой ночи, и вопросов у него ничуть не уменьшилось. Сидя за столом в домашних тапочках, утопая в клубах кухонных ароматов и сигаретного дыма, он наблюдал за ловкими манипуляциями толстяка. В такой обстановке можно было разговаривать о чем угодно, все равно тема разговора оказывалась далекой от первоначальной цели знакомства.

Сначала Лантарову показалось, что каждый в этой диковинной паре отъявленных смутьянов стоил друг друга. Предупредительный и деликатный Жора сразу пустился в пространные пояснения, почему славянский мир во всем движется вслед за Америкой. Хозяин дома зачем-то убеждал его, что в Соединенных Штатах насчитывается от тридцати до пятидесяти тысяч многоженцев, относящих себя к мормонам, а вопрос о легализации полигамии – дело времени. Гость слушал рассеянно, пытаясь понять, куда клонит этот психотерапевт, по совместительству выполняющий дома обязанности повара. Жора пришел в неописуемый восторг, когда узнал, что Лантарову только двадцать пять. Затем с гордостью мудрого, видавшего жизнь вождя сообщил, что ему уже сорок три. Лантаров полюбопытствовал, что привело их к такому необычному, прямо скажем, экстравагантному проекту.

Жора начал издалека. Сначала зачем-то описал воззрения Вильгельма Райха, о котором Лантаров понятия не имел. Затем покритиковал свингеров, а Лантаров удивился, как спокойно и рассудительно они об этом беседуют – как о проекте каких-то других, неведомых пионеров науки. Наконец перешел к делу. Во-первых, он находится на той стадии самореализации, когда и практических материалов достаточно и теоретические установки в мировой культуре в отношении сексуальных проблем заметно сместились. То есть сформировались удачные предпосылки для такой очень нужной современному обществу книги. Во-вторых, заметил он, многозначительно подмигнув Лантарову, у него молодая двадцатишестилетняя жена, и он намерен предоставить ей полную, ну, или почти полную свободу действий в интимных делах. Для чего? Он охотно пояснил: так она будет больше привязана к нему, отношения будут крепче. Потому что его психоаналитический опыт свидетельствует, что больше всего пар распадается из-за неурядиц сексуального характера. Это сейчас она молодая и потому слишком чувственна, но со временем, убежденно заметил психоаналитический мастодонт, она как бы перебесится, поймет, что в хорошо организованной семейной жизни, безусловно, секс важен, но вторичен. Лантарова поразило, как он рассуждал о Лидии. Как о повадках недавно приобретенной породистой собаки. Или как будто они сидели вдвоем, а ее не существовало вовсе. Он тайком поглядывал на притихшую, то и дело утвердительно кивающую Лидию, и у него родилась мысль, что этот чудак попросту напичкал ее хитроумными смысловыми комбинациями. И тогда он интуитивно стал искать нить, которая могла бы привести к логическому объяснению этого отдающего запахом абсурда, сюрреалистичного коллажа.

– Жора, но это же… ммм… проект не только для жены, правильно? Я имею в виду, что ты и сам… ммм… уже реализовывал подобные идеи… Ты же сказал, что уже есть много практических материалов для книги.

Жора тотчас попытался сползти с темы.

– Ну да. Практический опыт у меня колоссальный, но мне необязательно для этого вступать в интимные отношения с кем-либо.

Но тут Лидия неожиданно помогла смутным поискам Лантарова.

– Да ладно, Жора, расскажи о своей терапии.

– Конечно, – согласился он нехотя, – бывают случаи, когда интимный контакт позволяет достичь более высокой эмоциональной связи с пациенткой, помочь ей преодолеть стресс, неверие в себя, особенно в условиях дефицита отношений, любви. Или, тем более, когда женщину оставляют. Или обижают.

Лантаров только слушал, вытаращив глаза. Он вообще мало что знал о терапии, а психологические манипуляции этого Жоры представлялись ему искусным обманом. Предвосхищая подобные мысли у гостя, Жора объяснил рождение своего метода воздействия на психику, который он, по всей видимости, считал революционным и уникальным.

– Это, между прочим, не я придумал методику. Ее использовали практически все известные психоаналитики и психотерапевты мирового уровня.

– Серьезно? – Не поверил Лантаров.

– Конечно! Карл Густав Юнг, один из самых знаменитых психотерапевтов ХХ века, совратил практически всех своих пациенток. Он был ярым поклонником полигамии, которую рассматривал как архетипический импульс предков, с помощью которого можно и должно управлять современными людьми. Он прямо проповедовал использовать «созидательную жизненную силу» сексуальности, ломая семейные и общественные кандалы, любя свободно, инстинктивно и щедро. Если ты как следует поразмышляешь над этими установками, непременно придешь к выводу, что это путь к доброкачественному психическому здоровью. А знаешь, Кирилл, как проводил терапию еще один превосходный мастер, который тоже был учеником Фрейда, как и Юнг? Отто Ранк, слышал о таком?

Лантаров покачал головой и взглянул на Лидию – та слушала мужа в состоянии экзальтированного трепета. Он же ничего путного не мог сказать о психотерапевтах, а с этого вечера склонен был считать их виртуозными шарлатанами. Лантарова больше поразило другое: что Жора всех их попросту ненавидит, особенно этого пресловутого Отто.

– А зря не слышал. Ты бы его фото посмотрел! Такой себе невзрачный еврейчик с личиком заумного школьника в очках. Так вот, его пациентка Анаис Нин, к счастью для нас, исследователей, оказалась писательницей и зафиксировала в дневнике общение со своим терапевтом. Оно состояло из множества откровенных ласк, включая оральный секс. Есть основания считать, что Зигмунд Фрейд предпочитал соблюдать приличия и воздерживаться от сексуальных контактов с пациентками исключительно из глубокого понимания ханжеской сущности тогдашнего общества. Благодаря этому пониманию он и развил свою знаменитую теорию. Могу к этому добавить, что решал он проблему собственного психического здоровья в спальне сестры своей жены. А доктор медицины Отто Гросс, один из замечательных приятелей Карла Юнга, личность, согласно описаниям, харизматическая и беспокойная, считал своим долгом включать в терапию качественный секс. Я мог бы долго об этом рассказывать, но стоит ли? Поверь, Кирилл, это уже не просто опыт, это – почти психоаналитическая традиция. Кстати, и Лидия была в свое время моей пациенткой, правда, очень непродолжительное время. Но была оч-чень послушной и понятливой…

Жора мечтательно цокнул губами, а Лидия одарила мужа щедрой улыбкой, за которой, вероятно, прятались терпкие воспоминания ее нетривиального совращения. Лантаров же с любопытством подумал: «Интересно, за что он так не любит этих людей – за их успехи у женщин или за то, что они добились известности?»

– То есть, – рассудительно подытожил Лантаров, – ты уже давно практикуешь секс на стороне, и чтобы Лидии не было неприятно, предложил и ей попробовать?

Жора, наверное, хотел услышать несколько иной вывод и искусно перевел внимание в иное русло:

– Так, мясо по-французски готово. Лидия, давай тарелки и приборы.

– Как кофе? – как бы между прочим спросила Лидия, убирая его чашечку. Она заглянула ему в глаза, и в сияющих аквамаринах он разглядел признаки возникшей эмоциональной связи.

– Фантастика! – ответил Лантаров, стараясь всем своим видом выразить признательность. Кофе, в самом деле, был превосходный, с пряным набором специй, похоже, корицы и гвоздики.

Мясо тоже оказалось отменно приготовленным и в меру острым – Жора, вне всякого сомнения, обладал редкими способностями повара. «И не исключено, – думал Лантаров, – совершенно необоснованно зарыл свой реальный талант в угоду сомнительному психоанализу». За ужином они незаметно выпили бутылку вина, затем достали еще одну. Тема телесной любви совершенно неожиданно для гостя сместилась в сторону поэзии и политики, восхищенные друг другом муж и жена непрестанно цитировали одного любимого поэта, писавшего довольно забавные стихи на украинском языке, пересыпанные пошлыми намеками и махровой нецензурщиной.

Лантаров уже окончательно забыл об истинной причине знакомства и размяк в уютной домашней обстановке. Но Лидия ошарашила гостя неожиданным вопросом:

– Кирилл, все так душевно складывается… Не хочешь сегодня попробовать чего-нибудь остренького?

Эти простые слова произвели эффект бандитского выстрела в упор. Первое мгновение он опешил настолько, что потерял дар речи. И когда эти двое сумели договориться между собой? У них что – есть свой, зашифрованный язык знаков? Сонмище вопросов завертелось в голове. Жора окончательно сбил Лантарова с толку:

– Кирилл, я знаю, ты, наверное, из-за меня испытываешь стеснение. Так я на правах хозяина заявляю: топай в гостиную, слушайте музыку и начинайте отдыхать – я присоединюсь через несколько минут.

Лантаров вдруг почувствовал на лбу испарину. Он совершенно непредсказуемым образом оказался в роли совращаемой девушки. Лицедеи, открывшие сезон охоты! Он решительно не знал, как поступить.

– Ты уверен, что я вписываюсь в вашу картинку?

Тот поразил своим ответом еще больше:

– Ты нам понравился – ты по-настоящему порядочный человек.

При чем тут порядочность?! И сколько еще порядочных людей беспорядочно бродят по улицам столицы?! Мысли Лантарова снова бешено забегали по замкнутому кругу, но Лидия подошла к нему и нежно погладила по руке мягкой, влажной ладонью.

– Пойдем, – произнесла она невозмутимо, и аквамарины в глазницах блеснули фантомной вспышкой.

…Ничего экстраординарного не произошло. Только в сердце тупой, едва опознаваемой болью отдалась собственная всеядность. Нет, эта Лидия, конечно, мила, хотя ее одержимость, временами переходящая в неистовость, отдавала чем-то ненатуральным, придуманным. А Жора… Маститый аналитик оказался давно истощившимся любовником. Странно, что он совсем не запомнил Лидию. Но почему-то пытался сравнить ее елейный образ с колоритной Вероникой. Они были слеплены из разных материалов. Лидия ассоциировалась у него с послушной комсомолкой-ударницей из советского фильма. Ее выступление было сродни бойким речевкам на школьной линейке, только текты были составлены из клочков чужих психоаналитических формул.

7

Со странной семейкой впоследствии Лантаров виделся редко. Только когда не знал, куда деть субботний вечер или воскресенье. Эти отношения сплетались из долгого, не лишенного интереса, словесного забега, и только финишный круг в марафоне был напрямую связан с телом. Но не с теплом, потому что тело оставалось лишь объектом по большей части беспристрастного исследования. Его исследовали, но и он познавал.

И все-таки что-то его беспокоило. Тут все было похоже на раздельное питание: философия отделена от бытового общения, секс отделен от семьи, дружба отделена от любви. Он превратился в друга семьи, но мог бы с успехом назвать себя товарищем Никто. Таинственно возникающим и так же зашифрованно исчезающим призраком. В этой заносчивой выдумке Вакха он добровольно стал чьей-то иллюзией, частью пустоты. Порой он задавал себе вопрос: а не является ли их упорное анализирование самих себя и сердцевиной той самой болезни, от которой они пытаются лечить окружающих?

Сначала Лантаров заметил, что Жору что-то беспокоит в их интимной связи. Жора стал иногда надолго пропадать во время их импровизированных игр, и Лантаров поймал себя на мысли, что совершенно не может сосредоточиться. Где он, сидит в углу, уткнувшись тяжелым взглядом в потолок? Или нервно курит на кухне? А может, в нем не на шутку взыграла ревность, и он схватит кухонный нож и войдет в комнату с решительностью мрачного коновала?! Наблюдая за происходящим, Лантаров пришел к выводу, что Жора стал пленником собственных химерических воззрений. И в этой игре троих свихнувшихся он – лишнее звено. Но зачем тогда он позволил принять его, Лантарова, в качестве друга на семейном ложе?

Однажды Лантарову стало не по себе, когда отлынивающий участник слишком долго наблюдал за любовниками и наконец угрюмо прошептал сквозь зубы: «Моя школа!» Безобидные слова прозвучали зловеще, и Лантаров подумал, что нервозность и страсть к вуайеризму имеют ту же природу, что его проблемы до встречи с Вероникой. Он уловил, что Жора находится в шаге от бессилия и отчаяния, в то время как Лидия упорно пытается воздействовать на него через третьего партнера. Он же был приправой. Специфическим лекарством, сомнительным средством психотерапии. И тогда Лантаров решил сам нажать на тормоза. Он долго не отвечал на звонки или ссылался на занятость, пока однажды Лидия не позвонила с незнакомого ему офисного телефона. Осведомившись, не очень ли он занят, и получив пространный ответ «не катастрофически», она с волнующей настойчивостью попросила его приехать в офис к концу рабочего дня.

«Что порой блестяще удавалось Лидии, так это ролевые игры. Наверное, тут есть определенный психоаналитический привкус», – со сладострастием думал Лантаров после восхитительного офисного совращения.

– Никогда бы не сказал, что психотерапевт в собственном офисе может оказаться таким манящим, – признался Лантаров.

«Ну почему женщина ощущает власть после качественного контакта? Ведь это же ее взяли, покорили, победили?» – Лантаров рассматривал партершу и недоумевал.

– Пойдем, я покажу тебе кабинет Георгия Николаевича.

– Надеюсь, не для продолжения сеанса. Его-то там нет?!

Он знал больное место Лидии, и ему невероятно хотелось видеть и ее, и всех их уязвленными.

– Нет. – По юному лицу проскочил грустный зайчик. Она ничего не добавила.

В кабинете у Жоры Лантаров обнаружил настоящий музей. Уродливые маски, замысловатые камешки, расплывчатые изваяния. На стене висела большая черно-белая фотография, изображавшая импозантного седовласого мужчину преклонных лет с белой выхоленной бородкой. Победоносная поза с рукой, изящно упершейся в бок, словно вопрошала: «Ну, а вы-то что? Чего сумели достичь в этой жизни?» Его глаза с суровой непреклонностью заглядывали в самую душу, а лицо показалось Лантарову знакомым.

– Что это за фигурки? Жора что – коллекционер древних символов, или у вас до меня был друг археолог? – Лантаров попытался сострить, но заметил, что Лидии неприятен избранный им тон.

– Жора – очень хороший и сильный человек, – сказала она сухо. – Но у него сейчас тяжелый период. Он считает, что сорок – это момент чистой самореализации любого мужчины. И на этой почве у него возникли навязчивые страхи…

– А-а, – понимающе протянул Лантаров, которому ничего не было ясно. Вот тебе и психотерапевт! А его подруга тоже хороша – не нашла ничего лучшего, чем использовать для реанимации партнера живой секс-тренажер!

От осознания, что его в очередной раз попросту используют, возникла затаенная злость и неприязнь к этой молодой женщине. И еще больше – к ее никчемному муженьку.

– Фигурки – это просто подражание Фрейду. Это он изображен на фотографии.

«И зачем она это мне говорит? Что это ее прошибло на откровенность? – думал Лантаров. – Жалость хочет вызвать? Так не дождется!». Он хорошо помнил, как уничижительно Жора говорил о Фрейде.

– Слушай, Лидия, но ведь Жора, по-моему, не очень жалует Фрейда? Да и остальных тоже, я помню, как он говорил о них.

Лидия промолчала, но Лантарову показалось: что-то дрогнуло на ее лице. Теперь это был лик жрицы, хранительницы очага. Лантаров смотрел и не мог поверить: всего несколько минут назад они корчились от судорог на ее рабочем столе.

– А идея книги – это как раз из-за этой пресловутой самореализации?

Лантарова осенило: Жора пытался сделать механический секс заменителем этой своей самореализации…

Лидия помедлила с ответом, но потом заговорила приглушенным голосом:

– Понимаешь, у Жоры ведь нет медицинского образования. Это, конечно, ничего не значит. Помнишь, он рассказывал: Отто Ранк тоже был психоаналитиком без медицинского образования. Ну и что? Прекрасным был специалистом, признанным авторитетом. Написал сильные вещи.

Лантаров явственно чувствовал, что Лидия повторяет слова мужа.

– Сколько вы вместе?

– Уже три года.

– Довольно много по современным меркам. А ты хотела бы иметь ребенка?

– От Жоры? Конечно! Просто мне необходимо хотя бы некоторое время позаниматься карьерой. – Лидия помолчала, затем тихо спросила в ответ: – А ты? Ты хотел бы иметь настоящую семью, красивые, честные отношения, детей?

– Скорее нет, чем да, – отрезал Лантаров. Он не врал. И, подумав, добавил: – Не вижу смысла. Может, потому, что насмотрелся на семьи.

Все свихнулись. Весь мир запорошило, но только не снегом, а пеплом.

– А позаниматься карьерой – это от того, что не чувствуешь надежности мужа?

– Да нет, ответственности у него хоть отбавляй. Иногда просто одержимым становится. Но порой… почва уходит из-под ног. И в такие моменты все ложится на мои плечи.

Лантаров ничего не ответил. Этому хваленому терапевту самому нужен хороший терапевт.

Домой он ехал с чувством человека, освободившегося от груза.

Когда Лантаров, лежа в палате в полном одиночестве, раздумывал о причинах своей былой сексуальной одержимости, ему не приходило в голову никакой иной ассоциации, как сходства с вечной погоней загнанного животного за собственным хвостом. Отчего так меняются взгляды на жизнь и все отправные точки мировоззрения? Ведь времени с тех пор прошло совсем немного. Стоит только оказаться подвешенным на дыбу – и дурман тут же улетучивается, и становишься обыкновенным, нормальным человеком.

Да, методы у этих Жоры и Лидии порой были революционными, но совершенно безумными. А с виду-то премилые люди! На больничной койке он старался прояснить для себя дивную метафизику интимного мира людей, которых он знал в прежней жизни. Но она не поддавалась, оставаясь непостижимой мистерией, культом нового сознания, которое либо погубит, либо перекроит мир. Интересно, думал он, если бы не было Вероники, Глеба, Жоры, Лидии, он бы переступил через табу? Самочинно, без чьей-либо помощи? Однозначного ответа не было, и он был озадачен. Но факт оставался фактом: то, что вначале казалось немыслимым, стало обыденным; то, что некогда вводило в шок, стало неотъемлемой частью повседневного. Все они, участники одной грандиозной и непревзойденной групповухи, обрели на редкость толстую кожу и невозмутимость. Они стали мутантами в панцирях, и ничто уже не могло оказаться запретным, все разрешалось. Все они стремились обрести насыщенность отношений, но дотянулись лишь до зоологии. Лантарова изумляло, что пресыщение не избавляло от проблемы. Хваленый оргазм не уменьшал его одиночества, а лишь еще ярче подчеркивал, наводил желтым маркером. С некоторых пор интимные откровения предназначались не для физических наслаждений – они служили другому богу или демону. Они использовались для самоутверждения. Ведь, думал Лантаров, если тот же Жора пытался вытащить из сексуальных застенков нечто социально весомое, то они не дотягивались и до этого. Для них кувыркание на диванах было частью животной воли к власти и жизни, доказательством своей социальной приспособленности. Идеальным плацебо, подменяющим цель. Теперь он знал наверняка: всякий, кто достигает уровня секс-машины, теряет душу.

Ныне, с разбитым телом и потрясенным духом, он уже давно не казался сам себе супергероем. Скорее, зачумленным дилером быстро размножающихся бактерий – уродливых, ужасных в своей живучести и въедливости, надежно и основательно разрушающих мозг изнутри. Чем больше он достигал в том, прежнем материальном мире, чем выше поднимался по лестнице успеха и позволял себе приятных наслаждений, тем меньше оставалось в нем истинного себя, тем опаснее он терял внутреннее «Я».

Может, главной проблемой было не секс, а нечто иное, скрытое от сознания?

8

Шура, крепко взяв Лантарова под мышки, легко и вместе с тем осторожно поднял его с каталки и, поддерживая, медленно поставил на пол палаты.

– Пора, дружище, на ноги опираться – без этого никак нельзя, – тихо, почти на ухо, шепотом приговаривал Шура.

От непривычного вертикального положения тела стены заходили ходуном, а пол поплыл прямо на Лантарова. Если бы не сильные руки Шуры, он бы попросту грохнулся на пол, как старая вешалка с прогнившим основанием. Его ослабевшие, одеревеневшие руки не могли удержать костыли и немели.

– Ничего, – уверял Шура, – это мелочовка.

Они находились у самого выхода из отделения, куда его привезли на каталке. Метрах в десяти от входных дверей стояла машина – старая, видавшая виды «нива». В былые времена такая машина вызвала бы у Лантарова лишь язвительную ухмылку.

Не менее десяти минут понадобилось Шуре, чтобы разместить его в полулежачем положении на разложенном сиденье с большой мягкой подушкой, укутать одеялами. Когда же «нива», гудя старым, надрывным мотором, медленно двинулась в путь, на глаза Кирилла навернулись слезы. Он отвернулся, чтобы Шура не заметил его слабости. «Господи, – беззвучно выл про себя Лантаров, – стал слаб, как ребенок. Хоть бы никогда сюда больше не возвращаться! Хоть бы не остаться калекой и научиться опять ходить!»

Кто он и что с ним будет?! Кирилл Лантаров теперь был человеком без четкого будущего. Он снова обрел едва не потерянное прошлое, которое оказалось болезненным и жалило при каждом прикосновении. Его вырвали из прежней жизни с корнями, как дерево во время урагана, но в новую почву не посадили.

Шура осторожно вывел старую, утомленную, но тщательно ухоженную машину со двора больницы на дорогу. Она двигалась, будто крадучись, с редкой плавностью для такой клячи. Глядя на широкую красноватую шею Шуры, Лантаров думал, что все-таки кое-что в нем самом начало меняться. Теперь, когда прежняя жизнь казалась нелепой фантасмагорией, ему необходим новый смысл существования. Смысл – вот тайное слово, которого он не знал раньше.

Его мысли обретали невиданную ранее свободу. Он не знал, с чем он будет жить, чему будет радоваться, о чем будет мечтать. Но уже пришла уверенность, что знания могут изменить жизнь. Знания, если они не мертвы, а используются, подкрепленные деятельностью. Он уже знал, что воля способна на многое. Хотя и боялся, что не обладает ею в полной мере. Он был готов следовать за этим странным человеком с крепкой шеей, который вез его неведомо куда. Он и не спрашивал Шуру, потому что куда было не важно. Важно было зачем.

Content

Валентин Бадрак
Чистилище. Книга 1. Вирус

Глава первая Сюрприз для фартового парня

Глава вторая Убойная палата

Глава третья Тайная каббалистика взросления

Глава четвертая Психоделическое обаяние виртуальности

Глава пятая Фея бетонных джунглей

Глава шестая Алхимия асфальтовой любви

Глава седьмая В мире хаоса и наслаждений

Глава восьмая В доспехах сетевого рыцаря

Глава девятая Прикосновение к запредельному

Глава десятая Особо опасный вирус