Валентин Бадрак

Чистилище. Книга 2. Тысяча звуков тишины (Sattva)

Движения звезд могут показаться безумными простаку, но мудрые люди понимают, что кометы возвращаются.

Владимир Набоков

Глава первая

Вне зоны досягаемости

1

Место обитания Шуры несказанно удивило Лантарова. Шура, управляя машиной, хранил молчание. Дорога вскоре стала совсем плохой, ухабистой, и он весь сосредоточился на вождении, продвигаясь плавно и осторожно, будто крадучись. Лантаров не выдавал своего внутреннего смятения, но вид первобытного, нечищеного леса с настоящими буреломами и упавшими от старости деревьями по обе стороны дороги его поражал и настораживал. На дороге почти не было снега, в лесу же он лежал плотным грязно-белым покровом, похожий на застывший слой сметаны. Больному казалось, что они уже подкатывают к самой окраине мира, да и пуховая подушка под поясницей сбилась, и как ни старался водитель, каждая кочка отдавала тупой болью в костях и приливом страха в голове. Когда после двух с половиной часов Шура, миновав затхлый хутор с десятком небольших домиков, въехал в лес, Кирилл не выдержал.

– Шура, это уже целая экспедиция. Я думал, что твое Простоквашино выглядит более цивилизованно.

Шура ухмыльнулся, как бы говоря: «Я ведь предупреждал тебя, молодой человек». Тут машина прошла очередной зигзаг, взвизгнула то ли от радости, то ли от непосильного напряжения, и Лантаров увидел дом, возникший как бы посреди леса. Шура улыбнулся и кивнул на весьма необычное жилище из бревен, похожее больше на приземистую, продолговатую конюшню или барак, чем на дом. Лантаров недоуменно посмотрел на Шуру, в глазах которого светились удовлетворение и неподдельная радость. «Черт, уму непостижимо, куда меня нелегкая занесла!» – подумал он в смятении.

Когда дверка машины отворилась, Лантарову ударил в голову и тут же поглотил целиком необыкновенно свежий, сочный, пьянящий воздух, насыщенный сосновой смолой, ароматом двух гигантских дубов и еще чем-то непонятным и неповторимым. Дух перехватило, горло сдавило от непривычной, раздражающей концентрации запахов природы. Он закашлялся, а Шура в ответ улыбнулся.

– Добро пожаловать в санаторий, – торжественно возвестил хозяин лесного жилища.

– Кхе, кхе… И как же он называется? – прочистив горло, спросил Лантаров. Сердце у него забилось немного быстрее, но не от вида лесного домика на живописной полянке с двумя зрелыми дубами и частоколом сосен с трех сторон, – он заколебался, сможет ли провести тут немало дней и ночей, освободившись от уныния и тоски последних месяцев.

Шура же довольно хмыкнул и задумался.

– Хм… Да я как-то не думал об этом. Но – очень хорошая мысль. Надо будет придумать название и сделать большую табличку. Ладно, давай я тебя перенесу в дом.

Лантаров хотел было протестовать, но тут вдруг появился лохматый самоуверенный волкодав с проницательными и строгими глазами капитана госохраны. Пес подошел к нему и настороженно понюхал, его раздувающиеся ноздри не внушали доверия. Похоже, запах ему не пришелся по душе, потому что дружелюбия у него ничуть не прибавилось.

– Тёма, спокойно, свои, – уверенным, отрывистым голосом предупредил кобеля Шура, и тот повернулся к нему. Уже в следующее мгновение, радостно виляя обрубком хвоста, белое с черными подпалами чудовище уткнулось большой мохнатой мордой в подставленные руки хозяина.

– Так, давай, не мешай. Ступай к дому, – приказал ему Шура, сначала потрепав за обрезанное ухо, а затем слегка оттолкнув. Тот нехотя отошел на пару метров, принял игривую позу и стал наблюдать за происходящим.

– Как медведь… – констатировал Лантаров, с опаской наблюдая за грозным животным.

– А то, – подтвердил Шура, – знай наших. Этот алабай – охранник отменный. Подружишься.

«Ну да, подружишься с такой зверюкой», – недоброжелательно подумал Лантаров.

Шура осторожно взял на руки уже слегка застывшего от мороза парня, и Лантарова охватили смешанные чувства. Ему было неприятно, что с ним возятся, как с ребенком. С другой стороны, ему было уютно и до необычного ребячливого восторга радостно ощутить себя защищенным и окутанным заботой. На один миг возникло и затем тут же стыдливо исчезло ощущение маленького мальчика, желанного и любимого ребенка. В доме Шура уложил его на широкую, но довольно твердую кровать посреди большой комнаты. Она больше походила на невзыскательно сбитые нары, которые покрывал простой жесткий матрац. Лантаров провел рукой под кроватью и едва не вскрикнул от боли – от шероховатой доски он загнал себе в палец занозу. Лантаров выругался про себя, благо, Шура возился в это время на улице и ничего не заметил. Парень осторожно извлек из пальца колкий кусочек дерева и с неприязнью бросил его на пол. Ему никогда не приходилось спать на таком диковатом ложе. Превратится ли он в скромного аскета – он, привыкший жить в городских апартаментах и ни в чем себе не отказывать? Или выйдет отсюда еще более отупевшим, одичавшим, грязным и заскорузлым, как крестьянин времен крепостного права? Ну и кретин же он, поверил этому Шуре, который, может быть, всю жизнь жил индейцем в добровольно созданной резервации. «Ладно, – заключил Кирилл, только бы встать на ноги, а там – пятки сверкнут, и не найдете меня днем с огнем!»

Вернулся Шура с охапкой дров в руках и заботливо посмотрел на гостя. Лантаров заметил, что вместе с Шурой в дом неслышной мягкой поступью проник большой белый кот, который по-хозяйски присел у ног Шуры и стал бесцеремонно и неприветливо разглядывать Лантарова. В наглых, немигающих глазах кота стоял задорный вопрос: «Ну че, парниша, пожаловал?»

– Как тебе, тепло?

В помещении, действительно загодя щедро протопленном и довольно светлом, было вполне сносно. Во всяком случае, никаких явных неудобств не было.

– Да, отлично все, – ответил он, фальшиво улыбаясь.

– Поначалу тебе будет неуютно и одиноко, – наставительно предупредил Шура, остановившись в дверях, – но это явление для души временное, и ты это поймешь и почувствуешь. Ладно, я сейчас еще подтоплю, и будем обедать.

Шура пошел к печке, и кот последовал за ним, как тень, неслышная и неприметная, живущая по своим собственным законам.

Лантаров кивнул и стал рассматривать убранство, совершенно не вяжущееся с внешним миром, от него веяло беспризорным бытом. С одинаковым успехом Лантаров мог бы назвать этот дом и нечестивым логовом, и оригинальным устройством для жизни.

Сам дом изнутри и снаружи был сплошь из дерева, как сруб одного из сибирских поселений. Но при всей грубости тесаной конструкции, незамысловатости самой постройки гость мимо воли отметил, что внутри комфортно. «Да, жить можно, вернее, выжить», – подумал он, когда увидел в углу комнаты большой, блестящий матовой сталью холодильник высотой с рослого парня. Но сложенная рядом на столике деревянная посуда отдавала мрачным туземным бытом. Пол был из грубых, тесаных досок, а стены, аккуратно обитые светлыми узкими досками, имитирующие брус, выглядели вполне симпатичными. Больше всего Лантарова удивили до отказа набитые книгами полки по всей внутренней окружности этой довольно большой комнаты. Полки несколько раз прерывались, и между ними располагались странные, однотипные плакаты. Ничего подобного ранее он не видел. То были именно плакаты, а не картины, потому что на каждом из них, по всей видимости, цифровой печатью были выведены контуры чьего-то лица, а ниже – какие-то слова или предложения. Довершал несуразную экзотическую картину большой, невероятно длинный, стоявший меж двух окон письменный стол. На нем также застыли, будто внезапно застигнутые врасплох, неровные стопки книг, лежали несколько раскрытых фолиантов посреди стола, какие-то тетради, ручки, цветные карандаши. На столе царила незавершенность, ощущение прерванного, какого-то замысловатого процесса, наполненного застывшим на время хаосом. И даже паутина по углам, явно не убираемая месяцами, как и пыль на книжных полках, казались не признаками беспорядка или безалаберности хозяина, но маяком того же, уравновешивающего все сущее спокойствия. Лантаров вынужден был признать, что именно эти многочисленные тома, невинное нагромождение пишущих инструментов и тетрадок, эти нависшие полки, наскоро смастеренные из досок и продетых в них веревок с узлами для крепления, и создавали жизнь утлому домику. Тут был стойкий запах труда, какой-то простодушной и упорной деятельности, запах книг, свободно блуждающих неортодоксальных мыслей; был запах чего-то такого, чего он не знал и не понимал. Из всего убранства комнаты гость у печи увидел только резную деревянную подставку, на которой было выложено около десятка различных ножей: охотничьих, военных, несколько оригинальных клинков с замысловатыми конструкциями лезвий и рукоятей и даже боевой армейский штык-нож с пластиковой ручкой терракотового цвета. Подставка походила на выставочный стенд, но какой-то доисторический, кустарной работы, предназначенный явно не для показа гостям. Рядом, на двух вбитых прямо в печь крюках, покоилась кочерга и вызывающе стояло ведро с большой вмятиной на боку; из него торчала рукоять совка.

Но было и нечто, основательно разочаровавшее Лантарова. Нигде ни телевизора, ни компьютера, ни даже приемника.

– Шура, – крикнул он жалобным голосом, объятый беспокойством, – только не говори, что у тебя нет интернета и телевизора! Не убивай меня!

Шура в ответ ухмыльнулся, и Лантаров с досадой откинул голову на подушку. «Ну как, скажите мне, как можно жить без связи с миром?! Это – дурдом!» – раздраженно подумал он, уже забыв, как в больнице соглашался на любые условия, лишь бы выписаться.

В комнате показался большой рыжий кот, упитанный и бесстрашный. Лантаров уставился на него, и кот сел у печки и тоже с любопытством стал оглядывать гостя. Парню пришло в голову, что у этого кота есть настоящий интеллект, сродни человеческому.

– Ну ни фига себе, смотрит на меня совсем как человек, – поделился он впечатлением с хозяином дома, – приворожить меня хочет, что ли?

– Да, это мудрый кот, – отозвался Шура, распаковывающий большую, принесенную из машины сумку, – Васькой зовут.

Васька медленно, но решительно, плавающей походкой приблизился к Лантарову и понюхал предложенную ему руку. Затем он подумал и приветливо сказал: «Мяу!»

– Привет, – ответил ему ошеломленный пришелец.

2

Они собрались обедать, для чего переместились в комнату поменьше, где посредине стоял добротный деревянный стол и четыре табурета. Двери в другую комнату не было, да, впрочем, не было и стены – она располагалась по другую сторону печи, которая просто визуально отделяла одну комнату от другой. Возле окна взгляд Лантарова обнаружил электрическую плитку и электрокипятильник, но в другом углу на стенах красовалось несколько полок с книгами. Между ними Шура умудрился втиснуть еще два плаката – точь-в-точь, как предыдущие, только другие лица и другие слова. Между тем Шура грел кастрюлю не на электроплитке, а на хорошо разогретой печи.

– Шура, ты везде читаешь?

– Не-ет, просто места не хватает. – Хозяин дома удовлетворенно, с хитрецой, ухмыльнулся. – А хорошие и нужные книги стоит держать под рукой.

«Так, сейчас заведется по поводу книг – хлебом не корми, дай поболтать о книгах», – с сарказмом подумал Лантаров и решил перевести разговор.

– Слушай, Шура, где мы находимся? Куда ты меня привез?

Шура прищурился, на лице его отразилось привычное выражение – смесь невозмутимости с легким налетом иронии.

– Не так далеко, как ты думаешь. Едва ли сотня километров от столицы. А рядом в полутора километрах от нас вполне приличный населенный пункт – поселок Кодра. Хотя, по большому счету, мы в Кодре и обитаем. Но цивилизация там, дальше. А что, страшно?

– Да нет, не страшно. Просто такое ощущение, что мы где-то на отшибе всего мира, недалеко от… преисподней.

Шура при этих словах хмыкнул, но выражения лица не изменил.

– Ну, только тогда не от преисподней, а от рая. Вообще, я думаю, это и есть форпост земного рая.

– Может быть, конечно. – Лантаров согласился для виду. – Только тишина тут давит неимоверно – я никогда не слышал такой тишины, ну, чтобы абсолютная. И никогда не думал, что можно слышать тишину.

– Тишина – это здорово! Ее можно не только слышать, но и слушать. Тут – сказка!

«Какая, на хрен, сказка?! Уродливая быль!» – Лантаров поджал губы.

– Она мне уши продавливает, эта тишина. И я чувствую себя ничтожеством. – Парень неподдельно скривился, показывая, как эта самая тишина его гнетет. А Шура легко вскинул брови.

– Не-ет. Она исцеляет. Только ты преувеличиваешь – с непривычки. Кстати, тут не такая уж глушь, как кажется на первый взгляд. Недалеко железка имеется, и если что-то там движется, слышно отменно. Чуть дальше есть турбаза, но сюда, как правило, отдыхающие не добираются. Но если фейерверк какой или слишком активное ночное гуляние, то тоже бывает слышно. А так, точно ты приметил – тихо тут, никто не тревожит.

– Первый раз слышу, чтобы тишину вместо таблеток использовали. Обычно – вместо пыток.

Шура улыбнулся и поставил перед Лантаровым тарелку с горячим грибным супом. Спокойно налил себе и поставил на стол.

– Тебе не больно сидеть? – спросил он вместо ответа на реплику. – Может, надо все-таки несколько дней провести лежа?

Лантаров расположился на сложенном в несколько раз ватном одеяле. Кости его болели непрерывной ноющей болью, он чувствовал общую слабость и приступы тошноты, но счел необходимым терпеть – состояние калеки и инвалида угнетало его еще больше. Ступать или даже нагружать ноги он не мог из-за бессилия и страха. Но это было и незачем – Шура перенес его от кровати до стола.

– Терпимо, – отозвался он и стал пробовать суп, – ух, горячий! О, суп точно райский! Неужели можно научиться готовить такое?

В ответ он улыбнулся краем рта, что означало: «Я прекрасно знаю, что мой наваристый суп из белых грибов – это не то дерьмо, которое подавали тебе в больнице».

– Ничего особенного. Пища должна давать нам энергию, но не должна отвлекать.

Они некоторое время ели молча, дуя на содержимое глубоких деревянных ложек. Вдруг Шура остановился и стал говорить, как всегда, ровным и глубоким голосом.

– Тишина, Кирюша, нам нужна, чтобы мы обрели спокойствие ума и научились свободно думать. А правильное течение мыслей и энергии неминуемо приведут нас к пониманию мироздания, выстраиванию гармоничных отношений с миром.

– И тут находится отправная точка, как ты говоришь, исцеления… – задумчиво проговорил Лантаров, оглядывая пространство с некоторым сарказмом.

– Я бы сказал, отправная точка здоровья. Когда ты говоришь «исцеления», неминуемо подразумеваешь, что существует недуг. И концентрируешь внимание на самом недуге, тогда как стоит сосредоточиться на здоровье.

– Это часть твоей системы, которую ты хочешь на мне отточить?

Лантаров не старался задевать Шуру, но странным образом почти независимо от его желания в речах пробивались язвительные нотки.

«Может, – думал он с отчего-то возвратившимся отчаянием, – эта плюгавая хижина и ее непонятный хозяин попросту навевают на меня невыносимую тоску?»

Но хозяин не реагировал на его уколы, он словно пребывал в каком-то невидимом глазу коконе, сквозь который не пробивались никакие вредные для него слова или эмоции.

– Пожалуй, это можно назвать системой. Но оттачивать ее можешь только ты сам. Если захочешь. Потому что все, что человек может сделать ради своей реализации, ради своего здоровья, спасения или исцеления, он должен сделать сам. Это – закон самого пребывания в этом мире всех живых существ.

– Странно ты говоришь, – с укоризной заметил Лантаров, искоса поглядывая на человека, с которым надо будет под одной крышей прожить месяц, а может, и гораздо больше, – странно и непонятно. Для меня такая тишина – это как будто тебя в гроб живого заколотили, пока ты спал, а тут вдруг проснулся…

Он не стал развивать мысль и умолк, помрачнев.

– Отчего же странно? – спросил Шура, сохраняя невозмутимость и говоря дальше неспешно, с расстановкой: – Городской шум и суета действуют, как преграда, зашлаковывают ум, не позволяют ему освободиться от беспокойства. И если это происходит в течение многих лет, а сюда прибавляется гнусная еда из фаст-фудов, отравленный воздух, нервозность окружающих, необходимость жить дурными стереотипами и становиться резервуаром для всяческой вредной информации, то незаметно человек заболевает. Это неминуемо. И если он не обращает внимания, терпит, то так же незаметно умирает. Так было, впрочем, всегда. Жизнь в толпе – богатая или бедная, не важно – приводит к тому, что индивидуум теряется, растворяется в бездарной массе, рассеивает свои мысли и энергию. Его душа корчится и плачет, тело страдает, а он демонстрирует чудеса выносливости, соблюдает приличия и выполняет нормативы больного, давно прогнившего общества. Сначала отмирает его способность мыслить, а затем, как едущий без водителя автомобиль, он убивает свое тело. Причем, не важно, каким образом: от болезни, в глупой давке где-нибудь на стадионе, в кровавой драке или от свалившегося на голову кирпича, от непредсказуемого несчастного случая, от алкогольного угара или иного отравления или от автомобильной аварии на дороге. У каждого находится свое слабое место.

– Ничего себе картинка! – С неудовольствием воскликнул молодой человек, явно почувствовавший намек на связь его аварии с прежним образом жизни. – Ты можешь предложить что-то альтернативное? Превратиться в истуканов, которые сидят в тишине и тупо смотрят на деревья? Это – выход?

– Давай еще тарелочку супа… – Шура протянул руку, и Лантаров, повинуясь, передал ему свою деревянную миску. Есть деревянной ложкой из деревянной миски было непривычно и неудобно. Но это была часть общей экзотики, и он воспринял ее как должное.

Шура налил добавки, поставил перед гостем еду. Затем также неторопливо добавил себе.

– Вообще, это хорошо, что мы сразу затронули содержание твоего пребывания тут. – Они стали есть, а Шура продолжал объяснять суть предлагаемой терапии. – Я хочу повторить, что все, абсолютно все будет зависеть от твоего желания.

Шура сделал особенное ударение на слово «твоего» и, прожевав гриб, продолжил:

– Ответственность – это тот мячик, который всегда будет на твоем поле. Я предложил, ты принял предложение. Но его можно аннулировать в любой момент.

– Хорошо, – твердо согласился Лантаров и подумал про себя: «Придется, старина, терпеть, все равно у тебя нет выхода».

– Так вот, это, во-первых, не техника лечения. Непосвященному человеку это может показаться мистикой или знахарством. Во-вторых, все это придумал не я. Мудрецы твердили об этом еще три – пять тысяч лет тому, а по ходу развития нашей цивилизации то тут, то там появлялись носители этих простых и одновременно глобальных знаний о мироздании. Мне лишь посчастливилось проверить эту систему и убедиться на себе, что она действует. Она состоит из четырех составляющих. Первая – правильное мышление. Вторая – правильное дыхание. Третья составляющая – правильное питание. И, наконец, четвертый аспект – движение, в нашем случае – физические упражнения.

Шура опять съел пару ложек, как бы давая время слушателю переварить информацию. Затем спокойно продолжил:

– В твоем случае с движением придется пока повременить.

Лантаров хмуро кивнул в ответ, сжал губы и слегка наклонил голову – всякие упоминания о его немощи вызывали у него неприятные ощущения. Но воля Шуры, ненавязчивая, не выпячиваемая и неприметная с первого взгляда, его не то чтобы подавляла, она подчиняла. Он полагал, что это из-за отсутствия всякой иной возможности действовать, но в глубине души понимал – это логическое подчинение слабого сильному. Но не подчинение грубой физической силе, а попадание под влияние какой-то удивительной харизмы, тонкой, струящейся из его естества, внутренней энергии, не довериться которой было невозможно. Лантаров точно ощущал в Шуре факел, зажигаемый знаниями, иными и более глубокими, чем его собственные знания. Внутренний голос неумолимо твердил ему, что в сравнении с этим непохожим на других людей лесным жителем он является безвольным, неприкаянным невеждой, но признание этого даже самому себе приносило дополнительные боль и страдания.

– Зато здоровым питанием, целительным дыханием и особенно благими, освобождающими от напряжения и беспокойства мыслями заняться можно и нужно. Попробуем?

Лантаров поскрежетал зубами и с усилием угодливо выдавил из себя:

– Конечно. Как же еще. Коль я уже тут, так чего уж мне отпираться…

– Я тебя не случайно спрашиваю – если ты не будешь верить, то победить наваждение будет гораздо сложнее. Теперь немного о тишине. Попробуй послушать ее, раствориться в ней. Чтобы услышать свой голос. Этот голос только в полной тишине может превратиться в свободный поток сознания, ведущий нас к верным впечатлениям о мире.

– К верным впечатлениям о мире, – задумчиво повторил Лантаров, пытаясь уловить смыл произносимых слов, – как это? Я не могу понять, какие впечатления верные.

– Не мудрено. Ты же жил в таком темпе, какой скаковые лошади не выдерживают. Так рано или поздно пришлось бы сойти с дистанции, и ты должен благодарить судьбу, что вышел из игры с минимальными потерями. Да что тут говорить, мы все жили на городской помойке – до тех пор, пока нас не прижала сама жизнь. А в городских условиях при постоянном шуме и наличии тысяч других раздражителей услышать свой голос мало кому удается.

Лантаров вскинул брови: «Чего ради это он нас уравнял? Часть лесной терапии?»

– А зачем слушать этот внутренний голос?

– Так мы можем обратиться внутрь себя и понять свое истинное «Я». Другими словами, это значит – понять собственную природу, обратиться к Богу.

– Ого! – присвистнул Лантаров.

«Вон куда он прет!» – подумал он.

– Бог в душе каждого живущего, и он помогает преодолеть любую преграду, недуг или сомнения. Все начинается с мыслей, но привести к Богу они могут лишь в тишине. Вот для чего необходима тишина… Для преодоления беспокойства в душе. Для создания пространства покоя. Не забвения, не смерти заживо, как у премудрого пескаря из одной старой сказки Салтыкова-Щедрина. А покоя – в смысле, спокойного, осознанного, сосредоточенного движения в одном направлении. Ведь, может, ты об этом не думал, но многие болезни, если не большинство их, вызваны спешкой. Спешка уводит от гармонии, лишает способности слушать собственный голос, затем логическим продолжением этого становится бегство от Природы – своей собственной и вселенской. А это вызывает беспокойство, как раны, открываются зоны напряженности.

Он немного помолчал, будто сосредоточился на том, чтобы тщательно прожевать пищу. А затем добавил еще несколько фраз, особенно запомнившихся приезжему горожанину:

– И еще одно, Кирилл. Этот аскетизм, конечно, может показаться тебе глупостью. Но если ты глубоко задумаешься над его смыслом, обязательно поймешь причину. Здоровый человек сам по себе противоречит идее экономической эффективности современного общества. Очень хорошо, что ты убедился в больнице – пациент без денег обречен на угасание, он попросту неинтересен. В больнице мы должны платить за то, что больны – нас ждут и воспринимают, то есть любят, исключительно больными и платежеспособными. Зачем врачам здоровые люди, если деньги приходят только тогда, когда люди больны? Потому вся мировая система построена не на концепции здоровья, а на концепции болезни. Людей травят токсичными идеями и стереотипами, засоряют опасной пищей, подкармливают отравленными добавками. Разве не для того, чтобы они прекратили думать, превратились в послушных телепузиков, безропотно поглощающих предложенный или навязанный пузикрем, и стали затем – по логике вещей, – больными? И дальше все – по порочному кругу. Медикаменты, разрушающие здоровые органы, – в пользу временного поддержания пораженных. И так далее и тому подобное…

Слова Шуры не походили на наставления, но звучали все же патетически, с некоторой торжественностью. Однако обижаться на Шуру было невозможно, его лицо и взгляд неизменно выражали благость, как будто он закрыл глаза и улыбался, подставив лицо теплым лучам утреннего солнца.

– Так, какой распорядок жизни в твоем санатории? – Лицо пациента теперь тоже отражало примирение с ситуацией. Временное, но все-таки достаточное для начала действий.

– Очень простой. Думаю, тебе надо адаптироваться пару-тройку дней. Присматривайся. Прислушивайся. Обживай новое пространство. Надеюсь, что многие ответы придут сами. А там мы начнем двигаться к свету. Вместе.

3

Лантаров проснулся довольно поздно – в окна игривым ребенком заглядывал день, безоблачно светлый и приветливый. Он отчего-то подумал, что давно не видел в окне такого бесконечного, совершенно бездонного неба. Он чувствовал себя изумительно отдохнувшим и свежим, как будто его накачали неведомым волшебным зельем. Это не было ощущением готового парить в пространстве воздушного шарика, скорее, впечатление ребенка после обморока, когда возвращается на миг утраченная Божья благодать. На сердце возникло давно не испытываемое наивное ощущение новизны и приближения чего-то наверняка приятного, как бывает у верующего после долгой молитвы. Он заметил, что печь уже весело трещала дровами, будто напевая энергичную песенку, – по дому давно растеклось ободряющее тепло. Но воздух в этой лесной обители все равно был другой – сочный и влажный, как мякоть спелого персика. Лантарову показалось, что никогда раньше он не чувствовал в воздухе такой предельной свежести и непорочности – ничто его не портило: ни стойкий запах больничных медикаментов, ни смог и копоть городских мостовых. И вездесущие молекулы этого воздуха казались активнее, смелее и настырнее, они проникали не только во все уголки тела, но даже в глубины мозга. Или, может, так ему просто казалось. Хотя в теле к привычной ватной слабости от твердого спартанского матраца добавилось ощущение ломкости, в голове уже неизвестно откуда возник невиданный доселе подъем, словно внутри сам собою открылся новый источник энергии. Шуры не было, и он твердо решил самостоятельно добраться на костылях до уборной.

Весь его теперешний мир сузился до выживания и банального стремления к нормальному человеческому состоянию, но это виделось значительным делом, не уступающим по замыслу переходу Суворова через Альпы. Этим утром стрелка внутреннего компаса вела его к необходимости обслужить себя – сама мысль, что Шуре придется еще и носить ему судно, убирать за ним, приводила его в бешенство. Приняв решение, он осторожно ощупал себя, дотянувшись руками немного дальше колен. Свои конечности он отлично чувствовал и даже мог самостоятельно немного согнуть ноги в коленях – эти простые открытия вселили в него еще больше уверенности. С большим трудом Лантаров приподнялся на локтях, осторожно перевернулся и дотянулся до костылей. Перевел дух, сконцентрировался и затем подтянул их к себе. «Давай, смелее, – подбадривал он себя, – не сдавайся, покажи, что ты чего-то стоишь. Пора опять становиться человеком». Пот напряжения выступил у него на лбу, как будто сейчас ему предстояло по ледяной стене подниматься к вершине Эвереста. Но он не сдавался, продолжая действовать медленно, спокойно и неуклонно. Через минуту, тяжело дыша, он в носках стоял на полу и опирался на костыли. У него были только тапочки, которые накануне вечером легко снялись от простого надавливания носком одной ноги на пятку другой. Однако водрузить их таким же образом на ноги не представлялось возможным. «Ну и шут с ними», – подумал Лантаров и в носках двинулся в уборную – от пола тянуло холодным потоком, достигающим колен, но он не обращал внимания. Накануне вечером он посетил сортир еще при поддержке Шуры – в нем был настоящий унитаз, но зато смыва не существовало в помине. Шура объяснил: поскольку дом стоит на отшибе, то тянуть сюда воду или пробивать скважину он не стал. Не столько из-за дороговизны, сколько вследствие приобретенной привычки к аскетической жизни. Уборную Шура смонтировал в доме сам, самостоятельно соединил со специально вырытой для этого сливной ямой, а в качестве системы смыва использовал обычное ведро, наполняемое из колодца.

Для Лантарова, урбаниста и неженки, самостоятельное посещение земного места превратилось в своеобразную экзекуцию. Особой проблемой оказалось смывание унитаза. Матерясь вполголоса, дрожа всем телом, он уперся плечом в стену, держа в то же время под мышкой костыль – на него-то и приходилась основная нагрузка. Второй костыль он прислонил к стене и высвобожденной рукой дотянулся до ведра с водой, на его счастье, наполненном только наполовину. С неимоверным трудом – самому себе он казался раненым революционером – Лантаров залил воду в унитаз, расплескав половину содержимого и окатив холодной водой левую ногу. Затем он еще некоторое время стоял, прислонившись спиной к стене, и пытался отдышаться, точно только что преодолел стометровку на соревнованиях. Лишь теперь он заметил, что уборная сплошь увешана какими-то надписями в виде небольших плакатов на синтетической ткани, как и большая комната, и вторая комната, где они ужинали. Он механически прочитал несколько надписей.

«Тот, кто обращается к прошлому, способен создавать новое. Конфуций» – было написано на противоположной стене. А на двери был прилажен плакат с такими словами: «Всякий анализ должен завершаться практической деятельностью. Дэвид Фроули».

– Тьфу ты черт! Лучше бы смыв в туалете сделал, – зло прошипел Лантаров, решив не читать надписи на других стенах. Он их не понимал – кучка букв, из которых выложены слова, и все. Никакого смысла. Парень осторожно выбрался из тесной уборной и, стараясь щадить ноги и как можно меньше времени опираться на них, пустился в обратный путь.

И все-таки это было достижение – он был даже определенно горд собой. Впервые с момента аварии он сумел самостоятельно справиться со своей выделительной системой. Он чувствовал себя где-то посредине между человеком и животным. Выбитый из седла всадник или подраненное животное.

Лантаров осторожно улегся на спину и вновь ощутил себя безнадежным пленником могущественной, всепоглощающей тишины. «Эх, – с досадой подумал он, – хоть бы самолет пролетел… Музыку бы послушать или повтыкать в ящик. А еще бы лучше в интернет. Все-таки абсурдная жизнь в этом замшелом, пустом могильнике. Комнаты – несуразные, просторные деревянные склепы. А этот ужасный сортир – просто большой деревянный ящик, похожий на вертикально поставленную гробницу или сундук с вмонтированным унитазом. Нет, я себя заживо хоронить тут не собираюсь – только научиться ходить и – прощай, дорогой друг! Больше вы меня тут не увидите». Он почему-то вспомним, как нырял в море с маской – подводный мир неотразим по своему оформлению, но в голове быстро возникло такое чугунное ощущение, что его сплюснули до одноглазой камбалы, и толща воды усугубляла давление тишины. Вот и тут, в лесу, в ушах стоял призрачный вой тишины – откуда только он взялся посреди беззвучья?

Невольно в голове всплыл вчерашний разговор. «Слушать тишину, это как? Болезни вызваны спешкой. – Забавно, однако. Жили мы в слишком быстром темпе? В общем, да! Но как иначе все успеть и все попробовать?»

«Мать ее так… эту тишину. Меньше работать и больше трахаться!» – вот золотой девиз их поколения. Но он почему-то перестал действовать. А ведь это безупречный трубный зов современности! И чем он плох? Тем, что нет войны и не надо совершать подвиги, спасая Родину?

«Хотя, – подумал Лантаров, – не все так просто с работой, и напрягаться порой приходилось по-взрослому. Конечно, это не в забое уголь долбить, но все же…» Что его больше всего напрягало? Юный шеф Влад Захарчиков? Да-да, он напрягал – своей неуемной жаждой жить по завышенным стандартам, то, что они в своем кругу называли «Правилом понтов». И он, Лантаров, пахал за двоих, за троих. Как и Артем, конечно. Именно это создало сумасшедший темп, который выводил из себя, истощал, вызывал ярость и ненависть ко всем, кто внезапно оказывался на пути. Заставляя компенсировать время и усилия на другом – том, что раньше было условностями. Пропадать на время в сладком дурмане, букете из женщин, алкоголя и того апатичного состояния, когда можно абсолютно все…

4

Какой-то необыкновенный шум во дворе вывел Лантарова из раздумий. Он с усилием приподнялся на локтях, подтянул подушку под спину, потянулся еще выше и, опираясь на руки, стал вдруг свидетелем неожиданной картины за окном. Шура, совершенно голый, стоял в одних только резиновых тапочках на снегу и готовился вылить себе на голову второе ведро воды.

«Жух!» – Поток ледяной воды водопадом хлынул ему на голову, плечи и грудь. Он смешно фыркнул, подвигал своими плечами, будто греясь или готовясь выполнить гимнастическое упражнение, потом тряхнул головой, отставил пустое ведро и застыл на несколько мгновений. Лантаров инстинктивно поежился – на улице было градусов десять мороза, а то и больше. «Да, вот тебе и хижина дяди Тома», – подумал он, оседая на подушку. Даже от просмотра такого становится зябко. Шура же, как ни в чем не бывало, взял с пенька большое грубое полотенце и стал растирать им тело. Лантаров отодвинул подушку и в бессилии откинулся на нее.

– Ну что, как спалось? Терпимо?

Хозяин дома появился в комнате через минуту с утренней, лучистой и немного ироничной улыбкой на устах. Теперь полотенце было повязано на поясе и юбкой свисало вниз, покрывая и колени. На ногах были резиновые тапочки, но явно не те, в которых он был во дворе – эти были сухие, по всей видимости, для дома. На остатках былой шевелюры, остриженной машинкой «под ноль-шесть», как и на широких округлостях плеч, удержались капли колодезной воды, придававшие теперь особый, здоровый колорит его фигуре на фоне урчащей печки. Лантаров впервые видел своего добровольного наставника полуобнаженным и с удивлением обнаружил, что все его тело, состоящее из мелких бугорков мускулов, походит на античную скульптуру. Под левой грудью он рассмотрел наколку группы крови. Но Шура не выглядел здоровяком подобно рафинированным качкам из тренажерных залов – в сравнении с ними он выглядел скорее длинной жердиной. И все-таки его мышцы казались живыми, выразительными и напитанными энергией действия.

– Тебе бы сейчас томагавк в руки и перо в волосы, и вылитый вождь апачей из старого американского фильма про индейцев, – сказал Лантаров вместо ответа.

– Ого! Ты знаешь такие фильмы? – Шура удивился. – Это показывали в кинотеатрах, когда я был лет на десять моложе тебя.

Лантаров с грустью усмехнулся.

– Я в детстве много всякого дерьма пересмотрел, когда коротал вечера в одиночестве… У нас дома был какой-то доисторический «видик», кассетный еще, и громадное, просто несметное количество этих кассет… Слушай, тебе не холодно так себя водой поливать? Ведь можно превратиться в кусок льда.

– Наоборот, жар возникает в теле, как будто в глубинах организма печь запускается.

Лантаров недоверчиво покачал головой.

– Ладно, я зашел узнать, нужна ли тебе помощь. Я слышал, как ты пробирался – это похвально, и это то, что тебе сейчас очень нужно. Двигаться и бороться самостоятельно.

«Да ну! Слышал и не помог! Ну ты и…» – чуть не вырвалось у Лантарова, который чувствовал себя изможденным после утреннего похода.

– Слышал? – произнес он горьким удивлением, – а где же ты был?

– Там дальше комната еще одна есть – я там занимался.

Внутри у Лантарова независимо от его воли возникла, стала подниматься и расти волна жгучего протеста: «Занимался, а ко мне не вышел. А ведь слышал же, что я на пределе».

– А чем занимался, спортом, что ли? – полюбопытствовал он не без оттенка сарказма.

– Не совсем. То, чем я занимаюсь, спортом точно не назовешь. Кое-что из этого можно назвать сидением в молчаливом размышлении.

– И зачем это? – Лантаров спросил почти с раздражением. Он изумлялся все больше, вообще не понимая происходящего. Возникло противное ощущение пребывания в каком-то законсервированном колдовском вертепе, где события развиваются непредсказуемо и не так, как хочется.

– Давай я тебе расскажу за завтраком, договорились? Минут так через пятнадцать. Тебе не холодно?

В ответ гость только покачал головой – в горле у него застряли горечь и обида. Шура бесшумно удалился, а когда он уходил, Лантаров заметил на его правом плече необычную, приковавшую его внимание наколку в виде человеческого силуэта с парашютом. Ниже под ним он сумел прочитать три непонятные буквы «DRA».

– Самые важные и самые свежие мысли приходят ранним утром, чаще всего еще до рассвета или в момент пробуждения Земли. В это время у нас открыты все каналы приема информации, и потому это должны быть глобальные, стратегические размышления, ни в коем случае не связанные с чем-то мелким, материальным. Мудрые люди всегда так поступали, отдавая раннее утро мысли, а не заработку денег или чему-то еще. Вот почему я находился в одиночестве, в комнате, которую я специально сделал для таких упражнений. Вообще, за крайне редкими исключениями, я посвящаю раннее утро таким размышлениям.

Шура, стоя у стола в просторной рубахе из простой ткани и таких же штанах, объяснял и одновременно раскладывал вареный, рассыпчатый рис в тарелки. Лантаров же смотрел на него непонимающими глазами, как на редкий музейный экспонат. На этот раз Шура попросту перенес парня к столу, потому что у того совсем не было сил и к тому же чудовищно разболелись места переломов. Ноющая боль тоже мешала воспринимать Шуру, и мысли Лантарова расплывались, растворялись в неприятных болезненных ощущениях и снова вернувшемся чувстве беспомощности: «О чем это он говорит? До чего странный человек, как какой-то колдун или чернокнижник. В любом случае, чокнутый. А я думал, будто знаю его. Но я его совсем не знаю!» Хотя молодого человека подкупало в Шуре отсутствие излишнего сострадания – сопливого бабского нытья, которое и его быстро превращало в размякший в воде хлебный мякиш. Шура же держался с ним просто и ясно, открыто разъясняя свои действия и намерения. Как здоровый со здоровым. Помогая при необходимости, но без лишней акцентации внимания на самой помощи – все происходило естественно, натурально. Но Лантаров чувствовал, что одно обстоятельство заметно мешало их сближению – его непонимание и космическая удаленность от того, что делал его новый товарищ.

– Послушай, я ничего не имею против того, что именно так поступали мудрецы. Но я не понимаю, зачем это нужно вообще. И зачем это нужно мне? И как это связано с лечением перебитых тазовых костей?

Легкая усмешка тронула губы Шуры.

– Держи ложку и попробуй поесть, – произнес он заботливо, но все-таки непринужденно – ни его слова, ни интонация не вызывали неприязни. Затем он стал объяснять:

– Как ни странно, связано напрямую. Потому что в минуты такого беззвучного, предельно откровенного разговора с самим собой происходят настоящие чудеса. Нам открывается наша истинная природа, и мы начинаем понимать причины и следствия происходящего с нами, взаимосвязь нашей личной природы с природой Вселенной. Мы осознаем, что являемся божественными частичками и неотделимы от космоса. Просто, начав жить в хаосе, мы закрылись от Природы. И это стало причиной потери равновесия, попадания в зону беспокойства и возникновения в нашей жизни неприятных метаморфоз.

Лантаров открыл рот, дивясь, не сумасшедший ли перед ним человек.

– Допустим. – Молодой человек с вызовом скрестил руки на груди, упершись спиной в тесаную спинку стула. – Допустим, я понял и признал законы природы. Как это помогает мне выздороветь?

– Начнем с того, что ты не болен. Ты – молодой и здоровый организм, попавший, как заблудший самолет, в зону повышенной турбулентности. Тебе нужно не лечиться, а всего лишь переосмыслить свой образ жизни, систему ценностей, приоритеты. Давай рассуждать. Ты жил в системе определенных ограничений, как, впрочем, любой человек. С детства ты знал, что были границы дозволенного и недозволенного. Ведь, так?

– Да-а, – неуверенно и настороженно протянул молодой человек, пытаясь понять, куда клонит собеседник.

– Но затем, насколько я понял из обрывков твоих рассказов, ты стал стремиться жить без ограничений, как у вас говорят, без тормозов. Скажи, так ли это?

– Ну, в общем, да… – ответил Лантаров еще более робко.

– Это характерно для очень многих. Нам хочется освободиться от ограничений в работе, от ограничений, накладываемых государством, обществом – в виде законов и морали и так далее. Еще одно ограничение – каждого человеческого организма – выдерживать последствия различных желаний. Например, человеку хочется много и вкусно кушать. Он привыкает это делать, затем толстеет, приобретает болезни и в итоге платит за свое чревоугодие здоровьем и жизнью. Это примитивный пример, но так во всем: в страсти обладать вещами, в неуемном желании достичь власти над людьми, даже в любви. – Тут Шура наставительно поднял указательный палец вверх и торжественно, хотя и не уходя от своего традиционного спокойствия сказал: – Закон Природы гласит: или человек добровольно ограничит себя, или это за него сделает Природа. И Закон Природы неумолим – ведь за все в жизни надо платить.

– Я согласен, что за все надо платить. Но мне уже сейчас плохо! Ты сам говорил, что будешь меня лечить! И теперь утверждаешь, что я не болен.

– Боже упаси! Я не мог такого сказать. Во-первых, я не врач. А во-вторых, Природа сама нас исцеляет, позволяет меняться и совершенствоваться – если только мы искренне открываемся ей. И вот для этого-то и необходимо всю прежнюю жизнь переосмыслить, наметить для себя новые ориентиры… – Шура, глядя на своего молодого друга с нежностью, глубоко вздохнул. Он был не просто спокоен и уравновешен, но далек даже от этой хижины, подобно горе в дымке. – Но не спеши. Невозможно постичь все законы мироздания за один день. Результатом усилий даже одного дня может быть постижение чего-то очень важного. Своими мыслями мы определяем свое будущее – через намерения. Вот сейчас ты страдаешь?

– Да, – нехотя признал Лантаров, – мне хреново, правда, очень хреново.

– А ты можешь рассказать, что именно тебя беспокоит.

Лантаров начал отчаянно и из-за боли неуклюже жестикулировать, и если бы кто-то наблюдал со стороны, то подумал бы, что это репетиция школьного спектакля.

– Во-первых, мне больно. Физическая боль не дает мне нормально жить. Я не могу ходить, и это меня угнетает. Мне кажется, что я навсегда останусь инвалидом. Во-вторых, мне одиноко – как будто я вообще один на всей земле. Я чувствую себя брошенным всеми. К тебе это не относится – ты меня, брошенного, подобрал. За что я тебе безмерно благодарен. А в-третьих, мне еще и скучно, просто по-человечески скучно. Мне все надоело, и все вызывает отвращение. Я живу, как будто за сценой самой жизни и ни на что не могу повлиять. Это ощущение беззащитного дождевого червя, оказавшегося на асфальте, – любой случайный каблук может превратить его в мокрое пятно.

– А причина? Ты можешь назвать причину своих страданий?

Лантаров пожал плечами, лицо его оставалось театрально искривленным, а между бровей поселилась глубокая страдальческая складка. А затем проговорил неуверенно:

– Мне не важна причина, мне важно, чтобы эти дебильные ощущения пропали, испарились.

– Что ж, ты прекрасно рассказал. Давай немного поедим, а то рис остынет. – С этими словами Шура отправил наполненную ложку в рот, а Лантаров, дивясь его выдержке, лишь печально посмотрел на белые зерна в своей тарелке – есть ему совсем не хотелось. Медленно и тщательно жуя, Шура, казалось, обдумывал, как продолжить разговор. Наконец решился.

– Кирилл, я не знаю, готов ли ты довериться тем знаниям, которые уже открылись мне. Но чтобы избавиться от физической и душевной боли, необходимо хорошо понять их источник. Из четырех правил гармонии, о которых я говорил тебе вчера, – мышления, дыхания, движения и питания – мысли являются не только самым весомым законом, но и отправной точкой. Мудрость бытия подсказывает, что причиной любых страданий является непонимание законов мироздания, а не какое-то мифическое зло и чье-то проклятие.

Лантаров молча уставился на человека, который намеревался самочинно назначить себя его учителем. Это его смущало, но он решил, что попытается понять все, что предлагает Шура. Хотя бы как попытку лечения.

– Другими словами, – продолжал между тем Шура, – все, что с нами происходит плохого, является результатом не сделанного нами выбора. Или следствием сделанного выбора, но не соответствующего нашей природе. Мудрецы Востока издавна считали, что базовой причиной страданий есть неведение засоренного ума…

– Но как понять, какой выбор правильный, а какой – ошибочный? – Лантаров, проявляя все большее беспокойство, не дослушал говорившего.

– Вопрос резонный. Именно поэтому каждому человеку полезно сосредоточиться на познании собственной природы и сопоставлении ее со вселенской природой. Основой, пожалуй, может служить понимание, что наша жизнь обусловлена – все, что от нас исходит, к нам же и возвращается. И если наши действия не гармоничны, следствием становится беспокойство ума. Фундаментальных негармоничных состояний, ведущих к болезненному беспокойству, так сказать, напряженных состояний ума, не так много. Мудрецы указывают на игнорирование своей действительной природы, эгоизм, привязанность, неприязнь и страх смерти.

Лантаров пугался все больше – он решительно не мог понять смысла слов. И оттого злился, считая, что крыша у Шуры явно поехала, давно и основательно.

Шура, по всей видимости, заметил это. Потому что он умолк и, отодвинув опустевшую тарелку, спокойно заметил:

– Вот тебя сейчас распирает гнев – того, гляди, взорвешься. А ведь гнев всегда рождается от неудовлетворенных желаний. Когда мы ожидаем чего-то большого от окружающих, а этого большого нам получить не удается.

Лантаров покраснел – собеседник попал в «десятку».

– А сам ты никогда не злишься на людей? – спросил он с вызовом.

– Раньше злился. Сейчас – практически нет. Я научил себя ничего не ждать от окружающих и потому их поступки не противоречат моим устремлениям. Почему ты не ешь?

– Не хочу. – Лантаров молчал, тупо уставившись в угол комнаты. – Я пока тебя не понимаю. Не могу понять.

– Ничего. Это нормально, через это проходят все ищущие. Главное – верить. Помнишь Иисуса? Каждому воздастся согласно его вере! И так – во всем. Бог никогда не наказывает нас, а всего лишь позволяет нам учиться.

Лантаров кивнул.

Сможет ли он понять, поверить, начать действовать во благо своего будущего?!

5

Кирилл не заметил сам, как тихо и поступательно оказался вовлеченным в орбиту жизни Шуры. Его время действия пришло так же, как свет дня. Вот еще царствует крамольная, пугающая многоликостью темного пространства ночь, и ты напряженно ждешь, улавливая, что только-только начало сереть. Как вдруг на короткое мгновение фокус внимания рассеивается и ослабевает, и почему-то именно в это самое время хулигански вламывается задорный, безоговорочный, воинственный и бесшабашный день. И остается только вскрикнуть: «Боже, явился свет!»

Шура вовлекал младшего товарища в новую жизнь аккуратно, с тщательностью и деликатностью, на которую способен не учитель, но более опытный и более смелый ученик. Действительно, сам он выполнял все предлагаемые процедуры с таким неукоснительным усердием, что не верить ему было попросту невозможно. Пожалуй, его подопечный счел бы многие из лесных занятий совершенно абсурдными и никогда не взялся бы за них, не будь рядом спокойного, абсолютно уверенного в их пользе покровителя. Например, Лантаров сначала отнес к досужим глупостям неотесанных деревенских знахарей предложение Шуры полоскать каждое утро рот подсолнечным маслом. «Ты бы еще мне в рот смолы напихал или лечебного мха», – съязвил он, отправляя в рот большую ложку душистого домашнего масла. Шура хранил выжидательное, убаюкивающее молчание, улыбаясь одними глазами. Масло, правда, издавало тонкий и тягучий домашний аромат. Лантаров подумал, что такие солнечные запахи невозможно обнаружить в пластиковых бутылках, купленных в сверкающих натертыми зеркальными поверхностями безжизненных маркетах. Там, где доминирует геометрия и симметрия, остается слишком мало живой природы. Когда же через десять минут активного перекатывания масляного пузыря во рту Лантаров сплюнул, он нешуточно удивился: на дно подставленного Шурой ведра хлюпнулся пугающий своим видом сгусток, внешне похожий на гной. Шура же немедленно объяснил, что такое очищение полости рта позволяет маслу поглощать шлаки и всякие отходы организма, когда оно попадает под язык, где находятся крупные кровеносные сосуды. Увиденное произвело впечатление, и Лантаров с меньшими колебаниями согласился на чистку поверхности языка кусочком согнутой стальной проволочки, расплющенной посредине. Превозмогая рвотный рефлекс, он старательно извлекал наружу белый, слизкий налет и дивился, что в его-то двадцать пять лет в разных уголках организма скапливается столько неприятных отходов. «Если во мне столько грязи, то как же жил до этого? И как живут те люди, которые вообще никогда в жизни не проделывали подобных процедур?» – недоуменно задавал он себе вопросы, рассматривая в зеркальце вычищенный, но все еще белый язык.

Но он верил тому, что видел. А вот операции с телом или сознанием, которые выходили за пределы физического, и результаты которых не были видны тотчас, казались непонятными вредными абстракциями. То, что не мог охватить ум, тотчас отвергалось как несостоятельное, свойственное бабушкиным сказкам, волшебство. Предложенные Шурой очистительные практики он назвал глупым обезьяньим кривлянием. Ему совсем непонятны были ни техника, ни назначение непрерывного пристального вглядывания в точку концентрации – спокойное пламя горящей свечи. И бесстрастные наставления Шуры, будто такая концентрация активизирует внутренний потенциал и даже незаметно поглощает его ум, оставались для ученика не более чем словами, облаченными в вычурную рамку. Правда, пламя свечи так въелось в его сознание за минуту вглядывания, что, когда потекли слезы и он закрыл натруженные глаза, внутреннее зрение продолжало отображать огонь на внутренних поверхностях век, оставляя его могучий отпечаток в мозгу. Этот феномен действовал подобно наваждению и придавал такое же спокойствие, которым обладало само пламя. Когда он пожаловался на ощущения учителю, тот щедро похвалил его за усердие, заметив, что эта практика направлена на незаметное изменение многих физиологических и ментальных функций организма. Шура назвал ее истребителем депрессии и беспокойства и добавил, что она воздействует на аджна чакру и на мозг, развивает концентрацию и усмиряет колебания ума.

– Но если она такая ценная, почему ее не прописывают врачи в поликлиниках? – удивился Лантаров.

Шура засмеялся:

– Во-первых, врачи мало что понимают в таких делах – в университетах их учили устранять болезни, тогда как эта и другие подобные практики касаются всего организма. Во-вторых, какой прок врачам от бесплатной процедуры, им желательно, чтобы пациент раскошелился, купил гору таблеток, согласился на дальнейшую оплату услуг врача. Наконец, в-третьих, все эти практики – не для обычного ленивого человека. Они предназначены сильным духом, которые хотят быть здоровыми. А еще к этому можно добавить, что древние мудрецы не бросались рецептами, а держали их в строгом секрете, передавая только от учителя к ученикам.

Еще меньше смысла было в другой идее лесного мастера. Он заставил ученика закрыть глаза указательными пальцами, плотно зажать уши большими, поместить средние на крылья носа, а безымянным и мизинцем фиксировать уголки рта. И затем в этом замысловатом положении производить звуки, подобные жужжанию пчелы. Лантаров, полагая, что это идиотический культ, извлеченный Шурой из какого-то туземного племени, отказывался выполнять упражнение, пока Шура детально не разъяснил ему, что это специальная техника для массажа эндокринных желез с помощью вибрации. Поджав губы, ученик подчинился, так и не сумев проникнуться уважением к действиям, которые производил.

– Я не могу понять, как, каким образом это все может мне помочь? – сказал как-то в сердцах Лантаров после очередной сомнительной процедуры.

– Каждая, отдельно взятая практика не принесет феерического эффекта, – неожиданно согласился Шура и с мягкой полуулыбкой продолжил: – Они ценны, когда используются в комплексе, вместе с другими, не менее ценными вещами. Вместе с физическими и дыхательными упражнениями, правильным питанием это будет называться образом жизни. За изменением же образа жизни неминуемо последует фундаментальный сдвиг сознания. И человек, ставший на такой путь, меняется незаметно, но основательно. Нужны воля и терпение, которых обычно людям не хватает. Организм – это нечто цельное, сотканное из той же материи, что и Вселенная. Только понимание этого может привести к здоровью и гармонии.

– Но если я не хочу меняться полностью, а хочу только, чтобы мои кости хорошо срослись? Если меня воротит от гармонии – я желаю только начать ходить! – Такие слова сами собой часто вырывались у Лантарова. Вот и теперь он выпалил их, а затем закусил губу и отвел взгляд. Ему было просто неприятно, непривычно что-либо делать напряженно, прикладывать усилия.

Шура в ответ только пожал плечами, как человек, который сказал все и которому нечего добавить для переубеждения.

Но некоторые другие идеи лесного жителя вызывали у горожанина приливы непритворного, восторженного умиления. Так, он немедленно полюбил растирания всего тела оливковым маслом каждый второй день, выполняя незамысловатую процедуру до тех пор, пока масло благодаря растираниям Шуры дивным образом не впитывалось в его кожу, не оставляя следов жира. Эффект оказался почти волшебным. Так, уже к четвертому массажу больной стал забывать о мучивших его в больнице пролежнях, невольно сосредоточивая внимание на горячих, точно нагретых печью, руках отшельника. Его сильные узловатые руки и в самом деле проделывали чудеса: как огненные шары, они перекатывались по телу, разжигая энергию на больных участках кожи и передавая тепло прямо в больные кости. После десятка таких втираний Лантаров заметил, что кожа стала меняться на глазах, приобретая шелковистость и упругость, какая бывает у здорового человека. Что касается самого Шуры, то он умело и упорно растирал себя сам и только иногда подставлял ученику спину. Лантаров же, натирая ее, дивился: никогда ему не приходилось касаться руками такой твердой и одновременно гибкой спины, сплошь состоящей из десятков трепещущих под эластичной кожей мышц. Естественный запах, исходящий от его смуглой и в то же время будто излучающей свечение кожи, вовсе не казался запахом немытого дикаря, как он почему-то ожидал. То был запах здорового, натруженного, привыкшего к физическим нагрузкам мужского тела, не имеющего изъянов. Лантаров был в некоторой степени ошарашен: тело Шуры, который был едва ли не в два раза старше его, казалось более живым, тренированным и молодым, чем у него. С любопытством рассмотрел наколки вблизи. Рисунки на теле отнюдь не были верхом мастерства художника, скорее, неумело и коряво намалеванные. Но они несли тревожную, полную интриг загадку его прежней, явно сумбурной жизни. Особенно наколка на левом плече, где под мрачным символом в виде парашюта и двух перекрещенных, взмывающих ввысь самолетов красовалась надпись «ВДВ». Вместе с группой крови под грудью и десантником на другом плече она выдавала былой юношеский фанатизм и приоткрывала завесу, по всей видимости, одной из самых сокровенных тайн затворника. Сначала Лантаров хотел расспросить Шуру, но затем сдержался – ему пришло в голову, что это может быть неприятно или слишком лично. И он отложил вопросы до более благоприятных времен.

С первых дней появления горожанина в лесу неунывающий Робинзон стал незаметно менять и рацион питания, все чаще выкладывая на стол тщательно высушенные фрукты, разнообразные виды орехов и семян. Слегка оторопевший гость сначала безропотно поглощал предложенное, найдя некоторые сочетания даже довольно вкусными. Например, кедровые орехи с изюмом или грецкие орехи с медом показались ему непознанным ранее деликатесом. Но вот наличие в блюдах семян льна, или кунжута, или, тем более, сырых семечек подсолнуха он понять и оценить не мог. Варить же хозяин теперь брался лишь рис, гречку и фасоль. Иногда извлекал из погреба картофель и капусту. Шура обыкновенно предлагал к блюдам еще самостоятельно сделанную, довольно сочную и сытную брынзу без соли или отварные грибы, всякий раз приговаривая с хрипотцой свое «Чудно, чудно!»

– Слушай, Шура, что это за стол у тебя такой диковинный? Ты запросто мог бы открыть в Киеве экстравагантный ресторан. Названия «Джунгли» или «Хижина дяди Тома» подошли бы сполна. – Лантаров попытался в полушутливой форме прозондировать перспективы этой затерянной в дебрях харчевни.

Но, похоже, у Шуры с чувством юмора оказалось туговато. Он как раз расставлял тарелки и ответил в своем привычном стиле, который Лантаров про себя прозвал разговором улыбчивого удава.

– Разве ты не знаешь, что мы сами становимся тем, что мы едим, – это очень древняя, но вполне справедливая мысль. Думаешь, люди, жившие здоровыми без докторов по сотне лет, питались шоколадными батончиками?

– Не уверен относительно батончиков, но мясо и сыр они ели наверняка, и я бы тоже не отказался, – парировал несговорчивый гость.

Шура в ответ на выпад Кирилла начал медленную, хорошо продуманную осаду.

– У людей все, как и у животных – они очень разные. И потому одни здоровы, а другие болеют, не догадываясь о причинах своих недугов. А у всякого живого существа физическое и психическое состояние есть результат самого простого и одновременно самого важного – образа жизни. Понаблюдай за животными. Знатоки аюрведы – древнего учения о счастливой и здоровой жизни – любят вспоминать слона, тигра и шакала. Слона считают наиболее уравновешенным и, пожалуй, одним из наиболее умных представителей животного мира. Его, кстати, называют саттвичным, то есть сбалансированным и гармоничным существом, живущим в благости. Он принимает только свежую вегетарианскую пищу, что не мешает ему быть сильным и независимым, но в то же время добрым и готовым сотрудничать с теми же людьми. А вот тигр, рвущий плоть убитых жертв, почти всегда беспокойный и нервный, агрессией он и себя доводит до исступления. Вряд ли он гармоничен, и мудрые наблюдатели называют его способ жизни проявлением так называемого раджаса, или бешеной страсти, суетливого движения. Шакал же, питающийся остатками и падалью, боязливое и по-своему несчастное животное, ведущее ночной, неестественный для большинства природных существ образ жизни. И говорят, что это проявление тамаса – невежества и инерции. Конечно, сама природа устроена совершенно, и в какой-то степени эти животные уравновешивают друг друга, исполняя важные роли в поддержании глобальной экологии. Но одновременно они открывают нам, людям, некоторые законы и принципы. Святые и мудрецы, кстати, пользовались ими издавна. Вспомни хотя бы Иисуса Христа, говорившего, что если вы убиваете свою пищу, то эта мертвая пища убьет вас. Пифагор, Плутарх, Эпикур, Леонардо да Винчи никогда не ели мяса. Будда и Конфуций, Магомед и Далай-лама всех инкарнаций выступали за вегетарианство. Разве этого мало? История повторяется в своих циклах, да и в приходах духовных проводников.

Все эти слова очень слабо доходили до Лантарова, а перечень имен казался пустым сплетением случайных звуков – кое-кого из названных людей он не знал и не желал знать. Он не только еще не свыкся с новым положением, но и совершенно не мог понять, как все эти пространные разговоры об изменении мышления могут чудесным образом повлиять на его жизнь и улучшить состояние здоровья. И из-за того, что идеи Шуры представлялись не более чем сладкими иллюзиями, ему хотелось бунтовать, выступать против, подвергать сомнению все услышанное.

– И что, все это важно для того, чтобы превратиться в мудреца и прожить сто лет? – Лантаров с ехидцей прищурился, пытаясь подловить оратора на главном – основной цели его образа жизни. В глубинах его подсознания из зерна праздного любопытства вызревала одна провокационная мысль: а нельзя ли как-то вывести из себя этого Шуру? «Уж больно он невозмутим. Действительно ли он стоик или только хочет таким казаться, искусно играя придуманную себе роль? Надо бы прощупать его на вшивость», – так он думал, исподволь разглядывая светлое невозмутимое лицо собеседника. Не заиграют ли на нем желваки, не прорвется ли тонкая кожура притворства?

– Вовсе нет, – не меняя экспрессии, ответил Шура, – речь всего лишь о качестве жизни. Не важно количество твоих лет, важно лишь их наполнение, содержание. И что остается после тебя.

– Боюсь, что мне такая теория подвигов не подходит. Я считаю, что качество жизни есть то, что тебя конкретно заводит. От чего ты балдеешь, и от чего тебя плющит так, что ты тарелкой становишься. А так, как ты рассуждаешь… Ну, кучу всего успеешь. А выяснится, что эти твои «дела» никому-то и не нужны. А перед смертью даже вспомнить нечего…

Шура пожал плечами, показывая, что они находятся на разных полюсах.

– Все, что ты делаешь, нужно только тебе и никому больше. Ну а что касается качества жизни, так ты ведь не станешь возражать, что жизнь всякого больного человека нельзя назвать качественной? Больной человек проводит время в борьбе с болью и мучительными переживаниями. Тогда как здоровый человек способен совершить много полезного и для собственной личности, и для окружающих. А уж от этого можно отталкиваться – дальше, после того как человек становится здоровым, он сам и решает, как ему распорядиться своей жизнью.

– Да уж, бесспорный аргумент, – согласился Лантаров, вспомнив свое ужасное положение в убойной палате, трехмесячное лежание почти без движения в мрачной дымке своих тревог. – Ради того, чтобы забыть о больнице и болезни, я готов потерпеть без мяса. Хотя, откровенно говоря, я бы от сытной котлеты или жирного свиного шашлыка с кетчупом не отказался бы.

– Хорошо, – неожиданно с улыбкой согласился Шура, – я тут скоро собираюсь к Евсеевне по делам, так что мяса для шашлыка я раздобуду.

Лантаров промолчал, не зная, как реагировать.

Наконец настало время, когда Шура показал ему свою комнату, которую почему-то называл залом откровений. Лантаров и сам мог бы заглянуть туда во время отсутствия хозяина, но постеснялся. В нем в равных пропорциях возрастало уважение к этому странному человеку и непонимание вычурных правил его жизни. Через неделю пребывания в лесной, как он называл, келье Лантаров уже мог перемещаться по дому на костылях, не рискуя упасть, но еще опасаясь полностью стать на ноги. Выглянуть на улицу он тоже не решался. В последние дни похолодало, а теплой одежды у него не было вообще – носил он предложенный хозяином дома свитер и спортивного типа брюки. Кроме того, он опасался, что реакция на него Тёмы может оказаться неадекватной – мохнатый теленок с громадными клыками, упрямым взглядом казался ему непредсказуемым зверем, частью пугающего, заметенного снегом леса.

Комната Шуры поразила гостя еще больше, чем другие помещения этого необычного жилища – она походила на место для какого-то туземного таинства. Он ожидал увидеть в ней все, что угодно, только не вызывающую пустоту. Она была крохотная, приблизительно три метра длиной и столько же шириной. В одном углу стоял единственный предмет мебели – маленькая табуретка с какими-то сосудами из желтого металла на ней – они походили на глиняные горшки, в которых сельские бабушки размельчают деревянной палочкой ингредиенты для изысканных блюд. В другом углу прямо на полу лежало несколько свертков и подушек, какие иногда можно обнаружить на диване. «Не хватает еще только барабана и бубна, – подумал гость с сожалением, – а я-то думал…» Большие окна с двух сторон впускали так много света, что с непривычки Лантаров даже поморщился. На стенах рядом с окнами и около входной двери висели уже привычные глазу плакаты с надписями и какие-то замысловатые рисунки с непонятными геометрическими конструкциями и симметрично расположенными дольками, похожими на листья загадочных цветов. А вот еще одна стена, которая была напротив двери, оказалась сплошь покрыта зеркалом. Лантаров опешил, увидев в зеркале вопиющую, душераздирающую фигуру инвалида, глубоко усадившего свои подмышки на симметрично поставленные костыли. «Неужели я успел превратиться в карикатуру на человека? Я! Тот человек, который испытал всю полноту жизни, умел легко, играючи управляться с бурным течением столичной жизни. Во что же я превратился? В кусок скрюченной проволоки с человеческой головой», – так думал он, глядя на себя в зеркало, и потоки ярких картин успешной жизни пронеслись перед его застывшим взором. Он всматривался в свои запавшие, ожесточенные глаза, точно престарелый чемпион, взгляд которого случайно наткнулся на медали – свидетельства былой славы, усугубляющие горечь теперешней немощи.

– Ну что, позанимаемся немного?

Голос Шуры, показавшийся еще более хриплым, чем обычно, оторвал его от размышлений. Смысл слов не сразу дошел до его помутневшего сознания, похожего на компьютер, запущенный на перезагрузку. Когда же парень понял крамольный вопрос, глаза его еще больше округлились, и возникло непреодолимое желание огреть стоявшего человека костылем.

– Не переживай, ничего страшного не произойдет, – успокоил Шура, который, вероятно, понял смуту в душе своего подопечного, – ты ведь сидишь за столом. Так что давай попробуем посидеть тут.

И с этими словами Шура прошел в угол комнаты и взял несколько плотных подушек и валиков разных размеров.

– Ты уверен, что это мне нужно? – неуверенно и робко спросил Лантаров, – мы ничего не повредим? Может, мы попробуем сделать это завтра?

– Завтра всегда останется в будущем и никогда не наступит. Для многих людей даже маленькое действие оказывается невозможным из-за этого. Но все, что мы должны совершить в жизни, мы должны сделать сегодня.

После этих слов Шура стал укладывать подушки. Затем он осторожно усадил молодого друга на вымощенное ими место так, что тот опирался на стену практически ровной спиной. Устраивая больного, он несколько раз заботливо осведомлялся, уютно и не больно ли ему.

– Помнишь, Кирюша, я говорил тебе о четырех краеугольных условиях исцеления? – Шура опустился рядом с Лантаровым на корточки и потирал руки.

В ответ молодой человек только промычал что-то невнятное. Положение тела было для него непривычным, и он напряженно ожидал появления боли.

– Тогда я повторюсь. – Шура произносил слова медленно и спокойно, глядя Лантарову прямо в глаза. – Это очень важно, потому что настоящий эффект от тех или иных действий будет лишь тогда, когда у тебя появятся глубокая вера и четкое намерение. Они же – плоды знаний. Итак, во-первых, мы должны правильно питаться и уже встали на этот путь. Во-вторых, мы должны позитивно мыслить и постепенно приближаемся к этому.

Лантаров неожиданно застонал не столько от боли, сколько от ее предчувствия, и стал сползать вправо по стене.

– Тебе больно?

– Да нет, – промычал Лантаров напряженно, – как-то мне неприятно и непривычно – я не могу удержать свое тело.

Шура неспешно и осторожно возвратил его туловище на прежнее место и продолжил тем же спокойным, убедительным тоном:

– В-третьих, мы должны двигаться, обеспечивая здоровую жизнь нашего тела и правильную циркуляцию энергии в нем. Пока мы отодвигаем этот важнейший принцип, но ведем активную подготовку к его внедрению. И наконец, в-четвертых, мы должны правильно дышать, насыщая тело праной.

«Чем-чем?» – хотел было спросить Лантаров, уловивший только последнее слово, но промолчал. Ему требовалось немало усилий, чтобы сидеть в одном положении. Шура же продолжал объяснять:

– Дыхание связывает невидимой нитью наше биологическое тело и духовную природу. И дыхание, которое мы будем практиковать, называется пранаяма. Оно воздействует на наши эфирное и астральное тела. Вообще-то, регулярное использование таких упражнений позволит развить способности интеллекта к концентрации, а это крайне важно для нашего дальнейшего продвижения к здоровью…

«Ну и туманно же он выражается», – мелькнуло у Лантарова, который постепенно и даже незаметно для самого себя настраивался на волну Шуры, все чаще воспринимая его как наставника.

Прошло не менее часа, прежде чем с помощью Шуры Лантаров освоил несколько на первый взгляд нехитрых дыхательных упражнений. Сначала Шура учил его ритмично выталкивать порции воздуха через нос посредством резкого напряжения живота, приговаривая, что это шикарный гидравлический массаж мозга, который он проделывает изнутри.

– Кирилл, это одна из основополагающих очистительных практик тела, – объяснял ему Шура по ходу обучения, – из тех, что мы уже с тобой начали изучать раньше. Помнишь тратаку? А эта называется капалабхати. Хотя можешь не запоминать – это не столь важно. Если она выполняется правильно, то способна менять даже наше эмоциональное состояние, настроение.

Лантаров хотел спросить как, но Шура опередил его.

– Дыхание – это наш природный барометр. В стрессовом состоянии у нас «перехватывает дыхание», а когда мы умиляемся от счастья, то наоборот, дышим легко, ровно и глубоко. Так вот, возможен и обратный процесс. Мы контролируем дыхание, концентрируемся на определенных способах и получаем совершенно ожидаемое состояние сознания.

Затем Шура показал, как правильно выполнять упражнение под названием «Кузнечные меха», когда надо было предельно быстро вдыхать воздух носом и так же быстро выдыхать. У ученика очень быстро закружилась голова, потемнело в глазах, и он потерял бы сознание, если бы Шура не остановил его. Затем дошли до задержки дыхания на вдохе, выполнив лишь несколько коротких попыток. Наконец учитель заставил вообразить себя живым акустическим резонатором и с закрытым ртом пропеть несколько раз звуки «А», «О», «У» и «М». У Лантарова ничего не выходило, кроме болезненного дребезжания и щекотания в гортани. Ему это упражнение особенно не нравилось из-за несвойственного напряжения и возникновения от вибраций внутри отвратительных ощущений. Но Шура мягко настаивал и уговаривал его пробовать ради возвращения телу былого здоровья. Учитель и сам много раз повторял звуки, утверждая, что таким образом производится важный вибрационный массаж эндокринных желез. Лантаров же от этих внешне простых наставлений и упражнений совершенно выбился из сил; ему было лень напрягать тело, не нравилось производить любые усилия, и совсем уж выводило из себя мучительное повторение чего-либо. С куда большим удовольствием он наглотался бы горьких таблеток и откинулся бы на мягкой кровати без движений. Но тут, в лесу, определенную стимулирующую роль играло то, что не было нигде мягкой кровати, не было других людей и вообще не было никаких отвлекающих событий, которые были бы способны переключить его внимание на какой-либо предмет. Шура же в такие моменты становился непреклонен, и больной выполнял все указания механически, не признавая, правда, что эти упражнения способны как-то помочь ему. Они казались ему не столько мистикой, сколько выдумкой полоумных дикарей.

Наконец на лице Шуры отразилось удовлетворение проделанной работой, и он похвалил выдержанного ученика.

– Просто чудно! Ты замечательно выполнил дыхательные упражнения. И скоро сам заметишь их эффект.

– Да ну, – отмахнулся Лантаров, – ерунда это какая-то. Ума не приложу, какая польза может быть от этой дурни.

– Не скажи, – решительно не согласился Шура, – при помощи пранаям наша энергетическая конструкция как бы закрепляется, становится нерушимой. Мы учимся контролировать дыхание, а приобретаем уникальный бонус – способность контролировать эмоциональное состояние, концентрировать мозг. Но, конечно, если ты не будешь относиться к делу с предельной верой в его ценность, для целебного действия потребуется в два раз больше времени.

– А почему ты называешь это пранаямой? И еще ты сказал: «Насыщать тело праной»…

– Ага, – обрадованно воскликнул Шура и с энтузиазмом сжал поднятый на уровне плеча кулак, как боксер перед рингом, – запомнил! То-то же! И в пассивном режиме информация закрепляется в голове.

Отшельник впервые за этот день ласково улыбнулся молодому другу и стал объяснять так увлеченно и проникновенно, что и Лантаров заслушался. Он не верил, но все это звучало, как хитроумная сказочка для взрослых, и даже напряжение и тупая боль внизу застывшей спины куда-то улетучилась.

– Смотри, Кирюша. Великий Творец, можешь называть его Богом или Природой, окружил человеческую душу тремя оболочками. Первая – идея, ее мудрецы называют каузальным телом. Вторая – тонкое астральное тело – в нем как раз расположена и «живет» наша ментальная и эмоциональная система. И наконец, грубое физическое тело – то, что мы ощущаем, можем видеть и потрогать руками. Так вот астральное тело – это и есть наша прана, жизнетроны. То есть, атомы и электроны, которые заряжены нашим намерением, мыслью. Вот почему мудрецы окрестили прану творческой жизнетронной силой, называя ее разумной энергией – в отличие от слепых атомов.

– Хммм, – Лантаров покачал головой, не зная, как реагировать на сказанное, – а откуда у тебя такая вера в то, что это правда?

– Я прочитал это во многих книгах разных авторов, которые жили в разные времена. Все они говорят об одном и том же. Самое интересное, что мудрецы Востока утверждают то же самое, что святые западной культуры. А о пранаяме один восточный мудрец по имени Патанджали написал еще приблизительно за четыреста лет до рождения Христа. И он обозначил ее как один из восьми элементов йоги – универсальной системы, с которой я хочу тебя познакомить чуть позже. Когда позволит твое физическое состояние.

Лантаров промолчал, не зная, что сказать – его аргументы исчерпались.

– Я бы, возможно, не проникся такой нерушимой верой, – добавил на всякий случай Шура, – если бы на себе не убедился, что все это действует. Отменно! Безотказно, как часовой механизм! Как самый справедливый закон жизни!

Лантаров не мог не признать, что предложенная система Шуры приносит результаты. Ему становилось легче с каждым днем. Шура как-то сказал ему:

– Однажды, когда я сильно болел, то вычитал такое правило, которое взял за основу. Оно гласит: «Работай усердно, и произойдет очищение. Не нужно привносить свет, он раскроется внутри тебя». И мне это правило помогло выжить.

Лантаров сначала позабыл об этом правиле, но позже, в один из дней, когда они вместе с Шурой выполняли дыхательные упражнения в специальной комнате, его взгляд наткнулся именно на эти слова на одном из плакатов. Ниже стояла краткая подпись: «Свами Шивананда».

6

«Качество жизни, качество жизни… Тьфу… Слова какие-то туманные. Кто скажет, что у меня не было качества жизни?! Да оно было на порядок круче, чем у этого снежного человека! Кому, ну, кому нужно это монашество? Пещерный аскетизм в качестве масла на бутерброд? А за этим аскетизмом скрывается непроглядная дремучесть и тупой отказ от жизни. Разве это его качество и стремление быть вечно молодым могут сравниться хотя бы с одним днем моего качества? Да никогда! Уж лучше прожить год на всю катушку, чем пятьдесят в пещере», – так думал Лантаров, оставшись один в заметенной снегом хижине.

Шура целый час в монотонном темпе, без минуты отдыха, как маленький, живой экскаватор, работал с лопатой, чтобы обеспечить выезд машине – какое-то неотложное дело возникло у него за пределами лесного царства. Краем уха Лантаров слышал, что Евсеевна попросила его приехать. Затем Кирилл долго наблюдал за его работой из окна, не переставая думать о том, что совершенно не понимает этого нелюдима. И, скорее всего, никогда не поймет. А этот Шура, наивный, думает, что поставит его на ноги и обретет ученика или апологета своего невнятного учения. Нет, это какое-то искусство для отмороженных. Для чудаков, которым подходит это заумное и ненатуральное, как говорит Шура, философско-созерцательное отношение к жизни. Все эти древние, крестьянские мысли о натуральном хозяйстве, пчелах, лохматой собаке, деревьях, речке с кристально чистой водой неподалеку и какой-то античной Евсеевной не вызывали у него ни энтузиазма, ни живого интереса, когда об этом заговаривал Шура. Это был другой, неведомый и пугающий пустотой и тишиной, тошнотворный мир. Шура радовался обширному пространству, убеждая, что он хозяин и этого леса, и неба, и звезд, у него же, Лантарова, это пространство вызывало лишь недоверие и страх. Тишина, которую боготворил Шура, выводила его из себя или ввергала в жуткое оцепенение.

Да, он уже признавал благотворное воздействие чистого воздуха, целебные свойства многих предложенных лесным жителем упражнений. «Смотри, как спокойно и размеренно, по часам Вселенной, течет тут время. Когда ты увидишь, как изменяется одна только природа, понаблюдаешь за ней, будто в замочную скважину, тогда осознаешь совершенство мира и его Творца, примешь мысль, что нет на самом деле ни времени, ни пространства», – говорил ему Шура с такой одухотворенной улыбкой, словно каждая клеточка его души улыбалась. А вот Кириллу в это время приходили крамольные, стрекочущие, как назойливые кузнечики, мысли, что он теряет дни и месяцы. У него возникали видения совсем иного плана: мерещилось вульгарно двигающееся женское тело, запахи дорогого виски и импортных сигарет, звуки набирающей скорость машины. Ему даже киевский смрад центральных асфальтовых артерий был дороже и ближе этого бесконечно мрачного одинокого леса. «Превратился в настоящего оборванца, быка колхозного. А нормальные пацаны в это время тусуются, потягивают дорогой коньячок и обнимают роскошных баб, разъезжают на шикарных тачках по Киеву, и в карманах у них совсем не пусто», – кружилось у Лантарова в голове, пока Шура толковал о пользе чистого сознания.

И все-таки, не все ментальные инъекции егеря пролетели мимо сознания Лантарова. Какой-то частью себя, вероятно, той, что оставалась закованной в звенящие цепи недуга, он чувствовал, что непостижимый обитатель лесного царства познал нечто такое, что ему не открывается. И что преодолел он притяжение тех земных стереотипов, которые еще цепко удерживают его, Лантарова. Былой городской гуляка даже готов был признать, что где-то завидует этому мировоззрению, но принять его не мог. Он ощущал, что в его юной голове стали происходить первые тектонические сдвиги и действие их заключалось в изменении отношения к некоторым воспоминаниям. Как если бы кто-то рассеивал былой фокус внимания и наводил новый, обращая внимание на иные детали, которые раньше казались не важными.

7

Чем больше Лантаров наблюдал за лесным чародеем, чем больше вникал в его ненаучную, противоречивую космологию и становился невольным участником аскетических монашеских ритуалов, тем более попадал под магическое обаяние тайны. Он не понимал механизма воздействия на человека этой подозрительной системы, декорируемой заманчивыми философскими лозунгами и языческими атрибутами. Но городского жителя Шура впечатлял все больше, он эпатировал своей небывалой, неземной умиротворенностью, извечной сосредоточенностью на непостижимых вещах и какой-то непрошибаемой отстраненностью от всего материализованного мира. Ошеломленный, Лантаров нехотя вынужден был признать: этот механизм работает! Это походило на действие ультразвука, высокочастотные колебания которого он не улавливал, зато мог видеть результат. Порой ему казалось, что Шура постиг некие священные таинства, секреты древних волхвов и не только чувствовал их природу, но владел в совершенстве каким-то упоительным волшебством, скрытым от всех окружающих.

В Лантарове по-прежнему боролись два противоборствующих ощущения. Находясь с Шурой, он поддавался его мягкому, источаемому открытым сердцем воздействию. Но, оставаясь наедине с собой, он умирал от скуки, маялся, не в силах заставить себя делать что-то полезное. Несколько раз в день он брал в руки то одну, то другую книгу, но уже через несколько минут ловил себя на отсутствии всякой мысли при механическом, машинальном движении глаз по тонким, нескончаемым цепочкам из букв. Случалось, он часами тоскливо глядел в окно, наблюдая, как клыкастый охранник степенно бродит по двору, обнюхивает всякие предметы, лижет снег или просто лежит на нем, тускло глядя в пространство. Однажды, когда Тёма намеревался вырыть яму, он, вспомнив, как ругал собаку за такие проделки Шура, грозно постучал в окно и пожурил его пальцем. Пес остановился, внимательно и пытливо взглянул человеку прямо в глаза, отчего Лантарову стало не по себе: животное всматривалось угрюмо и тяжеловесно, подобно наглому, подвыпившему босяку на вокзале. Затем, что-то заключив для себя, продолжило рытье, уже не обращая никакого внимания на человека. Иногда Лантаров брал на руки кота и гладил внешне податливое, но неприручаемое животное, рассматривая его или дергая за усы, пока оно, улучив момент, не сбегало. Казалось, в кота встроен уникальный механизм, благодаря которому он только созерцает мир, контактируя с ним как можно меньше. Порой Лантарову мерещилось, что кот, взирающий тусклым, немного насмешливым взглядом, смотрит на него из иного мира. И этим он был схож с Шурой. Лантаров впервые открыл для себя мир животных – параллельный, не пересекающийся с человеческим. Когда он наблюдал, как неподвижно застывший, превратившийся в плюшевую игрушку кот расслабленно и беззаботно сидел на подоконнике, с проказливо-пытливым выражением созерцал происходящее за окном, он готов был поклясться, что у животного есть душа.

Шура был непрестанно чем-то занят. У него всегда были планы на весь день, но выполнял он их не спеша, со спокойным пристрастием, достойным Диогена, как известно, способного с одинаковым упоением загорать на солнце и сочинять трактат «О добродетели». Казалось, ничто в мире не беспокоит Шуру и не может оторвать его от размеренного движения в неведомом Лантарову направлении. Когда он находился в доме, то либо занимался в своей маленькой комнатке, либо писал и читал, сидя за столом, не обращая внимания на происходящее вокруг.

Поражал Шура и невиданным здоровьем. Однажды ранним утром, когда Лантаров отправился в уборную и заметил, что Шура не спит, он заглянул в маленькую комнатку и оторопел: при свете свечи хозяин дома неописуемым образом закинул обе ноги за голову и стоял на полу на одних руках. Похожий на большого, уродливого паука человеческих размеров, он напряженно и все-таки спокойно дышал глубокими и протяжными вдохами и выдохами. Лицо у занимающегося оставалось непроницаемым, как будто он натянул на себя маску из китайского театра. Только через полминуты Шура беззвучно расплелся и принял нормальный облик. После чего совершенно безмятежно, будто только что проснулся, произнес своим хрипловатым, приветливым голосом:

– Привет! Присоединяйся!

– Да ну, – отмахнулся Лантаров, – что ж я буду тут делать со своими костылями?

– Подышим, – сказал Шура просто, но затем, подумав, добавил: – Это напрямую связано с твоим исцелением.

«Как это может быть связано с моим исцелением? Бред какой-то…» – подумал Лантаров раздраженно.

– Нет, я уж лучше попозже. Еще не проснулся. – И с этими словами он собрался тихо ретироваться, но вдруг разглядел в полутьме сидящего рядом кота. Он чуть не присвистнул.

Тусклый, бледный свет свечи выхватывал из полумрака только контуры животного – кот казался вычурно нереальным существом, демоном, выплывшим из потустороннего мира поглазеть на этого чудаковатого обитателя.

– А кот-то тут зачем? – не удержался Лантаров.

– Ждет завтрака, – засмеялся хозяин дома. – Гипнотизирует меня своим присутствием. И, ты знаешь, я со временем сдаюсь…

И Шура, как ни в чем не бывало, продолжил свои занятия, начав завязывать в узел свои конечности.

Сначала Лантаров полагал, будто Шура ведет праздный образ жизни, занимаясь лишь собой, подчиняя жизнь своему незыблемому правилу, всему тому, что он называл: «укреплением духа и тела» и «развитием сознания». Он, правда, давно приметил, что хозяин дома каждое утро систематически садится за письменный стол и что-то почти непрерывно записывает в толстую тетрадь. Или просто читает, то и дело что-то помечая в книге цветными карандашами или выписывая из нее в разные, такие же увесистые, как и тетрадь, блокноты. Когда за ужином он невзначай спросил его об этом, выражение лица Шуры на мгновение показалось озадаченным, а затем он с улыбкой стал рассказывать. Оказалось, что он официально работает в лесничестве, занимаясь чисткой леса, подкормкой местной живности, засадкой вырубок и прочими задачами лесного хозяйства. Он, правда, тут же добавил, что принципиально не принимает участия в организации охоты, считая убийство беззащитных животных самым постыдным для человека делом. Попутно же занимается выращиванием хвойных деревьев, которые пользуются хорошим спросом у владельцев домов и приусадебных участков – у Шуры с некоторых пор уже целое зеленое хозяйство. А еще выступает помощником Евсеевны, которая знает толк в разведении цветов и содержит солидную пасеку, получив лицензию на производство редких, ценных и довольно дорогостоящих продуктов.

– Так у тебя, выходит, тут доходное предприятие? – по-деловому заметил Лантаров, уже готовясь подсчитать прибыли своего товарища. Не из зависти, а из чистого любопытства, по машинальной привычке, которая развилась у него от долгого общения с дельцами.

Шура добродушно усмехнулся.

– Могло бы быть доходным, – охотно объяснил он, – но я не бизнесмен. Не люблю работать ради денег. Только ради удовольствия. Знаешь, как приятно наблюдать, как к нашему двору, возле которого я соорудил место прикорма, вплотную подходят олени…

Но Лантаров увлекся подсчетами и перебил говорившего. Олени ему были неинтересны.

– Слушай, но все равно, ты ведь легко мог бы купить компьютер, телевизор, стиралку, чтобы не маяться стиркой вручную… Верно? У тебя хватило бы денег?

Лантаров сам не замечал, как загорались его глаза при одной мысли о деньгах. Он заметил, что Шура сказал «к нашему двору», но эта фраза тотчас улетела куда-то в подсознание, тогда как слово «деньги» породило уйму доминирующих ассоциаций.

Шура же, напротив, тотчас сник, когда понял, что рассказы о природе и животных так далеки от восприятия этого молодого человека, как звезды от планеты Земля.

– Да, мог бы, – ответил он просто, – но зачем мне это? Холодильник – согласен, летом бывает полезен, сохраняя мое время. Да и то, сказать честно, он мне почти не нужен – я купил его только год тому. Не знал, куда потратиться, вот и прикупил, чтобы электрочайнику было тут не скучно. Но и сейчас холодильник мне больше мешает, ведь я не храню приготовленную пищу дольше одного дня. А летом вообще неделями не готовлю – всего свежего и зеленого предостаточно. Стиральная машина, может быть, мне и пригодилась бы. Но нужно проделать скважину для воды и провести ее в дом. Это отвлечет слишком много энергии. Кроме того, для стиралки необходимо использовать порошок, а я давно отказался от этого современного чуда. Как и от всякой синтетики – в пище, одежде и всем прочем. Ты, верно, заметил, что у меня даже посуда деревянная. А стирать я с солдатских времен привык руками – мылом и щеткой. Быстро, надежно и независимо от причуд техники. Телевизор и компьютер мне попросту не нужны – это лишние раздражители, которые делают мозг беспокойным, а жизнь – суетливой. Когда-то у меня был компьютер, да отдал его Евсеевне. А добрый молодец Владимир, сын Евсеевны, его запросто пропил… Сама жизнь подсказала, что мне такой аппарат не нужен.

Лантаров был озадачен этим добровольным отказом от благ цивилизации.

– Послушай, Шура, но тебе же надо как-то рекламировать свою продукцию – в интернете, например?

– Нет, – убежденно ответил отшельник, – совсем не нужно. Это уже было бы коммерцией и требовало бы усилий для расширения предприятия. И тогда бы не мое хозяйство работало на меня, а я – на него. Я бы находился в зависимости от спроса. А так я имею только необходимый минимум. Даже больше, как видишь – купил же холодильник, который мне в принципе не нужен.

– Но все равно, как ты успеваешь выполнять столько работ?

Шура потер ладонями и возвел глаза к потолку, как будто намеревался вычитать оттуда подсказку.

– Для начала – никуда не спешу. Не я для работы, а работа для меня – вот мое правило. Распределяю усилия, чтобы не уставать. Нельзя позволять загонять себя ради денег или мифических достижений. А работаю только для наслаждения. Приучил себя рано вставать, в половине пятого утра. И ложиться в восемь – половине девятого. Есть, правда, секрет. – Лантаров при этих словах приоткрыл рот и подался вперед, опершись руками о скамейку. Ответы приводили его в такое недоумение, что он даже забывал о боли и необходимости всегда думать о щадящем положении своего тела. Шура же заговорил заговорщически, и молодой человек так и не понял, серьезно это сказано или в шутку. – Я выучил закон сохранения энергии, научился ее накапливать и рачительно использовать – не распыляться. Заметил – я утро использую исключительно для нематериального? Для размышления, получения знаний, записей. И никогда – для денег. А энергия – это, Кирилл, то добро, которого Бог каждому отмерил сполна. Но многие просто рассеивают ее в разные стороны, а затем падают, обессиленные. Но каждый человек обязательно должен трудиться, что-то производить полезное. Как говорится, делать богоугодные дела. Это, кстати, напрямую связано со здоровьем…

– Вот-вот, – подхватил Лантаров, – я, когда наблюдаю за тобой, думаю, что ты занимаешься исключительно своим здоровьем.

– Шутишь?! – у него на лице появилось слабое подобие удивления. – Разве можно жить только для здоровья? Это же форменный маразм! Абсолютно бессмысленно для разумного существа! Наоборот, это здоровье нам необходимо для жизни. Посмотри, как правильно организованы пчелы или муравьи – все их действия предельно сконцентрированы. Ну, а когда приходит час исчезнуть, они уходят молча и достойно. Людям следовало бы учиться у природы. А здоровью я уделяю время потому, что у меня с медициной нелады – привык полагаться на себя. Да и приятно чувствовать себя здоровым. И, главное, это необходимо для качественной реализации себя как развитой земной сущности.

– Это как? – Лантаров в недоумении сложил брови полумесяцем.

– Помнишь, я говорил тебе о миссии каждого земного обитателя. Фактически без миссии наше пребывание тут, в этом мире, не имеет смысла.

– А-а, – протянул Лантаров, – я-то вначале подумал, что ты удалился в лес… ммм… из протеста или… – тут Лантаров немного помедлил, – из вредности. Ну, чтобы создать какое-нибудь альтернативное учение о здоровье. Я слышал, был такой мужик нечесаный и босоногий, проповедовал, у меня соседка в эту секту ходила.

Шура громко и раскатисто рассмеялся, впервые так явно выражая эмоции.

– Ну и что ж, соседка? Оздоровилась?

– Да вряд ли… Чего-то там обливалась, да видно, мозги себе простудила… Помню, болела чем-то долго…

Шура вдруг посерьезнел, черты его лица стали ярко выраженными.

– На самом деле, все учения давно созданы. Еще пару-тройку тысячелетий тому назад. На долголетии мы с тобой уже вроде бы поставили точку: не важно, сколько ты, в конце концов, проживешь лет. На мировой системе координат какие-то сто лет отдельного человека – меньше точки. Важно – что ты в этой жизни успел сделать. Можно прожить тридцать три и оставить потомкам по себе божественный свет надежды, а можно дожить до восьмидесяти семи и дослужиться до генерала, как, к примеру, основатель и главный надсмотрщик сталинских гулаговских лагерей, не помню, как его… – Шура, скривившись, махнул рукой, а затем, сосредоточив лицо, добавил: – Но, можно вообще прожить жизнь растения…

– Ну да ладно, шут с ним, с лагерным. Первым ты, конечно, Иисуса вспомнил. Но ведь не всем выпало быть святыми!

– Что значит: выпало – не выпало?! Я такого слова не понимаю и не принимаю. Каждый из нас сам решает, чем жить, каким смыслом наполнить пребывание в мире. Вся наша жизнь – нескончаемая серия испытаний, возможностей и открывающихся шансов, результатом которых становится осознание и исполнение миссии. Правильно, не всем быть святыми. Но избрать созидательный путь, который указывает свободный, не скованный дурными стереотипами разум, можно всегда.

Лантарова подкупали откровенность и открытость, с которыми Шура вел с ним беседы. Он не позировал, не пытался выстроить из себя монументальную личность, и искренность порождала совершенно новый уровень рассуждений. Он не боялся говорить все, что приходило в голову. И это располагало к дальнейшему разговору.

На следующий день, когда после позднего завтрака и полуторачасовой работы за столом Шура засобирался ехать к Евсеевне, Лантаров доковылял к нему на костылях. Ему почему-то не давала покоя высказанная накануне мысль – это казалось удивительным, потому что раньше такие вещи его вообще не беспокоили. Теперь в голове у него зародилось сомнение.

– Слушай, ты вот толкуешь: миссия, миссия… А вот не могу понять, на кой черт она нужна?!

– Тут все проще. Все начинается с того, что мы смертны и рано или поздно отправимся в иной мир. Но нам не хочется умирать, согласись.

– Ну, в общем, да… – Лантаров почесал затылок, слова собеседника звучали убедительно. Он просто никогда об этом не думал – смерть в его восприятии существовала в виде какого-то расплывчатого черного пятна, которое находится где-то очень далеко от него, и неизвестно, когда коснется.

– Я думаю, я даже уверен, что ни одно живое существо не приходит в этот мир зря. Каждая клетка пришла сюда учиться и учить. Так вот, – продолжал Шура, прищурив глаза, – то, что умрем, нас тайно или явно беспокоит. Кого больше, кого меньше. Но однажды каждый живущий задает себе вопрос: но если так устроен мир, то зачем, почему я тут? И что останется после меня, кроме кучки праха? И человек все равно взывает о бессмертии, молится о том, чтобы не быть преданным забвению… Из-за этого он начинает делать что-то осмысленно серьезное. Строить города, создавать уникальные архитектурные формы, открывать школы, больницы, учить, лечить, заниматься наукой, писать картины, музыку, книги… Да мало ли форм?!

Последние слова Шура говорил проникновенно, почти страстно, и Лантаров даже решил, что впервые видит его таким взволнованным. Ему показалось, что этот человек перед ним, простой мужик с большими узловатыми, мозолистыми руками, говорит так, потому что пережил нечто страшное.

– И… – тут Шура запнулся и, как он обычно делал, когда набегала тень волнения, с силой сдавил одной ладонью другую у себя перед грудью, – и это мужество действовать и творить, несмотря на осознание кратковременности существования, и есть миссия. Направление вторично, главное, чтобы оно было созидательное и наполненное любовью.

– Ну, я если я попросту не знаю, какая миссия может быть моей. Тогда как?

– Очень просто. Это нормально, потому что через это подавляющее большинство людей проходят. Может быть, только святые знают свою миссию с самого начала, да и то я в этом не уверен. – Шура добродушно усмехнулся, он опять обрел утерянную на одно мгновение невозмутимость и стал толстокожим, как бегемот в африканской саванне. – Ищут многие, и когда человек начинает искать миссию, это означает, что он уже начал меняться, что уже он иной, чем прежде. Так что получай знания, читай, впитывай, смотри внимательно вокруг. Но главное – думай, размышляй. Если всерьез задумаешься над миссией – ее осознание обязательно придет. Причем не так важно когда. Придет вовремя. Когда созреешь…

Шура откинул плечи, а затем глубоко вздохнул, посмотрев вдаль, за косматые макушки сосен за домом. Он будто колебался, не добавить ли еще чего-нибудь.

– И еще, знаешь, вот что. – Он посмотрел в глаза своему молодому другу, и Лантаров увидел в них внезапно налетевшую тень печали. – Не стоит, нельзя роптать и сомневаться. Понимание истинной миссии может измениться в процессе жизни. У меня было именно так. Мое понимание вызревало слишком долго, но все-таки это произошло. После осознания подлинных ценностей. Я свою миссию осознал только после сорока лет, но главным считаю то, что она вообще появилась в моей жизни. И она появилась, как спасение. Как избавление от боли и страдания в виде тяжелой болезни. Так, что, считай, что я в твоей шкуре побывал. Но с тех пор я зажил счастливо.

– Вот как… – только и произнес Лантаров.

А Шура вышел из дома и побрел к машине; и по его склоненной в раздумье голове, по скатившимся плечам и еще многим другим неуловимым признакам Лантаров понял, что признание это далось лесному жителю нелегко.

Действительно, сложнее всего Лантарову было справиться с тем, что Шура называл позитивным мышлением и воспитанием целостного мировоззрения. Фактически речь шла не просто о коррекции отношения к мирозданию, но о контрреволюции в голове, переходу к иному взаимоотношению со всей окружающей средой. Этот беглец от цивилизации все время повторял, что это не его система, не набор средств для реабилитации больных, но просто образ жизни, ведущий к гармонии и равновесию между окружающей средой, человеческим телом, его разумом и его духом. «Кирюша, это мышление, позволяющее расчехлить сознание. Так мудрые люди жили всегда. Я – не новатор. Планета сейчас трещит по швам, и оттого число возвращенцев к природе выросло до невообразимых масштабов», – как-то заявил он, разъясняя одну из своих запутанных идей. Лантарову нравилось, что с ним возятся, ему импонировала причастность к какому-то небывалому эксперименту, как минимум, отвлекающему от боли и непреодолимого одиночества. Но более всего подкупала его откровенность Шуры – ее природу, как, впрочем, и саму идею своего пребывания подле него – он понять не мог, как ни силился.

Когда же Шура невзначай сообщил, что живет тут уже больше пяти лет, у Лантарова челюсть отвисла от изумления. Было воскресенье, и Шура затеял воскресить камин, который был совмещен с печкой и закрыт заслонкой. На улице было особенно холодно, и половинка набирающей силы луны, будто сточенная надфилем, висела над лесом так близко, что, казалось, ее можно было коснуться рукой, если открыть окно и приставить к стене деревьев лестницу.

– И тебе не было скучно?! – воскликнул он, когда на дубовых поленьях затанцевали огоньки. Шура, набросив несколько одеял на грубый стул, соорудил ему уютное кресло.

– Нет, – улыбнулся Шура, – напротив, только тут я обрел подлинный смысл жизни, который раньше смутно искал и не находил среди людей. Я и раньше чувствовал, что задыхаюсь в городе. Наша цивилизация, впопыхах слепленная из титана, пластика и стекла, только на первый взгляд кажется уютной. Но ее тотальная зависимость от технологий и фатальная оторванность от природы предопределила вырождение самого человека. Многие ученые всерьез говорят уже о распаде генома. Не задумывался, почему появилось так много учений о здоровом образе жизни, неимоверное количество духовных книг и предостерегающих пророчеств?

– Не-ет, – продолжал удивляться Лантаров, – я вообще никаких таких течений никогда не встречал и даже не слышал о них. Ну а книги я последние годы читал все реже – они навевали на меня тоску.

Шура понимающе повел подбородком.

– Значит, ты должен благодарить Творца за свою аварию. Не обижайся, но таких считают живущими в невежестве, независимо от полученного образования. Можно окончить Сорбонну или Гарвардский университет, заработать миллионы, но так и не понять смысл бытия.

– Да ну! – решительно отмахнулся Лантаров и подумал: «Во всем, ну во всем ищет пользу и благо! А ведь попросту заговаривает сам себя. Еще в больнице меня этим изводил».

– Да-да, а у тебя появился шанс познать такие вещи, которые раньше пролетали мимо, – убежденно заметил Шура, вдруг положив руку Лантарову на плечо и сделав это так бережно, будто боялся причинить боль его больному телу. Тотчас парень ощутил истовый, прожигающий жар от его ладони, такой же сильный, как у пламени реального огня в камине.

Лантаров промолчал, глядя на краснеющие древесные угли, дарящие тепло и загадочные блики, – впервые возник момент, когда ему стало уютно и беспричинно радостно на душе. Он заметил какое-то неожиданное сходство Шуры с отцом, в котором тоже присутствовало много сумасбродных идей. Он вспомнил, как отец порой так же наставительно, хотя и без упорства, говорил о вещах, которые он откровенно высмеивал. «Да, в них обоих предостаточно сумасшествия. Это мимо них пролетало много, а не мимо меня», – подумал он, но без неприязни, а с какой-то нежностью, и тоска стала разливаться в его груди. Внезапно на ум пришли наполненные угаром душевных потрясений есенинские строки: «Кто любил, уж тот любить не может. Кто горел, того не подожжешь». О ком это, о нем? Да, он много горел, много испытал. Но любил ли? Вряд ли… Может, это и имеет в виду Шура?

– Мир одной ногой попал в смертельный, уничтожающий его водоворот. – Шура продолжал говорить будто самому себе, глядя куда-то в глубины огня и как бы размышляя вслух. Он убрал руку с плеча молодого друга, облокотился на спинку деревянного стула и после глубокого вздоха продолжил: – Наркомания, беспринципность и презрение человеческих ценностей, алкоголизм, неприкрытый разврат, безнаказанный разгул агрессии – почти все это уже было пройдено, только в несколько иной форме. Подобно Римской империи, все это падет – скоро. А аватары, пророки приходят с миссией спасения, и так было всегда. Только сейчас все гораздо сложнее – технологии тащат за собой практически всю цивилизацию…

– И что, все погибнет от ядерного взрыва или третьей мировой войны? – Лантаров спросил без вызова, но с неподдельным интересом; ему было и странно, и любопытно слушать, что думает о внешнем мире человек, который сам почти не взаимодействует с ним.

– Нет, – как-то жестко и даже жестоко проговорил Шура, и Лантаров в свете живого пламени увидел, как заиграли на его скулах желваки. – Все решится гораздо проще – в ходе тихой всеобщей пандемии. И как всегда, медицина окажется бессильной, потому что будет биться над поиском лечения болезни, а не вникать в ее причины. Но это не будет Всемирный потоп или внезапное уничтожение друг друга в глобальной войне. Будет великая, всепланетарная чистка, какой еще не знала планета. Сначала люди, способные думать, массово побегут из больших городов, потому что жить там станет невмоготу – техногенные катастрофы, природные катаклизмы, безудержный терроризм и эпидемии неизвестных болезней будут душить массы, подобно нервнопаралитическому газу. Низменные, грубые вибрации обывателей давно охватили плотными кольцами города – там скоро станет почти невозможно выжить развитому духу. Затем группы наиболее мудрых единомышленников, сопровождаемых аватарами, будут организовывать новые формы жизни на почтительном удалении от ставшей опасной цивилизации – они-то и обратят оставшихся в живых в новую веру или, вернее, вернут к старым, давно забытым знаниям. И только тогда будет преодолена планетарная карма и мир выйдет из вселенского цикла невежества…

Лантарову, который слушал наставника, затаив дыхание, стало жутко от предсказаний – теперь Шура походил на волхва, которому только и недоставало, что посоха да бороды до колен. В этот момент огонь, атаковав недавно подброшенные поленья, стал живо разрастаться, будто был отдельным живым организмом, жарким ненасытным демоном.

– Смотри… Как пламя захватывает дерево… Просто заглатывает и затем медленно пережевывает. Как сама смерть… – Разомлев у огня, Лантаров завороженно смотрел на безнадежную борьбу томящегося в огне, потрескивающего от пыток пламени некогда могучего дерева. Он говорил сам себе, едва ли не впервые подумав, что все обречено на умирание. Шура нагнал на него облако философии. Он повернулся к умолкшему собеседнику, будто ища у него поддержки, по его молодому, бледному от болезни лицу метались огненные блики. – Шура, неужели тебе тут не было одиноко и… страшно? И не являлись мысли об обреченности всего?

Шура ответил не сразу. Он взял кочергу и пошевелил угли. Искры радостно посыпались в разные стороны, заигрывая с человеком и предлагая ему нескончаемый гейм искушения.

– Были, конечно. Тут, в этом доме, я умирал и выживал. Не один раз.

У Лантарова возникло мимолетное чувство, что сейчас именно тот случай, когда можно прояснить нечто важное.

– Шура, зачем я тебе нужен? – спросил он вдруг. – Зачем ты взялся меня выхаживать?

Одинокий волк некоторое время хранил молчание. Затем тихо начал говорить:

– Я притащил тебя сюда, чтобы вынудить тебя слышать собственный голос и научить слушаться его. Природа обладает колоссальной регенерирующей силой, она одна, если только ей не мешать, способна поставить тебя на ноги. Мне показалось, что ты хотел этого, что в тебе есть желание жить наполненно. Считай, что это моя миссия, ну, у каждого в голове свои букашки. Договорились? Одно могу пообещать: хуже, чем в больнице, тебе не будет.

Лантаров, мрачно нахмурившись, промолчал, и хозяин загадочного лесного дома принял это как согласие.

– Но ты взял меня к себе, как берут собачку, чтобы приручить и научить служить по-особому. В твоем случае это означает – приобщить к своей вере. Ведь так?! Но ты не угадал! Я не смогу, да и не собираюсь становиться таким, как ты.

Шура пожал плечами, как бы говоря: «Как хочешь, это твое право и твой выбор». Затем он отвел их назад, точно готовился выполнить какое-то гимнастическое упражнение. И уже потом тихо, отчего его низкий голос стал приглушенным, промолвил:

– Тот, кто берет собачку, становится ее хозяином. У меня же – все наоборот. Я сам пошел в услужение. А это – совсем другое дело.

– Ну тогда объясни мне такую вещь: почему ты выбрал именно меня и почему именно в этот момент?

Молодой человек стал требовательным и нетерпеливым – в нем росло ощущение обманутого или, по меньшей мере, втянутого в игру, с правилами которой его не потрудились ознакомить.

– Тут нет никакого особенного секрета, как нет и мистики. Просто в этот момент я принял собственное решение.

– То есть, если бы ты не увидел в больнице меня, то взял бы кого-то другого?

Лантарова больно кольнула мысль, что исключительность их знакомства и дружбы была всего лишь следствием Шуриного эксперимента.

– Не знаю. И да, и нет, – немного неуверенно ответил Шура и, внезапно посуровев, сжал зубы.

– Как это? – Лантаров чувствовал, как в нем закипает злоба. Он стал тяжело дышать.

– Это значит, что я выбрал не просто кого-то, но наиболее достойного человека. Личность, способную измениться, чтобы ответственно нести дальше те особые знания, которые я намерен передать.

– А если мне не надо твоих сраных знаний?! – с вызовом завопил Лантаров. Он был похож на ребенка, которому в магазине купили не ту игрушку, и уже чувствовал себя заведенным настолько, что не мог остановиться, подобно плюшевому ослику, отчаянно танцующему, пока не разожмется окончательно пружина заводного устройства.

– Ну, тогда уходи. – Лантарова наповал убила невозмутимость и нечеловеческое хладнокровие Шуры. Только его глаза с сузившимися зрачками стали излучать едва ощутимый холод – такое леденящее бесстрастие человек ощущает, когда входит в стерильную операционную. – Я готов отвезти тебя в любой момент – куда ты хочешь.

Именно это бесстрастие и непривычное, неожиданное отсутствие эмоций мгновенно остудили пыл Лантарова, и до него стал доходить и смысл сказанного хозяином лесной обители. Юноша понял, что зашел слишком далеко, и тут же пошел на попятную.

– Но все-таки объясни, почему решение пришло именно тогда, когда мы познакомились? Мне это важно, чтобы понять, что я – не подопытный кролик, а определяющими были именно наши человеческие взаимоотношения. Я ведь поверил тебе, как другу. – К концу предложения Лантаров окончательно стих, и его слова теперь звучали просительно и взволнованно. Он превратился опять в того несчастного ребенка, которого недолюбили и недоласкали в детстве, которого слишком часто бросали наедине с собой, превратив в нервное, беспокойное и черствое существо. И он видел, что Шура прекрасно понимает, что именно с ним происходит.

– Да, есть еще одна сопутствующая причина. – Шура говорил так же тихо и спокойно, как и прежде, только голос его стал несколько приглушенным и напряженным, а ладони его плотно сцепились и сжались, точно руки боролись друг с другом. А Лантаров тоже интуитивно напрягся всем телом и поддался вперед. – Дело в том, что именно в период, когда я находился в больнице и стал вставать на костыли, я договорился о проведении тестирования в онкологическом диспансере – он там рядом находится. Договорился с врачом, чтобы никто не знал… И прошел… Так вот, моя опухоль полностью исчезла… И это меня потрясло, это было для меня подобно небесной вспышке. Озарением. Первая мысль у меня явилась: но ведь не случайно опухоль исчезла, это знак свыше, что мне точно даровано продолжение жизни для чего-то более важного, чем способность исцелить себя. Но если так, то зачем? Для чего? И тогда я подумал: может, для того, чтобы результаты моей собственной борьбы кому-то пригодились и не канули в Лету? Это был импульс к началу служения, вот что.

Только в конце, когда монолог Шуры стал прерывистым, Лантаров заметил, что говоривший сильно взволнован. «Так вот оно что! Ему не хотелось раскрыться предо мною». – Лантаров только теперь понял, что для Шуры все это так же важно, как и для него. Но он все равно никак не мог понять, почему именно на него пал этот судьбоносный выбор.

– Слушай, я ничего не понимаю. Какая опухоль, о чем ты говоришь? И при чем тут онкодиспансер?

– Я тебе уже говорил однажды, что в свое время у меня была болезнь, которую врачи посчитали неизлечимой. Рак. – Шура помедлил, подбирая слова. Он олицетворял саму невозмутимость, только зачем-то взял в это время один из больших военных ножей и стал поглаживать его холодное, изогнутое, холеное лезвие. – Мне удалось его победить, и я до обследования в больнице был уверен, что просто заглушил болезнь. Подавил на некоторое время. А тут – мистика! Опухоль была и исчезла. Зачем-то это произошло! Для чего-то мне открылся шлюз новой жизни! Вот тогда-то я принял решение, что путь, который я прошел, не должен стереться, исчезнуть. Должны быть и другие звенья этой чудесной цепи, продолжение в виде других спасенных жизней, здоровья. Идей. И тут – встреча с тобой. Дальше ты знаешь.

Лантаров был окончательно сбит с толку.

– Шура, но почему не врачи? Почему не рассказать об этом врачам? Почему я, который сам ничего не умею и не знаю?

Шура пожал плечами.

– Врачам это ни к чему. Кроме того, медицина пичкает больных таблетками – безумной отравой, которую люди добровольно суют себе в рот, не понимая тлетворных последствий.

– Но разве таблетки не облегчают участь тяжелобольных, не устраняют боль? – Глаза Лантарова округлились. – И разве врачи не спасают жизни после несчастных случаев? Как в моем случае, например?

– Все это верно. Но я говорю о глобальной миссии медицины. Она не принимает древней мудрости – у нее несварение информации. Почему? Потому что это противоречит многому тому, чему их учили годами. И мои идеи будут мешать коммерции, нанесут удар фармакологии – весь мир ведь упорно работает на таблетки и затем травится ими. Но дело не только в этом. Дело в генеральном принципе: медицина лечит болезнь, а исцелять следует организм. А затем у нас с тобой завязалась дружба. И я подумал: может, это тоже знак свыше? Ведь мы не могли встретиться случайно, правда? Судьба множество раз посылает нам знаки, дает шансы, но мы чаще отказываемся от выбора из неверия или слабости. Вот я и решился. Так что извини, дорогой. Если завтра скажешь, что хочешь уехать, я тебя отвезу… А теперь давай спать.

И с этими словами Шура решительно встал, водрузил нож на прежнее место и, не оставив собеседнику возможности возразить, побрел к своей кровати.

«Ты думаешь, что меня, человека, прожившего всю жизнь в городе, привыкшего к развлечениям, наслаждениям, легкой и непринужденной трате денег, к доступным телкам и разнузданному сексу, к отравленной, как ты говоришь, пище, да и к лени, чего уж тут красоваться, так вот, что такого меня можно переделать за месяц жизни в лесной избушке, на отшибе цивилизации?» – Лантаров хотел крикнуть эти слова вдогонку уходившему. Но почему-то промолчал.

Глава вторая

Дневник недовоплощенного героя

1

После неизменной утренней практики с пяти до семи часов, получасового совместного занятия, к которому Лантаров стал постепенно привыкать, и обязательного обливания на морозе Шура уехал по делам. Лантаров некоторое время слонялся по дому, от безделья задевал кота, пока он не схоронился глубоко под кроватью на недостижимом для человека островке пространства. Наконец глаза его случайно нащупали на рабочем столе две толстые тетради, аккуратно и ровно выложенные одна на другой. Они бросались в глаза на фоне многочисленных книг, все с той же рабочей небрежностью разложенных на столе. Раньше он никогда не видел этих тетрадей – замусоленных и одновременно оберегаемых. Лантарова одолело любопытство, и он подобрался на костылях к тетрадям. На верхней были загнуты лоснившиеся от частых прикосновений обложка и листы, а корешок был плотно оклеен липкой лентой, какую используют для ящиков в магазинах электроники. В верхней части обложки расплылось жирное пятно неизвестного происхождения размером с пятикопеечную монету. «Черт возьми, вот это находка!» – воскликнул Лантаров, когда увидел надпись черным фломастером «Дневник Шуры Мазуренко. Опыт освобождения».

Немного помедлив и повертев в руках первую тетрадь, он открыл. Вступление его ошарашило.

«Я… убил человека. Нет, не так! Ведь человеков я убивал и раньше. Просто раньше я убивал по приказу – то были так называемые враги, клыкастые, когтистые, способные на все. За их убийство я получал награды и зарабатывал непререкаемый авторитет в глазах тех, кто меня посылал убивать. И еще – истое благоговение и безоговорочное благословение со стороны всех тех, кто знал о моих деяниях. А однажды за особо яростную резню я даже получил необычайно ценную отметину великой страны – Орден. Не только сослуживцы, но все, кто слышали обо мне, неподдельно восхищались той нашумевшей историей, названной впоследствии подвигом. Да что там окружающие, все так называемое общество считало меня героем, гордилось мною. И я сам, глядя в зеркало на великолепную Красную Звезду, умилялся собой… А теперь все перевернулось с ног на голову. Теперь же я убил человека, не врага. Убил сам, без приказа, без команды, даже без явного намерения убить. Но я все-таки убил, и отныне я не герой, а просто убийца…

Я запомнил жуткий шок безумия, когда застыл в когтях нелепого случая, стал жертвой непредвиденного заговора судьбы. В одно мгновение героя не стало! Он испарился. В момент, когда остановилось сердце лейтенанта Андрея Тюрина, умерли сразу два человека: убитый и убийца. Самое страшное, что я совершенно отчетливо это осознал, уяснил в тот самый миг, когда чей-то холодный, потусторонний голос мрачно, тоном третейского судьи произнес, как пожизненный приговор мне: «Да он мертв…» Наступило ужасное оцепенение, кладбищенская тишина, разрывающая мозг на части, окутала все. Все вокруг похолодело и застыло, расступившиеся люди двигались в дымке, как в замедленной съемке немого фильма, и ничего, абсолютно ничего не было слышно. Меня сковал леденящий ужас, тиски проникшего внутрь орудия для пыток неумолимо сжали сердце, в лицо подул порывистый, тревожный, холодный, колючий ветер, неся запах ядовитого болота, и призрачная могильная тень медленно опустилась, накрыла меня навсегда. Я смотрел в пустоту, отчего-то видел перед собой укоризненный взгляд шахтера-отца, свято верившего, что я стану героем. Но на месте сверхчеловека, на месте непобедимого бойца уже стоял с поникшей головой жалкий преступник. Я задыхался, захлебывался в собственной злобе и бессилии, но уже ничего не мог изменить. Меня не покидало ощущение, что я долго и старательно снимал фотоаппаратом неопровержимые доказательства своего геройства, но кто-то вероломно засветил пленку…

На этом можно было бы поставить точку… Но… Ведь ничто не заставляет нас так лихорадочно искать истину, как осознание конечности любого жизненного проекта. И понимание быстротечности своего пути заставляет душу корчиться от судорожного желания исполнить то, что в каждом заложено свыше, некую миссию, дарующую спокойное принятие неизбежного как зеркальное отражение совершенного, позволяющего заявить на Высшем суде: «Мое пребывание тут было не зря, я все-таки что-то успел, что-то оставил после себя». Потому-то суровый голос внутреннего разума настойчиво кричал мне изнутри: «Почему так случилось?! Разве так бывает, чтобы еще вчера ты был настоящим героем, а уже сегодня – презренным изгоем общества?!» Я поклялся разобраться, бесстрастно, без стыда и смущения выстроить свою жизненную монограмму, чтобы ответить только на один вопрос: что нужно сделать, чтобы получить право исполнить высшую волю?»

«Ого, – подумал Лантаров, прочитав вступление, – не все так просто в лесном конклаве, как я предполагал. А у него, оказывается, есть тайна. Есть грех и порок, похлеще, чем у обычного человека». И поглощенный желанием узнать о хозяине лесного дома как можно больше, читатель перевернул несколько пустых страничек.

«С самых первых дней, когда явилось понимание, что запальчиво играющий в войну мальчик с грязными по локоть руками и вечными ссадинами на коленках это и есть я, во мне отчаянно боролись две равноценные силы. Одна была светлая, мягкая и нежная, похожая на любовь. Я отчетливо ощущал ее в трогательных прикосновениях матери, в хрупкой и трепетной, как пламя свечи, жизни жмущегося к человеческому теплу котенка и даже в живом цветке на грядке или в яблоке. Но присутствовала и вторая сила, противоположная, отчего-то возбуждающая больше первой. Впервые я уловил ее еще беспомощным ребенком – в редких, но жестоких всплесках ярости отца, которые начиняли меня порохом насилия, напряженности и враждебности. В глубоко упрятанной коробочке бессознательного, в тайнике маленького мальчика осталось острое впечатление, что именно так должен поступать настоящий мужчина, когда ему особенно тяжело.

Эти ощущения неожиданно выросли, угрожая вытоптать ростки любви. Случайно подсмотренная кровавая сцена дерущихся хмельных парней оставила во мне неизгладимый отпечаток приторной сладости варварства. Мы, возвращающиеся домой второклассники, окаменели, не в силах убежать, и в моей голове тут же отпечатался с беспощадной точностью снимок адской сцены. Стоящий на четвереньках человек, у которого вместо рта было кровавое отверстие; из него обильно сочилась красно-желтая пенящаяся субстанция, очень похожая на грязноватую пену морской волны, когда она исчезает в песке. Помертвелые, ничего не выражающие глаза, как потухшие матовые лампочки. Двое атакующих с лютыми воплями били его ногами, попадая в живот и в грудь, тогда как третий с совершенно озверевшим взглядом схватил поверженного рукою за чуб и, заглядывая в его помутневшие глаза, что-то выкрикивал. Победоносное рычание дикаря, улюлюканье людоеда, надрывное мычание жертвы – это отдалось в сердце и засело там навсегда радиоактивным осадком.

Способность понимать происходящее вернулась в тот день лишь дома. Я тяжело дышал и дрожал, как будто это меня били и хватали за чуб. Но удивительное дело, кроме страха во мне проснулось еще какое-то смутное чувство, ощущение жуткого сладострастия, которому я не мог дать объяснение и которое почему-то жило внутри, помимо моего желания. Оно родилось из появившегося неосознанного желания смотреть на безумное сплетение сильных людских страстей, наслаждаться бесчинством, болью одного и силой другого. Напуганный и придавленный картиной насилия, я трепетал пред страшным открытием – во мне отчетливо проснулась жгучая жажда силы. Помимо воли, детское воображение много раз переносило меня на место побоища, и я жаждал растерзать нападавших, как лютый зверь разрывает клыками свою добычу.

Сотрясения растревоженной души вскоре успокоились, но что-то от загнанного зверька все-таки осталось внутри меня, продолжая жить отдельной жизнью, как будто задремав до поры до времени. И маленький юркий и, как оказалось, смелый зверек не заставил себя долго ждать. Как-то в классе я повздорил с крепким озорным мальчишкой. Напористый и злой, он ухватил меня за грудки, причем пуговицы на рубашке мгновенно выпорхнули, я был близок к позорному фиаско. Как вдруг изворотливый и находчивый зверек, спящий внутри меня, спохватился. Повинуясь ему, я ухватил горшок с растением на подоконнике и опустил его на голову обидчика. Тот, схватившись за голову, перепачканную землей и густой багряной кровью, орал так, словно умирал. У меня подкашивались колени, но потом первоначальное состояние оцепенения, придававшее мне схожесть с железным дровосеком с проржавевшими конечностями из сказки об Урфине Джусе, постепенно сменилось приливом нового, неведомого ранее ощущения – тайного ликования и гордости за свое превосходство».

Чтение захватило Лантарова целиком. В первый момент он ужаснулся, что делит крышу с преступником и убийцей. Но тут же возникло устойчивое ощущение, что Шура, которого он знает, и Шура, о котором он сейчас читал, два совершенно разных человека.

2

Лантаров взглянул на настенные часы – они показывали половину одиннадцатого. Несколько часов в запасе у него было. Он устроился поудобнее на своем жестком лежаке – так, чтобы тело находилось в полулежащем и наименее болезненном положении. Он стал читать дальше, все больше увлекаясь откровениями своего нового друга.

«Борьба светлых и темных сил внутри меня обострилась, когда внезапно нарушился их баланс. Мой отец, простодушный и выносливый трудяга, безропотно тянул лямку на одной из тех украинских шахт, где часто погибают в завалах или от подземных взрывов скопившихся газов. Но, выработав привычку к опасности, мой неутомимый родитель получил удар с другой стороны: в один ничем не примечательный день он принес из больницы тот роковой рентгеновский снимок, на котором на месте одного легкого было темное пятно. Я навсегда запомнил его печальные, смиренные глаза, затянутые пеленой безнадежности, и еще впервые веревками повисшие, беспомощные руки – как у загнанного животного, уже знающего свою судьбу. Через месяц отца не стало – типичная история для жителей нашего маленького шахтерского городка. В один миг я простил ему все: и вспышки беспричинной злобы, и деланую небрежность по отношению ко мне, и нарочитую мрачность репрессированного олимпийца, так и не получившего награды.

Кроме могилы отца со скромным железным крестом, нас больше ничто не держало в том забытом Богом месте, и мать решилась начать жизнь с чистого листа. «Ты родился, чтобы стать героем, у тебя получится», – часто твердил мне отец перед смертью, подобно тому, как повторяют мантры. И я верил ему, не понимая, почему родители перекладывают на плечи детей свои нереализованные идеи. В школьном дневнике, под шершавой коричневой обложкой, у меня была спрятана тайно вырванная из книги в школьной библиотеке картинка с изображением Спартака на гладиаторской арене. Сверкающее лезвие его короткого меча, устрашающие бугорки мускулов и особенно его одержимый, пылающий холодным огнем взгляд победителя долгое время вдохновляли меня на ежедневную борьбу с собой. Я решил, что сначала закалю тело, а дальше время подскажет мне, куда направить энергию…

Мы переехали в городок на Днепре, где, отчаянно борясь с возрастом, упорствовала дряхлая, скрученная, как коровий рог, бабушка. Родная тетка мамы была ровесницей тех событий, которые я изучал по школьным учебникам. Одинокая, ворчливая, полуслепая, она все же была рада нашему присутствию, потому что уже едва справлялась с тем, чтобы обслужить саму себя. Помню, она жила, объятая мучительными страхами: она панически боялась потерять очки, была уверена, что соседи вокруг подслушивают нас, и пророчила наступление жуткого голода. Но ее страхам не суждено было обрести черты реальности, и даже очки мы вскоре уложили в пластиковом футляре рядом с нею в гробу, обитом темной, наводящей мрачные мысли тканью.

Кременчуг, или Кремень, как мы ласково звали его между собой, был феноменом провинциального развития. В самом деле, если сиянием сочной зелени, новыми возможностями и тишиной летних ночей с ним могла бы сравниться Полтава, то существовало много такого, что ставило Кремень вне конкуренции со своим областным центром, да и со многими другими тоже. В мое сознание он вошел как город-светлячок. В нем не чувствовалось чарующей ауры старины, зато повсюду витал свежий запах индустриальной юности, необъятной новизны и невиданной эластичности. Я, впервые увидевший большую реку, подолгу зачарованно следил, как на переливчатой спине Днепра скользят бесчисленные лодки, стремительные байдарки, верткие каноэ. Но больше всего меня восхищала купающаяся в лучах солнца и брызгах воды железная колесница советского времени – метеор на подводных крыльях. Она излучала совершенство и надежду, и, глядя на нее, я представлял себя совершающим какой-нибудь отважный поступок. Песчаные пляжи, острова с непроходимыми зарослями и туземными тропами дарили свою неповторимую экзотику – с азартом авантюрных вылазок за рыбой, ночными посиделками у костра где-нибудь на почти необитаемом острове, и еще многое такое, что казалось подлинным чудом для угнетенного шахтерской перспективой подростка. А еще этот оазис славился богатством, будто Господняя благодать снизошла на него однажды. Нефтеперерабатывающий и вагоностроительный заводы, пивоварня, конвейер по сборке многоколесных исполинов «КрАЗов» создавали впечатление вальяжности и широты жизни. Когда тщательно заглушаемая в те времена радиостанция «Свобода» назвала Кременчуг «маленьким зеленим містом войовничих хлопчаків та дівчат легкої поведінки», я в свои пятнадцать лет испытал неописуемую щемящую гордость.

Впервые «район на район», Автозаводской против Крюковского, мы сошлись в просторном Приднепровском парке. Нам мерещилось, будто в кулачном пафосе содержится что-то былинное, влекущий трубный зов войны, притягательный запах геройства. Первый блин, как водится, вышел комом; еще не началась драка, как повсюду послышались отчаянные вопли: «Шухер! Менты!» Но от неуемной жажды адреналина нас трясло как в лихорадке. Потому не случайно на импровизированных переговорах лидеров группировок возникло единогласное решение: в обстановке строгой секретности переправиться на один из близлежащих островов.

В назначенный день с самого утра группы крепких подростков стали осаждать «лапоть» – ржавый, но бодрый еще паром, похожий на сельскую тягловую клячу. Но крюковских, которым на помощь пришли еще и раковские ребята, неожиданно набралось в несколько раз больше наших. Непримиримые полководцы постановили: драться десять на десять. «Все равно не выпустят, – с ожесточением шептали более опытные бойцы, – начнем против десяти, а закончим против пятидесяти».

Я отчетливо запомнил сжимающееся кольцо и горящие нечеловеческим огнем глаза, словно у стаи голодных волков, ведущих неотступную осаду крупной жертвы. Даже простое воспоминание о том дне заставляет закипать кровь в жилах, но тогда она, наоборот, стыла так, как если бы тело обложили льдом. Как только они двинулись, я ясно ощутил тот пещерный запах, забытый со времен каменного века, и радостно пробуждаемый снова. Запах насилия и разрушений, самый близкий к величайшему таинству бытия – смерти.

– Мочи Бурого и Койота! Вырубай их! – донеслись до моих ушей инструкции со стороны противника. Я даже не сразу понял, что речь-то о Петьке Завиулине, которого за необычайную дерзость и взрывчатость прозвали Бурым, и обо мне, к которому почему-то пристегнули зубастое прозвище Койот.

Они ринулись все вместе, сопровождая атаку дикарским улюлюканьем, то ли пытаясь устрашить нас, то ли придать смелости себе. Помню, как передо мною возникла долговязая узкоплечая фигура с длинными руками и перекошенным от азарта лицом. Даже не думая, действуя по наитию, я оценил возможности его рук и потому выбросил в прямом, незамысловатом ударе ногу навстречу ему. Несильный, даже, пожалуй, слабый удар заставил его согнуться, и я успел удивить его заостренную угловатую скулу вполне достойным отпечатком кулака. Ах, это было чудесное ощущение: когда кто-то повержен твоей рукой, ты сам, будто взлетаешь и поднимаешься в облака! Руки нападающего беспорядочно взметнулись вверх, как у канатоходца, потерявшего равновесие, и он отправился по непредсказуемой траектории. Но я не успел насладиться его падением. Потому что сочный удар в ухо откуда-то сбоку вернул меня в общую реальность, представляющую собой кипящий с живыми грешниками котел и множество скалящихся чертей-наблюдателей вокруг. Даже не пытаясь отразить атаку невидимого бойца, я интуитивно переметнулся в противоположную сторону – ведь и простое увеличение дистанции должно было уберечь меня от продолжения атаки и фатального падения. Упасть нельзя было ни в коем случае. Падение – гибель, это я помнил хорошо, двигаясь и мотая головой с пылающим ухом. Интуиция меня не подвела. Не слишком ловкий удар пробудил множество ранее неведомых ощущений, желания терзать, кусаться, рвать. Я вдруг почувствовал себя тем первобытным существом, которое выслеживало с каменным топором мамонта, это ощущение за мгновение выросло, обострилось до невыносимого, блаженного ощущения всемогущества. Может быть, потому, что удар на время выключил звук, как если бы кто-то щелкнул переключателем, на доли секунды в голове осталось смутное гудение, непостижимое эхо от очень далекого удара по колоколу. Я будто остался совсем один во всем мире, и драка пропала с поля зрения. В этом странном, хаотичном месиве тел я видел себя в каком-то замедленном движении, сталкивающимся с кем-то, бьющим, получающим удары в ответ. Тот, кто жил во мне, радостно выскочил, визжа от освобождения. И уже я сам превратился в зверя, подлого и дикого, преисполненного желания пустить кровь. Не важно кому, лишь бы ощутить блаженный запах крови. Объятый пламенем борьбы, я жадно пожирал глазами кровь на разбитых вдребезги носах и губах, вожделенно впитывал ее запах, великолепный, беспредельный, как сама бушующая стихия.

– Эй, Зуб, Койота мочи! – донесся до меня отчаянный голос, и звук таинственным образом включился.

И тут – это определенно был знак судьбы – я наткнулся на плотно сбитого, коренастого парня с прямым боксерским носом, ястребиным взглядом и нечеловеческим оскалом. Этого не спутаешь ни с кем – золотая коронка выдавала вожака крюковских. Зуб, тяжелый, как буйвол, прочно стоящий на ногах, предвкушал радость схватки. От его убедительно сжатых кулаков исходила опасность непримиримого хищника. Если попадет, свалит, как ребенка. Это я, скорее, не подумал, – подсознание мгновенно и четко вывело наружу давно известную мне истину. А я его даже двумя или тремя ударами по матерой морде с крокодильими клыками не свалю. Это тоже была не мысль, а короткое, длиной в сотую секунды, прояснение. И тогда в пылу драки я, в тот момент загнанный дикарь, больше движимый страхом, ведомый инстинктом самосохранения, подстегиваемый всеобщим рычанием и клокочущей кровью, решился на то, что, возможно, никогда не сделал бы в схватке один на один. А именно, я с ходу сделал ему крепкий тычок ногой в пах. От неожиданности и острой боли грозный противник взревел и стал медленно оседать. Воспользовавшись моментом, я нанес ему два основательных удара по его крупному носу, который почему-то раздражал меня больше всего на свете. Оттуда, как из крана, хлынула кровь. Но он даже не покачнулся и падать не собирался. Зрачки детины увеличились вдвое, толстые губы искривились в непостижимой, устрашающей гримасе. Что-то во мне дрогнуло в тот миг, и я уже собирался бежать, как вдруг ослепительная вспышка боли в глазах и в затылочной части головы, яркая, как молния, пронзила мое сознание, как будто голову мою проткнули копьем. И уже в следующее мгновение мое сознание оторвалось от меня и перестало существовать. Наступила вязкая, сладковатая, приторная тьма, временами сменяющаяся клубами плотного серого тумана.

Я очнулся почти бесчувственным, лежа на спине, и скованным так, как если бы кто-то крепко стянул мое тело смирительной рубашкой, а голову железным обручем. Открыл глаза и увидел прямо над собой огненный, совсем без лучей, шар солнца. Заключенный в плен плотной дымки облаков, он был бесконечно спокойным и усмиряющим всякие страсти. И этот приглушенный, удивительно похожий на луну шар напоминал глаз, божественное око, взирающее с укоризной и осуждением. Немного жмурясь, но все-таки глядя на него, я внезапно подумал: «Зачем я жив, и для чего мне подарено право вновь видеть замечательные проявления жизни? Или, может быть, это просто кто-то наблюдает за мной, дивясь моей беспомощности и глупости?» Я осмелел и попробовал пошевелиться. Это удалось, и с невероятным трудом я повернулся на бок и увидел илистый берег с застоявшейся, качающейся в моих помутневших глазах водой. Во всем теле была такая тяжесть, как будто на мне оторвалось целое семейство диких ос. Голова застряла в непрошибаемой тине тошноты. Помню, как я осторожно поболтал грязной, с ссадинами и застывшими каплями крови рукой в воде, а затем зачерпнул желто-бурую днепровскую воду и немного хлебнул с ладошки. Она была гадкая и кислая на вкус, так что мне пришлось ее выплюнуть, хотя пить хотелось неимоверно. Затем я внезапно увидел Бурого-Завиулина, тоже, как в тумане, бредущего ко мне с разбитым до неузнаваемости лицом.

– Очухался, – констатировал он глухим голосом и затем повелительным тоном распорядился выдвигаться к «лаптю»…

Большинство дальнейших событий можно считать неважными. Добрую неделю меня тошнило и рвало, а моя бедная матушка охала возле меня, меняя компрессы и примочки. Но мне запало в душу и кое-что другое. Я запомнил, каким слабым может быть внешне сильное и безупречное тело, почувствовал, какая короткая дистанция от иллюзорного совершенства до отвратительной беспомощности. Мне понравились мягкие телесные ткани, податливые точным ударам. А пережитое унижение крепко битого и оскорбленного юноши только подхлестывало мое самолюбие. Теперь мне уже было стыдно за те двусмысленные эпизоды, когда, подстрекаемый Завиулиным, я вместе с приятелями участвовал в нападениях на подвыпивших мужиков в сумеречном парке. К тому же фраза, оброненная однажды участковым Семеном Игнатьевичем, надолго засела мне в голову. Крепко хлопнув меня по плечу, он рыкнул на ухо: «Ой, хлопче, держись от Завиулина подальше, если не хочешь в тюрьму вслед за ним. По нему-то она давно плачет…» С детства я мечтал стать акробатом, и только в Кременчуге мне представилась возможность заниматься по-настоящему. Но однажды все тот же Петя Завиулин предложил сделать татуировки в виде креста, которые мы старательно выкололи себе на ногах. Застав нас за этим нехитрым занятием в дворике вертолетного училища, участковый осуждающе покачал головой: «Ой, ребята, вы ж так себе не кожу, вы себе жизнь черкаете!» Завиулин тогда только заносчиво фыркнул в ответ за всех: мол, наши шкурки, сами ими и распоряжаемся. А Семен Игнатьевич как в воду глядел: меня, несмотря на феноменальные результаты, не допускали к соревнованиям. А когда я кинулся в цирковое училище, не приняли как раз из-за наколки. Я горько выплакался дома в одиночестве, никому ничего не сказал, но стал после этого случая еще ожесточеннее.

Однако я даже не знал, кем хочу стать в жизни. Подсказка пришла сама собою, когда случайно у центрального фонтана мы встретили бравого усатого сержанта с заломленным голубым беретом на крутом бычьем затылке. «Вот что нам надо!» – едва не крикнул я, ударив ладонью себя по лбу. Как я мог забыть, что почти в самом центре городка располагалась десантно-штурмовая бригада. Увальни-горожане понятия не имели о подробностях жизни этих беспокойных людей. Поначалу и нас рыцари в тельняшках волновали мало – мы попросту проникали по вечерам внутрь, чтобы попользоваться их тренажерами и спортивными снарядами. В поле зрения двух сержантов мы попали однажды вечером, когда подтягивались на перекладине по двадцать пять раз кряду. А когда я, уже научившийся делать стойку на брусьях, силой вывел свое упругое тело в неестественное и весьма экзотическое положение, они, вероятно, расценили показательные выступления как вызов.

– Крепыш, – констатировал факт один сержант, бесцеремонно ухватив меня за талию и как бы примерившись к броску через бедро. Немного оскорбленный, я отстранился, еще не понимая глумится ли он, или говорит всерьез и уважительно.

– А поспарринговаться слабо? – спросил он, сделав ударение на «о», затем шельмовато прищурился и подмигнул товарищу.

– Да запросто, – парировал я гордо. Они были, конечно, постарше и покрепче. Но и мы – не мягкотелые юноши. Сержант скинул китель, оставшись в тельняшке; на ногах у него вместо тяжелых сапог были кроссовки. Его приятель и мои раззадоренные провожатые обступили нас, как секунданты.

Однако едва мы стали друг против друга в боевые стойки, десантник тут же короткой и легкой подсечкой сбил меня с ног. Я мгновенно вскочил, зардевшись от стыда. «Ну гад, сейчас отхватишь!» – зло подумал я, готовясь к яростной атаке. Но едва опять бросился на соперника, как он сделал ловкое пугающее движение, и я, ожидая подсечки, резво отреагировал на него. Выяснилось, что это уже просто обманный финт. Зато его искусная подсечка, теперь уже с разворота, настигла меня с другой стороны. Я опять вскочил, пристыженный, и рванулся вперед со сжатыми кулаками, намереваясь уже драться по-настоящему. Но сержант открытой ладонью дал знак, что спарринг закончен. Разочарованный и сконфуженный, я опустил руки.

– Нормальные пацаны, – заключил он беззлобно, – если хотите заниматься вместе, ждем хоть каждый день после восьми вечера. Когда офицеры выметаются из бригады.

С того дня мы, как жеребцы на выгон, каждый вечер бежали к воинской части. А когда похолодало, нас незаметно заводили и в казармы. Мы пропитывались здесь аурой смертоносных сражений, какой не обладала ни одна, даже самая развитая спортивная секция. Поначалу нас было четверо, затем трое, и наконец пришло время, когда я остался один. Рыжего забрали в армию, Макар бросил тренироваться, задавленный приступами безволия и патологической лени, а мой одноклассник Вовка влюбился до беспамятства. И я остался один, ничуть не жалея о компании. Может быть, я пережил больше унижений, больше помнил своего рано усопшего отца, больше хотел стать героем?! Еще я жаждал остервенелой мести – всем, кто способен сжимать кулаки. И за два года исступленных вечерних занятий до изнеможения я превратился в настоящего воина, мало чем отличавшегося от самых выносливых и самых искусных обитателей казарм. Я мог отжаться от пола сотню раз или полсотни на пальцах. Был способен, как заядлый моряк, по канату подняться на полтора десятка метров, держа ноги перпендикулярно канату. Кулаками я стал махать с умом и драться готов был хоть с чертом, если была известна конечная цель. Но самое главное – я постиг привкус отчаянного десантного превосходства, снисходительно-господствующего отношения десантуры ко всем остальным людям в погонах и без.

Тщательно ощупывая и осматривая свое тело перед зеркалом, я порой бывал удовлетворен. Набухшие бицепсы, сбитая грудь, округлившиеся плечи – мышцы становились латами, кольчугой из телесных тканей. Но все это требовало применения, убедительной проверки. И, заглядывая в свои немигающие глаза, я мысленно говорил себе: «Ну что ж, Шура Мазуренко, ты уже, пожалуй, способен свернуть кому-нибудь шею». Чего там делать тайну из очевидного – я жаждал и готовился стать вожаком. Что я доподлинно чувствовал, так это извечное столкновение внутри моего естества двух начал: спокойной, упорной силы творящего разума и стихийной, аномальной, легко воспламеняемой силы абсурда. Обе силы заряжены, как автомат, патронами со стальными сердечниками необыкновенной мощи. И обе силы питаются из разных источников. Первая – от всеобщего, реализованного космического сознания Вселенной, с которым каждый из нас связан подобно тому, как еще не рожденный ребенок соединен пуповиной с матерью. Вторая пополняет свои резервуары из темных и душных глубин подземелья.

Признаюсь, я боялся тюрьмы. Ею меня не раз пугал участковый, компетентный и грозный мент, умевший подкреплять угрозы убедительными иллюстрациями деформированных судеб старших ребят, которые уже отправились по этапу. Вернее, боялся-то я не самой тюрьмы, а всего, что может преградить путь героической биографии. Потому я действовал предельно осторожно. Однажды на уроке физики Аркаша Масенков, один из самых дерзких учеников и патологических негодяев района, кстати, стоявший на учете в милиции, стал натурально хамить учительнице. Сначала он начал играть на принесенной и упрятанной в шкаф гитаре. Его просили угомониться – на носу ведь были выпускные и вступительные экзамены. Я же молчал и выжидал. Когда Аркаша гнусно заругался да еще запустил в учительницу помятой тетрадкой, я артистично сыграл роль возмущенного ученика, которого достали выходки товарища. Я внезапно подскочил к нему спереди, так, чтобы он мог защищаться, если бы захотел, и нанес ему отменно выверенный удар в нос. Он повалился вместе с гитарой. По себе я отлично знал, что у него все смешалось в голове, там только темень и мигающие звездочки, уплывающие и появляющиеся, как на лодке при сильной качке. Кроме того, по руке у него текли обильные струи вишневого цвета. Когда голова моего ошалевшего от болевого шока оппонента оказалась выше парты, я ухватил его за затылок и резким коротким движением ударил головой о парту. Одноклассник закричал, кто-то звал на помощь, кто-то улюлюкал, какой-то женский голос жалобно вопил: «Остановись, ты же убьешь его!»

Меня все предупреждали, ругали, грозились выгнать из школы, но я-то нутром чувствовал: тайное общественное мнение было на моей стороне. Никто не заподозрил инсценировки. Никто… кроме участкового. «Мазуренко – ты паршивая скотина и поступил по-звериному, – были первые слова человека, которого я уважал и боялся, – не думай, что все сойдет тебе с рук. Все это вылезет не сегодня-завтра». Я готов был с ним согласиться: «Да, я скотина, но мне это было нужно. Очень нужно, до нестерпимого визга! И потом, если вы все такие умные, то почему мне все сходит с рук?! Почему я вас переигрываю?!» Такие вопросы я хотел бросить ему в лицо. Но вместо этого я изобразил покаявшегося падшего ангела и просто попросил его по-человечески: «Семен Игнатьевич, простите, меня черт попутал. Отправьте меня, пожалуйста, в армию, в ВДВ непременно, на исправление. Я службой Родине докажу, что не так уж плох, как вы обо мне думаете». Он смягчился и… помог».

Лантаров вздрогнул: посторонний шум ворвался в его сознание. Он оторвался от тетрадки. Оказывается, это включился холодильник – единственное технологическое существо, обитающее в этом оглушенном тишиной доме. Лантаров невольно прислушался: действительно, шум работающего холодильника был инородным, лишним в этом доме, на этом участке Вселенной.

Часы показывали два пополудни. Он решил отложить чтение – Шура вот-вот должен был вернуться, и Лантарову было бы неловко оказаться застигнутым за чтением. Кроме того, его тело затекло, и необходимо было хоть как-то его размять, заставить хоть немного служить своему хозяину. Осторожно, щадя ноющие от боли места, он стал сползать с жесткого лежака.

3

Возбужденный прочитанным, Лантаров некоторое время бесцельно перемещался на костылях по комнате. Глаза его почему-то чаще, чем раньше, стали натыкаться на плакаты и надписи на них. Это происходило и раньше, и он даже механически проглатывал надписи, лица же мудрецов и философов становились такой же привычной частью интерьера, как и сами полки. Теперь он стал вчитываться более осмысленно, удивляясь, что слова раньше не произвели никакого впечатления. Прежде это были непонятные наборы слов, заумщина, похожая на бессмысленные избитые выражения, которыми щеголяли некоторые преподаватели в университете. Но теперь все казалось иным, приобрело совсем другие оттенки. Как будто благодаря шаманским рецептам Шуры сознание стало медленно оживать и освобождаться от сковавших его льдов. Он вдруг увидел, что плакаты и таблички, совершенно различные по размерам, но одинаково аккуратные, все в деревянных рамках из неокрашенной сосны висели в разных местах дома, подобно фотографиям или картинкам. Ранее непонятные надписи, оказывается, были довольно красиво выполнены краской. Было очевидно, что тот, кто наносил слова на фанерные дощечки, очень старался, выбирал различные цвета и шрифты, склоняясь преимущественно к готическому начертанию букв.

Теперь некоторые надписи потрясли Кирилла. На табличке в ногах жесткой деревянной кровати Шуры он прочел надпись, запрессованную в смысловую комбинацию размашистыми буквами черной краской: «Когда воина начинают одолевать сомнения и страхи, он думает о своей смерти. Мысль о смерти – единственное, что способно закалить наш дух». Ниже стояла подпись: «Карлос Кастанеда».

Кирилл задумался: «Странно, но ведь нас должна закалять мысль о жизни, а не о смерти. И почему именно эту надпись, а не какую-либо другую Шура избрал для самого частого прочтения? Ведь, просыпаясь, он сразу видит именно ее. Странный, однако, человек, если он все время думает о смерти».

Затем он увидел, что у изголовья есть еще одна табличка. Медленно шевеля губами, он прочитал вслух: «Основной выбор человека – это выбор между жизнью и смертью. Каждый поступок предполагает этот выбор. Эрих Фромм». Он ничего не понял и замотал головой как человек, который хочет и не может проснуться. Затем прочитал еще раз, вдумался в то, что стояло за словами. Он наткнулся на стальной щит. «То есть, что бы мы ни делали, это непременно относится либо к продолжению жизни, либо к ее прекращению. Но ведь это же не так… Надо будет спросить Шуру, как он это расшифровывает», – подумал Кирилл. Особенно ему понравилось выражение все того же Кастанеды: «Воин должен сосредоточить внимание на связующем звене между ним и его смертью, отбросив сожаление, печаль и тревогу. Сосредоточить внимание на том факте, что у него нет времени. И действовать соответственно этому знанию. Каждое из его действий становится последней битвой на земле. Только в этом случае каждый его поступок будет обладать силой».

Лантаров догадался, что слово «воин» – фигуральное, а обращение направлено к каждому читателю этой надписи.

Тут, в могильной тишине зимнего леса, среди застывшей, будто медитировавшей природы смысл прочитанного стал медленно проникать в сознание.

– Шура, почему у тебя так много табличек посвящено смерти? – спросил Лантаров, когда они собрались перекусить.

– А-а, – протянул Шура удовлетворенно, – заметил наконец. А я ждал этого вопроса – он означает, что ты оживаешь…

Он немного помолчал, с наслаждением жуя черный хлеб. Кирилл не мешал, он уже знал по выражению лица, что сейчас этого небожителя прорвет.

– Ну, во-первых, не так уж много. Просто тебе сегодня именно эти попадались, что, кстати, не случайно. О смерти нужно думать, но только не так, как мы обычно привыкли думать.

– А как же?

– А ты потереби свою память, покопайся в себе и честно ответь, при каких обстоятельствах ты вспоминал о смерти.

Кирилл задумался и перестал жевать.

– Ну, когда отец умер, я тогда думал. И после того бывало…

– Но как ты думал? – настаивал Шура, отложив хлеб.

– Переживал… Помню, когда гроб опустили в яму, у меня все внутри сжалось: все, вот такой конец у нас всех, простой и бесхитростный. Как ни трепыхайся, тебя засунут в такую же яму. Сегодня ты был, а завтра тебя уже нет. И больше никто о тебе не вспомнит… И понимание этого было самым ужасным впечатлением…

– Стоп! – резко остановил его Шура. – Вот мы и коснулись главного.

Кирилл умолк и с недоумением посмотрел на собеседника.

– Где здесь ключевой момент? – Шура выглядел учителем, вытягивающим ответ из туповатого ученика.

– Где? – переспросил Кирилл, глядя на него округлившимися глазами и все еще не понимая, чего от него добивается странный отшельник.

– Да в том, что ты просто примеряешь саван на себя, что ты просто боишься ее, независимо от того, насколько ты скорбишь об умершем. Ведь так?!

– Не знаю, – неуверенно сказал Лантаров, – и в чем же тут секрет? Все боятся смерти…

Лантаров сказал, а сам подумал вдруг: «А ведь верно, что человек просто примеряет на себя ситуацию. Ведь я содрогнулся как раз в тот момент, когда отца опускали в землю – все во мне протестовало против такого исхода. И протестовало из чистого страха перед этой ямой, похожей на бездну… Моего личного страха!»

– Да нет, секрет тут как раз есть. Отношение к смерти, на самом деле, у людей неодинаково. И тут нам, кого приучили бояться смерти, могут помочь те, кто пришел к пониманию истинных превращений, великого таинства изменения состояний. Тогда-то и возникает понимание подлинной ценности жизни. И тогда перестают говорить «трепыхаться». Но и это не самое главное в необходимости думать о смерти.

– А что же тогда?

– Только понимание, что мы смертны, что скоро наступит конец, заставляет нас шевелиться – спешить исполнить свое предназначение. А если мы вдруг узнаем, что умрем очень скоро, тогда каждый день, каждая минута приобретают совсем иной, необычный, священный смысл. И даже любить мы тогда стараемся по-иному, вкладывая всю душу в отношения. Вот почему стоит думать о смерти!

Кирилл застыл, он ощутил, как в голове у него начало проясняться, как на небе, с которого ветер сгоняет плотную пелену туч.

– Представь себе, если бы мы были бессмертны. Мы не спешили бы что-либо предпринимать, и даже наши благие намерения могли бы покрываться плесенью в наших головах годами, десятилетиями, столетиями…

– Хочешь сказать, что этот твой Кастанеда не боялся смерти? И другие, чьи мысли ты так многозначительно заключил в таблички? – Кириллу все-таки не верилось, что кто-то может мыслить не так, как он сам.

Шура стал сосредоточенно серьезным.

– Кастанеда, может быть, и боялся. До определенного момента – человек же не рождается посвященным. Но дело не в этом. А в том, что человек, осознавший, что смерть – переход сознания в иное состояние, не станет разбрасываться жизнью. Как, к примеру, ваше богемное поколение, которое вымирает молодым. А станет бороться. За развитие сознания, например.

– А зачем оно, это развитие сознания? – Лантаров закричал вдруг с презрением и жалобной, плаксивой гримасой на лице, но Шура только улыбнулся как человек, знающий о жизни несоизмеримо больше окружающих. – Да на что мне моя посвященность, если я буду сидеть в лесу и жевать хлеб и рис? Поверь, гораздо больше удовольствия мне принесла бы теплая хата на Печерске с горячей ванной на каком-нибудь двадцатом этаже, смачный обед со стопочкой водки или виски в ресторане да здоровый сон с сочной телкой… Поверь мне, из людей, которых я знал раньше, никто не хотел стать философом, зато все хотели того же, что и я. Что скажешь на это?

Лицо Лантарова исказилось от злости и бессилия – он сознательно старался задеть Шуру, доказать этому снобу, что не он, Лантаров, является душевным банкротом, а как раз наоборот. Но, к его изумлению, Шура оставался совершенно невозмутимым, как если бы наблюдал все на телеэкране.

– Для того, Кирилл, и приходят в мир мудрецы. Чтобы научить любви к жизни. Чтобы расширить представления о сознании человека. Человеку с развитым сознанием не приходится страшиться смерти. Ведь ты видишь табличку саму по себе, и не понимаешь, что за ней стоит.

– Ну и что же за ней стоит?

Шура таинственно посмотрел на своего неуравновешенного постояльца. Он отправил ложку с рисом с рот и стал задумчиво жевать его. Несколько минут они молча ели, и когда Кирилл уже подумал, что разговор не состоится, Шура отодвинул опустевшую тарелку и характерно откинулся на жесткую спинку стула.

– Человек – определенная личность, оставившая после себя след реализованной миссии. Скажем, Кастанеда воскресил забытое в течение нескольких тысячелетий альтернативное понимание мира – как пространства чистой энергии. Но не о нем сейчас речь, а о смерти. Смотри, Кастанеда прожил то ли семьдесят два, то ли шестьдесят два, не важно.

Лантаров слушал, уставившись на кота, который преспокойно дрых у печки, положив наглую усатую морду себе на лапы. Ничего его не беспокоило, ничего не трогало. «Вот бы так жить, ни о чем не заботясь», – подумал Лантаров с тоской и посмотрел на говорившего хозяина дома.

– Беспокойные умы западной цивилизации выполняли миссии с надрывом, с криком и стоном душ. Возьми хоть Франца Кафку, умершего в сорок один год от туберкулеза, или Ван Гога, застрелившегося в тридцать семь. Представь себе, что в продолжительных жизнях Рассела или Шагала заключено почти четыре жизни Лермонтова, но каждый из них сумел выплеснуть из души то, что еще позволяет цивилизации оставаться живой. Эти неровные ритмы, смутные, но яростные порывы, которые формируют ядро Вселенной и создают персональный смысл для самих смертных. Не важно, сколько человек проживает лет. Лишь бы он успел исполнить то, что диктует ему внутренний голос. Тогда уходить ему легко, и душа его перестает трепетать – ведь в яму положат лишь тело.

«Да, – думал Лантаров, глядя на руки Шуры, с силой впившиеся в стол, – завелся не на шутку, хотя внешне непрошибаем. Вот что его беспокоит! Он заботится о бессмертии в смерти».

– Но многим, говорят, уготовано, предопределено, – сказал он на всякий случай, защитным частоколом уложив локти на столе.

Шура на миг остановился, ухватившись двумя пальцами за подбородок, как будто это усилие могло пробудить новую мысль. Но его молчание длилось недолго.

– Все верно, – согласился отшельник, – каждый всегда проживает собственную жизнь, реализует персональный проект со всеми предопределенностями и внесенными своей рукой изменениями в судьбу. Чья-то жизнь наполнена страданиями, чья-то вполне ровная и размеренная; индийский мудрец Вивикенанда прожил тридцать девять лет, тогда как Альберт Швейцер, которого сегодня называют тринадцатым апостолом, ровно девяносто. Важно, что жизнь имеет божественный смысл, и распознать сакральные признаки собственного бытия возможно только хозяину своего проекта. Жизнь – всегда только возможность, перспектива, наполнить которую мы можем или не можем. Все зависит от нас. Активные проекты других позволяют нам больше верить в себя, становиться чем-то большим, чем средний человек. И правильные мысли о смерти приводят нас к пониманию круга жизни, законов бытия. Мысли о смерти вынуждают нас сосредоточиться на вещах гораздо более важных, чем материальные ценности. Вот почему они представляются мне необходимыми.

«Неужели средний человек – это я? – Лантаров подумал так, сжав губы. – Нет, не может быть, просто у нас разное понимание мироздания. Я не знаю, кто я, но точно не средний человек!»

Нет, высказывания Шуры его не очень тронули. Но они были, как колокольный звон, который слышишь, но как бы не замечаешь. Не задумываешься, но оказываешься под его величавым воздействием, покоряешься силе и обаянию неизмеримых, мелодичных, проникающих в душу вибраций. Человек меняется под влиянием избранного окружения – это один из впечатляющих законов бытия, о котором ничего не знал и о котором никогда не думал строптивый горожанин.

4

Хозяин дома еще только засобирался, как Лантаров уже предвкушал чтение. Тетрадки лежали на том же месте, и даже сам их вид его подстрекал, возбуждал нетерпеливое желание опять окунуться в интимный мир человека, который взялся перекроить его жизнь. «А ведь сам-то он, – думал Лантаров, – не такой уж чистый и незапятнанный, как представлялось на первый взгляд».

Любого человека радует открытие, что не он один порочен и потакает слабостям. Для Лантарова же эти подтверждения были, как пластическая операция для увядающей дамы. Он положительно нормален, и ему меняться незачем. Напротив, поскорее нужно кончать с этим примитивным образом жизни и возвращать себе утерянный облик крутого парня.

Как только Шура закрыл за собой дверь, Лантаров тотчас вернулся к чтению его тетради.

«В остальном я старательно избегал штормов в отношениях с окружающими и уже готовился пополнить армейские ряды, как произошло еще одно событие. Это случилось, когда Завиулин вернулся из армии. Окрепнув физически, отслуживший Петя Бурый так основательно поглупел, будто провел два года в клетке с обезьянами. Он за несколько дней успел поколотить двух малолетних еретиков с нашего двора, не признавших в нем вождя. Неугомонный организатор попоек и неустрашимый зачинщик кулачных разборок с другими компаниями, он наряду с этим слыл еще и мстительным, мелочным и подловатым. Ведь это Бурый в свое время ввел бесившую меня традицию играть в карты в отдающих гнилой сыростью подвалах, утверждаться за счет более слабых в хмельной драчливой компании. И сейчас Бурый ловко давил на былые отношения и свой статус служивого. «Че, западло посидеть со старым дружбаном?» – вопрошал он с вызовом. «Да пару раз с ним запьем, послушаем деда, потом же легче будет отмазаться и слинять», – шепнул мне Макар, так и не сумевший избавиться от тучности и переживавший, что в армии из-за этого его ждут проблемы.

Желая придать особый антураж своему возвращению из армии, Бурый бросил клич собраться в одном из переоборудованных помещений подвала ничем не примечательной многоэтажки. Чтобы отметить событие, как он заявил, «по-взрослому». Неожиданно быстро расправившись с двумя бутылками на пятерых, мы уже были готовы к откровениям бывалого воина, как вдруг он по-хозяйски распорядился продолжить подвальный банкет. Показным жестом немало достигшего в жизни человека он вытащил из кармана несколько мятых бумажек и повелел Шнурку, худому, но убедительно выглядевшему семнадцатилетнему юнцу, умеющему договариваться с самыми несговорчивыми продавщицами продмага, прикупить еще водки и закуски. Проныра Шнурок совершил резвую партизанскую вылазку и вернулся минут через пятнадцать со всем необходимым и как бы невзначай обронил:

– Кстати, тут недалеко Зойка Сорока с какими-то двумя малыми сидит, я видел, когда проходил.

Бурый пропустил сообщение мимо ушей, а я вдруг подумал: «Ого, Шнурок, видно, отыграться хочет, это ж чистейшей воды провокация!»

– Может, того? – робко спросил Шнурок через минуту.

«Ну что ж ты за тварюка такая!» – хотелось в сердцах крикнуть ему.

Но Бурый только поморщился.

– Не надо, – угрюмо проворчал он, отмахнувшись, как будто отметая идею внедрения в его запретный интимный мир. Но по тому, как Бурый начальственно возложил ладони на колени, всем участникам подвального заседания стало вдруг ясно, что в его голове происходят непростые тектонические сдвиги. За два месяца до армии Петр начал встречаться с этой девушкой, и хотя не было никаких взаимных обязательств, она в кругу местных хулиганов некоторое время считалась его девчонкой. Но месяца через три-четыре ее уже видели с другим парнем, таким же драчливым и буйным, как и сам Бурый.

На какое-то время установилась напряженная тишина. Наконец взрывоопасная натура Бурого не выдержала:

– Знаешь, че, Слава, – неожиданно обратился он к Шнурку по имени, – у меня есть идея. Сходи-ка ты к Зойке да пригласи ее к нам. Аккуратно замани, скажи, мол, терки есть.

– Одну?! – оторопел Шнурок, делая вид, что ожидал веселья, а вовсе не гнилых разборок, – она не пойдет.

– Одну, – твердо заявил Бурый, – и не говори, что я тут. Перебазарить с ней хочу. Организуй, братан, ты ж умеешь.

– Ну-у, – неуверенно протянул Шнурок, – я попробую.

Я не верил, что она придет. И вздохнул бы с облегчением, если бы Шнурок возвратился один. От этого ненормального всего ожидать можно… Но Шнурок превзошел самого себя, через несколько минут об этом возвестило звонкое грациозное для такого помещения, цоканье каблучков. Когда затем я услышал, как коротко лязгнул засов, сердце у меня сжалось: скандальных разборок не миновать.

Даже при тусклом свете лампочки, с дальнего угла освещавшей унылое помещение, девушка казалась мне миловидной. Глупый, беспечный мотылек с недавно оформившимися выпуклостями маленьких грудей и тонкой, совсем как у ребенка, талией. Девушка застыла в нескольких шагах от восседавших бродяг – она увидела Бурого и все поняла.

Петр поднялся ей навстречу с наигранной приветливостью, успев наполнить до краев водкой стограммовый стакан. Приближаясь, он ухмылялся, все больше превращаясь в привычного для нас, вероломного хама, а его большая тень, отбрасываемая лампочкой, накрыла ее, как грозовая туча накрывает землю.

– Выпьешь? – произнес он вместо приветствия вкрадчивым голосом.

Девушка не ответила, но, молча обхватив стакан обеими руками, неожиданно приложилась к нему и осушила. Косой желтый свет освещал только часть происходящего, но в какой-то миг мне сбоку стало хорошо видно, как содрогнулась ее грудь и на скривившихся от тяжелого напитка девичьих губах остались капельки жгучей жидкости, которые она торопливо вытерла, как-то неестественно робко пошевелив губами. Она продолжала двумя руками удерживать стакан, словно защищаясь им от окружающих. Косой луч приглушенного желтого света осветил часть ее лица, и я увидел в ее глазах неподдельный ужас, смешанный со смиренной готовностью принять неизбежное. Мне было жаль ее в этот момент, но ведь все считали это делом их двоих. Никто не проронил ни слова, и подвальчик превратился в пузырь с непрерывно накачиваемым горячим воздухом. Вот-вот его тонкие стенки не выдержат, и произойдет чудовищный взрыв. Бурый теперь походил на большую рептилию, подземного минотавра, которому привели добычу на растерзание. Удивительно, но и она почему-то вела себя согласно роли: покорно и с неотвратимой обреченностью жертвы. Ее озноб прекратился, она теперь, как приговоренный к казни, казалась абсолютно спокойной в изумляющей нас красноречивой готовности принять удар судьбы. Бурый взял у нее из рук стакан, долгим пронизывающим и каким-то маслянистым взглядом попытался заглянуть девушке в глаза, но она слегка опустила голову и с тупой отрешенностью уставилась в одну точку. Наконец он заговорщицки, будто стремясь придать своим словам гипнотическую силу, что-то прошипел ей в самое ухо. Девушка в ответ беззвучно опустилась на колени, неожиданно легко и безучастно повинуясь, как будто и ждала приказа. Если бы она сопротивлялась, я бы, возможно, вступился за нее, но этого не произошло – обескураженные, мы могли лишь наблюдать за происходящим. Победитель с очевидным форсом расстегнул брюки – в застывшем от напряжения пространстве мы услышали скользящее движение молнии. Все беззвучно застыли на своих местах, как каменные изваяния. Насильнику, вошедшему в раж, уже явно было мало достигнутого. Ничто тут не напоминало секс, оно было просто грубым актом власти завоевателя над пленницей, как бывало в древние времена при захвате городов.

Наконец Бурый с похотливым стоном отстранился и жестом владельца гарема поманил Шнурка. Тот перепуганно замотал головой.

– Вперед, я сказал! – грозно зарычал Бурый.

И только когда Шнурок оказался рядом с девушкой, заняв место тюремщика, в моей голове взметнулась мысль, перемешанная самыми гнусными ругательствами, которые я только знал: «Влипли! За такое ж срок дают!» Но возбуждение и хмельные пары постепенно заглушили голос разума. И хотя я уже смутно понимал, что в этом присутствует слишком много порочного и убогого, доставшегося человеку от зверя, оно, это сатанинское ощущение свального греха, за который не надо нести ответственности, захватило меня целиком.

Я осознавал, что вошел во взрослый мир не с парадного входа, скорее проник туда тропой Люцифера, сквозь черный пролом, о существовании которого большинство людей имеет очень смутные представления. От этого понимания мне стало жутко.

Остальное происходило, как в невесомости. После ее ухода я глотал водку с остервенением, пытаясь забыться. Мне было мерзко и сладостно одновременно.

Девушка никуда не заявила. И я долго бы еще томился от тошнотворного самобичевания, если бы не долгожданное извещение из военкомата – предстояла иная, полная приключений и смысла жизнь. Смысл нужен был мне, как воздух, ибо томящийся во мне зверь уже задыхался в тяжелой клетке из морали, общественных правил и законов. Он отыскал меня, несведущего, как ищейка по запаху, внезапно и неотвратимо, не дав ни опомниться, ни подумать. И имя этого смысла было – война».

«Ого, да этот Шура тот еще орел, дел успел наворотить предостаточно», – подумал Лантаров, оторвавшись от исписанных мелким почерком страниц. Шура представлялся ему кроссвордом, который он поступательно разгадывал. Но на деле все выглядело совсем не так, как в журнале, когда черкаешь карандашом, заполняя пустые клетки. Чем дальше он продвигался, тем меньше понимал…

Оставалось лишь одно – продолжать делать открытия.

5

Времени было предостаточно, и Лантаров опять погрузился в исповедь того, кто надел костюм праведника и претендовал на роль его учителя. Кириллу казалось, что, отыскав несоответствия избранному образу, он получит определенные преимущества. Интуитивно в недостатках другого он искал возможности оправдать свои слабости.

«– Сынки, знаете, чем ВДВ отличается от любых других родов войск?! Так вот запомните: ВДВ отличается отношением к слову «убивать»!

Это были первые слова, которые я услышал в Гайжюнайской учебке, одной из самых знаменитых кузниц десантно-штурмового персонала для афганской войны. Они донеслись до меня, как зловещее заклинание, как манифест, и тут же резкий холод прошелся между лопаток. Я внезапно понял – все это по-настоящему, всерьез. Мы содрогались, загипнотизированные, глядя на безумные, одержимые глаза офицера, горящие животным огнем, как раскаленные угли, и улавливали его полное соответствие этим магическим словам. Но я незаметно для самого себя проникся симпатией к этому монстру, а мрачное обаяние слова «убивать» околдовало меня. И сами мы учились произносить это слово заново, вслушиваясь в его металлическое, вороненое звучание, потому что только тут неожиданно осознали, что до этого совсем не знали его тайного шифра. Мне казалось, что мы – избранники Бога. Как же жестоко я ошибался!

К моменту, когда я оказался в пропитанных вечной сыростью литовских лесах под Каунасом, трубный зов войны уже прокатился по необъятной советской империи. Но и у меня самого не было никакого сомнения в том, что война – это мое, специально для меня выдуманное дело. Нет смысла тратить время на рассказы, как отменная физическая подготовка разрозненных индивидуумов конвертируется во всеобщую готовность разрушать, сокрушать и уничтожать. Умопомрачение приходит не сразу, боевые мутанты вырастают от повседневного многократного поглощения идеологических пирожных, обильно политых мифическим шоколадом будущих наград и мирского признания. Не потреблять эту пищу невозможно – она подается в коллективном корыте, едоки же доводятся до такого состояния, когда в дифференциации нет необходимости. Нас произвели в боевые пешки на шахматной доске державы. Но что это я?! Я был вполне доволен, выкапывая слитки особенно блестящей породы из глубоких карьеров ощущений после сообщения о том, что мы рассчитаны на три минуты боя. Я не знал, что то была всего лишь слюда, но ведь блеск у нее на солнце не хуже золота.

Гайжюнай, а официально – 242-й учебный центр ВДВ, работал гигантским распределителем союзного значения: тут давали навыки ударно-наступательного боя, отсюда раскидывали подкованных комиссарами пацанов по всем воздушно-десантным дивизиям и десантно-штурмовым бригадам. Тут проходила самая трудная ломка, превращение юношей, чувствительных, окрыленных романтическими порывами или близких к криминалу, ершистых героев городских подворотен, в единый, подчиненный одной цели механизм войны. Секрет состоял и в отборе. В застойных 80-х военные комиссариаты работали с особой тщательностью, направляя в ВДВ прежде всего всех тех оголтелых парней, в голове у которых уже занозой засело претенциозное стремление к превосходству и агрессии. Тем, кто очень настойчиво просился в десантники, редко отказывали – их превращали в оловянных солдатиков быстрее всего. И я был один из них, я стал лучшим из них.

Что я помню о Гайжюнае? Злые туманы и неустанные мелкие, игольчатые дожди. Обескураживающую экспрессивность ночных походов на стрельбы и наэлектризованную атмосферу предвоенного времени. Никто не говорил нам: «Ребята, цельтесь тщательнее, это сохранит вам жизнь». Все происходило обыденнее. Если это промах из автомата, весь взвод облачался в душные резиновые костюмы «ОЗК», натягивал противогазы и в течение ближайшего часа ползал в грязи под плевки и циничные проклятия сержанта. Если промах при стрельбе из БМД – боевой машины десантной, – сержант просто бежал к машине и, открыв люк, долго, с особым смаком, топтался тяжелыми сапогами на голове, слегка защищенной шлемофоном. Если кто-то отставал по дороге на стрельбище – эти десять километров мы всегда бежали, таща в руках и перекидывая друг другу ящики с патронами, снаряды для боевых машин и еще много всякой дребедени – отставших ожидали для отжиманий. И, вдыхая острый запах отработанного дизельного топлива десантных машин, мы учились ненавидеть и презирать слабых. Разумеется, отстававших потом тихо и безжалостно били в казарме. Должен признаться, только там я оценил два года тайных посещений Кременчугской бригады. Они позволили мне преимущественно бить, а не оказываться битым. Порой мне даже доставляло удовольствие замечать сквозь соленую пелену, застилавшую глаза, подрагивающие руки и ноги у многих сослуживцев, несчастные перекошенные лица отставших, слышать свист и хрип при каждом вздохе, видеть быстро застывающую, белую слюну на пересохших губах. А почему я должен был их жалеть?! Чем они занимались до Гайжюная?! Тем более, что офицеры ежедневно напоминали нам: один слабак на войне может стать причиной гибели взвода и даже роты.

Все мы, кроме сержантов, были так называемые духи, то есть молодые солдаты. Мы были, как кролики, посаженные в необычную клетку с заготовленными в ней сюрпризами, находясь под скрытым пристальным наблюдением организаторов небывалого по размаху эксперимента. И все наши неприятности и тяготы жизни на полгода разделялись поровну. Но правда и в том, что моя природная приспособляемость, приобретенная в компании Бурого изворотливость, мгновенная сообразительность и безупречная физическая подготовка быстро привели к лидерству. Когда в расположении роты возникали частые ночные игрища, в которых сержанты занимались одним-единственным делом – подавлением или, как там принято говорить, опусканием всех, я попытался схитрить. Обычно сержанты начинали куражиться часа через два после ухода офицеров. Выставив на стреме одного из своих более молодых по призыву собратьев, они поднимали один или несколько взводов. После отрывистой команды «Обезьяны второго взвода, строиться на подоконнике», мы старательно гнездились там, где указывалось. Затем шли «крокодильчики», при которых руки и ноги упирались в металлические дуги на спинках кроватей, – устоять на распорках больше минуты было нелегко даже мне. «Электрические стулья», когда нужно было присесть у стены, вытянув руки. Конечно же невозмутимое ползанье на скорость в противогазах под кроватями, цирковое «вождение» табуретов по казарме на стертых коленках и даже борьба для увеселения старших товарищей. Мне было довольно несложно терпеть физическую нагрузку вместе со всеми, но явно незаслуженные окрики «быдло!», «овцы!», «уроды!» вскоре стали выводить из себя.

И как-то я сам предложил старшине добровольно выполнить все упражнения лучше или дольше любого бойца или даже сержанта в роте с тем, чтобы превосходством добиться освобождения от ночного идиотизма. Громила, походящий на слегка выбритую и облаченную в военную форму обезьяну в метр девяносто ростом, озадаченно почесал свою широченную грудину. Взглянув на его мужицкую ладонь с продолговатыми, узловатыми пальцами, я уже пожалел о предложении. Но он нашел его забавным. Более того, в ходе ночного представления он предложил всем желающим состязание за право перейти в касту неприкасаемых. К удивлению сержантского сообщества, я и вправду выдержал испытание, не сумев повторить только приседание на одной ноге, но зато легко победив в отжимании, удержании уголка и других статических упражнениях.

Наконец сержанты пошептались, и один из них скинул с себя китель и сапоги. «Спарринг», – постановил старшина, восседая королем-распорядителем у стены. Противник, как выяснилось позже, оказался жителем далекого Благовещенска, где подпольно в роте морской пехоты местного училища осваивал искусство древней корейской борьбы. Говоря проще, он искусно размахивал ногами во все стороны, нанося ими одинаково ловко прямые и боковые удары. Первое ощущение было такое, что это просто боксер с невероятно длинными руками, которые на шарнирах движутся в любых плоскостях. Несколько раз он довольно удачно пнул меня, а раз даже попал своей острой пяткой в печень. Но я выдержал приступ резкой боли, а он отчего-то не воспользовался открывшейся возможностью добить меня. И это его погубило, ведь мне эта победа нужна была в сотню раз больше, чем ему. Расслабившись доступностью мишени, он стал размахивать ногами вольно, работая больше на публику, поддерживая антураж артиста, но не бойца. Во время одной из его атак я внезапно поймал ногу, сделал быстрый подскок, от которого он начал валиться на спину, и ловким, очень коротким, почти невидимым движением нанес ему удар кулаком прямо в солнечное сплетение. Видно, удар оказался точным, потому что он грузно повалился на спину, крепко ударившись при этом затылком о пол. Больше он не поднялся, а я с той ночи стал одним из приближенных к сержантскому составу. И, как водится, кандидатом в сержанты.

Полгода пролетело незаметно, и гигант старшина перед самым отъездом на дембель на вопрос ротного ткнул своим медвежьими пальцем на мою фамилию в списке претендентов-сержантов, которые должны были остаться в Гайжюнае. Так бы оно и случилось, но, нашив на погоны две красные ленточки, я допустил роковой промах. Дело в том, что моя неуемная самооценка, мои несдержанность и нетерпимость к окружающим росли в геометрической прогрессии, как растут ненатуральные, напичканные пестицидами плоды. И когда сержант более старшего призыва отдал мне приказ, показавшийся несовместимым с моим новым статусом, я жестоко и с наслаждением избил его в туалете, проигнорировав даже негласное правило не оставлять следы на лице. Признаюсь честно, я вовсе не планировал бить его по лицу, бить нещадно и так долго, пока меня не стали оттаскивать два других сержанта, прибежавших на шум. В какой-то момент я просто взбесился, меня охватил такой экстатический восторг от причинения боли, что я перестал контролировать ситуацию, мной управлял дьявол.

Еще я хорошо запомнил, как ошарашенный ротный хотел скрыть чрезвычайное происшествие и даже некоторое время откровенно прятал разукрашенного командира отделения в старшинской каптерке – кладовой с узким проходом и стеллажами до потолка. Меня это забавляло, даже потешало. Но в столовой измордованного сержанта приметил дежурный по полку. Эта нехитрая история окончилась совершенно тривиально в кабинете у командира полка. Я подозревал, что командир роты – пустое место в глазах командира полка, но что младшие офицеры в глазах старших являлись откровенным ничтожеством, стало для меня неприятным открытием. Когда я услышал, каким базарным матом полковник поносит капитана, я даже подумал по этому поводу: «Если такие тут обычаи, то почему бы сержантам не бить молодых солдат?» Я, естественно, вообще не воспринимался за человеческое существо, и это тоже был поучительный опыт. «Этого, – командир полка презрительно ткнул на меня пальцем, говоря съежившемуся капитану, – я бы посадил остальным в назидание, а тебя бы, капитан, снял к чертовой матери! Но я уже три года полком командую, и из-за таких выродков никак вылезти из дерьма не удается. Так что, считай, повезло. Отправить гниду куда подальше. Пусть на войне учится уму-разуму». Я с тоской смотрел на его запойные круги под глазами и на желтые, гнилые зубы. Капитан же, нервно моргая, преданно козырял и щелкал каблуками. «Не подозревает даже, как комично, как тупой клоун, выглядит. И это командир сотни удалых десантников», – с тоской подумал я тогда. Для себя же сделал странный, почти противоположный вывод: «Тоже мне, воспитатели, даже наказать меня не способны». Сам того не осознавая, я все больше приобщался к насилию. Мои глаза уже видели много, мое сознание всосало пылесосом все то, с чем хоть раз сталкивался взор. И так же, как в пылесосе грязь и пыль складируется в отдельном мешочке, так все раздражители, познания о насилии и разрушении двуногих существ суммировались и складировались в особом отделе мозга.

Я же ничего не знал о своих накоплениях. Более того, моя память стала с трепетом и благоговением относиться ко всем тем событиям, участником которых я оказывался, – каждое воспоминание воспламеняло мою кровь, когда я думал об одном, самопроизвольный щелчок памяти переключал меня и на другие, в голове возникал устрашающий пожар. Потому-то и теперь, в Гайжюнае, я думал, что если в наказание за бесчинства я получил войну, к которой яростно стремился и к которой так настойчиво готовился, значит, все не так уж плохо в нашей деревне».

6

Лантаров оторвался от чтения, но его размышлениям помешал кот. Ухарски легким прыжком он вскочил к нему на постель, театрально изогнулся, а затем произвел протяжное, требовательное и безотлагательного «мяу».

«Привык уже ко мне, приходит на постель, – удовлетворенно подумал Лантаров, – ясное дело, котяра выбивает себе пожрать». Он решил не вставать.

– Ах ты наглая рожа. Как человек! – Лантаров ухватил животное за широкую, с длинными усами морду, и легко потрепал его, а затем прошелся по упитанному брюшку. – Да ты и так толстяк, куда тебе еще?

Кот сел, непринужденно зевнул, обнажив тонкие, острые зубы, а затем впился в Лантарова пристальным, недовольным взглядом мерцающих остроугольных зрачков. Человеку показалось, что на него уставились вовсе не кошачьи глаза – кто-то могучий, неприступный и бесконечно сильный снисходительно взирал на него из глубины веков сквозь кошачьи глаза, пользуясь ими, как перископом.

– Ну, ты, гадкий упырь, не смотри на меня так, – Лантаров не выдержал молчаливого напора кота и, закрыв ладонью всю его морду, тихонько оттолкнул.

Кот ретировался. Он сел уже не перед человеком, а на почтительном расстоянии от него, на углу постели, с которой можно было спрыгнуть в любой момент. Оттуда, с безопасного расстояния, ушлый предводитель хвостатых стал хмуро и взыскательно наблюдать за представителем чужого племени, ведя осаду его сознания. За две недели, которые новый жилец провел в доме, кот превосходно изучил его, зная человека в сотню раз лучше, чем тот знал кота.

Лантаров вспомнил, что Шура не покормил кота утром, потому что ему попросту нечего было дать. «Если будет надоедать, отправь его на улицу – пусть словит себе что-нибудь на обед», – бросил ему Шура, прежде чем ушел. Но кот не подходил к двери, и Лантаров не стал его гнать. Однако его несказанно удивлял иерархический принцип жизни животных и то, как они сами себя воспринимают. Коту Шура позволял даже ходить по столу, тогда как пес, мохнатый, с большими белыми клыками, не заходил дальше высокого крыльца, – там он и спал безо всякой подстилки. Но каждое животное было по-своему счастливо. Или, по меньшей мере, животные не испытывали беспокойства относительно своей жизни. Не только животные, но вообще все обитатели этого, как полагал Лантаров, одного из самых диких и необжитых уголков планеты. Хорошо жилось тут даже пауку – непуганому и жирному, похожему на микроскопического сухопутного осьминога со злыми глазами. Этот паук – Лантаров готов был поклясться – точно уверен в том, что он тут живет, и это такое же его жилище, как и человека, предоставившего ему крышу. А то, что шторы или занавески на окнах заменяли плотные заросли паутины, Шуру, как выяснилось, совершенно не беспокоит.

– Главное, – сказал он в ответ на вопрос Лантарова, – жить в согласии с собой и природой. Все на свете взаимно уравновешивает друг друга, все находится в непрерывном балансировании. Наш мир походит на чудесный дворец, в котором имеется все для счастья. Но не все знают пароль, хотя он прост.

– И что же это за секретное слово?

– «Щедрость». Если ее будет не хватать, праздник не удастся. А щедрость – это жизнеутверждающее доверие, которое все определяет. Дать каждому существу сообразно его природе – и будет тебе счастье. Вот почему я в ладу с живностью, и лесные братья не испытывают неудобств – к нам подкрепиться захаживают косули, однажды пришел даже лось.

Лантаров вспомнил этот разговор и улыбнулся. Он опять повернулся к тетради – таков ли этот жизнелюб в действительности?

«Если Гайжюнай был увертюрой к моему раздвоению, то последовавший за ним афганский мотив огненным мечом рассек мои представления о себе. Я окончательно почувствовал себя очень хорошим проектом, произведенным на свет обособленным историческим продуктом с высеченной на лбу лейбой «Made in USSR». Обострившееся под воздействием виртуозных партийно-кагэбэшных магов ощущение Родины и необходимости бороться со всевозможными врагами все больше подкреплялось растущим осознанием собственной буйной, ничем не сдерживаемой мощи. Я быстро познал и оценил немало экстравагантных и модных в то время вещичек. В моих руках – я был в этом абсолютно уверен – автоматический гранатомет на станке АГС-17 или крупнокалиберный пулемет ДШК выглядели вполне элегантно и убедительно. Я шалел от самой мысли превращения за несколько мгновений в карательный инструмент империи, которому дозволена миссия уничтожения иноверных. Ловкая и сметливая идеологическая машина в горных пустынях Афгана легко довернула винтик моего подсознания: я уже созрел для того, чтобы рвать на части все, на что мне укажут. В то время я окончательно убедился, что внутри меня находятся двое. Один – причесанный и опрятный молодой человек, которого ободряюще целовала мама, ласково поглаживая своими теплыми и нежными руками по умной головке, так, что эта головка невольно запомнила на всю жизнь и гипнотическое тепло ее рук, и успокаивающую мягкость тонких пальцев, и трогательную интонацию ее голоса. Второй – бесформенное, заплесневелое, саблезубое чудовище, жаждущее насилия и терпеливо ждущее своего часа.

В перерывах между боевыми выходами я мало пил и практически не пробовал наркоты. Вовсе не из-за внутренней стойкости. Просто я был одержим созданием и шлифовкой образа великого воина, столь невозмутимого к чужой смерти, сколь стойкого и к своей собственной. Я безудержно занимался телом и духом, несмотря на убийственный зной и сухой, разряженный воздух. Работа со штангой и гантелями расширила комплексы привычных упражнений с собственным весом, дополнила растяжки и прыжки. У этих занятий была еще одна функция – они позволяли не сойти с ума. Они придавали смысл существованию между двумя мирами, ведь мы там, в Афгане, и вправду зависли между жизнью и смертью. Среди энтузиастов были и офицеры, и в лагере я сдружился с одним капитаном, участником захвата объекта «Дуб», то есть штурма дворца Амина в составе группы спецназа «Гром». Думаю, мне послало его провидение, да и я был для него как для воина небезынтересен. Много часов мы отрабатывали различные приемы и удары, и он заставил меня навсегда отказаться от красивых ударов, ярких размахов, амплитудных движений разящих конечностей. В нем присутствовало что-то кошачье, и в борьбе он был яростный и неуловимо ловкий, как факир. Он научил меня коротким и незаметным тычкам в болевые точки человеческого тела, умопомрачительным по эффекту, концентрированным ударам открытой ладонью, локтями, коленями, головой. Отныне каждая часть тела могла служить отменным, тщательно выверенным оружием, особенно если употреблялась для поражения жизненно важных органов.

Однажды я продвигался по крутому склону между скал первым, осторожно нащупывая едва видимую тропу, скорее угадывая ее тихой поступью мягких кроссовок, в каких мы ходили в горы на боевые выходы. Я почти слился со скальной местностью, скользя змеей, но, в отличие от пресмыкающегося, научился не шуршать, не издавать ни звука. Ибо от того, насколько тихо я передвигался, насколько беззвучно умел глотать сухой, раскаленный воздух и так же размеренно его выдыхать, зависела моя жизнь.

Метрах в шести-восьми позади меня, то пропадая из виду за складками местности этой вечно унылой горной пустыни, то появляясь снова, так же ловко двигался Леша Магистров, спортсмен-альпинист из Нальчика. На всякий случай у него были припасены кое-какие приспособления для прохождения особо сложных скальных участков, да и в свободном лазании по отвесам ему не было равных. За Лешей, с трудом поспевая, но так же полностью подчиняясь безмолвию гор, двигались остальные из нашей пятерки разведотделения.

Так добрался я до небольшой скальной полочки, которую, чтобы двигаться дальше, надо было обогнуть. Сверху балконами нависали глыбы, а за выступом, вероятно, находилось продолжение горной тропы. Уже был виден кусочек дороги внизу, и я угадывал, где за ее беспорядочным изгибом притаились грязно-зеленые машины колонны, проход которой мы должны были прикрыть. «Еще чуть-чуть, – думал я, – минут двадцать-двадцать пять ходу и можно будет, заняв рубежи прикрытия, передать по радиостанции: путь для всего разведбата свободен». Обычная, ординарная задача, которую мне уже несколько раз приходилось выполнять.

Скользящими приставными движениями ног я нырнул за скалу и вдруг обомлел: прямо перед собой, буквально в двух метрах, я увидел глаза человека. Это удивительно, потому что именно глаза были первым, что зафиксировало и сфотографировало мое сознание. Черные, как маслины, злые, будто начиненные готовым брызнуть и прожечь все напалмом, они впились в меня. И я прочитал в них решимость свыкшегося с судьбой убийцы, то бесстрашие, с которым живут обитатели этой горной страны, отрешенные в своей удали люди, знающие свою единственную функцию – воина. В этих глазах горел холодный дьявольский огонь смерти. В них была ужасающая, жуткая бездна. Все остальное было обрамлением глаз: сереющая и расплывающаяся повязка вокруг головы, черная стриженая борода, автомат, свисающий с плеча стволом вниз, который он поддерживал правой рукой за цевье. Сомнений не было: то был передовой воин афганского отряда, точно так же двигавшегося на ощупь с совершенно противоположной целью – нанести удар по колонне. Агентура работала отменно, но, конечно, в те несколько долей секунды, когда наши глаза встретились, мы ни о чем не думали. То были астрономически точные мгновения, в которых одним загадочным маревом мелькнет вся жизнь и затем появится отчетливая жирная линия между жизнью и смертью, вернее, жизнь становится против смерти. Смерть из тяжелого тягучего взгляда афганца смотрела на меня неотступно, завораживая и усыпляя.

Так случается в жизни только раз, как главное испытание, тест, устроенный Великим Зодчим для собственного развлечения. Потому что кто-то один из двоих точно обречен умереть. И опять, как во множестве случаев встречи со смертью, время словно остановилось и потекло медленно-медленно, чеканя каждую секунду, выделяя из общего хаоса каждое мгновение. Меня охватил шок страха, беспредельности, сковавшей все мои члены. Все так же тяжело вперившись мне в глаза и как будто силой воли не отпуская моего взгляда, он начал вдруг медленно поднимать ствол своего автомата на меня. В это мгновение меня тряхнуло током, словно кто-то извне пробудил меня от гипнотического воздействия. Я ничего не соображал и ничего не рассчитывал; все произошло автоматически. Это было мгновение торжества жизни над смертью, триумфа моей жизни, победившей за счет чужой. Как пружина, моя правая нога была выброшена вперед, коротким выпадом достав до его надкостницы – болезненного места между подъемом ноги и коленом. От неожиданного удара воин подался телом вперед, не отпуская автомата, и я на долю секунды с ужасом ощутил нацеленную на меня черную и узкую, всего в 7,62 миллиметра, дыру смерти. Ему оставалось лишь дотянуться до спускового крючка, сбив по пути большим пальцем флажок предохранителя, – его автомат был предусмотрительно взведен. Но когда корпус афганца, как расшатанная колонна, приблизился ко мне, я успел нанести ему такой же короткий и вполне меткий удар открытой ладонью в лоб, ближе к переносице. Его большая продолговатая, как у большинства арабов, голова запрокинулась назад. Но он не упал, а лишь потерял на мгновение контроль над своим телом, не выпустил, напротив, только сильнее инстинктивно сжал астенической рукой с длинными пальцами автомат, теперь уже закрыв ладонью флажок предохранителя.

Мой второй удар, опять открытой ладонью, в слегка запрокинутый, усеянный черной порослью острый подбородок моего врага оказался куда успешнее: он пригвоздил его головой к скальному выступу. Мгновения мне хватило, чтобы сорвать АКС с плеча и металлическим прикладом с размаху размозжить ему голову. Я не помню, сколько я нанес ударов, – я был ошалевшим, потерявшим голову, отключенным от внешнего мира бестелесным существом.

– Шура, ложись! – услышал я истошный крик Леши сзади себя. Я упал прямо на своего врага, ибо больше некуда было падать. Резкий запах немытого мужского тела ударил мне в ноздри. Из-за специфической одежды и чего-то сугубо национального, непривычных благовоний, этот запах обладал особенной силой; он доминировал, даже смешавшись с запахами пороха, оружейного масла и уже наползшей на бездыханное тело смерти. От ужаса я оцепенел и чуть не вскочил. И, верно, сделал бы это, если бы длинная очередь не обрушилась на скалу всего в полуметре от меня. Я понял, что нахожусь как бы в мертвой зоне, недосягаемой до автоматического оружия врага, но лежать на трупе убиенного своими же руками человека, видя всего в нескольких сантиметрах его нижнюю часть лица землистого цвета и мною размозженный череп, становилось поистине невыносимо. Один его глаз, выпученный, пугающий мертвенным отблеском, с укором глядел на меня из кроваво-болотного месива; на месте другого зияла развороченная глазница. Мозг отказывался воспринимать, что еще полминуты тому он жил, двигался, может быть, думал о любимой женщине или своем ребенке, и вот уже сейчас он превратился в кусок раскисшего мяса. А если его оставить тут, на склоне, то через несколько дней он разложится, станет источающей зловоние падалью, кормом для птиц и червей. «А вдруг он еще жив?!» – эта простая мысль обожгла меня, будто я лежал не на человеке, а на раскаленной печи. С неимоверным усилием я пытался справиться с дыханием, но сердце бешено клокотало, ударяя барабанной дробью по внутренним поверхностям моего тела, как будто жило отдельно от меня и намеревалось выпрыгнуть. Если бы не прямая угроза жизни, я, наверное, сошел бы с ума… Я быстро передернул затвор автомата. Затем снова послышалась разрывающая дремучий сон горной цепи долгая автоматная очередь. И вслед за ней падающие на меня сверху увесистые кусочки горной породы. Движимый все тем же неугасимым желанием жить, я огрызнулся в ответ пущенной наугад, короткой очередью, по звуку более мягкой и даже элегантной в сравнении с тяжеловесным рокотом АКМа. Если, конечно, автомат вообще может претендовать на изящество.

Затем я начал отползать назад, перелезая через тело забитого мною чужака. Потом, схватив ртом глоток горячего воздуха, я ринулся навстречу очередному испытанию смертью и уже в следующее мгновение оказался в надежном укрытии. Только после этого я взглянул на свои руки: они были в сухой грязной пыли и ссадинах. “Я… я убил его, неужели… это так просто?!”»

Лантаров машинально смахнул со лба капли выступившего пота – у него было ощущение человека, случайно глотнувшего уксуса вместо воды. Этот стерильный, порой незадачливый дикарь – простая производная чумного мира войны! И как теперь верить его ментальным деликатесам, если сам он лишь плод греховного падения?! А вдруг его нынешняя кроткая натура лишь тонкая оболочка чудовищного неприкаянного убийцы? Что если он просто рисуется? Играет временную роль покаявшегося преступника, и в какой-то момент благостное покрытие лопнет и наружу выползет безжалостный хищник? Лантаров стал читать дальше.

«Вылазок, отчаянных и безрассудных, на той войне мы делали предостаточно. Но большей частью мы пользовались автоматическим оружием, поражая им противника на расстоянии. Совсем другое ощущение, когда убиваешь сам, своими руками…

Трем ротам был дан приказ пробиться к крепости Тагаб, где большая группа талибов заперла десяток советников и два отряда спецназа. Нам в деталях разъяснили, что, взяв под контроль окрестности с одной-единственной дорогой вдоль ущелья Нижраб, засевшие в горных дзотах враги не подпускают вертолеты и без труда громят из гранатометов подходящие бронированные колонны. Если ничего не предпринять, через несколько дней они достанут из крепости осажденных и будут живьем резать на части. Командиру группы афганские военные пообещали орден Солнца и Свободы, но, конечно, дело вовсе не в наградах. Избежать бы свинцового гроба, и то ладно… Предстояло ночью пройти пятьдесят километров по ущелью внушительной колонной из танков и бронетранспортеров. Незаметно это сделать попросту невозможно: впереди, беспардонно гремя на всю эту горную страну, двигался специально оборудованный для поддевания мин и скидывания больших валунов танк.

И все-таки для противника этот ход действительно стал совершенной неожиданностью – решиться на подобное сумасшествие могли только советские десантники и спецназ. Мы прошли добрую половину пути, когда по колонне начали бить наугад минометы и крупнокалиберные пулеметы ДШК. С колонны отвечали только снайперы, пуская смертоносные куски обозленного железа навстречу вспышкам. И я радовался, как заигравшийся ребенок, когда вражеские точки обнулялись. Гораздо хуже стало, когда вдали показались огни крепости и духи сами пошли на рискованные, отчаянные шаги. Колонна схлестнулась с отрядом гранатометчиков, вынужденных стрелять на звук движущихся машин. Именно тут я впервые увидел, как выглядит человек с оторванной головой – в двух метрах от меня молодому лейтенанту запросто снесло голову, и бездыханное тело повалилось, оставшись на броне рядом с ошалевшими живыми бойцами. Когда очередная вспышка огненного света вырвала нас из тьмы мертвенного ущелья, мы разом, объятые ужасом, повернули головы туда, где был взводный: тело подпрыгивало на кочках, как живое, а на месте головы на броне у люка устрашающе расплылась лужа крови. Мне в этот момент пришла в голову сумасбродная мысль, что офицер не погиб, а просто спрятал голову под люк, решив заглянуть внутрь боевой машины.

Перед крепостью стало светать, и возник риск, что колонну просто-напросто расстреляют в упор. Командир решился на последнюю дерзость – по радиостанции вызвал огонь реактивных установок залпового огня фактически на свою координату. Стокилограммовые снаряды «Градов», кажется, доставали до основания гор, а может, отдавались и в самом сердце шокированной планеты. Говорят, сила удара в точке приземления достигает четырех тонн. Не возьмусь судить о цифрах, но после адского нашествия артиллерии, вида окровавленных кусков человеческих тел, летающих валунов, полностью обугленных трупов оставшиеся в живых попросту одеревенели, оглохли и отупели. В таком состоянии человек перестает быть человеком в нормальном понимании этого слова; он превращается в странное зомбированное существо, передвигающееся в сомнамбулическом полусне, выполняющее любые, даже самые безрассудные приказы.

Укрывшиеся в крепости были спасены, но этим хождение на другой берег Стикса для нас не завершилось. Командир решил развить успех, отправив небольшую группу спецназа еще глубже во вражеский тыл по ущелью. Чтобы навести штурмовики на главные силы противника, которые осаждали гидроэлектростанцию Суруби, угрожая оставить Кабул без электроэнергии. Наше состояние можно назвать холодным, отрешенным бешенством, потому что, вступив несколько раз в рукопашную с дозорными группами духов, мы бестрепетно вырезали их ножами. Вот где возникла грань между озлоблением и полной бесчувственностью. Я перестал удивляться тому, как легко армейский штык-нож входит в тело, как откидывается голова при разрыве артерии и брызги летят фонтаном во все стороны. Все сознание основательно притупилось, как будто кто-то долго и монотонно бил голове деревянной киянкой. Взамен обострились другие органы чувств: нюх стал, как у собаки-ищейки, походка приобрела кошачью легкость, орлиный глаз мог высмотреть врага в складках гор, а на наших лицах все чаще возникал звериный оскал. Мы успешно навели «грачей», как ласково называли у нас самолеты Су-25, на цель. За эту операцию я получил Красную Звезду, а этот поход я запомнил на всю жизнь. Люди, все без исключения, превратились для меня в тушки, туловища.

Размышляя потом о своей жестокости и удивляясь полному отсутствию жалости к людским жизням, я думал: а может, такая бесчувственность была воспитана отношением к нашим жизням как чему-то смехотворно незначительному. Именно жажда смертельной эйфории и погубила меня позже…

Дальше мой путь лежал в Рязань, в воздушно-десантное училище. Кажется, это было единственное место на земле, где меня ждали. И единственное место, где я как-то видел себя, увязывая ретроспективу с будущим. Лукавят те, кто твердят о бесчисленном пространстве выбора. Какой у меня, лихого старшего сержанта, был выбор, если я ни в какой институт поступить бы не сумел за отсутствием знаний и ничего не умел делать, кроме бесстрастного уничтожения людей-врагов, и к тому же жаждал признания и имел Красную Звезду на груди, служащую пропуском в любое военное училище великой страны. Лицемерили и кричащие о готовности отдать жизнь за Родину, просто обществу навязали гнойный стереотип неразрывной связи геройства с прославлением спущенных сверху ценностей. И я, конечно, жаждал геройства – любого, лишь бы явного, признанного, принимаемого обществом.

Рязанским училищем командовал сухощавый генерал-афганец с суровым лицом и Звездой Героя на лацкане кителя, и этим все определялось. Я был один из четырех сержантов-орденоносцев, сдавших экзамены на сплошные двойки, но зачисленных в училище по личному распоряжению генерала, создававшего государство в государстве. «Я так решил потому, что вы – живые герои, настоящие. Вы мне нужны, чтобы воспитать новую смену героев, усекли?» – сказал нам генерал на собеседовании, самом коротком в моей жизни. Мы понимающе закивали, рассматривая в это время глубокие борозды на его необычайно впалых щеках; они пролегли почти от глаз до уголков рта и казались нам неестественными, нечеловеческими, а его облику придавали что-то орлиное, необыкновенное и исключительное. И я захотел тоже приобрести такие же героические борозды, такие же сурово-назидательные глаза выдающегося человека, способного взирать на окружающий мир сверху вниз. «Черт возьми, а ведь я создан для такой роли», – пронеслось у меня в голове, когда он обвел нас пронизывающим взглядом человека, часто видевшего смерть, и добавил задумчиво: «Из той войны надо вынести только хорошее, его тоже было немало. А вот наркоту, дедовщину, попойки забудьте, иначе нам придется расстаться». Потом генерал кивнул головой в знак того, что аудиенция окончена.

Я с тайной радостью обнаружил, что не у одного меня внутри поселилась желчная гиена. Очень многих из нас поддразнивала идея сверхчеловека, и хотя никто тогда не подозревал о существовании Ницше, почти все мы были охвачены неизлечимой болезнью превосходства и проявляли завидную волю к власти. И тем немногим из надевших голубой берет на всю жизнь, кто уже вкусил крови и познал запах войны, было дозволено устанавливать современный стандарт ВДВ. Положение вещей несказанно радовало меня, а став старшиной роты, я получил все возможности управлять стаей. Ведь я уже давно был вожаком. Мне приходилось носить на своих молодецких плечах плотный полиэтиленовый пакет с трупом загубленного товарища, потому что тела погибших надо было вынести с мест сражений, а большинство здешних лейтенантов и капитанов даже не подозревали, какой острый и щемящий, проникающий в самое сердце запах гниющего трупа. Короче, я был дока, не нуждающийся в доказательствах своего превосходства над окружающими. Существует глубокая пропасть между человеком, близко видевшим смерть, и просто хорошо тренированным бойцом. Однажды, когда какой-то сержант засомневался в отданном мною распоряжении, я прямо перед строем роты схватил его рукой за горло, и, слава богу, он быстро замотал головой в знак согласия, потому что я, наверное, вырвал бы его кадык. Я уже был готовой машиной для убийства. Правда, с некоторых пор пришел к выводу, что для уничтожения людей необходимо было заручиться поддержкой всесильного покровителя – государства.

Не знаю, как бы складывалось мое старшинство, если бы первой же зимой я не сорвался. Авторитет мой вырос до непререкаемого, но в роте было несколько человек, поступивших благодаря связям влиятельных родителей. Они раздражали меня, но, предупрежденный командиром роты, я терпел их, как терпят неизбежный запах в общественной уборной. Но когда ударили дубовые рязанские морозы, один ловкач из блатной гвардии стал откровенно шарить, то есть хитрить и увиливать за счет товарищей. Пока сто тридцать человек мерзли в строю – на зарядку или в столовую рота передвигалась без верхней одежды даже при двадцатипятиградусном морозе, – этот наглец прятался в туалете. Когда он попался мне в третий раз, кулак мой почти независимо от меня опустился на его челюсть…

Тройной перелом челюсти и скоростное комиссование из армии по состоянию здоровья стали финалом для несостоявшегося десантника. Что касается меня, то лишь мое достойное афганское прошлое, личное знакомство с начальником училища да орден Красной Звезды позволили избежать отчисления. Но со старшинством было покончено, меня заставили срезать лычки старшего сержанта и встать в курсантский строй.

Моя жизнь потекла, как странно извивающаяся река, будто какой-то невидимый управляющий сидит под землей и намеренно меняет направление русла. Я оказался как бы сбоку, недосягаемый и неприкасаемый, но оставшийся наедине с собой. На меня по-прежнему смотрели снизу вверх, но старались избегать. Многое расставил по местам ротный. Он также прошел афганскую войну, правда, не получил боевых наград. Я знал, что люди по-разному ходят на войну: одни – чтобы выжить, другие – чтобы отличиться, стать героями. Он был из первой, многочисленной когорты, я представлял вторую, сотканную из отчаянного меньшинства. Мы с ним быстро договорились. Он сохранил мой статус непримиримого воина, узаконил мое исключительное положение. Взамен потребовал, чтобы я заковал своего зверя в кандалы – на время учебы в училище. Вернее, он сказал просто: «Мазуренко, я даю тебе зеленый свет, но если ты где-нибудь сорвешься, пробкой из-под шампанского вылетишь из училища. А еще ты хорошо знаешь: если выпадешь из армии, твой дом – тюрьма». И я согласился с капитаном. Я стал его доверенным лицом, специалистом по особым поручениям, порой весьма деликатным. Достать краски на ремонт помещения роты, или выбрать лучшие боевые машины на учения, или подготовить зрелищное выступление роты по рукопашному бою на праздник – с разбиванием кирпичей руками и головой, с блестящими ударами и прыжками – все это было по моей части. Ибо и в этом я был непревзойденным мастером.

Пока все учились, я несколько часов занимался на спортивном городке, а когда рота уходила в учебный центр, я попросту проводил часы в лесу. Я довел возможности своего тела до невообразимого совершенства, и даже у сослуживцев челюсть падала от удивления, когда им приходилось наблюдать за мной. Никто не отважился повторять мои трюки. Я мог лежа выжать штангу в двести двадцать килограммов, но при этом с места двумя ногами запрыгивал на жердь спортивных брусьев. Я мог двадцать пять раз подряд выйти силой на перекладине или сделать сальто назад с завязанными руками. Открытой ладонью – мой любимый способ бить – я пробивал три кирпича, положенные один на другой. А прямым ударом ноги – приличную доску. Я проник в тайну коротких молниеносных ударов, наносимых всегда с минимальной дистанции, сокращение которой сопровождал переходом на безупречно выполненные удары локтями и коленями. Каждый из моих ударов отрабатывался долгими часами, по несколько сотен раз в течение дня. Я стал одержим борьбой, и это оказалось сродни особой форме сумасшествия. Когда в помещении роты проводились спарринги, я выбирал двух удальцов, приговаривая: «А ну-ка, вы вдвоем против меня, хочу посмотреть, как нападает средний человек». И ни одной паре не удавалось меня победить, а ведь то были лучшие из нашей десантуры.

Предательский ребус мне подбросили неожиданно, с аптекарской точностью, – как гранату с сорванной чекой. В училище проводился тогда чемпионат ВДВ по рукопашному бою, и, разумеется, мне, слывшему одним из первоклассных бойцов своего выпуска, предложили в нем поучаствовать. «Я мастер уличной драки, а ваш чемпионат – комичное представление, клоунада! Потому что как можно оценить бой людей, с ног до головы в защите?!» – бросал я в лицо лукавым курьерам. «Шура, да ты просто боишься! Ты уже на четвертом, выпускном курсе, и потом никогда себе не простишь, что хоть раз не поучаствовал в состязании!» – подзадоривали меня лицемеры. И конечно, они добились своего: сыграв на моих болезненных амбициях, организаторы вырвали мое согласие.

Но что это было за сражение?! Представьте себе оскаленных, яростных волков, полностью закованных в латы, когда исступленные, брызжущие ядовитой слюной, морды в масках с металлическими прутьями способны только рычать. Что еще им остается делать, кроме как толкаться плечами? Впрочем, я действовал отчаянно и злобно, хотя мои реальные короткие удары были в этих игрушечных боях бесполезны – ведь все наиболее важные, уязвимые точки были надежно прикрыты. Я пожалел о решении участвовать в соревновании с первого же боя – курсант, которого я в реальной жизни вывел бы из жизнеспособного состояния парой ловких ударов, отнял у меня едва ли не половину сил. И все-таки моя безупречная физическая подготовка, звериная натура да жуткая слава бесшабашного драчуна позволили добраться до финала. Но в конце, чтобы закрепить за собой статус первого училищного богатыря, следовало сразиться с высоким, метр девяносто, парнем из роты спецназа. Андрей Тюрин слыл знатоком нескольких стилей борьбы, к тому же обладал почти совершенной техникой. Его удары были не очень сильны, зато оказывались красивыми, эффектными и азартными, а рост позволял дотянуться до меня с дальней дистанции. Откровенно говоря, эти удары я считал бесполезными и малоприменимыми в реальной схватке, но судьями были такие же технари, несведущие в чтении каббалистики смерти. К тому же маска мне все больше мешала ловить взгляд противника и видеть отточенные движения его длинных конечностей, чтобы вовремя увернуться. Прошло лишь около минуты боя, как судьи зафиксировали несколько удачных ударов Тюрина, мое же раздражение выросло до неописуемых, неконтролируемых размеров. Я чувствовал себя совершенно бессильным и скованным, а каждый удачный удар противника сопровождался таким оглушительным ревом зрителей, что мне хотелось выть. Перед глазами пронесся мираж скорого поражения: судья поднимает руку Тюрина-победителя, а толпа улюлюкает и насмехается надо мной.

Нет, я не позволю насладиться незаконной победой над собой! Сам не знаю, как я совершил безумную, выходящую за рамки спортивных приличий выходку. Но мне было наплевать – воспитанный улицей и войной, я ведь никогда и не планировал стать спортсменом. Так вот, после очередного присужденного балла более верткому противнику я вдруг скинул свой защитный шлем и заорал на весь спортивный зал в злобном бессилии:

– Стоп! Дальше деремся без масок! Хватит этого идиотизма!

Судья знаком тотчас остановил состязание. Озадаченный Тюрин опустил руки, оглядываясь по сторонам, словно ища поддержки. Я же снова зарычал на весь внезапно затихший зал:

– Это не бой, а тупая, бесполезная клоунада! Танцы!

Но судья вдруг понял мое состояние и бесперспективность переговоров со мной. Он, чтобы не выпустить ситуацию из-под контроля, спросил твердо и грозно:

– Мазуренко, будешь продолжать бой?

В ответ я с силой бросил шлем на мат, прямо под ноги судье, как будто он стал моим врагом и я мог таким образом отыграть баллы. Затем, не обращая внимания на судью и на изумленных и притихших зрителей в зале, я ткнул указательным пальцем в Тюрина и исступленно прорычал:

– А тебя я порву! Когда мы будем без масок!

И после этой импровизированной критической мизансцены я решительно повернулся и пошел в раздевалку. Очень быстро, с чувством ненависти и презрения я скинул с себя кимоно, словно это могло очистить меня от скверны. Какой-то едва знакомый мне лейтенант, не то призер чемпионата, не то бывший чемпион, заскочил в раздевалку и стал по-дружески уговаривать вернуться и извиниться за неспортивное поведение. Хорошо помню, как изменилось его выражение лица, когда я по-простому, то есть нашим привычным многоэтажным матом, послал его очень далеко. Он ничего не ответил, очевидно, чувствуя, что я нахожусь в таком предельном состоянии, когда лучше промолчать. И он был прав, потому что точно рисковал превратиться в мишень.

Как ни странно, меня не дисквалифицировали, хотя должны были сделать это. Милостиво присудили второе место, наверное, не желая создавать скандал на финише состязания. Естественно, я не появился на награждении, а к моим грехам молва добавила еще один – ярлык невоздержанного, неуравновешенного человека, от которого можно ожидать чего угодно и с которым лучше вообще не иметь никаких дел.

Меня же устраивало, что, по меньшей мере, два человека на свете так не думали. Первым была моя мать, не устававшая прощать мои иррациональные выходки, вторым стала моя жена – миниатюрная черноволосая девушка с чувством юмора, встреченная в отпуске на втором курсе, когда я гостил в Киеве у своего земляка. Год мы переписывались и эпизодически встречались, когда ей удавалось приехать на пару дней в Рязань. Вера покорила меня искрометным оптимизмом и какой-то удивительной подвижностью, в которой угадывалось желание жить размашисто, любя весь мир. В ней присутствовало как раз то, чего не хватало мне, мрачно сосредоточенному на применении темных сил, и своей противоположностью она меня уравновешивала».

Глава третья

Инфекция

1

Когда несколько людей надолго остаются в замкнутом пространстве, часто возникают непредсказуемые и порой болезненные ментальные метаморфозы. Когда же людей всего двое и они законсервированы в маленьком домике, да еще оказываются прибитыми к первобытному хозяйству тяжелым пластом снега, добрым зимним морозом и непреодолимым расстоянием до цивилизации, вместе им может быть удручающе неуютно. И чаще всего дело вовсе не в нехватке пространства, а в различных мировоззрениях, в заметно отличающемся понимании себя и окружающего мира. Занимательно и то, как люди с более сильными, отточенными убеждениями своим сформированным сознанием воздействуют на более аморфных сородичей. И те, сами того не осознавая, незаметно копируют окружающих и под влиянием целостных, завершенных вибраций меняют свою зыбкую, расплывчатую структуру ума на более прочную, выверенную конструкцию. Головастик неминуемо становится лягушкой, а гусеница непременно превращается в бабочку – так налажен чудесный механизм превращений.

Впрочем, в лесу под Кодрой проблема психологического комфорта возникла только у одного из двоих затворников. Когда внезапно повалил густой снег и затем февральские вьюги заковали одинокую лесную избушку вместе с ее обитателями, как колодки взятого в плен вояку, жизнь Шуры Мазуренко практически не поменялась. Все так же он вставал задолго до рассвета (Лантаров почти никогда не слышал, как он поднимался с лежака и разводил печь), на несколько часов удалялся в свою комнату, затем подолгу сидел за столом. Обыкновенно в это время от скрипа ручки и шелеста книжных страниц Лантаров и просыпался. Заметив это, Шура с неизменной добродушной улыбкой приветствовал своего гостя и организовывал умывание, бритье и завтрак. Лантаров вообще не любил утро. К тому же, в один из мрачных дней после спора с хозяином дома он неловко поставил костыль и расшибся; при падении же так опасался повредить кости таза, что принял удар на плечо и стесал о стену голову. Два дня после этого падения Лантаров вообще не вставал, жалобно постанывая и почти открыто обвиняя в случившемся Шуру. А когда хозяин дома заметил, что ему здорово повезло отделаться ушибами и ничего не сломать, Лантаров, охваченный крайней степенью раздражения, долго бранился в пустоту. Ему казалось, что прошла уже целая вечность с того времени, как он добровольно покинул больничную палату.

Он втайне завидовал этому добровольному монаху, его извечной занятости, расписанной мелкими буквами на маленьком клочке бумаги в виде заведомо не выполнимого по объему плана. Неутомимый егерь трудился независимо от погоды или настроения. Впрочем, Лантаров никогда и не видел Шуру в плохом расположении духа, лишь иногда хозяин дома выглядел озадаченным, когда сосредоточенно рылся в книгах, не находя чего-то важного, вероятно, отмеченного ранее. Лантарова же с некоторых пор раздражало все: и деятельная натура отшельника, и его кроткие и одновременно настойчивые призывы выполнять многочисленные манипуляции с телом, и однообразная постная еда, и пещерный быт, и особенно олимпийская уравновешенность, с какой Шура воспринимал его, Лантарова.

Они, решил Лантаров про себя, никогда не окажутся близки. Он глянул сверху вниз на свои костыли. Ничего, ему бы только вытерпеть и начать ходить, как раньше. И все, больше они никогда не пересекутся в другой жизни. Потом в голове возникла щемящая мысль, что он навсегда потерял свой привычный, комфортабельный мир. У него была полная свобода действий, подкрепленная шальными деньгами и вполне удовлетворительным здоровьем, щедро выданным в кредит молодостью. Как следствие, в качестве золотоносных дивидендов он имел недешевый автомобиль, шикарные рестораны с вполне сговорчивыми девицами. Он жил, как хотел. Ел и пил все, что ему вздумается. И вот в один миг всего этого он лишился, оказавшись в темном, топящемся дровами сарайчике, в обществе сомнительного знахаря, проповедника какого-то древнего, явно ненаучного учения о здоровье. И теперь он вынужден жевать заготовленные на зиму овощи, радоваться сухофруктам и орехам, а заурядный суп с грибами считать непревзойденным деликатесом. У него не было любви, но в юношеском воображении существовал какой-то ее эрзац в виде пунктирных отношений с женщиной, порочной и притягательной. У него не было дружбы, но было эпизодическое партнерство, приносящее денежные прибыли. Та, утраченная жизнь, текла ритмично. Но все изменил грубый, скрипучий звук катастрофы, как после неуклюжего движения пальцем по струне бас-гитары. И все исчезло… Порой ему неимоверно, до стона, хотелось выпить чего-то покрепче и покурить, хотя еще в больнице он думал, что отвык от этих прелестей. Ему иногда не терпелось вкусить сполна былого порока, и тогда он, глядя в окно унылым, тусклым взглядом, тосковал о недостижимых игрушках испарившегося прошлого и проклинал свое нечеловеческое существование.

Да и Шура, с его несколько приоткрытой былой жизнью, больше не казался живым пророком. И хотя Лантаров на время вынужденно прекратил чтение дневника – хозяин по большей части находился внутри дома, он часто думал о сержанте Мазуренко, бывшем грешнике и хулителе, бежавшем в леса от тюрьмы и людского презрения. Когда завеса тайны стала спадать с жизни отшельника, он представился Лантарову типичным осовремененным дикарем, невзыскательным хозяином богадельни. «Беглый философ, вот он кто», – заключил про себя молодой отступник.

Лантаров удивлялся, что прошло совсем немного времени, а он неожиданно для себя возненавидел все вокруг этого дома. Ему казалось, что еще никогда он не чувствовал такого жуткого, подавляющего одиночества. Если в больнице существовали другие люди – такие же несчастные обыватели с изуродованными телами, как и он сам, их присутствие и их еще большее горе поддерживали его на плаву. Тут же, рядом со здоровым сильным, невозмутимым и, главное, странно сосредоточенным на своих занятиях человеком, он чувствовал себя безнадежно отставшим от поезда. Брошенным на забытом полустанке на произвол судьбы. И чем больше он убеждался в том, что Шура, в самом деле, волевой и терпеливый человек, лишенный всякой гордыни, тем больше сам себе он представлялся никчемным занудой, хлипким слабаком, не способным терпеть удар судьбы.

– Тебе плохо, может, тебе что-нибудь нужно? – спросил его как-то Шура, заметив, как он мечется на своем лежаке, не находит места и негодующе мотает головой.

– Ничего мне не нужно, – злобно прошептал Кирилл, – просто ненавижу все это! Ненавижу свою болезнь, немощь! Ненавижу эти гробовые доски (он кивком головы и злым взглядом метнул копье в потолок), этот первобытный лес, этот снег, это туземное затворничество, все-е-е-е! – Он вдруг впал в нервный озноб и, не глядя на хозяина дома, как оскорбленный и униженный невротический ребенок, стал изрыгать из себя бранные слова, как будто это происходило непроизвольно, независимо от его желания. Поток грязной ругани возник, как жуткая рвота после отравления некачественными продуктами, и Шура застыл в замешательстве, пораженный и оцепеневший, не зная, что делать – пытаться помочь, принести воды или просто выждать время, когда нервный припадок утихнет сам собою.

– Ты думаешь, что ты – мудрец, что ты перехитрил весь мир?! Да ты стал пещерным человеком, добровольным убогим нищим. Потому что ты ничего не умеешь делать и не можешь жить среди нормальных людей.

Когда же Лантаров окончательно успокоился и затих, в бессилии закрыв голову руками и уткнувшись лицом в твердые доски лежака, Шура осторожно присел к нему.

– Ну-ну, успокойся, – произнес он, ласково потрепав друга по плечу, – это обычная ломка, она пройдет. Все через это проходят…

– Но я не хочу нового мира, я это точно знаю… – выдавил из себя Лантаров, произнеся слова теперь уже беззлобно. Он чувствовал себя опустошенным. И еще ему было стыдно за свою выходку, за неспособность держать эмоции при себе.

– Но ты ведь хочешь исцелиться? – серьезно спросил Шура

– Да… – с трудом произнес Лантаров, чувствуя, как в нем угасает ярость и растет примирение.

– Тогда начни с того, что вычеркни из своей жизни слово: «Ненавижу». Это очень… ммм… вредное слово, оно мешает возвращению твоего здоровья.

– При чем тут это слово? – прохрипел Лантаров.

– Очень просто. – Шура стал говорить спокойно, без мимики и жестов, как лектор, объясняющий аудитории ход физического опыта. – Каждое слово имеет свой определенный уровень резонирования. И когда ты произносишь что-нибудь негативное или имеющее низкий уровень вибраций, даже если не задумываешься о значении, все равно ты наносишь непоправимый вред своей экосистеме и всему окружающему. А весь окружающий тебя мир отражает подуманное, произнесенное или сделанное тобой с такой же силой и с таким же напором. Вот почему любовь порождает любовь, а ненависть – ненависть. Чтобы жить в гармонии с окружающим миром, надо иметь уважение к нему.

– Все это сказки… – продолжал хрипеть Лантаров, как животное, которое ухватили за горло.

– Пусть так, – ответил Шура, – но мы договорились, что для возвращения способности ходить будем следовать определенным правилам. Ведь так?

– Да, – выдавил из себя Лантаров.

Даже простейшие позитивные ответы давались ему с неимоверным трудом. Он теперь лежал без движений, тупо уставившись в потолок.

– Значит, ты обещаешь, что постараешься избавиться от этого слова?

– Да-а, – в горле у Кирилла застряло что-то, похожее на рыбью кость, оно мешало говорить и думать. Он уткнулся головой в стеганое одеяло, словно намереваясь зарыться в нем и спрятаться от всего мира.

– Ты просто привык к вечной гонке за благами цивилизации – они попросту истощили тебя. Но эти блага имеют небольшую ценность. Мир людей страдает от страстей, и фанатизм и беспокойство сделали его больным. Из-за этого гармония ускользает – беспокойство не дает человеку шансов достичь умиротворения и уж тем более озарения. Скоро ты поймешь, что зря ругаешь свою жизнь. Потому что всякая жизнь существует как таинство и как незавершенный процесс. Нужно только научиться воспринимать ее правильно, созерцательно.

– Но… но как тебе удается… всегда оставаться… спокойным?

Только теперь нормальный ход мыслей стал возвращаться к Лантарову. Шура в ответ улыбнулся уголком губ.

– Это довольно легко делать, когда знаешь истинный порядок вещей.

– И какой же он? – Лантаров почувствовал, как злость в нем улеглась, сменилась желанием понять феномен, находящийся за пределами его знаний.

– Во-первых, природа Вселенной вневременная. Когда мы хорошо осознаем, что не существует ни начала, ни конца, мы не обременим себя привязанностью, не пожелаем чем-либо обладать. Во-вторых, миром правит лишь один закон – причины и следствия. Зная этот закон, не станешь злиться или возмущаться в ответ на бурное проявление эмоций. К примеру, твое страдание – лишь результат твоего непонимания природы, так на что же я стал бы злиться? Я лишь задал себе вопрос: а хочу ли я поменяться с тобой местами? И внутренний голос мне твердо и ясно ответил: нет. Зная, что рай или ад находятся у нас в голове и что мы сами выбираем то или другое, мы в итоге получаем освобождение.

– Освобождение – от чего? От жизни?! Ха, это лихо, конечно! – заключил Лантаров. – Но для меня как-то неубедительно. И неприемлемо. Взрывы эмоций происходят помимо воли, как бы сами по себе, их невозможно контролировать.

Кажется, сам того не зная, Лантаров коснулся самой тонкой струны мировоззрения Шуры.

– Отчего ж невозможно? – ответил тот с расстановкой и привычно откинул плечи, будто незаметно хотел свести вместе лопатки. – Большинство людей просто не пробовали этому учиться.

– А есть методики?

– Конечно. Осознанное изменение образа жизни меняет структуру сознания. Три ключевые составляющие образа жизни, которые меняют сознание, – это окружение, питание и практика. Начать, как всегда, можно с менее сложного – контроля окружения и питания, а также сопутствующих аспектов – сна и секса…

– Ну, окружение – понятно… – начал Лантаров пространно. – Убежал в лес, и нет у тебя окружения. Но с ним так же пропадают и деньги. Хотя большинство скажет: если надо деньги зарабатывать, то выдержишь и гнусов, и отъявленных мерзавцев. Ладно. Питание – еще проще. Сел на диету, приблизительно как ты меня подсадил.

– Да, – подтвердил Шура, ничуть не чувствуя иронии, – помнишь, я тебе говорил: мы сами становимся тем, что мы едим.

– Допустим, хотя я не понимаю, как еда влияет на сознание. Ну да шут с ним. – Лантарова больше всего заинтересовало слово «секс». – Насчет сна тоже вроде понятно – спать определенное количество часов и не отлеживать бока. Тут у нас, впрочем, особо не полежишь. Хуже, чем на земле. А вот с сексом разобраться бы не мешало детальнее. Понятно, в лесу контролировать секс легко. А в городе?

– Гмм… – Шура на миг призадумался, коснувшись пальцами подбородка. – Ты, вероятно, прав в том, что порой для контроля секса стоит отсидеться в лесу. Что касается города, не мешало бы обзавестись некоторыми знаниями, помогающими принимать решения.

– Если речь о СПИДе или венерических заболеваниях, то я в курсе – можно не распыляться.

Лантаров поймал себя на двойственном отношении ко всем утверждениям Шуры. С одной стороны, он не верил, что человек, живущий вдали от людей, не добившийся признания людей, пусть даже и здоровый, но ничем не продемонстрировавший своего превосходства, может чему-то его научить. Его, человека, умевшего снимать сливки! С другой стороны, Шура представлял собой другой мир, непознанный и непонятный, как непроявленный негатив, и ему было интересно, как этот бродячий философ трактует те или иные понятия. И оттого он воспринимал Шуру, как вечно бунтующий сын-подросток воспитывающего его отца. Но удивительное дело: именно так – как протестующего подростка воспринимал его и Шура.

– Нет, – возразил Шура, – я совсем о другом. О том, что, по сути, акт любви всегда являлся священным. Божественным ритуалом. Но профанация общества возвела вокруг него ореол наслаждения. Это, в свою очередь, привело к трансформации секса в особое пристрастие, в заманчивое удовольствие, к которому многие люди чувствуют непреодолимую тягу. Как к наркотику или компьютерным играм. Человек, поглощенный удовольствием и влечением, создает напряженное состояние ума, рост беспокойства, болезненных впечатлений. Одним словом, впадает в одно из пяти напряженных состояний ума, ведущих его к ментальным проблемам и болезням.

«Акт любви… – мысленно Лантаров перекривил Шуру. – Да что ты, дикарь, можешь вообще знать об акте любви?!» Но высказать вслух эти слова он никогда бы не решился. К тому же, где-то внутри он все-таки ощущал чувство стыда, в далеких глубинах его натуры слышался надрывный голос совести. И главный посланник Бога из недр души настоятельно советовал парню воздержаться и подумать над словами добровольного учителя.

– Ты хочешь сказать, что у здорового человека должно быть минимум сексуальной жизни? – не сдавался в нем его поверхностный, человеческий голос.

– У здорового человека не должно быть зацикленности на сексе. А это возможно, если существует другая концентрация, например на творческом воплощении энергии. В любом случае, беспорядочные связи рассеивают энергию, ведут к уничтожению потенциала личности, к ментальным и психическим заболеваниям. И не только потому, что частая смена партнера несет риск заболеваний. Гораздо больше – вследствие обмена нездоровыми эмоциями и мыслеформами.

Последние слова он закончил почти торжественно. Но, даже долетая до сознания Лантарова, они не переваривались.

– Я понял, для достижения успеха надо зарыться в лесу по уши, никого не видеть, ни с кем не общаться и ни с кем не трахаться.

– Изменить, развить свое сознание или оставить его на прежнем месте – дело персональное. Каждый думающий человек сам понимает, что значит для него контроль окружения, питания, сна, секса. Каждый по-своему воспринимает и понятие «практика». Не лишним будет помнить хотя бы то, что яйцеклетка и сперматозоид обладают сознанием. И что пресловутый закон кармы – всякая причина имеет следствие, всякое действие будет оценено и оплачено, – касается каждого живущего.

– Я к этому точно не готов, это – не для меня.

Шура пожал плечами.

– Ну, тогда болей и страдай. И не спрашивай, откуда берутся напасти…

2

– Ой, да ты, Шура, полегче, угробишь меня. Я к такому жару не привык… – охал Лантаров, лежа на полке, пока Шура, облаченный в рукавицы, прохаживался по его спине, ногам и ягодицам березовым веником.

– Да ладно, не скигли ты, банька отлично тонизирует, тем более, на дровах, как наша. – Шура еще немного покружил над Лантаровым, взбивая взмахом веника вихри горячего пара и радостно крякая сиплым голосом.

Шура, на самом деле, парил даже с чрезмерной осторожностью. Он действовал веником, как опахалом, нагнетал горячий воздух на ступни ног, затем переходил выше и выше, до самых выпирающих, как у узника концлагеря, лопаток и худых плеч парня. Тело его было белым и ватным, казалось хрупким и некрепким, как у болезненного подростка. Банщик же, жилистый и спокойно-сосредоточенный, аккуратно прогревал его до появления на всем теле бисерных капелек пота. В парной стоял замечательный, стойкий запах мокрого дерева, смешанный с целым букетом ароматов из эвкалипта, мяты и бергамота.

– И что, вы, правда, в баню совсем не ходили? – удивлялся Шура после того, как Лантаров сообщил, что он в бане третий раз в жизни. – Не понимаю, как так можно жить? Это ж уникальная вещь и для отдыха, и для здоровья.

Наконец, когда он закончил неспешно ходить веником по телу, присел на разостланное на другой полке полотенце и вздохнул.

– Эх, меня бы кто похлестал…

– Так давай я, – предложил Лантаров.

– Нет, несподручно тебе будет. Сам уж себя похлещу, так я и раньше делал.

И он, отодвинувшись, насколько возможно, от Лантарова, начал размашистыми, громкими хлопками веника бить себя по спине, плечам и бокам, а затем привстав, перешел на ягодицы и ноги. Мгновенно стало еще жарче, будто кто-то мехами нагнетал горячий воздух, грозясь сделать из бани пекло.

Лантаров сначала упрятал голову руками и отвернул лицо к стене. Но это не помогло, и он стал тихо и осторожно перебираться на полку ниже, а затем – и на самую нижнюю полку. Там он передохнул, пока Шура не завершил самоистязание, после чего весь взъерошенный, мокрый от пота, с несколькими прилипшими листочками березы, отправился вниз, подал Лантарову костыли из предбанника и уж затем смело шагнул на улицу, чтобы распластаться на снегу.

Прошло не более минуты, и они уже сидели за дубовым столиком, вполовину меньше, чем в доме, и Шура, комментируя свои действия, разливал душистый травяной чай – мелисса, лимонник, мята и еще много всяких других названий, которые размякший, расслабленный Лантаров даже не старался запомнить.

– Слушай, как тебе удалось тут еще и баньку пристроить?

– Да все это просто делается, – отмахнулся Шура, – проще, чем ты думаешь. Каждый день понемногу, и все получается. Без бани тут зимой никуда, баня должна быть.

Лантаров смотрел на этого современного дикаря не без восхищения. С полотенцем, обернутым вокруг бедер и обнаженным торсом, на фоне суровой, аскетической обстановки, он походил на киногероя, исполняющего роль вождя какого-то дикого племени. В самом деле, все мышцы на его теле были живыми и будто играли. Влага же, оставшаяся на гладкой, удивительно чистой коже, подчеркивала здоровье. Лантаров, окинув взглядом свои обтянутые матовой кожей бока, усохшие без движения, бледные, мертвенные ноги и ужасные, оставленные операциями, рубцы, даже позавидовал здоровью Шуры. «А ведь он почти в два раза меня старше – мы таких старперами всегда называли. Наверняка бабы по ним сохли, а может, и сейчас сохнут…» – подумал он и решил на свой лад воспользоваться паузой между заходами в парилку.

– Слушай, Шура, а можно тебя спросить…

– Ну, конечно, – он улыбнулся в ответ широкой, открытой улыбкой, – у меня от тебя нет секретов.

– Да нет, у меня тут вопросы деликатные…

– Вряд ли существуют вопросы, которые могли бы ввести меня в краску, так что не стоит колебаться.

– Помнишь, я тебе в больнице говорил, что меня всегда интересовали «бабки, телки, тачки».

– Конечно, помню. Это же твое программное заявление.

Шура взял большие чашки, пододвинул одну Лантарову и разлил чай – от него исходил сильный запах природы и жизни. Казалось, в этой горячей жидкости присутствует что-то чудесное и волшебное.

– Пей за разговором, договорились?

Лантаров утвердительно кивнул.

– Так вот, ты мне на днях сказал: необходимо контролировать секс.

– Именно так, – Шура внимательно посмотрел на своего молодого друга, – это хорошо, что ты задумался над этим вопросом.

– Да, – продолжал Лантаров, – но мне непонятно. С точки зрения жизни нормального человека секса должно быть как можно больше. Разве не так? Чем больше телок бык покроет, тем он более мужественный, и это как бы предопределено природой. И на этом Фрейд вырос до идола.

– Ну, можно и так к этому подойти, – неожиданно согласился Шура. – Так в чем же противоречие?

– Ну, погоди, – хотел развить свою мысль Лантаров, пока Шура сделал несколько маленьких глотков. – А в чем тогда контроль?

– Очень просто. Я говорил о том, что человек не должен быть обеспокоен, зациклен на сексе. Секса в жизни каждого может быть много или мало – не важно, главное – чтобы человек не жил мыслью о совокуплении, чтобы эта мысль не заслоняла более важного. Чтобы в его жизни была более высокая цель. Поход за сексом сродни военному походу. Человек тратит время и силы на организацию своего захватнического плана, выслеживает жертву, атакует ее, проникает в нее, будто поражает копьем или кинжалом. Пленяет, заботится о содержании пленницы. Усекаешь, куда я веду?

– Нет…

– Я веду к тому, что человек тратит слишком много сил и энергии. И если это одна партнерша, то это нормально и правильно – эмоциональный и энергетический обмен, любовь и радость общения. Человек определяет стратегическую цель, предпринимает усилия, которые потом дают ему исключительные плоды – любовь женщины и детей. И время можно распределить так, чтобы его хватило и на любовь, и на другую, более важную цель. Если же секс сам по себе превращается в цель, человек ну просто деградирует. И кстати, всегда остается у разбитого корыта, когда истощается его энергетический ресурс. Давно известно: если любовь его пополняет, то скотское спаривание – напротив, истощает.

– Ты уверен? Ну, подумай, это же так удобно: никто не имеет никаких обязательств, но все получают свою дозу наслаждения.

– Ну а назови мне хотя бы одного человека, почитаемого потомками за свои сексуальные успехи? Что-то я не слышал о таких. Правда, отрицательные примеры есть. Знаешь почему? Потому что человек прежде всего – душа, дух и потому никогда не станет поклоняться низменному. С одной стороны, секс – это чистая физиология, жизненный процесс. С другой же стороны – это внедрение в мир тонких энергий. И это не может проходить бесследно. Древние книги утверждают, что бесконтрольный секс без любви однозначно препятствует духовному развитию.

– Так ты ярый противник секса? – воскликнул Лантаров не без негодования.

«Ох, и выведу я тебя на чистую воду, мнимый женоненавистник! – ухмылялся Лантаров. – Небось, получал слишком много отказов, вот и взбесился».

– Ты опять меня не понял. Я не выступаю противником секса. Наоборот, земная любовь нужна нам так же, как пища или воздух. Более того, аюрведа – древнейшая из систем поддержания здоровья – не рекомендует сдерживать секс. Я сам противник идеи даже отказа от секса, но еще больший противник того, чтобы любовь превращалась в беспорядочные случки. Ведь они-то и уменьшают шансы развития и реализации личности. Они рассеивают энергию и уменьшают до нуля шансы совершить в жизни что-то путное. Конечно, все это индивидуально. И если тот же живописец Пикассо и грешил излишним пристрастием к сексу, то все равно контролировал свои влечения. Доказательством может служить хотя бы тот факт, что он ежедневно работал над полотном или скульптурой. А с другой стороны – если Мопассан отказался от таких ограничений, то и умер в сорок два жалко и депрессивно. Сифилис с двадцатилетнего возраста, с тридцати трех – нервные припадки, с сорока – угасание в лечебнице для душевнобольных, и затем логичный результат – паралич мозга. Связь такого конца с абсурдной беспорядочностью контактов очевидна. Я уж не говорю про таких, как Нерон и Калигула, неуклонно плывших навстречу смерти через море неуемного разврата. Жизнь устроена просто и правильно: человек получает именно то, на чем сосредотачивается. Оплата счетов рано или поздно наступает, и история нас ясно предупреждает об этом. Жаль только, что мы привыкли распознавать преимущественно очевидные вещи. Как-то – заражение венерической болезнью или ранний аборт и лишение возможности иметь детей. Но еще есть десятки, тысячи невидимых нитей, которые связывают человека и все его поступки.

– А как же жажда удовольствия? Ведь это всегда было присуще человеку. Эпикурейство, которое на триста лет старше христианства, никто, кажется, не отменял?

Лантаров чувствовал, что его мысли находятся возле какой-то важной точки, бродят где-то рядом с идеей, которую ему обязательно надо услышать или дойти до нее самому. Но возникают помехи, мешающие настройке мозга на нужную тонкую волну. И истина то брезжит где-то вдали, то снова ускользает, будто мираж.

– Давай зайдем еще раз в парилку и продолжим по ходу, – предложил Шура, когда они допили чай.

– Я еще подброшу дров, – кивнул Кирилл.

– Проблема современного человека, – начал Шура, когда они расположились на полках, – не в акте самом по себе, а в фактическом превращении в человекоподобных животных. Природа мудро создала секс как одно из искушений. И что же? Наш современник истощился ментально, он хочет тех удовольствий, о которых ты говоришь, – без усилий, без напряжения. Он испробовал все, но тщится выискать нечто особенное, непознанное. Подавай, видите ли, еще и оргию, подавай однополую любовь, садо-мазо, зоофилию и так далее. Это относится не только к сексу, но и к еде, питью, работе. Наш современник стремится получить все радости и немедленно. Что же касается Эпикура, то, полагаю, многие просто неверно интерпретируют философа. Он проповедовал не безграничное удовольствие, а устранение страданий. И, если не ошибаюсь, его девизом было достижение благообразного спокойствия и уравновешенности, а вовсе не беспокойство ума от вакханалий.

– По-моему, ты сам себе противоречишь. Ты говоришь: получение удовольствия без усилий – плохо. Выходит, что с усилием, с напряжением – нормально. И тут же – надо стремиться к устранению страданий. А если я покупаю девицу на ночь или изысканную еду из ресторана, сажусь в удобный автомобиль и так достигаю душевного равновесия и спокойствия, – разве это не устранение страданий?

– Только на первый взгляд. Но ты пропускаешь кое-что важное. Даже высшие животные ухаживают друг за другом, исполняют перед спариванием ритуал, и природа не зря ввела такие программы. Лебедь не может жить без погибшей подруги. Древний человек добывал для своей самки еду с каменным топором в руках, а наш современник тешится своим набитым брюхом. Человек боролся и создавал нечто исключительное во имя любви, и оргазм становился лишь ее логичной кульминацией, а не стартом. Когда же люди, встретившись и едва познакомившись, тут же падают в постель в погоне за пресловутым удовольствием, они теряют статус человеческого существа. Старт и финиш в одной и той же точке обесценивает отношения. Потому-то ценен эрос, направленный на достижение полноты отношений, а вовсе не секс. Эрос по своей сути выше секса, и он находится на том же векторе, что и стремление к самореализации, достижении высшей, духовной цели. Секс же находится на задворках, мусорных отвалах отношений.

Они еще раз выбрались из парной, опять долго и молча пили чай, и Лантаров не решался заговорить. Ничего не прояснилось, ничто из изложенного Шурой не стало ближе и понятнее. Он старательно переваривал услышанное, тщетно силясь усвоить его – притяжение прошлого было еще куда сильнее аргументов.

– Шура, ты считаешь, что спать с несколькими женщинами – для мужчины извращение?

– Не знаю. Мне кажется, это скучно. И потому ненормально. А для мужчины, который ищет истину, – точно недопустимо. Для мужчины, который жаждет стать героем, это вряд ли возможно, потому что пахнет примитивом. Тем, от чего бегут.

– Почему?

– Жизнь слишком непродолжительна, чтобы застрять на половом акте – ничего путного не успеешь. Это очень простая формула, элементарный жизненный закон.

– А для женщины – с несколькими мужчинами?

Шура слегка задумался.

– По-моему, то же самое. Самка несет энергетический отпечаток всех тех самцов, что были у нее. Если женщина собралась создать добротную семью – вряд ли для нее это нормально. Ведь все это остается в генетической памяти, уничтожает, так сказать, чистоту рода.

– Мммм…

Слово «скучно» показалось Лантарову любопытным. «Об этом стоит подумать позже», – решил он.

– Понимаешь, современное общество уже достигло той точки пресыщения, когда человек в итоге понял: он испытал все, что может предложить ему жизнь. Он испытал одну женщину, другую, третью… Ему все-таки неймется, он начинает пробовать с мужчиной. То же происходит и с женщиной. Один партнер, пятый, десятый, лесбийские игры… Полагаешь, все это проходит бесследно? Это как бы фиксируется на психической ленте ощущений. Возникают новые, неведомые эмоции, с которыми справиться бывает не так-то просто. Любая жизнь – путь к смерти. Но жизнь, насыщенная благовидной деятельностью, жизнь осознанная делает человека человеком, личностью – она очищает душу. А жизнь животная, исключительно на уровне низких вибраций – приводит к вырождению задолго до физической смерти.

– Хорошо, – примирительно заявил Лантаров. У него возникла еще одна мысль. – Ну а куда девать Фрейда с его известной идеей, будто все, к чему яростно устремляется человек, есть не что иное, как реализация либидо или борьба за достойную самку? Или самца? И как относиться к контролю секса скульпторам, художникам, писателям, которым, как считается, необходимо свою натуру почувствовать во всех смыслах?

– Фрейд где-то прав – если отодвинуть соображения социальной и духовной реализации. Потому что скульптор или художник, исследуя свою натуру, как ты говоришь, во всех отношениях, все равно стремится прежде всего обессмертить свое произведение. Не упиваясь натурой до бесконтрольности, то есть до бесконечного стремления к повторению сексуального опыта.

– А вот сам ты имеешь интимную связь с женщиной?

Шура пристально посмотрел на собеседника, и во взгляде его, как показалось Лантарову, скользнула едва видимая насмешка.

– Сейчас – нет. У меня – период поиска: в чем миссия человека, моя лично? Это кажется мне самым важным делом в данный момент моей жизни. Я не хочу распылять энергию и чувствую, что пока вполне могу обойтись без этого. Секс ради секса, без любви я принять не могу.

– Другими словами – ты исповедуешь воздержание?

– Нет, я вовсе не монах. Искусственное воздержание может оказаться худшим из выборов, пробуждающим темных демонов. Просто после смерти жены я не встретил женщину, с которой хотел бы вместе стареть и подойти к неизбежному.

«А как можно встретить женщину, не общаясь с людьми?» – чуть не вырвалось у Лантарова, но он продолжил озвучивать предыдущие размышления:

– Но я слышал, что подавление сексуальных желаний приводит к болезни. Последние исследования и все такое прочее, интернет-порталы пестрят информацией об этом. – Лантарову показалось, что он нашел убедительный противовес. – А кроме того… Я, конечно, не так много знаю по сравнению с тобой. Но ты вот говоришь о рассеивании энергии. Я вот когда-то читал Сомерсета Моэма. Запомнилось такое: «Я признаю вожделение и похоть. Они естественны и здоровы, а любовь – это заболевание». Так вот, он, говорят, был жизнерадостным гомиком и бисексуалом, что не помешало ему прославиться как писателю и прожить девяносто один год.

Лантаров безбожно врал – он ничего не читал из Моэма, но один преподаватель в институте всегда восхищался этим писателем, и живой ум студента зафиксировал цитируемое. Теперь, выступая оппонентом своему наставнику, Лантаров мысленно потирал руки: «Ну как ты сейчас запоешь, чем будешь бить карту? Ведь ты давно живешь без этого, не так ли? Или все-таки отшельник иногда позволяет себе расслабиться?»

Но Шура никак не выказал смущения, только долго пил чай из чашки, отчего пауза чуть затянулась.

– Относительно Моэма – как-то не приходилось сталкиваться… Но если он действительно хороший писатель, то наверняка был сосредоточен на творчестве. Потому что без усилий и терпения ни в одном значительном деле не будет успеха. А если так, то его сексуальные связи оставались вне фокуса творческих порывов. Что же до его ориентации и продолжительности жизни – тут нет никакой связи, потому что важно восприятие. Ты сам сказал: «был радостным гомиком». Значит, он не отвергал своей природы, но и не мучился по этому поводу. Его ум в итоге сохранял баланс и равновесие – это важно. В сумме со спокойным, успешно оцененным творчеством это, вероятно, и дало такой результат. Тем более, что мы не знаем, в каком окружении он жил, какими мыслеобразами питался, что ел и пил, занимался ли физическим трудом. Давно известно, что секс у нас в голове, а не в штанах. А это значит: если голова правильно настроена, то никаких негативных физических последствий не будет. Мы всегда делаем выбор между тем и этим, мы всегда чем-то жертвуем, и это нормально. Помнишь у Омара Хайяма: «Ты лучше голодай, чем что попало есть, и лучше будь один, чем вместе с кем попало…» Так что жить именно так – это мой осознанный выбор. Наслаждаясь природой и одиночеством, занимаясь размышлениями, созерцанием мира и творческим трудом, я испытываю счастье. И раз так – зачем мне городская жизнь, которую я тоже хорошо знаю? Ну а что касается вредности воздержания, то оно станет вредным, если так о нем постоянно думать. Люди, которые знали, зачем они отказываются от физических контактов, не испытывали вследствие этого болезней. Возьми хоть ученых-стоиков, которые ради больших идей отказались от земной любви. Скажем, Ньютон и Тесла никогда не имели опыта физических контактов и умерли девственниками, отказавшись от этого ради научных открытий. Они так же жили долго и вполне счастливо, извлекая из творчества радость и удовлетворение. Индийский мудрец и йог Парамаханса Йогананда отказался от земных привязанностей ради любви к Богу. Ты назвал только один полюс в пространстве выборов, я же привел пример другого, противоположного. Это лишь говорит о том, что выбирать нам самим…

– Хорошо, но есть и другие исторические факты? Например, страсть, и сексуальная в том числе, во все времена являлась причиной войн, смертельной вражды, убийств, дуэлей, ведь так?

Тут Шура уставился в пустую кружку, будто искал подходящий ответ.

– Увы, девять десятых человечества живет на низших вибрациях, не утруждает себя размышлениями, включением воли, не желает терпеть, перекладывает ответственность на кого угодно, лишь бы не принимать решений самим. Отсюда все беды человека, болезни, страдания. Человек с восторженным визгом потакает своим желаниям – беспорядочному сексу, непомерному поклонению еде, всеохватывающей лени. А потом удивляется: почему на его голову скатывается столько бед? А ведь все закономерно…

– Ты хочешь сказать, что твой уход в лес – не бегство от реальности, а акт воли? – Лантаров уже не намеревался поддеть своего собеседника, скорее, хотел до конца разобраться в многослойной личности. У него создавалось впечатление, что простецкая открытость Шуры – еще не исчерпывает его всего, и как только возникало ощущение понимания его природы, так обнаруживался новый, совершенно неизведанный слой его души.

Шура улыбнулся, скрестив руки на груди.

– Ты прав: это и бегство от реальности, потому как одновременно это бегство от обывателей, среди которых мне душно. Меня напрягал парад безвольных бездарностей, претендующих на пример для подражания. Любой никчемный человечек может стать известным благодаря эпатажной демонстрации примитивного. Обывателю это, конечно, выгодно. Но это начало вырождения цивилизации. От этого мне хотелось быть подальше. Но акт воли присутствует однозначно. Согласись, ты вынужден употреблять здоровую пищу, не пить алкогольные напитки, не ходить в ночной клуб или бар – этого просто нет. У тебя сменилось окружение. Но у тебя это вышло вынужденно – вследствие недуга и моего предложения. А я это сделал сам. Но не думай, будто аскеза – свидетельство вывихнутых мозгов.

«Именно так я, к сожалению, и думаю», – пронеслось в голове у Лантарова.

– Аскеза дисциплинирует волю, закаляет здоровье и позволяет сконцентрироваться на том важном, что человек избирает. На самом важном, осознание которого приходит в момент соприкосновения со смертью.

«Так вот почему ты так часто думаешь о смерти… Даже половина табличек с надписями посвящены именно смерти, – думал Лантаров, испытывая двойственное отношение к говорящему – смесь восхищения и сожаления, – но я-то не желаю думать о смерти! Я хочу думать о жизни – веселой, полной развлечений и расслабухи. Ну-ка, попробуй, убеди меня, что я не прав».

Шура продолжал, уставившись в пустоту рассеянным взглядом:

– Произошло вопиющее ослабление воли. Сознание человеческое деградировало, цивилизация с ее необъятными возможностями предопределила вымирание современного жителя планеты. Все неизлечимые болезни пришли к человеку как результат этой чудовищной потери воли, извечного желания человека создавать и производить. Болезнь и смерть – не важно, каким образом они приходят, – стали результатом отсутствия напряжения как акта воли.

Шура разошелся, как будто выступал перед полным залом слушателей. Лантаров размышлял: вот оно, следствие долгого отшельничества – готовность человека разговаривать как бы с самим собой, вещать для самого себя. Но Шура не прав лишь в одном – жизнь с отшельником не убеждала Кирилла.

– Трансляция насилия и убийств с захватывающими сюжетами заполонила пространство. Засоренное сознание стало заживо умирать, прогнивая изнутри задолго до физической смерти. В таких условиях, друг мой, выжить можно лишь на периферии, в стороне от шума и хаоса. Ваше поколение, Кирилл, живет вблизи апокалипсиса, и я не знаю, удастся ли вам…

Они еще раз побывали в парной и долго пили чай, разговаривая о проблемах бытия цивилизации, о причинах апатии, роста насилия и агрессии. И Лантаров почувствовал, как в его больное, хилое тело постепенно вливается бодрость. Что-то вошло в его голову, хотя он не мог дать этому «что-то» однозначную оценку. Казалось, что прежде в голове у него тянулся шлейф выхлопов, как от автомобиля со скверно отрегулированным двигателем. И вот сейчас, долгими беседами и раздумьями на удалении от цивилизованного мира происходит выветривание вредных газов и насыщение чистым свежим озоном.

3

После парной Лантаров спал подобно счастливому ребенку, не ведающему тревог взрослых и их тяжелых снов. Он проснулся, когда за окном уже давно шумел неугомонный день. Во двора слышен был радостный рык Тёмы, гонявшего птиц от своей миски и находившего особое удовольствие в отстаивании своей собачьей трапезы. «Весна…» – прискакала сама собой шальная мысль. И ему подумалось, что такой глубокий сон был, как маленькая временная смерть с повторным рождением и очищением от всех былых терзаний ума. Ни о чем не думая, он сладко потянулся всем телом. И вдруг – стоп! – обожгла новая мысль. Как же это ему удалось потягиваться без боли, осознавать все свое тело? Ведь он отлично чувствует доселе почти неживые, будто замороженные конечности? Что это – знак? Неужели он скоро будет топать ногами, как прежде?! Он обрадовался, но вскоре испугался. Только бы это не было самообманом…

Шуры не было, и вставать отчего-то не хотелось. Печка уже привычно трещала дубовыми поленьями, разнося тепло во все уголки нехитрого жилища. Как только Шура поднимается каждое утро до рассвета? Нет, не хочется брать костыли… Хорошо бы понежиться, и даже твердая поверхность лежака этому не мешала – тело словно растеклось по нему, приняло единственно возможную комфортную форму.

Он потянулся рукой за книжкой – давно не читал. Появилось нечто новое – едва уловимый, восхитительный проблеск просветления, и его непременно стоило сохранить подольше.

На маленькой прикроватной полке, грубо приколоченной к бревенчатой стене, лежало несколько книг. Лантаров наугад извлек оттуда первую попавшуюся – пухлый, зачитанный том. Это были недочитанные им «Три товарища». Ремарка он прежде пытался осилить, но порой не выдерживал налета его сентиментальности. Тогда она часто усиливала его тяжелую экспрессию, вызывая жалость к себе, увеличивая тоску. К тому же герои слишком часто напоминали ему об алкогольных возлияниях, которых он был лишен уже несколько месяцев, и оттого возникал дополнительный источник напряженности в голове. Кирилл открыл страницы наугад. Чтобы вспомнить сюжет, стал просматривать прочитанное, удивляясь, что оно воспринимается абсолютно внове, как если бы он взял эту книгу впервые. «Как же я читал ее, если ничего не помню? – вопрошал он себя в растерянности. – Может, это особая форма тайно прогрессирующей болезни?» И он вдруг наткнулся на трепетную сцену общения влюбленных, которая завершалась не постельной любовью-разрядкой, а еще большим напряжением из-за вынужденного расставания. В сердце у него возникла щемящая боль, когда он прочел фразу-объяснение: «Большая нежность, нежность, в которой растворялось желание». Лантаров вдруг отодвинул раскрытую книгу, его глаза отчего-то увлажнились. Но не от мрачных ощущений или чувства безысходности, а от какого-то нового трепета души, переживания давно забытых впечатлений, которые до этого крепко спали. «Может, и есть тот самый эрос, ведущий к полноте отношений?» – подумал он. Эта новая, будто на пустом месте возникшая мысль неподдельно взволновала его и наполнила не испытанным ранее энтузиазмом. У него было такое ощущение, будто он сделал открытие. Он подспудно и раньше ощущал: дело вовсе не в физическом обладании, а в… реализованной жажде целостности. Он вспомнил: да, была одна…

4

Периоды яркого и светлого воодушевления сменялись у Лантарова частыми глубокими депрессиями, доходящими порой до чудовищных приступов и даже желания раз и навсегда поставить точку в своем жизненном проекте. И в такие минуты он, угнетенный и подавленный обстоятельствами, лежал, уткнувшись лицом в маленькую подушку, и с озлоблением ко всему миру обдумывал варианты своей кончины. Шура не мешал ему определяться с будущим, лишь заверив парня еще раз, что гарантирует ему возвращение в цивилизацию в любой момент. С оговоркой: как только состояние дороги позволит машине двигаться к городу. Дороги же были безнадежно заметены, и Лантаров коротал время на лежаке в тяжеловесных думах о своей обреченности, об изменчивости судьбы, о несправедливости высшей воли к нему лично. Кажется, только отсутствие желающих плакать о нем и удерживало Лантарова на этом свете. Ему было обидно, что он совсем ничего не значит, никому не нужен и ни одна живая душа на этом свете не содрогнется, узнав, что он покинул его. «Твоя счастливая или несчастная жизнь, твоя жизнь или смерть вообще – лишь результат твоего выбора. Ты это хорошо знаешь. – Предусмотрительный Шура высказывался с определенной периодичностью, но чаще всего его слова были покрыты слоем камуфляжа. Лантаров слушал, но не слышал отшельника. – Мы можем умереть в неведении, как и родились. Но можем достичь осознания, что наше «я» – всего лишь фантазия ума».

«О чем это он говорит? Какие фантазии ума? Какое осознание? – напряженно повторял слова Лантаров. – Ведь если я одинок и мелок настолько, что даже не являюсь песчинкой в куче песка, то кой черт мне такое существование? Какой вообще смысл в моем рождении и моей смерти? Просто какой-то неумолимый цикл превращений, в который я невольно замешан. Приблизительно, как поесть и через время отправить надобности – вот и все. Так зачем тогда жить?»

В один из таких сумрачных дней в дверь хижины раздался стук. Не без удивления Шура открыл дверь. Внутрь буквально ввалился человек в темной куртке с меховым воротом – на плечах белыми эполетами виднелся снег, а на непокрытой голове таяли снежинки. «Кого это занесло в такую погоду?» – встрепенулся от своих мыслей Лантаров, наблюдая с лежака за гостем. Уже несколько недель он не видел ни одной живой души, кроме Шуры. Пришелец картинно расшаркался перед Шурой, как клоун в цирке. Лантаров вдруг узнал Володю, приезжавшего в больницу вместе с матерью – Евсеевной.

– Ну… че… бля… встречайте… майора…

С этими пафосными слогами Володя сделал неуклюжий реверанс, расставив ноги, как лягушка при прыжке, и руки, как будто держал в них невидимые чаши. Каждое слово давалось ему с неимоверным трудом, точно рот был набит камешками.

«Ну и ну… – пронеслось в голове у Лантарова. – Да он вдрызг пьянючий. Еле шевелит конечностями».

Шура помолчал, соображая, как поступить.

– Проходи, Вова, садись. Чай будешь? – предложил он суховато, но без напряжения.

– Хмм… – прохрипел гость, мотнув головой. Жест его был понятен. «Скажешь тоже… Чай!»

– Проходи, замерз, наверное, – Шура показал жестом, чтобы гость раздевался, – кутку просушим у печки.

Володя отрицательно поводил рукой, отклоняя предложение, но затем вдруг импульсивным, эксцентричным движением расстегнул молнию и стал стаскивать куртку. Это похоже было на жест матроса, рвущего на себе тельняшку перед нацеленными в грудь стволами. Но энергичность пропала на полпути, и Володя застыл с наполовину снятой курткой. Шура же, видя, что одному ему никак не справиться, помог стащить куртку.

Лантаров про себя отметил: отменная куртка на меху, какие носят военные летчики.

– Ка… какой, нах… какой, на… чай?! Твою мать! – Володя неожиданно завопил, размахивая руками. Как каменщик связывает цементом кирпичи во время кладки, так он ругательствами обильно перемазывал каждое слово. Он, наверное, упал бы, если бы Шура ловко не подхватил его и не усадил на стул. Лантаров сунул ноги в комнатные, для удобства обрезанные по щиколотку валенки, и на костылях проковылял к столу.

– Привет, Володя! – приветствовал он развалившееся на стуле тело.

От Володи нестерпимо несло перегаром. «Что ж он лакал-то, какую дрянь невообразимую?» – Лантаров, привыкший к дорогим алкогольным напиткам, поморщился. Его чуть не стошнило – было ощущение, что помойный, кисловатый запах исходил от всего тела пьяницы. Тотчас вспомнились картинки убогих подвалов, мусорников пугливых бомжей и дешевого пива.

Володя же вопросительно вскинул на него пьяные глаза и отчаянно наморщил лоб и брови, лицо его приобрело свирепое выражение недовольного питекантропа.

– А это кто? – кивнул он Шуре.

Тот не счел нужным что-либо объяснять.

– Ты кто?

Лантаров чуть не засмеялся в мутные полуприкрытые глаза. Ему, конечно, приходилось видеть вдребезги пьяных. Но такой экземпляр он лицезрел впервые: «Ну и нализались вы, граф…»

– На, выпей это, – Шура поставил перед гостем кружку и знаком спросил, будет ли Кирилл пить тоже. Лантаров отрицательно мотнул головой – в дымке такого угара не то что чай, сидеть невозможно.

– Че… это?

– Имбирный чай. Продерет мозги, и будешь в порядке, обретешь способность мыслить.

Лантаров с удивлением отметил, что Шура невозмутим. Только смотрит куда-то вдаль. «Как можно вести осмысленный разговор с невменяемым? Это же только оболочка, а внутри – пустота, черный провал!» – думал он. И вдруг ему пришло в голову объяснение: «Так он же мне говорит, или даже сам себе, и это просто неделимая часть его восприятия окружающего мира!»

Володя вместо ответа жеманно поднес указательный палец к голове и с силой ткнул в нее. Он выглядел персонажем из дешевого сериала, притворяющимся пьяным.

– Ваще… мозги… отсохли? – свой вопрос он сопроводил пулеметной очередью из отборных ругательств, а затем натужно гаркнул: – Водки давай, твою мать!

Лантаров посмотрел на Шуру – как тот будет реагировать? Шура хранил молчаливое спокойствие. Затем извлек из кармана телефон.

– Евсеевна, добрый вечер… Да-да, у нас объявился, думаю, у нас заночует… Да-да… проспится, а завтра со свежей головой придет… Ммгу…

– А наш притончик… гонит… самогончик… – попробовал затянуть песенку Володя, но натужно закашлялся и высказался по поводу хозяев дома: – Ну, уро…, ну, уроды…

Лантарову не верилось: неужели это бывший офицер, один из лучших штурманов, замкомандира полка в свое время? Неужели так может деградировать человек?

– «А наш притончик го-нит са-могон-чик…» – фальшивил Володя нараспев с незлобивой, но совершенно глупой улыбкой.

Лантаров наблюдал за непрошеным гостем. Как его реакции, голос, настрой могут так кардинально меняться в течение секунд? Как будто в нем сидят сразу несколько демонов. И точно в подтверждение, расслабившийся пьяница подскочил на стуле.

– Так, бля… водяры офицер офицеру нальет?

– Володя… – тихо, но четко начал Шура. – Давай выспимся, а завтра…

– Молчать, суки! – что есть силы заорал бывший вертолетчик. – Смирррно! Руки по швам! Отставить!

Он отдавал бессвязные команды в пустоту, его крик перешел в бормотание, а хмель отобрал последние силы. Лантаров подумал: вот сейчас затихнет и уснет. Но не тут-то было. Гость внезапно вскочил и бросился к куртке.

– Стой, ты куда? – Шура с силой дернул его за рукав.

– Пошел ты… Старлей сраный! Молчи, когда майор говорит! Я душманов бил! А ты – говно…

Силы снова оставили его, и Шура подхватил былого героя с заплетающимися ногами под локоть. Лантаров опешил, не зная, что ему делать в этой возне – он просто застыл и молча наблюдал за происходящим. Но Шура… В его взгляде не было и тени гнева, никакого намека на волнение.

– Я сказал! Я тут не останусь! – надрывно орал Володя, отчаянно трепыхаясь в руках отшельника. – Не налил! Теперь ты враг мне, ты – хуже душмана! Застрррелю!

И с этими словами он, ухарски вцепившись в куртку, вырвался и, будто прыгая по болотным кочкам, резко отворил дверь и раздетый вывалился на снег.

– Пойду проведу его, – кивнул Шура, быстро натягивая куртку и ботинки, – а то еще упадет где-нибудь да замерзнет.

«Вот так сюрприз, – размышлял Лантаров. – Ну что, праведник? Вот тебе и жизнь! Попробуй-ка жить гармонично, когда мир рядом населен дикарями! Того и гляди, зашибут каменными топорами… или наедут колесом дорогущей машины, если ты в городе…»

Вернулся Шура только часа через полтора, и Лантаров ощутил, что напряженно ждал его.

– Угомонился? – сочувственно спросил он, когда Шура стал веником стряхивать снег с ботинок и куртки.

– Горбатого могила исправит, – ответил тот без эмоций, но несколько устало. – Домой его, как и обещал, доставил – это главное. Давай-ка чаю попьем.

Он взял чайник, чтобы поставить на печь, и тут Лантаров увидел разбитые костяшки рук.

– Ого! Что-то случилось?

– Случилось… – Шура поджал губы. – Вова наш, оказывается, должник, или так, во всяком случае, некоторые его собутыльники сообщили. Пришлось его от гнилых разборок уводить…

Шура налил чаю.

– Ты не пробовал с имбирем?

– Чашку одну выпил, но уж больно во рту печет. Так чем это грозит теперь? Я имею в виду разборки…

Лантарова поражало, что в Шуре совершенно отсутствует нервозность или даже волнение. И это было даже как-то неестественно для человека, который только что дрался. Хотя он совершенно не мог представить себе Шуру в этой роли.

– Не знаю. Они, как водится, грозились. Но обычно те, кто грозятся, не выполняют угроз. Лающая собака редко кусает. – Шура призадумался, склонив голову над чашкой с чаем. – С другой стороны, Володя пьян, и это делает его легкой добычей для любого.

– Ты так спокойно говоришь… – Кирилл ухватил ладонями чашку и напитывался теплом. – Но ты… ведь дрался с ними? Сколько их было?

Шура усмехнулся:

– Трое. Но это сельские мужики – они понятия не имеют, как драться правильно. Это было нетрудно. Жаль только, что приходится прибегать к силе. Это – противоестественно и потому противно.

Шура говорил как будто не о себе, а ком-то другом. Большими глотками допил чай и налил еще чашку до краев.

– А откуда Володя деньги берет?

– Пенсию получает военную – он же на войне офицером был, там год за три идет… Иногда, впрочем, у Евсеевны отщипнет что-то…

– Шура, а ты не предлагал Володе избавиться от алкоголизма при помощи своей методики?

– Методики? – спросило тот удивленно. Его мысли блуждали где-то в другом месте. – Методика – это образ жизни, измениться необходимо полностью: в помыслах, намерениях, в употреблении энергии и пищи и так далее. Для этого надо иметь, как минимум, цель, намерение, желание так жить.

Лантарову впервые показалось, что в настрое Шуры мелькнула тень ожесточения. Или в ответ на непонимание – горечь. Но это длилось лишь мгновение, затем он продолжил:

– Как же? Предлагал и не раз, мне ведь по-человечески жалко его. Но он упорствует. Это как раз тот случай, когда всякий метод бессилен, если человек не хочет меняться. Он заявил: мол, не хочу бросать пить, тогда вообще радостей в жизни не останется… А на самом деле – нет у него цели, потому и смысла нет в жизни. А такую жизнь всегда не жалко. Хотя ведь волевой человек, грамотный штурман…

Шура подошел к шкафчику, набрал в большую деревянную тарелку кураги, изюма, фиников, сушеных яблок и поставил посреди стола. Затем подбросил в печь несколько поленьев и сел за стол. Он все время двигался, и Лантаров уловил: в этом, наверное, и проявляется его усмиренное, но все-таки существующее волнение. Лантаров бросил взгляд на настенные часы. Ого, уже половина одиннадцатого! А Шура решил в такое время перекусить, тогда как обычно в девять уже ложился отдыхать. Шура между тем продолжил свои размышления вслух:

– Его потенциал выгорел дотла. Он, если послушать Евсеевну, всегда был непутевым, точно бес в него вселялся. Но ничто его не брало, он будто в рубашке родился – наверное, сильный у него ангел-хранитель. В Афгане столько вертолетов сгорело! Столько погибло ребят, а у него даже ранения нет. После войны убедил своего командира полка уйти из армии и начать бизнес. И все получалось! А потом пьяный вез его после какой-то удачной сделки. В итоге разбил машину и угробил командира полка – он сидел на месте пассажира и погиб во время столкновения. Потом лет шесть выплачивал компенсацию по решению суда родственникам погибшего. Разбил вторую машину – тоже по пьянке, к тому же вез дочь – чуть ее не угробил. Машина была кредитная, вот он с пенсии выплачивает уже, кажется, третий или четвертый год. Его вечно где-то заносит. Как-то пропал, а потом отыскался под Рождество в больничном отстойнике в Макарове, – позвонили на последний вызов мобильного. Когда мы с Евсеевной приехали, на нем ни одного живого места не было. Просто живой труп, переломана челюсть. Думали, не выживет. А он не только выжил, но через неделю уже пиво сосал через трубочку, ну, потому, что челюсть была скована металлической конструкцией. А документы он сколько раз терял? Один раз потерянное афганское удостоверение участника боевых действий дочка-студентка обнаружила выставленным прямо в окошечке железнодорожной станции. Другой раз сумочку с документами привезли менты, накрывшие в Макарове блат-хату. Понимаешь, люди думают – он герой, только потерялся… А собутыльники, знаешь, как его зовут? Майор Белкин. А почему Белкин, знаешь? То-то. Потому что «белочка» на пороге, белая горячка в смысле.

Лантаров не мешал ему выговариваться. На ум пришло, как лихой предводитель богемной молодежи Влад Захарчиков организовал выезд на природу. Шестеро парней и четверо девушек легко поместились в три джипа. Проезжая по улице Мельникова, Захарчиков притормозил у спортивного магазина, чем озадачил остальную компанию. Оказывается, он решил купить манекен человека для тренировки ударов – такими обычно пользовались кикбоксеры и каратисты. Полноразмерный тренажер был выполнен добротно и точно, и Лантарову запомнилось, что каучуковый человек с уретановой пеной внутри стоил довольно недешево, кажется, долларов пятьсот. Влад сунул еще зеленую пятерку парням-продавцам, чтобы они загрузили муляж в багажник. В компании недоуменно пожимали плечами. Но Захарчиков устроил превосходный сюрприз после того, как их лихая компания опустошила несколько бутылок виски. Они даже до шашлыков не дотянули – костер развели, но потом забыли о нем.

Тяжелого киборга выволокли на свет божий. Манекен явно не вписывался в окружающее пространство, зато очень походил на реального человека с обнаженным торсом, притаившегося среди деревьев. Фантазия легко дорисовывала спрятанную руку с ножом и разбойничьи помыслы. Лантаров отчетливо помнил, как, устанавливая манекен возле дерева, провел рукой по поверхности куклы. Пластизолевая кожа показалась ему похожей на человеческую. В компании оказалось три пистолета – два травматических и один с настоящими, увесистыми девятимиллиметровыми патронами. Разумеется, владельцем последнего был Захарчиков. Он и открыл сезон охоты под радостный визг и улюлюканье разгоряченных девиц. После первого выстрела, невероятно громкого в тиши, откуда-то из кустов взметнулась встревоженная птица. А все три стрелка, в первый миг опешившие, стали наугад палить в смертельно перепуганное и испускающее истошные звуки на своем птичьем языке существо. Ее жуткий крик еще долго стоял в ушах Лантарова. В течение следующих двадцати минут происходил настоящий бой – со стороны могло показаться, что это партизанский отряд ведет активную перестрелку с преобладающими вражескими силами. Одинокий, безоружный противник если и не был уничтожен, то изрешечен пулями. Лантаров тоже стрелял, но лишь пару раз: когда он прицелился, ему показалось, что перед ним живой человек, а не кукла. «Мочи его!» – крикнул кто-то пьяным визгливым голосом. И он нажал на спусковой крючок. Метил в грудь, а тяжелая пуля влепилась в ключицу, и Лантаров отчетливо видел, как искусственную косточку выворотило от удара. «Да, круто… – подумал он, с удовольствием втягивая запах жженого пороха. – Вот оно, могущество, вот как пахнет сила…»

Одна шальная девица тоже заполучила оружие. С трудом удерживая его в своей худой руке с разрисованными накладными ногтями, она хотела что-то переспросить у инструктора… Оружие клевало стволом вниз, вместо того чтобы глядеть вверх. Вдруг раздался выстрел, девица, дико испугавшись, завизжала голосом подрезанной свиньи – она продырявила плечо своему наставнику, к счастью, не задев кости. Но вся компания жутко переполошилась, все что-то орали друг другу, орали друг на друга, суетились вокруг раненого, но лишь минут через пять додумались унять хлещущую кровь. Сам пострадавший то терял сознание, то отчаянно стонал, матеря всех подряд, крича, что он умирает, и требуя немедленно везти его в больницу. Запах свежего леса вдруг стал запахом изгаженного, жуткого пространства…

Перекошенные лица, смятенное бегство, где каждый тотчас отделил себя от остальных. Брошенный бивуак являл собой убогое зрелище: на клеенчатой скатерти осталась гора объедков, перемешанных с развалившимися подготовленного к нанизыванию на шампура мяса. Вскоре ловкий Захарчиков уладил все проблемы, включая особый интерес медика к огнестрельной ране. Все сходило с рук дерзкому авантюристу, гурману острых ощущений…

Тогда события ему показались веселым комичным приключением, которое потом с пафосом пересказывалось в компаниях с дополнением всякой полуфантастической всячины. Ныне же он удивлялся: как могло ему нравиться участие в убогих дебошах? Он видел себя заторможенным молодым ублюдком среди гримасничающих человекообразных приматов. То, что еще год назад казалось размахом раскрепощенной души, теперь, когда он щупал свои несчастные одряхлевшие ноги, виделось недопустимым идиотизмом.

5

Следующей ночью Лантаров смутно, сквозь сон услышал приглушенный рык Тёмы и затем знакомый хриплый, тревожный лай. Но почему-то не на дворе, а будто из подвала, отчего он сначала решил, что все ему приснилось. Открыв глаза, он увидел в окне огненный серп луны, нарисованный на темном листе непроницаемого неба. Он закрыл глаза с намерением уснуть. Но внезапный скрип двери показался более чем отчетливым – Лантаров мгновенно распахнул глаза, и то, что он увидел, заставило его обомлеть от ужаса. Он вцепился руками в дощатые края своего лежака. Большая темная тень осторожно двигалась на фоне распахнутой двери. Живой человек или призрак? Лантаров сглотнул набежавшую слюну и затаил дыхание, не зная, что делать. Позади первой тени медленно двигалась еще одна, и в их движениях было что-то зловещее и непредсказуемое.

И вдруг яркий сноп света, как неожиданно включенная фара автомобиля, вырвал из темени круг, в котором Лантаров увидел втиснувшегося в дом громадного деревенского детину в зимней рабочей фуфайке и шапке, сдвинутой набекрень. Серое лицо с выражением непримиримой решимости с одинаковым успехом могло принадлежать трактористу, комбайнеру или дровосеку, привыкшему к лишениям, – с такими неприкаянными лицами валят деревья или перебирают на морозе тракторный дизель. От света он вздрогнул, но ничуть не растерялся. В руке у него был короткий деревянный брус, которым можно орудовать так же успешно, как и бейсбольной битой.

– Стой! – Лантаров услышал резкий возглас Шуры и только теперь увидел, что свет исходит от самого Шуры, направившего на вошедшего детину свет настольной лампы.

Тот слегка удивился и уставился на Шуру, ощетинившись, как медведь, готовый противостоять любой опасности. Неужели это человекоподобное бросится на Шуру? И вдруг Лантаров со своего лежака увидел, как Шура, находящийся в тени у печки, резким взмахом руки направил военный штык-нож в сторону увальня. Могучая сталь, ослепительно блеснув, прошила дверь в двадцати сантиметрах от головы вошедшего, войдя в дерево на треть лезвия. Тот застыл как вкопанный, не понимая до конца, что происходит, и не зная, что делать дальше. Холодное оружие произвело на него впечатление, он некоторое время завороженно смотрел на вибрирующую, тяжелую рукоять штыка. Недвижимо, в нерешительности застыла и вторая тень в сенях – оба застряли в дверях, как персы при Фермопилах.

– Зачем пришли? – грозно прохрипел хозяин, а у оторопевшего Лантарова даже челюсть отвисла. Голос Шуры изменился до неузнаваемости – теперь он больше не походил на добродушного отшельника, – он словно вышел из своего привычного тела и превратился в неукротимого беспощадного бойца. Теперь Кирилл отчетливо видел напрягшуюся, словно готовую к прыжку фигуру Шуры, приподнявшегося у печки. Он не видел его лица, но чувствовал, что это был именно тот человек-демон, готовый переломить пополам любого, кто станет у него на пути. Лантарову стало жутко.

– Так мы… это… задолжал нам майор… Нехорошо…

Слова громилы звучали глухо и невнятно, и даже Лантарову было ясно, что он трусит и сломлен.

– Слушай меня, гнус! – перебил его Шура резко и властно. – Если еще раз попадетесь мне на глаза – разрежу на части и закопаю в лесу. И не вздумайте к майору сунуться. Ясно?

Лантаров видел, как обмякло и потеряло былую решимость тело вошедшего. Одна сила столкнулась с другой – могучей, непреклонной и яростной. Пучок света сверлил фигуру непрошенного гостя и перекосившееся от злости лицо – теперь Лантаров заметил, что оно было все в мелких оспинах и шрамах.

– Не понял?! Ясно?!

– Ясно… – Громила неуверенно потоптался на месте, ему нелегко было признать поражение. Но и получить нож под сердце, стремительно летящий из темноты, тоже не хотелось.

– А теперь вон отсюда! Быстро!

Громила повернулся к подельнику и шепнул:

– Уходим.

И они неслышно затворили дверь.

Прошло несколько минут, и Шура тоже вышел во двор. Тёма, запертый в бане, надрывался от сиплого лая и рычания. Лантаров с удивлением заметил, что Шура обут в кроссовки. Странно… Шура никогда раньше не ходил по дому в кроссовках. Не менее удивило Лантарова и то, что Шура был в камуфляжных штанах, как у бойцов спецназа, а сзади за офицерской портупеей у него выпирали две палочки, связанные веревкой. Когда он опять вошел, то, увидев встревоженного Лантарова, спросил своим обычным голосом:

– Разбудили, да?

Лантаров кивнул. Шура с усилием вытащил штык-нож с двери – оружие глубоко засело в доске из сосны. Он с какой-то потаенной нежностью осматривал лезвие, а Лантаров подумал: оба, наверное, соскучились по войне – и штык, и Шура.

– Вот уроды… – произнес он с досадой, – кровь разгорячили до кипения…

Затем повернулся к Лантарову:

– Чай будешь?

Лантаров утвердительно кивнул. Он опасался брякнуть что-то не ко времени. Было страшно осознавать, что нынешний Шура, и тот, что разговаривал с непрошеными гостями, были два совершенно разных человека. Ровное, спокойное отношение ко всему уже возвращалось к нему, и только напряжение в уголках губ выказывало, что ничто не проходит бесследно.

– Это те, с кем вчера разборки были? – спросил Лантаров, когда они уселись за стол.

– Вот именно, – подтвердил Шура угрюмо, без всякого удовлетворения.

– Ловко ты их… – Лантаров намеревался улыбнуться, но Шура так мрачно зыркнул на него, что тот умолк.

– Тьфу… тупицы… Они признают только голос силы. Взывать к разуму бесполезно – его просто нет. А с разбирательствами надо было покончить раз и навсегда.

Шура досадливо объяснял, почему поступил именно так.

– А как ты догадался устроить засаду? Ты ведь говорил давеча, что угрозы редко выполняются…

Шура зло усмехнулся:

– Так и есть. Только они сами сказали, что придут ко мне в логово, чтобы удавить. Вчера позвонила Евсеевна и предупредила, что они к Володе приходили, денег требовали. А он им по пьяни пригрозил, что, мол, Шура, как бывший уголовник, будет разводить. А их, если вякать будут, порешит. Я тогда понял, что придут, и собаку упрятал, чтобы не покалечили. Могли бы топором рубануть. Да и дверь не запирал, чтобы меньше порчи было.

«Уголовник… – подумал Лантаров. – Вот как, это интересно… А впрочем, – он вспомнил, – ведь Шура убил человека и наверняка был осужден. Оказывается, я еще многого не знаю».

Лантаров не выдержал и с прорвавшимся восхищением покачал головой:

– Но ты так круто метнул нож! Я думал, в него попал…

Шура встал и начал возбужденно бродить по комнате. И впервые выглядел озабоченным – на лице его отразилась боль.

– По-другому нельзя было… Надо было их пугануть…

– А где ты так научился?

Отшельник отмахнулся, явно не желая вспоминать и рассказывать.

– Было дело… Когда готовился воевать, занимался по-взрослому. Только это уже кануло в Лету, это было в другой жизни. А вот после этих недоумков на душе скверно. Как будто измазался в чем-то вонючем…

– Но ведь это же… необходимая самооборона?

– В общем-то, да. Это как в джунглях – носорогу тоже приходится отбиваться от львов. Но все равно гадко, душа осквернена… По сути, нельзя нарушать законы мироздания – природа этого не прощает. Тот, кто ими пренебрегает, обязательно оказывается в плену болезни, боли или страдания. – Он говорил с сожалением, но вдруг почти выкрикнул, выплеснул мысль из глубины сердца: – Но ведь куда скрыться от этих… нелюдей?

«Наивный, как ребенок… Разве можно сокрушаться о такой крутой разборке?» – Лантаров силился понять хозяина лесного дома и не мог. «Уму непостижимо, как в самой его душе работает компас и стрелка всегда неизменно показывает в одном направлении, даже после дикой встряски…»

Глава четвертая

Зерна, меняющие мир

1

Незаметно в их лесной мир прокрался март. И хотя внешне как будто ничего не изменилось – слой слежавшегося снега с плотной коркой все так же удерживал землю в оковах, – явились едва приметные признаки весны. Солнце стало теплее и милостивее, мажорная игра капель на подоконнике становилась день ото дня веселее. Сердце Лантарова стало оттаивать вместе с природой и все чаще неудержимо рваться куда-то в предвкушении перемен. Сами собой стали возникать и островки доверия и откровенности с Шурой, и тот, всегда безмятежный и уравновешенный, также отвечал охотно тем же, словно ждал, когда парень очнется от спячки.

Желание меняться с некоторых пор росло в Кирилле день ото дня, медленно, но неуклонно. Правда, и деваться было некуда, Шура не оставил ему выбора. Невозможно было тут, в дремучем лесу, в заброшенной избушке, организовать жизнь и быт по-иному, тут не было другой пищи, кроме этой, не существовало иного окружения. Шура, Лантаров был в этом убежден, умышленно поместил его в закрытое пространство для испытаний, которое первоначально казалось ему местом для пыток. Но постепенно он привыкал и стал относиться к лесному жилищу как месту с иным способом жизни. Странным, диким, убогим, но имеющим право на жизнь в силу сложившихся обстоятельств. Незаметно для себя он стал думать, размышлять, но совсем не так, как до аварии. Также незаметно приобщился к книгам – они отвлекали от скверных мыслей. Его взгляд задержался на стенах – и он внимательно прочел один из плакатов, на который прежде не обращал внимания.

«Личный пример – это не главный способ повлиять на других людей. Это просто единственный способ» – Альберт Швейцер. Мужественное и благородное лицо автора он тотчас узнал, вспомнив книгу об Африке, которую рассматривал в больнице. Лантаров подумал: действительно, Шура пытается повлиять на него не наставлениями и рецептами, как те же врачи в больнице, а своим образом жизни, неукоснительным следованиям правилам, которые он сам для себя создал. И как только ему это удается? Наверное, это и есть обретение внутреннего Бога, о котором он часто говорил…

Теперь Лантаров без стеснения расспрашивал Шуру о книгах и просил совета, что почитать. Указывая парню тома на полках, Шура как бы ненароком спросил:

– А ты знаешь, зачем хочешь почитать?

– Ну скажем, убить время, узнать что-то интересное… – Кирилл чувствовал себя школьником у доски.

Шура поощрительно улыбнулся.

– Вообще, существует разные способы получения знаний. Во-первых, это личный опыт – ты это ощутил… Во-вторых – это доверие и авторитетам. То есть к книгам, предписаниям мудрых. Условно – это второй уровень, он предполагает уже определенные усилия ума. Наконец, самый важный уровень – размышления, в основе которых – беспристрастный анализ и логика. Когда человек мыслит, подвергая сомнению и анализу все, он развивает в себе способность к синтезу действительности. А если он еще и сохраняет при этом спокойствие духа – ему уже точно ничего не грозит.

– Ну это, как ты приблизительно… – Лантаров ухмыльнулся.

– Парень, тебе точно уже пора ходить без костылей! – Шуре определенно нравилось такое настроение подопечного. – Нет, мне еще далеко до такого уровня… Годами я искоренял свои гадкие привычки и до сих пор, как ты успел сам убедиться, еще не всех демонов победил…

2

Каждый день на несколько часов Шура отправлялся к Евсеевне, чтобы помочь ей подготовиться к весенней распродаже растений, и Лантаров опять брался за его дневник, который словно ждал его.

«Немногим выпускникам-лейтенантам удается поехать туда, куда они хотят. Но это правило не распространялось на лейтенанта Мазуренко, пусть и диковатого, зато отлично знавшего насущные нужды своих командиров. Среди прочего, война научила меня разговаривать с офицерами на одном языке, ведь близость смерти уравнивает и сближает всех участников жестокого действа… Холеное лицо капитана Лисицкого вытянулось от изумления, когда я с наглой ухмылкой назвал Кременчуг желаемым местом своей будущей службы. Тем не менее, ротный не вычеркнул мою фамилию из списка, как большинство иных фамилий. И в то время как около сорока человек получили предписания в сумрачный далекий Кировабад с его холодными, пронизывающими ветрами, вездесущим песком и рыбьим, почти полоумным существованием, я направлялся в свой родной солнечный Кремень. Ощущение полного, безмятежного счастья усиливалось еще и потому, что меня и Веру ждала заботливо приготовленная моей матушкой комната в квартире. Обняв молодую жену, я показывал ей в окно кусочек песчаного пляжа и несколько кряжистых дубов на краю Приднепровского парка. В таком оазисе посреди раскрашенной в пестрые августовские цвета природы можно было подумать и о собственном потомстве… И когда на рассвете я в новом спортивном костюме бежал мимо притихшего городского фонтана, чтобы провести в роте зарядку, меня охватывал умопомрачительный восторг. Я так ловко обустроил свою жизнь, что обрушившееся на мою голову счастье порождало шальные мысли о собственной исключительности. Наконец, когда через несколько месяцев я получил должность командира роты, пройдя путь, который обычно занимает у офицера пару-тройку лет, я погрузился в облака сладкого, неземного блаженства. Обласканный Фортуной, я бредил героической биографией и упорно ждал приближения судьбоносных поворотов. Даже события, мелькавшие вокруг осатанелыми декорациями, казались не такими уж важными. Окончилась афганская война. «Ну что ж, – думал я, – мир не стал добрее и рациональнее, а значит, рано или поздно труба все равно позовет меня туда, где позволено убивать».

– О, Койот! – меня вдруг позвал голос из уже далекого прошлого; в возгласе были смешаны и приветствие, и удивление, и еще какие-то хлесткие неприятные нотки. Оглянувшись, я увидел помятую и отчего-то веселую физиономию Бурого. Однако Петр Завиулин производил тягостное впечатление: без нескольких зубов, с ярко-розовым шрамом на лбу, бледный, осунувшийся, сгорбленный… Его припухшие, обвисшие веки складками наползали на глаза, как у старика. Ничего не осталось от удали ушлого хулигана.

Меня передернуло от беспардонного соприкосновения с прошлым. От этого типа несло, как от помойки, чем-то несмываемо-грязным. И ведь это именно он втянул меня в мерзость и управлял мною; из-за него я чуть не попал за решетку! И вдруг в моей голове возникло короткое видение: легкий удар под дых, я крутящим движением руки разворачиваю его стриженую голову, выхватываю шнурок, и через полминуты от Бурого остается лишь тушка… Но я лишь осклабился в ответ на ядовитую вопросительную улыбку Бурого. «Как время меняет людей, – тоскливо думал я, глядя на былого предводителя местных драчунов. – Когда-то я смотрел на него снизу вверх, как на вождя, теперь же мог одним ударом вышибить из него дух».

– Как жизнь? – спросил я Завиулина невыразительно-нейтрально, не спеша в объятия.

Все нехитрые перемены в жизни Завиулина за последние шесть лет уместились в короткий рассказ. Первый раз он сел по сущей глупости – украл мотоцикл, чтобы покатать девчонку. Второй раз еще глупее – бездумный грабеж какого-то магазинчика. Несколько месяцев, как освободился, ничем конкретным пока не занимается. Я подумал: «Ведь он написал этот сценарий еще в те времена, когда мы слонялись по улицам и он науськивал нас нападать на подвыпивших мужиков». Он мог бы ничего и не рассказывать, потому что вся его убогая, бесполезная жизнь была написана на преждевременно сморщенном перекошенном лице.

– Ну, в общем, шатаюсь из угла в угол, в кабаках зависаю… – объяснил он. – А ты как? Может, посидим вечерком, перетрем дела. У меня для тебя есть кое-что…

– Не могу – служба. Держись, Петя!

И, не дав ему опомниться, я решительно пошел прочь твердым шагом, оставив его стоять в тупом недоумении. Так оставляют старую, поломанную игрушку. Великая судьба мерещилась мне. Мне нужны были бури, революции, мятежи, где я был бы посланником империи с необъятными полномочиями и миссией обращения в нашу веру. По правде говоря, мне было наплевать, кого и в какую веру обращать, – лишь бы я имел беспредельную власть и достойных врагов. Жизнерадостный город вызывал во мне раздражение слишком миролюбивым и спокойным течением жизни.

И вот произошли внешние перемены: империя вдруг приказала долго жить, а я неожиданно обнаружил себя в новом государстве – Украине. Меня поначалу это не слишком встревожило. Стальные мышцы, полагал я небезосновательно, нужны любой стране. Тем более, кадрированную десантно-штурмовую бригаду развернули до полного штата, а вместе с новыми хлопотами явилась и уверенность, будто в скором времени я понадоблюсь, чтобы немного потрепать наш беззаботный, выхолощенный мир. Потому выезд бригады на учения под невзрачный городок Новомосковск в Днепропетровской области я воспринял как первую трудовую повинность, ведущую к необратимой войне. Я все еще ждал ее, а мои резервуары, уже переполненные жгучей агрессией, готовы были лопнуть по швам. Однажды, чтобы снять напряжение, я пристрелял десяток снайперских винтовок, и только нестерпимая боль в плече от мощной отдачи оружия вывела меня из состояния оцепенения. Другой раз, чтобы выползти из тоски, я взял ящик гранат и предложил на спор другому ротному: вместе одновременно отбрасываем предохранительную чеку, затем считаем и бросаем гранаты из-за укрытия. Сначала мы считали до двух, потом до трех, наконец, когда гранаты стали рваться в воздухе, почти над нами, мой товарищ взмолился: «Так, все, Шурка, прекращаем! У тебя жена беременна, а ты тут херней страдаешь!» «В самом деле, – подумал я, – ведь Вера уже на пятом месяце…» И мы отложили оставшееся взрывоопасное добро.

Неким развлечением стал приезд кировоградского спецназа. Спецы считали себя белой костью, и хотя открытой вражды между нами никогда не было, в их иронии всегда ощущался наброшенный на нас ярлык вторичности. Случайно я прослышал, что среди офицеров спецназа на полигон прибыл и мой старый знакомый старший лейтенант Тюрин. Внутри у меня все перевернулось. Я задрожал от какого-то фатального предчувствия. Все у меня невыносимо кипело, как будто меня варили изнутри, но усилием воли я вспомнил, что дома меня ждут жена и ребенок и нет веских оснований ворошить старое. Случилось так, что меня, семейного и в целом волевого человека, затянули на сомнительную ночную дискотеку. Зачем я поддался?! Но я знал зачем! Я просто жаждал мести! Меня несло, как подброшенный бурей кораблик, мне нужна была разрядка, я не испытывал ее уже несколько лет.

…Я тотчас узнал Тюрина. Высокий и плечистый, уверенный в себе, окруженный молодыми людьми, расслабленный, беззаботный, он казался олицетворением благополучия. И в этом тоже был вызов моему состоянию замаскированного, но уже едва контролируемого бешенства.

Дальше все было просто. В довольно убогом зале с дощатым полом, с примитивно мелькающей цветомузыкой, резковатыми дешевыми ароматами танцующих, я быстро отделился от товарищей. Почувствовав внутреннюю готовность, я двинулся вперед и намеренно толкнул его плечом. Тюрин повернулся и не сразу узнал меня в беспокойных мельканиях цветных лучей, среди грохота музыки. Он увидел мои набычившиеся глаза и остановился, внимательно посмотрев на меня. Очевидно, я был страшен в своей решимости, распространяя электрические волны невидимых цунами…

Вдруг музыка умолкла, в зале зажегся свет и мы могли хорошо рассмотреть друг друга.

– Шура, чего ты хочешь? – он спросил примирительно, без угрозы или враждебности.

Я взглянул Тюрину в глаза – они были спокойные, глубокие и бесстрашные. В них был легкий налет любопытства и недоумения, всплывающая, как кораблик на высокой морской волне, насмешка. Мне кажется, если бы не было этой насмешки, этого скрытого превосходства и так бесившего меня бесстрашия, ход событий был бы иным. Но он просто стоял и смотрел на меня. Движимый ненавистью, уже больше не контролируя себя, я нанес ему свой коронный удар открытой ладонью, в который научился вкладывать всю свою энергию благодаря неимоверной концентрации внимания и усилий. Удар пришелся в самое сердце… Высокое, статное, сплетенное из тренированных мышц тело Тюрина содрогнулось в резкой конвульсии, а затем странно застыло на мгновение. Глаза его выражали непонимание происходящего, недоумение и – погасли. Внезапно обмякшее и обессиленное тело с грохотом повалилось на дощатый пол. Я так и остался стоять истуканом… Какие-то люди подбежали к Тюрину и стали ощупывать его… Когда же его повернули, я заметил стеклянные глаза, дико уставившиеся в одну точку. Меня охватил панический страх. Но было уже поздно, и звук чьего-то незнакомого голоса стал для меня приговором, ударом колокола. Я вдруг понял, что нахожусь в точке невозврата, где судьба моя сделала поворот совсем не в ту сторону, что я планировал».

Это была последняя страница плотно исписанной тетради, в которой почти не было исправлений, – Шура писал на одном дыхании. Лантаров отложил тетрадь, потрясенный.

3

– Ну, что, попробуем походить на улице? Ты готов?

В голосе Шуры зазвучали новые, требовательные нотки, как у профессора, завершающего в лаборатории давно начатый исследовательский опыт. Лоб Лантарова покрылся внезапной испариной – он ждал и боялся этого.

– Может, надо поехать в больницу на осмотр? – спросил Лантаров, жалобно заглядывая Шуре в глаза.

Тот покачал головой.

– Так можно полжизни таскать ноги на костылях, не решаясь попробовать. Я надеюсь, что ты услышишь голос своего тела – оно должно подсказать тебе, когда можно начинать.

– Я боюсь… А вдруг повалюсь на землю и сломаю…

– Я буду рядом. Мы просто попробуем.

Они вышли во двор. Край леса в сотне метров от дома выглядел застывшим и спящим. До ушей Кирилла донеслись шуршащие звуки – Тёма, мохнатый и хмурый, подошел к Лантарову с неясными намерениями. Лантаров оцепенел и сжался.

– Стоять! – резко прикрикнул на пса Шура, и тот остановился.

– Сейчас я вас познакомлю, – Шура жестом подозвал собаку. – Тёма, это Кирилл, он хороший…

Пес уткнулся носом в живот. Это был их первый контакт, и только теперь Кирилл почувствовал, какая тяжелая и большая морда у собаки. Шура рассказывал, что пес мог сшибить бегущего волка – вожака стаи. И в одиночку защищать отару овец. Но Тёма смотрел на него беззлобно, испытующе.

– Хорошо, давай отсюда, не мешай! – строгим голосом приказал ему Шура и оттолкнул собаку.

За несколько дней до этого Шура расчистил дорожку от мокрого снега и наледи, и Лантаров ступал на костылях по высохшей на солнце земле. Полуденное солнце слепило, и от удовольствия Лантаров закрыл глаза и глубоко вдохнул – воздух был умопомрачительно свежий, насыщенный лесом и влажной сосновой смолой, прошлогодними листьями, щедрой благостью. Это был запах весны – легкий и невесомый, от которого щемит и восторженно бьется сердце.

«Почему я раньше так не дышал и никогда не видел этого? Господи, как прекрасен этот мир!» Он вдруг совершенно забыл, что еще каких-то пару недель тому томился от холодящего желания покончить с жизнью. Теперь опять хотелось купаться в парах клубящегося вокруг, невыразимого счастья. Глядя в сторону высоких сосен, он внезапно поймал себя на мысли, что впервые так страстно и явственно, почти осознанно, ощутил Божественную благодать мира. Это даже немного испугало его – неужели он изменился настолько, что готов обратиться к молитве?

Лантаров оглянулся и внимательно посмотрел на Шуру. Тот шел немного позади, глядя на лес и улыбаясь своей блаженной улыбкой.

– Шура, а ты в церковь ходил когда-нибудь? И вообще молился?

– Как же, молился. И в церковь пробовал ходить. Но только у каждого своя дорога к Богу и свои с ним отношения.

– Но ты – христианин, считаешь себя таковым? – Лантаров приостановился, повиснув на костылях.

– Не знаю, пожалуй, христианин. Но это не важно… Знаешь, – Шура ласково потеребил собаку, – Бог на свете один, и он в каждом из нас. А люди просто запутали сами себя его именами и религиями. Кто-то говорит Бог, кто-то называет его Аллахом или Шивой, Кришной или Иисусом. Кто-то относится к Будде как к Богу. Я понимаю Бога как Вселенский закон. Не столь важно, как выглядит Бог – как подобие человека или как бестелесный, недостижимый Абсолют. Важно понимание, что необходимо сделать человеку, чтобы открыть в себе эту частичку Бога.

– И что же? – Лантаров последнее время немало размышлял о Боге и смысле жизни. Он никогда не был верующим и не испытывал желания или потребности помолиться. А сегодня вот из ниоткуда возникла мысль о Боге…

– Я тебе не раз говорил – исполнить предназначение, свою миссию. А суть Вселенского закона в том, что тебе, мне, каждой душе, рожденной в конкретном человеческом теле, дан шанс произвести на свет нечто ценное, что-то создать или совершить поступок. Если однажды ты оказываешься у края собственной могилы, а тебе нечего сказать миру, то пусть ты веришь в Бога, страстно молишься ему по несколько часов в день – это не сделает тебя проявленной личностью. Чувствуешь, куда я клоню?

– Не-ет, не очень… – озадаченно протянул Лантаров и почесал затылок.

– Вера сама по себе не является целью. Вера только тогда является ценностью, когда она выступает основой, на которую ты будешь опираться, чтобы что-то сделать.

– А молитва – это разве не работа над собой?

– Молитва – несомненно, великая работа. – Шура задумчиво наблюдал за рысью гоняющим псом. – Молитва наделена огромной, практически неисчерпаемой силой, ведь в основе ее позитивные мыслеобразы и намерения, и представляет она собой позитивные вибрации. И когда много людей молится под куполом храма одновременно – возникает единая, великая и чистая, чудодейственная энергия. Думаю, она может исцелять куда эффективнее тонн медикаментов и уколов. Но у молитвы есть два узких места. Она изначально клином забивает в нас идею, будто мы чудовищные грешники, караемые Богом. На деле же мы в подавляющем большинстве случаев лишь расплачиваемся за собственные действия. Вторым слабым местом является идея, будто достаточно просить не действуя. Запомни, для спасения и преобразования души необходим акт воли! Потому я избрал иной путь – путь действия. Он такой же богоугодный, как и молитва. Он также прославляет Бога, взывает к нему. Но – я уверен – он более действенный, потому что создает живой мост между телом, душой и разумом. Этот путь – йога.

Лантаров был ошеломлен и не знал, что сказать. Как можно йогу, нечто, похожее на секту, тем более, созданную за тридевять земель от родных мест, приравнивать к божественной молитве?! Это казалось кощунством.

– И ты хочешь сказать, что йога заменяет тебе хождение в церковь и молитвы?

Шура некоторое время молчал. Кожа на лбу у него наморщилась в напряженные складки.

– Я бывал в храмах Божьих, исходил немало церквей, но храм Природы, этот лес дает мне гораздо больше божественных ощущений. Поклонение в этом волшебном храме не менее возвышенно, чем молитва в церкви. Йога как раз ориентирована на использование внутренней и внешней природы, восстановление между ними баланса и равновесия. И йога вовсе не исключает Бога, – убежденно сказал он, – она просто является другой тропой к нему, а он – один. Но самое главное – йога исключает ожидание от Бога постоянного чуда, зато неукоснительно требует самодисциплины и последовательности. Думаешь, Богу угодно, чтобы миряне сначала самозабвенно молились, а завтра грешили, уповая на милостивый нрав всепрощающего Господа? От молитв, никак не подтверждающих, что человек стал лучше и чище, нет никакого проку. А йога предполагает проверку стойкости твоего духа и тела, потому тут ты никого не обманешь – ни себя, ни Бога. Но мы слишком увлеклись. Давай начнем действовать.

– Подожди, еще буквально один вопрос…

– Ладно, валяй.

– Но ведь получается, что ты, убежав из реального мира, противопоставил себя ему? Убедил себя, будто твой образ жизни – праведный, а мирской, с фальшивыми ценностями – полная чушь?

– Нет, Кирилл, – ответил Шура сумрачно и серьезно. – На мое решение повлияло множество факторов: мои ошибочные действия в прошлом, и то, что в какой-то момент своей жизни я остался без семьи, один на один с болезнью. Но была воля бороться до конца, я привык заниматься самостоятельно, в полном одиночестве, без инструкторов. Йога – это образ жизни, но ему можно следовать и в большом городе, просто это будет труднее – из-за множества соблазнов и искушений. Большинство горожан слишком ленивы, чтобы дотянуться до глубинных идей йоги. Я скажу тебе больше: я давно стараюсь искренне помочь тем, кто отравлен и заражен. Возьми хоть Володю – невооруженным взглядом видно, что он полностью прогнил изнутри. В силу моего опыта я вижу очень многих людей насквозь и понимаю то, чем они отравлены…

– И я тоже? – напряженно спросил Лантаров и заерзал на костылях.

– Не обижайся, Кирилл, и ты тоже… Просто ты еще юн, и Природа дает тебе шанс. Твой ум инфицирован губительными страстями. Эти мыслеобразы сейчас все еще владеют тобой, но ты понемногу освобождаешься – я это вижу… Не обижайся.

– Да я и не обижаюсь… – Лантаров в глубине души понимал правоту этого нелюдимого человека.

– Ладно, давай так: отодвигаешь костыли и просто стоишь без опоры. А я буду слегка поддерживать тебя за спину.

Кирилл все еще напряженно впился в костыли руками.

– Я тебя держу, а костыли по одному бросаем.

Лантаров почувствовал твердую руку Шуры за спиной. Он послушно отбросил костыль левой рукой, но напряжение на правую руку достигло неимоверных масштабов.

– Бросай второй, – приказал Шура.

– Не могу… – едва слышно прошептал Кирилл, у него темнело в глазах.

– Попробуй опереться спиной на мою руку, только не сильно. Давай костыль мне – я буду его держать на всякий случай. Давай, действуй!

Кирилл уступил и разжал руку. Тотчас он почувствовал, как теряет равновесие – земля поплыла из-под ног. Он казался себе невесомым и бестелесным, как воздушный шарик.

– Напряги ноги, не бойся! Включай их! – крикнул Шура ему своим хриплым лесным голосом.

Он попытался это сделать, но ощутил лишь, как удручающая слабость в ногах лишь усиливается, а когда попытался напрячь тело, оно вдруг налилось тяжестью и представилось хрупким, как разбитая и затем наспех склеенная чаша.

Он стал падать, но Шура ловко подхватил его левой рукой, как трезвый хватает пьяного, не давая ему упасть.

4

Неудачная попытка несказанно расстроила Лантарова, вызвав прилив апатии и неверия в себя. На Шуру, напротив, это нисколько не подействовало.

– Если бы я так не верил в себя, уже давно гнил бы в земле, – заметил он с жесткой ноткой в голосе. – Вот когда ты двести, пятьсот раз попробуешь и не пойдешь – тогда можешь похныкать немного. Должна быть непрерывная цепь попыток, непрерывная. Ясно?! Ты готов?!

– Да, – еле выдавил из себя Лантаров. Он обреченно сидел у окна и смотрел, как неунывающий Тёма гоняет ворон от своей миски с едой.

– Сегодня повторим, но с палочкой. А сейчас я на пару часов к Евсеевне. Договорились?

– Конечно. – Настроение у него оставалось прежним.

Когда Шура, бодро шагающий по тропе, исчез из виду, Лантаров взялся за дневник. Он улегся на лежаке, подперев щеку рукой; не события, но неожиданная откровенность Шуры, как и растущее желание постичь его, захватывали больше.

«Я долго размышлял: если б не было в моей жизни Тюрина, может, ничего бы и не случилось? Но беспристрастный анализ возвращал меня к мысли: явился бы кто-то другой, человек без имени. Идея разрушения жила сама по себе на задворках моего сознания, я интуитивно ощущал: однажды она захватит меня целиком. Единственное, о чем я мечтал, – это стать посланником смерти государственной машины, берущей на себя ответственность за мои деяния. Внутри давил опыт «преступления черты», всего того, что являлось табу для остальных.

Зачем я убил его? Ведь я не хотел его убивать, только хотел восстановить попранную честь непобедимого воина. Это было определяющим. Но, конечно, было еще кое-что. Я никогда не знал наказания за свои приступы агрессии, и это сформировало убеждение, что герою все сходит с рук. Иначе он не был бы героем.

Состояние, в которое я погрузился после убийства, было состоянием потопленной подводной лодки на давящей глубине. Я был, словно оглушенный матрос, который в иллюминатор смотрит на приторможенный подводный мир, иное царство жизни. И понимает, что спастись невозможно. Сейчас воздух кончится, наступит короткое удушье, и это станет твоим вечным саркофагом. Возврата нет, вся последующая жизнь бессмысленна и бесполезна!

Мне казалось, что кто-то рвал мои чувства на части, как хищник вырывает куски плоти у пойманной и еще живой жертвы. Событие под Новомосковском до вынесения приговора и заключения открыло цепь трагических событий. Моя добрая матушка была сломлена: сын-преступник для советской женщины-труженицы был несмываемым позором… Она молча накинула петлю… Моя преданная Вера вдруг слегла, и один из приступов отчаяния спровоцировал преждевременные роды. Семимесячную девочку выходили, но моя верная подруга растеряла свой, казалось бы, неистощимый оптимизм. И тогда я понял: ведь именно я служил для нее опорой… Несколько дней я сходил с ума, меня детонировало изнутри, но безысходность, как смирительная рубашка, сжала сознание. Наверное, я умер в момент приговора, хоть тело мое жило и двигалось по инерции.

Нет, не стоит думать, будто бы во мне заговорила совесть. Эта душевная инстанция была у меня давно ампутирована. Ее отсекали без амнезии по частям, прижигая живую рану факелом одобрения: частичку в юности, чуть большую – в армии, основную часть – безусловно, на войне, ее как будто осколком снесло. Говорят, что духовность, свобода и ответственность составляют первородный смысл нашего пребывания в этом мире. Но духовности я был лишен изначально, свободу у меня отобрали, а ответственность рассыпалась подобно строению без фундамента – она зиждилась на связи с государством, которое теперь решительно вытолкнуло меня на обочину жизни. Мои таланты несокрушимого стойкого воина оказались бесполезными. И на какой-то период времени я вошел в состояние безжизненной прострации.

Приговор прозвучал сухим, бесстрастным щелчком, как выстрел из пистолета с глушителем. Девять лет… Обвинитель с насупившимся хмурым лицом просил двенадцать. Все-таки безупречная репутация, награды… Мнение военного начальства оказалось разделенным надвое. Да я и сам не знал, нелепый ли это случай или я так ловко маскировался все это время. Странно, что, услышав приговор, я машинально взялся считать, до какого бы звания дослужился на службе. Выходило, что был бы твердым майором-комбатом. А то и досрочным подполковником. Но отныне я – никто, отщепенец, фигура, завернутая в робу… Хотя многие уголовники позавидовали бы мне, ведь попал я фактически в блатное место – в Белую Церковь, затерянный в лесной зоне населенный пункт недалеко от столицы…»

«Меня вывел из оцепенения сиплый голос, который указал мне, что сегодня я убираю в бараке. Меня вдруг прошибло, насколько запах в бараке отличается от запахов казармы. Затхлый, удушающий запах насильно собранных в ограниченном пространстве отщепенцев, почти рехнувшихся, одичавших, живущих по своим невольничьим законам.

Но разве это не я вчера послушно убирал здесь, сегодня наверняка очередь кого-то другого?

– Я же вчера убирал, – возразил я, глядя на его массивный подбородок и шрамы на лице.

– И сегодня уберешь, – приказал он жестко и твердо и испытующе посмотрел на меня. – Понял?!

Изучают. Не знают, с кем связались. Или просто проверяют, какое место в иерархии мне отвести. Я уже знал, что сейчас своими пальцами воткнусь в глаза этого упыря, почти физически чувствуя, как они пробивают глазницы.

Но я не успел… Внезапно набросившись толпой – я не знаю даже, сколько их было, – они оглушили меня сзади чем-то тяжелым по голове. Ощущение реальности поплыло в клубах боли, затем пропало совсем. Когда я захотел через время помочиться, то обнаружил, что моча у меня кровавая. Я остался в бараке совсем один и удивился этому. Это их явный недочет… Зверь мой изнутри улыбнулся мне, обнажая белые клыки и показывая выпущенные когти…

Когда под вечер они вернулись, я лежал на кровати, готовясь к достойной встрече. Все тело превратилось в ноющий от боли орган, но эта боль, как колкая заноза, поддерживала мою решимость.

– Очухался? – ухмыльнулся один из них.

Вместо ответа я вскочил на ноги и вырвал дужку кровати, предварительно подготовленную днем. Мне было как-то привычно крушить живые тела, слышать яростные крики разбегающихся во все стороны ошеломленных обитателей отсека, пересыпанные отборной руганью, угрозами, остервенелым рычанием, стонами.

– А-а-а! Это придурок! Спасайся!

Этот крик доставил мне особое удовольствие. Двум обидчикам я переломал руки, одному выбил зубы, порвал сухожилие, кому-то дужка попала в голову, оставив устрашающую фиолетово-кровавую рану, закрыв ему левый глаз и полщеки. Не знаю, как он не умер, хотя его судьба заботила меня меньше всего. Откровенно говоря, и я сам существовал механически, по инерции, подчиняясь инстинкту выживания.

Той же ночью была сходка. Вожака несколько удивили мои свирепость и необузданность и даже вызвали его симпатию. Впрочем, он оставался бесстрастным, только странно выпуклые глаза с чудовищным бельмом были подвижны. Он был щуплый и даже меньше среднего роста, с большими залысинами, сутуловат и несуразен, но проницательности этому шаману было не занимать. И чувствовалось в нем едва уловимое, но понятное всякому, невидимое отличие главаря. Каждое его движение, каждый жест, слово – все напрямую было связано с жизнью или смертью. Но и я не играл.

– Я уже много раз умирал на войне и готов умереть в схватке, – заявил я ему, глядя в жабьи глаза. – Или вы меня убьете, или оставите в покое.

Мы пристально смотрели друг другу в глаза. Он был как бы сторонним наблюдателем за всей жизнью тюрьмы, как если бы это была его личная лаборатория, а он изучал особенности поведения людских особей в экстремальных ситуациях. Конечно, я блефовал, ведь убить меня запросто можно было и во сне. Но разве у меня был выбор? Впрочем, смерти я тогда действительно не страшился…

– Время покажет, как с тобой быть, – заключил он туманно.

Моя судьба решилась в течение недели. Вожак отпустил ситуацию на самотек, но не ослабил наблюдения. Приходилось быть все время начеку. Большинство – серая, безликая масса – стали откровенно сторониться меня. Слух о буйном заключенном мгновенно распространился по всему бараку. Но нашлись и скептики – я напряженно ждал их. Один божок местного значения, выгнув грудь, подкатился ко мне во дворе перед построением на работы. Он был выше меня на голову, хотя и тощий, как прут, но имел широченные ладони и наглую физиономию заядлого уголовника.

– Че, борзой у нас завелся? – спросил он хмуро, и для куража ткнул меня в грудь.

Я крепко ухватил ладонь-лопату и резким движением рванул вниз. Силы у меня хватало, он оказался на коленях. От неожиданности и болевого шока зэк дико завыл, выкатив покрасневшие глаза. Он, тихо воя, посеменил прочь. Позже я узнал, что сломал ему три пальца. «Жаль, что не пять», – подумал я удовлетворенно.

Но и это еще был не конец. Урка с разбитой головой решил взять реванш. Почерневшее пятно на полголовы за версту возвещало о его приближении. Этот несчастный ни за что не решился бы атаковать меня, если бы не насмешки и подстрекательство его приятелей. Когда он в пустынном коридоре вышел на меня с длинной заточкой в сопровождении двух приятелей, мне показалось это маскарадом паяцев. Я отчетливо видел, как ошалело от безудержного страха горят его глаза. Такие и нападают-то из боязни. Шавки, научившиеся лаять, но не кусаться. Ногой я без труда сбил его еще до того, как он ринулся вперед. Затем, ухватив рукой за затылок, я с силой швырнул его в стену. На пол с шумом рухнуло безжизненное безмолвное тело. Дружки спешно ретировались.

Вот так я приобрел себе славу мрачного легионера, лишенного жалости, оставляющего в драке перебитые хрящи и переломанные кости. Меня решили не трогать. Я забылся, потерялся в тягучих, пропитанных ядом саморазрушения, размышлениях. Место авторитета, ничего не значащего в тюремных раскладах, мне было предоставлено. Я не играл ни в чем никакой роли. Я оказался нетипичным заключенным, научившимся без сарказма и ожесточения гасить невыносимый зуд беспредельного одиночества.

Лечился я неустанными тренировками, которые ослабляли внутреннее напряжение и компенсировали мое душевное банкротство. Это тоже было внове для криминалитета. Наша зона – это вам не Америка, где заключенные только говорят и развлекаются баскетболом да бодибилдингом. Тут городков спортивных нет. Но я создал такие ноу-хау, что впору премию получать за рационализаторство. Например, изобрел лестницу, которую единственный из всех проходил на руках от начала до конца. В стене до самого потолка я старательно проделал добротные отверстия, под которые смастерил два прочных деревянных колышка. Зажав их в руках, я подтягивался и, осторожно переставляя колышки в отверстия, поднимался по стене выше и выше. Это с виду нехитрое упражнение стало прекрасным тестом. Я даже слышал забавные фразы: «Слышь, ты не понтуйся, а пройди лесенку Мазуренко, потом поговорим». Я незаметно продолжал дичать среди зубастой своры – так растворяется кусок льда, брошенный официантом в стакан виски. Правда, тюремный рассол мало походил на виски…

Меня волновало совсем другое: мое имя было вычеркнуто из списка живых. А однажды, через полтора года, наступил худший день моего заключения. Мне сказали, что какая-то женщина приехала ко мне на свидание, и я был уверен, что это Вера. Но в промозглой комнате для свиданий с отсыревшими стенами я увидел ее сестру Тамару – подавленную, с лицом, почерневшим от горя. «Вера… умерла… – выдавила она из себя, и подбородок ее задрожал, а глаза налились слезами. – От непонятной болезни… Просто высохла и угасла… Девочку я забрала к себе…»

Слова, произнесенные бескровными губами, долго звенели в моей голове. Они перевернули мою жизнь – я отчетливо понял, что самый близкий мне человек забрал часть моих страданий в небытие, дверь в которое я зачем-то отворил… И самоубийство матери, надвинувшееся на меня пронзительным свистком набегающего паровоза. А вслед за ним – тяжелые вагоны, а я – внизу, раздавленный, но отчего-то видящий все. Я понял: назад дороги нет вообще! Я потерял двух женщин, которых боготворил, а это означало, что во мне самом не осталось ничего божественного. С того дня горе затопило меня полностью.

Я стал часто просыпаться в холодном поту и вопрошал себя: «А что же дальше? Как мне жить дальше?» При этом меня охватывал дикий, животный ужас. Я бесновался от презрения к собственной персоне. Я всерьез подумал о петле, которую легко было приладить к лесенке Мазуренко. Может быть, меня остановил стыд перед живыми или жажда искупления. Не знаю, но я выжил…

Моих тайн не знал никто. Мое тело по-прежнему действовало, инстинкты заставляли его жить отдельно от души, а потеря смысла и ценности жизни сделала меня свирепым и непримиримым…

Поддерживая в себе энергию бойца, я иногда бесчувственно участвовал в тюремных разборках. Словно повинуясь смутному внутреннему голосу, я заморозил себя до поры… Быстро ржавеющий механизм, когда-то отменно налаженный, но теперь лишенный пульта управления…»

Лантаров оторвался от тетради. Тот человек, о котором он читал, был совсем другой, ничем не напоминающий этого. Кирилл положил тетради на место и поковылял исследовать книжные полки. Кумачового цвета альбом – добротный, аляповато разрисованный, настоящий шедевр советского времени… Лантаров руками стер с него пыль и прочитал: «Рязанское воздушно-десантное командное училище имени Ленинского комсомола». «Да, помпезно, – с иронией, как о чем-то дремучем, подумал Кирилл, – у нас в КИМО куда проще было». Как зачарованный, он рассматривал фотографии Шуры. Вот он с увесистым гранатометом в руках. А вот с танковым пулеметом на броне боевых машин. В альбоме Шура был совсем другим – наглым и одержимым. С молодым, до предела воинственным, ожесточенным лицом. «Вот это да! – восклицал Лантаров то и дело, листая страницы и поражаясь изменениям. – Но от него же и трети не осталось! Откуда взялись кроткие глаза щедрого и терпеливого отшельника?!» На фотографиях он видел неумолимого бойца с ястребиным взглядом, не человека – машину, затянутую в корсет натренированных мышц. Способность убивать была ясно написана на бронзовом, выжженном войной лице. На внутренней стороне обложки красовалась яркая надпись: «Воин должен учиться одной-единственной вещи: смотреть в глаза смерти без всякого трепета. Цукахара Бокуден, знаменитый японский фехтовальщик ХVІ века».

5

– Шура, расскажи мне подробнее о йоге, что это вообще такое?

Шура улыбнулся удовлетворенно. «Видишь, парень, все получается, как я говорил», – выразительно говорила мимика его лица.

Со времени первой попытки ходить прошло полторы недели. Снег подтаял на лесной поляне, стал грязно-черным. Еще четыре попытки не увенчались успехом. Лантаров не сломал ничего. Но он просто боялся сделать шаг, не чувствовал ног, как ни силился. И снова стал падать духом. Шура же, уловив этот момент, убедил своего юного друга ужесточить требования к образу жизни. И Лантаров согласился. Не век же торчать в этом заброшенном лесу! Он твердо решил, что выдержит, в ином случае – не стоит и жить на свете! Кому нужен двадцатипятилетний инвалид, неспособный передвигаться на собственных ногах? Для него такой исход стал бы концом света.

Отныне он стал просыпаться вместе с Шурой в половине пятого утра. Минут двадцать Шура возился с печью, затем ставил электрочайник, еще двадцать минут у них уходило на различные очистительные процедуры. В половине шестого они начинали практику в маленькой комнате. Крепкий травяной чай пили там же. Шура учил его сидеть ровно и дышать длинным глубоким дыханием. Они договорились, что начинающий практик сосредоточится на ясном визуальном представлении своего самостоятельного передвижения без костылей. При этом будет выполнять несколько простых физических упражнений. Например, сидеть, опершись спиной о стену и стараясь наклониться как можно дальше вперед.

– Тебя не должно заботить, что твоя грудь еще не достает до колен, тянуться, но не доводить тело до настоящей боли. Запомни: усилия без насилия. Расслабление вместо напряжения.

– А если не получится? – Непослушные мысли Кирилла постоянно убегали куда-то, не позволяя сосредоточиться.

– Тогда пробуй дышать глубоко и как можно реже и сконцентрируй внимание на дыхании.

Упражнений было не больше четырех, но Лантаров быстро выбивался из сил. Тогда он отдыхал часа полтора на лежаке. Наблюдал, как молчаливо и отрешенно выполняет задуманное Шура. Как это он может так долго сохранять концентрацию, как все это не надоедает ему? Зачем ему все это?

Словно предвосхищая вопросы ученика, Шура говорил ему:

– Дыхание – мостик между телом и духом. Дыханием можно контролировать эмоции.

«Ну да! Как тут, черт возьми, контролировать, когда мозги не слушаются?! Бред какой-то!»

Шура напутствовал его фразами, которые, наверное, считал чудодейственными:

– Воздействуя на тело, человек способен менять свои психические состояния. Мудрецы небезосновательно утверждают: человек мыслит, используя не только мозг, но и тело.

«Как человек может мыслить телом, ума не приложу?» – думал он и считал бы это непроходимой глупостью, если бы не убеждался ежедневно, что сам Шура предельно уравновешен, наполнен до краев непрошибаемым спокойствием, здоров, гибок, силен и умеет радоваться жизни. Таким аргументам противопоставить было нечего.

Не меньше изменений произошло и в пище.

– Я тебе уже говорил, что мы есть то, что едим? – спросил наставник.

– Кажется, говорил… – проронил Кирилл неуверенно.

Шура дружелюбно улыбнулся, глядя ему прямо в глаза.

– Тогда повторю еще раз: мы есть то, что мы едим. Большинство недугов можно вылечить при помощи таких простых вещей, как завтрак, обед и ужин.

– Слышали бы это врачи, они бы подвесили тебя на столбе без суда и следствия… – в шутку заметил Лантаров.

– Я им давно об этом не говорю, – парировал Шура, – но продвинутые врачи об этом сами хорошо знают. Просто не в их интересах распространяться. Так вот, ты готов ради здоровья попробовать?

Лантаров махнул рукой – мол, давай…

Сырая диета оказалась делом непростым, особенно в начале весны. Шура накупил хорошо сохранившиеся овощи: морковь, свеклу, капусту, лук, чеснок и еще много того, что дает земля. С этого дня он перестал варить супы, фасоль или рис, переведя Лантарова и себя самого исключительно на сырые продукты. Разумеется, ни мяса, ни рыбы, ни яиц. Хозяин дома с гордостью демонстрировал в ящиках, переложенных стружкой, отлично сохранившиеся яблоки, груши. Он добавил, что орехов заготовил немерено, а грибов – вообще на несколько лет. А еще – семена льна и кунжута тоже закупил.

Первые несколько дней питаться столь странным и непривычным способом было терпимо и любопытно. Он даже ощутил появление небывалой легкости в теле, но слабость все равно не исчезала, как не проходил и страх перед первым шагом. Зато появилось неприятное, щемящее чувство голода, медленно подтачивающее веру в феномен оздоровления. Кроме голода возникло яростное, неистребимое желание съесть горячего супа или похлебать мясного бульона. В лесном жилище он ни разу не попробовал мяса, а бобовые, картофель и капуста вызывали отвращение. «Ну как можно самого себя посадить на тюремную пайку», – думал он, проклиная вкусы Шуры. И Лантаров, скуля в тишине, уже через неделю горько жалел о данном наставнику обещании терпеть. Особенно раздражала его необходимость грызть пророщенные зерна злаковых и сырые крупы, которые Шура несколько часов выдерживал в воде. «Я тебе что, птичка, чтобы клевать зерна?» – возмущался он, решительно отодвигая тарелку. Но Шура оставался непоколебим. «Смотри на это как на лекарство. Это только первое время так трудно, потом будешь счастлив от такого питания», – приговаривал он. Правда, под напором нытья Лантарова несколько раз он выдавал ему по куску черного ржаного хлеба, густо политого кунжутным маслом и плотно усыпанного семенами льна. Замечая при этом, что запасы хлеба пополнять он больше не будет. «Дурень ты, дурень, – думал Лантаров, радостно, по-собачьи заглатывая сытный хлеб и закатывая глаза от удовольствия. – Я буду счастлив, когда сбегу от тебя своими ногами да напьюсь вискарика под бараньи ребрышки». Шура позволял ему днем есть вдоволь сушеных фруктов или хорошо сохранившихся в холодном подполе яблок, но Лантарову казалось, что этим он никогда не наестся. Изюм и курага как великие деликатесы выдавались к чаю в определенном количестве и в определенные дни. Финики – на праздники, как шутил Шура. В воскресенье он обыкновенно извлекал их из погребка, иногда прибавляя даже по парочке сушеных сладких бананов. А вот с орехами, самыми разными, – никаких ограничений не существовало, и Лантаров буквально спасался ими, как он полагал, от голодной смерти. Чай оставался единственным горячим блюдом в их рационе, но и его Шура грозился исключить, как только Лантаров привыкнет пить простую холодную воду из колодца. Через полторы недели Лантаров был уверен, что бросит все эти издевательства над организмом к чертовой матери. И только тот факт, что Шура сам неукоснительно следовал всем этим правилам, поддерживал его на плаву. «Кирилл, в тебе вопит ужаленная плоть, это действие эмоциональной и физической зависимости от прежней, токсичной пищи. Ты должен это понять и перебороть волей», – твердил ему Шура. Лантаров верил и не верил. Да, ему нужен был пример, без присутствия Шуры он не выдержал бы и дня. «Человек слаб по своей сути, я слаб, ну и что? – думал Лантаров, борясь со своими пораженческими настроениями. – Как только этот Шура победил? Сам?»

Шура же настойчиво наклонял своего подопечного к приготовлению пищи. И когда тот неумело тер на терке морковь или свеклу, пытался шинковать капусту, подбадривал его, предлагая думать об этой пище как о величайшем благе, помогающем избавиться от недуга, вкладывать в приготовление всю душу.

– Тогда только пища превратится в Божий дар, в эликсир жизни, наполнит твой организм исцеляющей силой, – подмигивал Шура шалеющему ученику.

– Кто тебе сказал, что это и есть то, что нам нужно?! Люди ели мясо веками, веками птицу держали, яйца использовали…

– Хорошо, дай-ка я попробую тебе втолковать. Человек – единственное существо, которое готовит себе пищу. И он же – рекордсмен по количеству болезней. Ты видел столько одновременно больных косуль в лесу, или волков, или белок, или ворон, или еще кого-нибудь?! Запомни: только в живой пище – жизнь. А по поводу: «Веками ели мясо…» Так я тебе вот что скажу: мясо, разлагаясь в желудке и кишках, образует гной! Раньше животных, по крайней мере, убивали, но не мучили. Сегодня же животные и птицы скучены настолько, что задыхаются, их кормят таким образом, что и мясо становится полусинтетическим, тогда и опасность от всего этого увеличивается на порядок.

Лантаров потупился, не зная, что ответить, – он никогда не задумывался о таких вещах.

Однажды он взорвался совсем по другому поводу: в процессе монотонного растирания овощей порезался до крови.

– Слушай, Шура, ведь у тебя бывают деньги, почему бы тебе не купить обыкновенный блендер на смену этой допотопной терке?

– Не стоит все доверять машине, – ответил тот спокойно, улыбаясь глазами. – Пищу необходимо заработать, потому человеку есть смысл прикладывать усилия. Хотя бы иногда.

– Да какие усилия, на… – Лантаров выматерился, засунул порезанный палец в рот и стал усердно, по-детски зализывать ранку языком.

– Замечал, почему у бабушек все всегда вкусное? – перевел разговор Шура. – Потому что с душой готовят, передают пище свою энергетику.

Лантаров вытащил палец и, внимательно разглядывая его, отреагировал на высказывание Шуры:

– И ты веришь в эти сказки об энергетике, заговорах всяких, приворотах?

– Это ты зря, – возразил Шура. – О заговорах тебе ничего не скажу – не мое поле деятельности, но древняя тибетская медицина зиждется на воздействии на энергетические каналы человека, которых у него семьдесят две тысячи.

Лантаров присвистнул.

– Тут три улицы в Киеве запомнить трудно, а ты – семьдесят две тысячи!

– Просто ты рассматриваешь свой недуг как нечто отдельное от тебя, локальное бедствие. А на самом деле – это бедствие всего организма, проблема всей души, включая мысли, чувства, десятки или, может быть, даже сотни нюансов твоей прежней жизни – все помыслы и намерения плюс способ питания.

Лантаров потом долго думал над этими словами. Что-то в нем стало шевелиться, что-то неведомое и неясное стало происходить с сознанием. Шура сказал ему тогда: «Кирилл, ты сегодня пошел бы, если бы не боялся – сил в тебе достаточно, и у тебя все получится». Эти слова настолько воодушевили его, что он впервые без страха и с явным нетерпением ожидал следующей попытки, намеченной сразу после затяжного дождя, обильно поливавшего землю.

Когда они вместе с Шурой очищали за беседой грецкие орехи, у Лантарова и зародилось желание прояснить смысл и действие йоги, к которой учитель так настойчиво его приобщал.

– Шура, растолкуй еще о йоге…

После довольной улыбки по всему телу Шуры прокатилась едва уловимая волна, вызванная воодушевлением.

– Йога, друг мой, – это универсальный союз тела, разума и духа, который ведет к балансу и гармонии. В основе развития человека посредством йоги лежат такие составляющие, как самодисципина и непрестанная работа над развитием сознания. Также можно сказать, что йога – это состояние ментального спокойствия и расслабления, которые обеспечивают концентрацию внимания или то, что мастера йоги называют молчанием ума. Кстати, можно сказать, что йога – это эзотерическая система.

– Ого! – воскликнул Лантаров, пораженный, как четко, не путаясь и не сбиваясь, Шура воспроизвел определения. – Это слишком сложно для моего понимания…

– Это пока… – заметил Шура с улыбкой, тема ему явно нравилась.

– Слушай, – Лантаров недоумевал, – как ты все это выучил? И о йоге, и ее упражнения, то бишь асаны?

– Так получилось, – ответил учитель, добродушно улыбаясь, – я не старался, просто обращался к книгам слишком часто. Йога, в конце концов, спасла меня, потому я так уважаю эту систему. Хотя, конечно, она не единственная. Я думаю, что китайская гимнастика цигун или даже просто правильно организованная жизнь с дыхательными и физическими упражнениями, отрегулированным питанием и развитием личности могла бы оказаться сопоставимой…

– Но, я смотрю, то, что ты выполняешь, это ведь очень трудные упражнения.

– Да, это верно. Йога не предназначена для среднего человека. Вообще говорят, кто пришел к йоге, того судьба одарила подарком. И, наверное, это заслуга прежней жизни. Эта система – для сильных и подготовленных людей. Но еще больше для тех, кто страстно хочет изменить свою жизнь и мир вокруг себя. Я очень сильно хотел, для меня это был вопрос жизни и смерти. И у меня получилось. Думаю, ты тоже хочешь, потому что речь идет о твоем здоровье. И у тебя обязательно получится. Ты ведь хочешь бегать и прыгать, как заяц?

Лантаров интуитивно поморщился.

– Не знаю, может быть, конечно… А зачем мы делаем… ммм… вот эти очищения?

– Они неотъемлемая, неотделимая часть практики йоги. Самоконтроль, самодисциплина и вообще путь к гармонии должны начинаться с тела.

– Шура, так ты считаешь йогу системой исцеления?

– Нет, – к удивлению Лантарова ответил учитель. – Йога способствует исцелению, и в том числе – от заболеваний, которые медицина считает неизлечимыми. Но сами йоги считают, что лечебные свойства системы – случайный побочный продукт, но не основная цель.

– В чем же тогда ее главная цель?

– В создании абсолютного баланса взаимодействия и процессов физического тела, ума и энергии.

– Но, извини, зачем мне такой баланс? Я же успешно жил и без него? Я думал, йога – это система самореализации и новый смысл жизни.

– Для высокой самореализации здоровое тело – не лишнее, а порой просто необходимо. Да и Библия говорит о том, что тело – храм живущего в нас Святого Духа. То есть, чтобы он жил в нас, а не томился, стоит заниматься телом. Но, конечно, следует понимать: йога сама по себе не есть путь духовного развития. Она – его предтеча. Йога позволяет достичь гармонии, но о смысле жизни придется позаботиться отдельно. Тут не стоит самоочаровываться.

В это время к кормушке для лесных копытных подошел лось, который даже через окно в сотне метров от леса казался громадным и благородным. Лантаров, сидевший лицом к окну, застыл от изумления.

– Хоть бы пес не спугнул. – Шура бросился к противоположному окну. – Фу ты, дремлет с этой стороны дома. Если ветер не принесет запах, то и не заметит…

– Вот это да, – шептал Лантаров, рассматривая внушительные рога животного. – Первый раз в жизни вижу сохатого не в зоопарке. Да, не хотел бы я с таким встретиться…

Лось полизал оставленной человеком соли, содрал пучок сена и спокойной поступью направился в чащу. Полушутя Кирилл обмолвился, что Шура, если бы захотел, мог всегда иметь в доме свежее мясо. Но Шура насупился и стал хмурым.

– Шура, да я просто пошутил… – заверил его Лантаров. – Я и сам не представляю, как рука может подняться на такое чудо. А ты в самом деле много лет не употребляешь мяса?

– Да лет семь, пожалуй, – ответил Шура.

– А зачем же тогда эта кормушка?

Шура посмотрел на него в упор серьезным, тяжелым взглядом.

– Если приобщаешься к любви, то надо научиться любить все вокруг. Природу, людей. Нельзя причинять вред животным или растениям просто так. Когда мы научимся ценить то, что нам передано в дар природой, мы сумеем получать от нее благословение. И исцеление, если оно нам потребуется. Современная городская еда, в основе которой – трупы животных, крайне опасна не только для физического здоровья, но и для сознания.

Лантаров вспомнил фотографии, которыми однажды хвалился Захарчиков, приехав в офис после охоты. На одной из таких фотографий он был в окружении нескольких влиятельных людей, которых Лантаров часто видел по телевизору. У ног депутатов и чиновников были сложены убитые ими дикие кабаны – двенадцать мохнатых туш с огромными, страшными, клыкастыми мордами. Лантаров слышал, что охота на кабанов небезопасна, и спросил об этом у Захарчикова. Тот только рассмеялся в ответ. Как выяснилось, все эти молодцы в охотничьих доспехах были на вышке и палили в бегущее стадо, загоняемое егерями. У некоторых были ружья с оптическими прицелами, так что расстреливали стадо почти не глядя. Лантаров представил, как мчались навстречу неминуемой смерти эти сильные, опасные и беззащитные звери… Ему стало жутко…

Глава пятая

Разрыв реальности

1

Лантаров решил прочитать дневник Шуры до конца. Он ощущал себя большим нелепым птенцом с переломанными крыльями, который склевывает волшебные зерна и крепнет, расправляет крылья, готовится лететь. Он жадно пил историю своего старшего товарища и учителя, медленно выползая из панциря привычного мировоззрения.

«Преступный авторитет Свирид незаметно стал втягивать меня в свое окружение, в состав своей братвы. Конечно, я не мог стать блатным, потому что вором никогда не был, да еще и служил в армии. Но Свирид был очень ловким в обыгрывании нужных ему дел и формировал надежную группу из бойцов и атлетов. Иногда он приглашал почифирить среди братвы, иногда организовывал сходку для так называемых независимых мужиков, среди которых числился и я. В этих местах жить вне системы координат немыслимо: каждый принадлежит к определенной касте и принадлежность эту необходимо подтверждать, как квалификацию. В тюрьме и колонии звания не присваиваются навсегда, как, скажем, мастер спорта. Кроме, конечно, одного – ярлык принадлежности к опущенным выдается тут раз и навсегда.

Я не мог не признать, что Свирид, этот лихой представитель воровской когорты, обладал многими качествами, которые выделяли его из примитивной массы налетчиков и злодеев. Он был тертым калачом. Вкрадчивая, лисья деликатность, природная способность к дипломатии, несомненная проницательность произвели на меня впечатление. Все это можно умножить на жизненный опыт и годы, проведенные за решеткой. Разумеется, он был ловким актером, а хитрость и беспощадность одинаково сочетались в нем, формируя смысл коротких и емких речей. Но он жил не столько по традициям сходки, сколько по собственным принципам, и это подкупало более всего. Он, например, никогда не ругался матом и никого не оскорблял. Зато все вокруг знали: если уж Свирид что-то сказал, пообещал или, тем более, пригрозил, обязательно выполнит. Я поражался тому, что даже в таком ограниченном и не ведающем компромиссов мире он создал вокруг себя вполне жизнеспособное пространство, возможность находиться в согласии с собой. Это было для меня важно, потому что я ясно чувствовал – тюремный барак, в принципе, также чужд ему, как и мне. Что ж, я был внимателен, а армейская школа сослужила мне хорошую службу. К развлечениям, даже таким безобидным, как карты, нарды или домино, был равнодушен. Если попадалась достойная книжка, я с удовольствием забывался. Так я неожиданно для себя одолел несколько внушительных томов Толстого и Чехова, но особенно оценил О’Генри, который и сам провел за решеткой несколько лет, да к тому же грешил беспробудным пьянством. Да и вообще, я мало с кем общался, жил замкнуто и подчеркнуто отстраненно, судьбами несчастных, опустившихся, невинно осужденных или попавших сюда по глупости не интересовался – у меня была своя загубленная, вывороченная судьба. Никто ни разу не бросил мне предостерегающе: «Следи за базаром!» Ведь я и так следил, тщательно выверяя все то, что собирался сказать. Короче, стал жить по понятиям, в душе презирая и свою исковерканную жизнь, и эти сами понятия. Я тосковал даже по войне, где в борьбе со страхом смерти добывалось геройство. Тут же преодоление этого основного человеческого страха даровало всего лишь сносное существование.

Не знаю, заметил ли Свирид мое апатичное, обескровленное, как у призрака, нутро. Если да, то он оказался превосходным психологом. Он сумел слегка подживить мой иссякший жизненный аккумулятор. Оценивая этого своенравного, самовлюбленного и одновременно оптимистичного человека с прогорклым внутренним миром и крепким жизненным стержнем, я осознал причину симпатии к нему большинства арестантов. В нем присутствовала какая-то непостижимая уверенность в отношении будущего, он, подобно пастырю, понятным арестанту языком рисовал буйные, как штормящее море, перспективы. Он излучал надежность, которая в зоне считается базовой ценностью. Правда, Свирид осуждал оступившихся без сожаления, относясь к человеческой жизни, как к жизни собаки или кошки. Но интуитивно я понимал: в том извечно агрессивном, шизоидно-истеричном мире по-другому попросту было нельзя. Что ж, он обладал необходимой тюремному козырю харизмой, а я просто привык служить, причем верховному жрецу. И оттого возник этот странный альянс. Потому что для лидерства в этом темном царстве еще нужна четкая идея, концепция, а этого у меня не было и в помине.

Но я знал, что я сильнее их, и они, эти мрачные и бесстрашные босяки, тоже это знали. Они всегда были готовы к тюрьме, я же оставался воином, готовым в любой момент умереть. Хотя существовало нечто, роднившее нас – сознательный отказ от собственности и мирского уюта. Мы жили исключительно сегодняшним моментом.

Жизнь, пусть и бесцельная, бестолковая и лишенная содержания, все же тянулась.

Свирид как-то раз засудил «барыгу» по прозвищу Доляр, ранее им же уполномоченного для торговли в зоне. Сначала пахан выявил, что «фраер оборзел» и «не отстегивает в общак». Затем заметил, что попавший под подозрение стал как-то особенно близок с администрацией. На сходке для посвященных Свирид высказал соображения, что за Доляром стоит приглядеть, уж очень торговля ладится, начал конкретно обогащаться. Тем более, торгашу ярким фонарем светит УДО – условно-досрочное освобождение. И точно, интуиция Свирида не подвела. Когда братва прижала Доляра к стенке, выложив все аргументы, он из страха признался в стукачестве. И Свирид повелел наказать его за подлость. Отбившегося от стаи растерзали в туалете, как промокашку. Через день Доляр в лазарете отправился туда, откуда не возвращаются. Свирид уладил дело с администрацией, чтоб не было шума. Помню, выбитые зубы неудавшегося бизнесмена валялись по всему бараку. Мне было его не жаль – жадность я всегда относил к худшим человеческим порокам. С того момента я стал отлично понимать собак, которые, вкусив крови и плоти, становятся поведенными, готовыми набрасываться и на человека. Ярость толпы, неконтролируемое зверство сняли с нас последние запреты – мы, участники бойни, за несколько минут перешли из категории людей в категорию оборотней. Я заметил, что Свирид лишь наблюдал за действом. Он безошибочно оценил сильные и слабые стороны каждого.

Помню, как однажды Макинтош – так звали влиятельного блатного, заведовавшего и распоряжавшегося общаком, – проигрался в карты. Мне этот субъект не нравился – какой-то он был слишком задиристый и гниловатый одновременно. И вот карточный долг, с которым он не сумел рассчитаться, его и раскодировал. На разборке, когда Свирид приговорил его, возник непредвиденный эксцесс. Бывший смотрящий хаты вдруг выхватил заточку и с угрожающим видом пошел на Свирида. Я и еще один по прозвищу Шайба находились на почтительной дистанции от пахана и при всем желании броситься ему на помощь не могли. Остальные воры попросту одеревенели и застыли. Долговязый и довольно крепкий Макинтош возвышался над сутулым, казавшимся хилым Свиридом, как сосна. Но тот не дрогнул, только весь сжался, сверля сузившимися зрачками нависшую над ним смерть в арестантской робе.

– Дернешься – будешь опущенным! – Свирид прошипел эти слова строго и резко, будто паровоз, выпустивший пар из трубы. Но видимого страха на побледневшем лице не было.

«О, ты просто научился давить страх, как мы давим клопов», – подумал я не без уважения. Этот страх казался даже ужаснее того, что мы испытывали в ущелье в Афганистане. Там смерть приходила из тьмы. И хотя умереть мог каждый, мы держались вместе, а в коллективе смелость суммируется. Тут же каждый безнадежно одинок, а у смерти есть конкретное лицо.

В какое-то мгновение их взгляды столкнулись, и уже в следующий миг стало ясно: Макинтош свою игру проиграл. Он обмяк, обвел всех присутствовавших взглядом отчаянного затравленного человека и вдруг быстро пошел к своей койке, все еще держа заточку наготове. Все стояли недвижимо, а Макинтош стащил с койки свой матрас и быстро посеменил с ним в отдаленную часть помещения у самого выхода. Это было место обитания опущенных и обиженных – петухов. Там Макинтош демонстративно бросил матрас на пол. Сосну срезали, точно на лесоповале. Никто не подошел к нему – с того момента он стал пустым местом без имени.

– Беспредельщика не жалко, он сам себе бумагу подписал, – медленно и сурово изрек Свирид.

Вот какие переходы порой готовит жизнь… Один неверный шаг – и можно вычеркнуть себя из списка живых.

Так, вблизи Свирида и в его тени, прошло более трех лет, пока он вдруг сам не засобирался на волю. Я и не пытался проникнуть в его тайны, и уж тем более, не тревожился о материальной выгоде, ни о чем не просил. Впрочем, Свирид рулил спокойно и мудро, ни крупных стычек, ни жутких, гадливых опусканий при нем не было. Это, насколько я мог судить, претило ему.

Я заслужил законный статус опричника при дворе, который позволял мне жить на равном удалении от всех. Такое меня вполне устраивало, даже блатные ко мне в душу не лезли. За несколько лет заключения никто меня не навестил, никому моя судьба не была интересной. Бывало, по ночам меня прошибало что-то слишком человеческое, щемящее. Мне казалось, будто сердце мое извлекали из тела и зажимали в дверях. И в такие моменты я беззвучно плакал, как когда-то маленьким мальчиком над могилой отца. Я думал о дочери, представлял, как она выросла, как я бережно касаюсь ее локонов, как осторожно обнимаю нежное теплое тельце. Я с неутихающей болью думал о жене, которую больше никогда не обниму. Я думал и о матери, которую опозорил, и ею не прощен. И тогда я выл, как лютый зверь в загоне. Долго лежа без сна, я размышлял, зачем мне оставлена жизнь Всевышним? Может быть, для того, чтобы я когда-нибудь увидел дочь и позаботился о ней? Может быть, я ей пригожусь? Нужен ли я этому несчастному ребенку, осиротевшему по моей вине?

Мои глаза теперь как бы перевернулись, обозревая душу. Душа моя вопила от боли. Когда я изображал показную ярость и крепко бил какого-нибудь менее удачливого обитателя этого отстойного мира, душа моя содрогалась еще больше.

Как-то мы остались вдвоем со Свиридом, и он стал расспрашивать меня об армии, войне. Потом усмехнулся и неожиданно сообщил, что сам когда-то мечтал стать военным. Но при братве авторитет предпочитал не затевать задушевные разговоры. «Не очень-то ты им доверяешь, – думал я, – еще бы, любой человеческий поступок тотчас будет оценен как слюнтяйство, а тут недалеко и до отречения от власти». Я укрепился в мысли, что каста избранных в уголовном мире служила ему ширмой, за которой пряталось что-то мягкое и уставшее, как школьник, мечтающий о каникулах.

Свирид оценил отсутствие у меня рвения к лидерству. Однажды он даже прямо спросил об этом, прищурившись своими проницательными глазами. Таким взглядом может обладать проповедник, партайгеноссе или руководитель террористической группировки. Я уклончиво ответил, что, потеряв семью и разуверившись в былых приоритетах, не хочу искать новых. Я вовсе не лгал – я ведь нуждался только в успокоении души. Тогда он посмотрел на меня очень внимательно и сообщил, что скоро выходит на волю. Немного помедлив, изучая реакцию, спросил, не хотел бы я поработать на него на воле – взамен за досрочное освобождение? Помню, я осторожно высказался не в пользу возможных мокрых дел. Свирид тогда скривился и сунул обе руки в карманы брюк – это был, кажется, единственный его неинтеллигентный жест. Он предложил мне более оригинальный ход: он берет на себя организацию досрочного освобождения, я соглашаюсь жить в его доме в качестве его личного телохранителя и инструктора по рукопашному бою для его персонала. Так должно продолжаться до окончания срока, а дальше – на мой выбор. Он так и сказал: «персонала». Как будто речь шла о пристойной фирме программистов, а не о банде отчаянных злодеев.

Как только я услышал слово «освобождение», тотчас возник трогательный мираж: я подхожу к маленькой девочке в косынке в красный горошек, и она обвивает мою грубо стриженную шею своими мягкими ручонками. Я незамедлительно согласился – предложение ограниченной свободы выглядело заманчивым. У меня не было ни дома, ни семьи, ни одной живой души, которой я был бы нужен. Свирид сообщил, что имеется одна немаловажная оговорка: я должен находиться всегда при нем и если вдруг изменю свое решение, он посчитает это нарушением договора и разбираться будет по понятиям. Я нарочито небрежно ответил: он мог бы этого и не говорить, мы и так живем по понятиям…

Свирид протянул мне руку – первый раз за три с лишним года знакомства. Рука его была мягкая, гладкая и горячая. Но в глазах полыхал холодный огонь, как у оборотня. «Странное сочетание», – подумал я, глядя на глубокие морщины стремительно стареющего, но не лишенного благородных черт лица».

2

Лантаров очнулся, как от кошмарного сна, который он наблюдал со стороны.

Он огляделся, как будто был в доме впервые. Внутри стояла оглушительная тишина.

Он потянулся, и внимание его обратилось к кончикам пальцев ног, которые он стал ощущать без опасения, как свои здоровые конечности. «Пойду, уже чувствую это, – почти ликующе подумал он, – пойду!»

Лантаров стал читать дальше.

«После того как, освободившись, Свирид исчез, возня вокруг моей персоны продолжалась месяцев семь-восемь. Я даже решил, что не сложились пазлы сложного воровского плана.

Я не роптал и стал уже понемногу забывать о договоренности. И вдруг – бац! – свершилось! Все произошло так неожиданно, что я не успел даже сообразить, как оказался на свободе. Стоял сырой, промозглый март с холодной водяной пылью в воздухе. Я не успел даже понять смены своего положения, только вышел и поежился.

Выкатившись из подворотни, на улице эффектно появился черный блестящий «мерседес», как будто выхоленный ворон слетел с ветки дерева. Какой-то человек в темном костюме с модным синим галстуком отделился от автомобиля и прытко приблизился ко мне вплотную.

– Вас ждут, – таинственно проговорил он с ненатуральной ухмылкой и жестом указал на «мерседес».

Я никогда не видел таких фешенебельных машин близко – что-то в этой жизни определенно проскочило мимо меня. Но колония научила меня относиться невозмутимо ко всему, потому что за внешним обликом часто можно отыскать совсем иной смысл. Наверняка я смотрелся нелепо в легкой, на размер меньше, курточке и дешевых туфлях на фоне этой невиданной комфортабельности. Молодой человек открыл предупредительно дверцу, и в глубине я увидел… Я был поистине изумлен. От Свирида остались только глаза – выпуклые и насмешливые, сверлящие пространство. Его вальяжный вид соответствовал статусу солидного бизнесмена – так может выглядеть глава банка или топ-менеджер крупной компании.

– Садись, – скомандовал Свирид, протягивая руку.

На пальце у него светился золотой перстень с каким-то камнем.

– Добро пожаловать на свободу. – Свирид повернулся к парню на водительском месте. – Поехали.

И машина полетела в новый, неведомый мне мир. В моей голове заиграла буйная музыка. Моя любимая музыка из времени взросления и становления моей личности.

От героев былых времен

Не осталось порой имен.

Те, кто приняли смертный бой,

Стали просто землей и травой…

Начался новый этап моей жизни.

«Мерседес» доставил нас к роскошному дому на Софиевской Борщаговке. Автоматически раскрывающиеся кованые ворота, два здоровенных валуна перед ними, высокий кирпичный забор с коваными штырями вверху, ряд высоких, торчащих зелеными свечами туй, избыток пространства, неуемный запах неприступности и защищенности – я будто оказался в мире, отделенном от всего остального бытия. Как же это контрастировало с рычащей, скребущейся и гнусно пахнущей зоной!

Я думал, что увижу вооруженную братву. Ничего подобного!

Свирид теперь стал уважаемым и малодостижимым для обычных граждан Петром Юрьевичем. От авторитета исправительной колонии остались лишь уравновешенность и уверенность. Водитель часто с почтительным видом подносил ему мобильный телефон. «Петр Юрьевич, вам звонят из фирмы». Или: «Петр Юрьевич, Харьков на связи», «Петр Юрьевич, Одесса просит минуту вашего внимания». По телефону он говорил односложно, никаких имен, названий компаний, наименваний продукции. Только согласование встреч. Чем он занимался, понять было невозможно. Но то, что бизнес был полулегальный и, вообще, какой-то скользкий, мне стало ясно с первого дня.

Через пару дней я уже был одет с иголочки – все предметы одежды, от белья до костюма с галстуком, привез Николай, водитель Свирида. По этикеткам я заметил, что одежда из дорогих бутиков, изысканна и подобрана со вкусом. Я предельно быстро освоился с новой жизнью и новой ролью. Я должен был жить в небольшом двухэтажном домике рядом с основной постройкой. Первый этаж занимали два помещения – сауна и профессиональный спорткомплекс, где можно было бы тренировать целый взвод. Второй этаж состоял из небольшой кухни-столовой и ряда комнат – для гостей и прислуги. Основной дом был тоже двухэтажным, но построен был с невиданным размахом, откровенным эпатажем и показной роскошью. По его просторам можно было гулять, как по дворянской усадьбе, то и дело натыкаясь то на какую-то скульптуру, то на гигантский кувшин, то на картину в полкомнаты. Свирид, физически слабый и малорослый, похоже, старался компенсировать свою внешнюю ущербность мощью окружающих его предметов. Наверное, поэтому в доме всего было с избытком, имелась даже оформленная в аристократическом стиле просторная бильярдная со столом в полкомнаты. И я сам со своими мускулами и способностью к яростной схватке также был отнесен к интерьеру дома, некоему экзотическому существу, на манер купленного за большие деньги заморского дракона. Конечно, я не мог бы упрекнуть этого человека в отсутствии щедрости. В первый же день, показывая мне дом, он честно объявил о моих полномочиях и перспективах.

– Твое УДО обошлось нам в пятнадцать кусков зеленых, – сообщил он мне небрежным тоном, как если бы говорил о чем-то незначительном. – Но я надеюсь, что ты оценишь наши усилия и доверие.

В ответ я только кивнул головой. На самом деле, мне нужна была его откровенность – так было легче понять свое положение.

– Если ты не против, твой заработок тут, на этой работе, составит кусок в месяц, а каждый год будет добавляться еще полкуска. Но когда пожелаешь расстаться, мы удержим наши пятнадцать.

Я опять кивнул, лишь соображая, что стоит за этим фарсом. «Неужели ты просто хочешь меня приручить? Неужто я стою так дешево?!» – чуть не вырвалось у меня тогда. Но, так или иначе, Свирид был в то время моим благодетелем и единственным человеком, на которого я мог бы опереться. Ведь в моем беспокойном сердце нарастала тоска о дочери.

Он хотел еще что-то сказать, но тут появился Николай с телефоном.

– Ваша мама…

Я видел, как смягчились и разгладились его черты. Он повернулся ко мне и кивнул в знак того, что разговор окончен. Затем, взяв телефон, удалился.

К моему удивлению, Свирид редко ночевал в этом доме. Тут преимущественно проходили переговоры, связанные с мутным бизнесом. Приезжали представительные люди на дорогих автомобилях, о чем-то долго деловито толковали вполголоса, при этом мало пили и ели, почти не курили. У меня невольно создавалось впечатление заседаний какого-то тайного масонского клуба. Никаких сальных шуток, воровского жаргона или колких, нахрапистых провокаций. Обслуживали, готовили и убирали всегда две женщины сорока-сорока пяти лет, которых Николай привозил за несколько часов до мероприятий и так же тихо увозил после завершения. На официанток они были явно не похожи, и в выражениях их лиц, осанке, прическах, скупых жестах, даже в наметанных взглядах, которыми они исподволь наблюдали за происходящим, можно было угадать недюжинный ум и особую подготовку. Они понимали друг друга с полуслова, но абсолютно не были настроены на разговоры со мной. По просьбе Свирида я, облаченный в костюм, с непривычным галстуком на шее, находился неподалеку. И когда пару раз пытался посеять зерна даже не знакомства, но просто приятельских отношений, они лишь отбивались односложными фразами.

Вначале мне было весело и любопытно – из пекла, из полного отстоя я попал в сказку. Все вокруг казалось заколдованным и таинственным. Конечно, Свирид был вещью в себе, да и я, пожалуй, тоже. Он не склонен был распространяться о своей жизни больше, чем считал необходимым. Я тоже не особо желал впускать в свой загубленный, изгаженный внутренний мир кого-либо. Я от него зависел – я был частью персонала, нанятый слуга. Он неизменно сохранял выверенную дистанцию между нами. Обещанных тренировок персонала не было, зато Свирид сам старательно занялся своим здоровьем. Он ненавязчиво привлек меня для планомерной, неизнурительной тренировки. Видя, какой слабый у него удар и как неповоротливо дряхлеющее тело, я как-то спросил: зачем ему тренировки, ведь он окружен целой ордой преданных людей? Он мгновенно разгадал истинный смысл вопроса и выпрямился.

– Ты, конечно, подумал: зачем такому тщедушному дохляку удары? Не отпирайся, я тебе отвечу. Я привык довольствоваться малым, не распылять энергию попусту. Я сконцентрируюсь, когда пойдет речь о жизни и смерти. – Он смахнул пот со лба, а я тотчас вспомнил его секундное противостояние с Макинтошем. – Да, воры живут сегодняшним днем, думая, что надо решать проблемы по мере их поступления. Это ошибочно и ведет прямехонько в тюрьму.

– Но разве воры не этого хотят? Когда вор не ворует про запас и отказывается от собственности, разве он не демонстрирует ожидание тюрьмы? Это что – новая формула?

Свирид стал снимать перчатки, давая понять, что продолжения тренировки не будет. За его внешне спокойным видом угадывались строптивость и хорошо сдерживаемая свирепость.

– Нужно чувствовать время – оно поменялось. Если путёвые жили так десять-двадцать лет назад, то не значит, что это правильно сегодня. Нынче в моде конкретика – умение делать деньги. – Это был уже рачительный бизнесмен. Наверное, я был не первым человеком, заговорившим о его новом положении и богатстве; он воспринял это как упрек. – Я поддерживаю людей больше, чем кто-либо другой. Но вовсе не думаю, будто хороший вор тот, который сидит.

Я понял, что «люди» – это братва, и кивнул ему, что разделяю такое мнение. Но он уже махнул рукой и направился в душ.

«Уж не думаешь ли ты, будто от прежней жизни можно откупиться? – Я не без злорадства подумал о Свириде как о навечно заклейменном. Но тут же спросил себя: – А ведь ты сам тоже с клеймом? И где гарантия, что работа со Свиридом не является как раз дорогой в зону?»

Первые несколько месяцев новая жизнь казалась праздником; она сводила меня с ума неиссякаемым, расслабляющим благосостоянием. Я изучал все уголки преимущественно пустого жилища и даже недоумевал: зачем это я понадобился этому выдающемуся шулеру? Главарь бандитской артели снабдил меня сотовым телефоном и показал тайник, где можно было при необходимости взять деньги. В одной пачке лежали украинские, в другой американские купюры. Свирид прямо сказал, что если мне нужна будет девица, я могу не стесняться и вызвать по телефону. С тревогой глядя на стопки денег и на аппарат мобильной связи – в то время редкий предмет роскоши, – я много раз задавал себе вопросы без ответов. Не сон ли это? Ведь так не бывает, чтобы просто пользоваться всеми благами цивилизации, ничего не делая взамен?

Работа появлялась время от времени. С некоторых пор я стал сопровождать босса, дивясь, как легко управлять «мерседесом» и как расступаются перед ним другие автомобили. Наконец, высшим уровнем доверия стал выход с командором в так называемое высшее общество. Там, среди чванливых банкиров в очках с золотой оправой и крупных акул промышленного бизнеса, щеголявших рассказами о сделках, он перевоплощался, становясь лощеным Петром Юрьевичем. И, невольно наблюдая за ним издали, я не мог понять, где же его истинное лицо. С братвой он выглядел своим, мгновенно дичающим хищником. Но и с денежными воротилами он чувствовал себя на короткой ноге, почти мгновенно определяя приятную тему для непринужденной беседы. Меня же в такие дни мучили противоречивые переживания, ибо я не мог разобраться, какому богу я поклоняюсь и к какой вере принадлежу. От воров меня по-прежнему воротило, а когда я оказывался вблизи богачей, мне слишком сильно сдавливал горло галстук. Я не мог стать собой ни в одной точке планеты, что-то перевернулось во мне. В тюрьму посадили одну личность, из нее вышла совсем другая. Я стал человеком без имени, тенью, просто громилой, клыкастым цепным псом при хозяине. Там, в колонии, была хоть надежда выйти на волю. После нее стал жить ожиданием, что вот-вот заработаю достаточно денег, и тогда все изменится. Но держало возле Свирида меня совсем другое – я не мог бы найти себе применения. Что я, в сущности, умел делать? Убивать и калечить от имени государства? Готовить бойцов, подобных себе? Все верно, и если так, то возле щедрого и великодушного крупнокалиберного игрока мне и место. Вся моя жизнь превратилась в чудовищный анабиоз, серию фантастических картинок, которые я высматривал в непроглядном тумане бытия.

Я жаждал увидеть дочь. Не проходило дня, чтобы я не подумал о ней, вынашивая мечты и выращивая иллюзии. Только через пять месяцев, когда внутреннее напряжение стало сжигать меня, я решился поговорить об этом со своим боссом. Свирид вскинул брови и строго взглянул на меня.

– Но ты ведь говорил, что у тебя никого нет из родных? – сказал он, и в интонации я почувствовал упрек.

– Девочка родилась, когда я уже сидел, и я ни разу ее не видел. Я намеревался вычеркнуть ее из своей жизни, чтобы не бросать тень на ее судьбу, но я не могу, не в силах этого сделать… – Я не просил его, просто рассказывал о своем состоянии.

– Хорошо. – Свирид немного смягчился. – Мы поедем вместе. Ты знаешь, куда ехать?

– Ммм… нет пока. Но я знаю, что сестра жены жила в Буче, тут совсем недалеко. И знаю, что она работала в салоне красоты косметологом…

Он недовольно перебил меня:

– Николай поищет ее, и если она действительно работает под Киевом, мы навестим твою родственницу.

Свирид сдержал слово, и через неделю мы сидели в маленьком открытом ресторанчике с Тамарой, сестрой единственной женщины, которую я любил. Над нами раскачивались дубы, то и дело роняя желуди, и от их гулких ударов по крыше создавалось впечатление, будто это выстрелы, и все пули предназначались мне. Я смотрел на нее и угадывал знакомые черты: такие же блестящие черные волосы цвета вороньего крыла, такая же короткая стрижка и такие же черные глаза. Только в глазах сестры застыло выражение скорби, сожаления и непонимания. Некоторое время я разглядывал ее, а она меня.

– Ты стал колючим, – сказала она, не меняя выражения лица, – как проволка.

– Место моего досуга не способствует появлению нежности, – как фехтовальщик, выпадом на выпад, ответил я.

Мы говорили недолго, наконец она сказала:

– Девочку удочерила пара из Канады…

Когда она произнесла эту фразу, меня будто финкой полоснули по глазам. И я долго не мог понять смысла этих простых слов, как будто кровь заливала глаза.

– Как эти люди нашли ее?

– Это украинцы, мои хорошие знакомые, очень толковая и перспективная семья… Он продвинутый айтишник, она замечательный лингвист. Бог их обделил детьми, но, поверь, девочке будет лучше с ними. Получит хорошее образование, будет жить достойно, не то, что тут. Они уехали в Канаду три года назад, получив гринкард…

По мере того как она говорила, маленький родной человечек, существующий где-то в окрестностях бытия, – все, чем я жил последние месяцы, – стал медленно и неумолимо удаляться куда-то в бездонные глубины космической Вселенной, превращаясь в далекую, недостижимую точку. Чей-то суровый голос произнес мне в самое ухо: «Ты больше никогда не увидишь своего ребенка – ты просто ему не нужен». Ощутив неимоверную слабость в теле, холод в конечностях, я отвернулся, раздавленный своей беспомощностью и осознанием убогости собственного существования.

После этой встречи мной овладела беспредельная апатия – все потеряло смысл. На меня опустились сумерки, и я жил по инерции. Я даже не пытался звонить Тамаре или связаться с кем-нибудь из людей, которых знал прежде. «Так надо, – убеждал я себя, все чаще обращаясь к бутылке для анестезии парализованного сознания. – Ты это заслужил. Каждый получает то, что посеет». Существование стало еще хуже, чем в заключении. Тут, у Свирида, я размяк, стал себе ненавистен.

Возникли беспорядочные связи с женщинами без имен. Раз в неделю я напивался до скотского состояния. Телевизор включать я перестал: и без телеэкрана все, что видели мои глаза, было кое-как упакованным бредом и словоблудием. Удивительно, что в таком состоянии я сохранил уровень профессионального бойца и один раз даже отличился во время возникшей в ходе встречи перепалки. Действуя машинально, со свойственной мне агрессивностью и отрешенным бесстрашием, я одним наскоком сбил с ног бизнесмена, решившего разобраться со Свиридом с помощью пневматического пистолета. Вряд ли нервный предприниматель, на чей бизнес пожелали наложить лапу бандиты, смог бы убить человека. Но моя предупредительность и настороженность были оценены хозяином, а к бесполезным сбережениям добавилась премия в пять тысяч зеленых. Знал бы Свирид, что я был одинаково опасен для всех окружающих, как заряженный автомат, снятый с предохранителя».

3

Кирилл испытал чувство стыда – Шура так раскрылся перед ним, даже свой сокровенный дневник выложил на стол – наверняка для него же. А он до сих пор избегал делиться интимными подробностями своей жизни. Теперь Лантаров видел другой образ Шуры, словно наступило долгожданное прояснение. Но вместе с тем Лантаров снова и снова задавался мыслью о человеческой природе: «Неужели, несмотря ни на что, все мы, люди, так одинаковы и предсказуемы? Неужели мы способны быть одновременно и порочными, и греховными, болтаясь между возвышенным и низменным? К возвышенному мы едва дотягиваемся, с низменным бороться попросту нет сил». Шура наконец обрел человеческие черты, предстал уязвимым и подверженным слабостям.

– Думаешь, я смогу сегодня пойти? – спрашивал Лантаров после обеда, преданно заглядывая в глаза Шуре.

– Конечно, сможешь. Ты давно готов, просто твоя психика тормозит. Ты боишься расчехлить сознание. Сейчас только вера определяет момент, когда ты пойдешь без костылей. – Шура сказал эти слова настолько убежденно, что Лантаров не выдержал, схватил костыли и завопил:

– Пойдем! Я тоже верю, что смогу!

Он, боясь собственных слов, зарделся и дрожал всем телом.

Даже пес застыл, с любопытством глядя на людей. Лантаров в ответ на знак Шуры послушно отбросил костыли. «Пусть лучше я грохнусь, но сегодня я должен испытать себя до конца», – думал он, в отчаянии глядя на негнущиеся ноги.

– Давай, давай, – шептал ему Шура, вкладывая всю свою энергию в реализацию задуманного дела. Казалось, для него этот шаг значил не меньше, чем для самого больного.

Лантаров сосредоточился и, почти ничего не чувствуя, сделал шаг. Он зачем-то сконцентрировал взгляд на макушках сосен, ему казалось, что так будет легче. Пот выступил у него на лбу от нечеловеческого напряжения, а в глазах неожиданно появились слезы беспричинной радости.

– Я теперь, как в детском фильме про Синдбада-морехода! Там так циклоп ходил!

– Ничего, это – временно, – шепнул ему на ухо Шура и вдруг крикнул: – Кирилл, ты пошел! Скоро будешь бегать!

Лантаров улыбался, он почти ничего не слышал и не видел кроме границы леса, до которого была добрая сотня метров. Там была его цель – первый участок, который предстояло преодолеть.

– Теперь – без моей руки. Все получится! Я – рядом.

Шура выпустил его руку из своей горячей ладони и мгновенно больной почувствовал, как он одинок. Не сейчас, а в принципе, ибо ему стало понятно, что свои главные шаги человек все равно должен сделать самостоятельно. Так же как родиться и умереть. Помощь тут невозможна! И он по инерции сделал шаг самостоятельно, затем еще один, но потом испугался и остановился. Он так тяжело дышал, как будто только что совершил кросс по пересеченной местности в несколько километров.

– Шура! – крикнул он в отчаянии. – Поддержи меня, я больше не могу!

– Нет, еще пару шагов! – суровым командирским тоном приказал тот.

– Пожалуйста… – Лантаров уже не стесняясь, по-детски плакал.

– Так, я сказал! – гневно и грозно кричал ему Шура. – Еще два шага! Вспомни, что ты должен терпеть!

И Лантаров, ковыляя, как раненый боец на поле боя, сделал еще два шага по направлению к лесу. Затем еще два. И еще два. Шура поражал суровостью высеченного острыми углами лица, развернутыми плечами и коротко остриженной, будто у бойца, высоко поднятой головой. И когда вконец обессиленный парень стал валиться, легко подхватил его под руки.

– Молодец! Чувствуешь, как ты мужаешь и растешь?

Лантаров не ответил, он часто и прерывисто дышал, а лицо было мокро от пота и слез. Странно, но почему-то именно теперь он почувствовал себя совсем другим человеком.

– Шура, а знаешь что…

– Что?

– Я бы сейчас выпил. – Дыхание его стало успокаиваться. – Не просто выпил, но напился бы вдрызг.

– Понимаю, – вдруг тепло кивнул Шура. – И я бы тоже. Но, к счастью, у нас в доме нет спиртного.

Лантаров вздохнул. «Интересно, знает ли он, что я читал его дневник?»

Шура подал своему ученику костыли.

– Ты сегодня хорошо потрудился. Если будешь так стараться каждый день, через месяц будешь бегать.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Кирилл, ты уже сделал главный шаг – сумел изменить отношение к боли и страданию. Теперь способность противостоять им и твоя вера в себя будут прибывать.

– Тебе не надоело возиться со мной? – Молодой человек незаметно вытер глаза.

– Что ты сейчас чувствуешь? – вместо ответа спросил отшельник.

Лантаров, опершись на костыли, задумался.

– Наверное, прощаюсь с прошлым, выбираюсь из него, как змея из старой чешуи…

– Занятно. Каждый старается выбраться из своего прошлого. Я, к примеру, когда-то жаждал достижений, признания и славы. Хотел стать выдающимся военачальником, представлял себя маршалом и полководцем. А порой – знаменитым диверсантом, как Отто Скорцени. А потом понял, что жажду одного-единственного – завоевать одобрение матери и жены, которые сошли в могилу из-за меня. Как бы оправдаться перед их душой. И еще перед одним человеком…

Шура говорил медленно, чеканя слова, точно самому себе. Он глядел куда-то вдаль, и создавалось впечатление, что хочет заглянуть за лес. Он насупился, на лицо его набежала тень тягостных воспоминаний.

– Наше, Кирилл, взаимодействие нужно нам обоим. Это вовсе не терапия, а настоящее партнерство. Это равноценная игра, которая делает сильнее участников. Ты мне так же нужен, как и я тебе. Чтобы лучше понять себя. Чтобы перейти на новый уровень – от неправильного хода жизни, от дурных привычек до более продуктивной версии жизни. А именно – служения.

Шура стал очень серьезным и даже несколько озабоченным. Со стороны леса донеслось громкое карканье ворон – птицы оживленно и эмоционально переговаривались. И Лантарову казалось, будто они нагло судачат о людях.

– Как думаешь, что тебя поставило на ноги? – ни с того ни с сего спросил Шура.

– Твои… упражнения…? – несмело высказал предположение Лантаров.

Шура раскатисто рассмеялся.

– Образ жизни, Кирилл. Который и убивает людей, и калечит, и исцеляет. Образ жизни меняет сознание, мышление… А упражнения – только его часть, причем далеко не самая главная.

С этого дня двое мужчин стали ближе друг другу. Целый вечер Лантаров рассказывал хозяину лесного дома о своей жизни в городе, о прежних устремлениях, об отношениях с женщинами. Кот, распушив хвост, мурлыкал, растянувшись у него на коленях. Шура слушал с интересом, лишь иногда задавая вопросы.

– Слушай, так много секса и так мало толку, – вырвалось у него, когда Лантаров откровенно поведал о похождениях.

– Тогда мне так не казалось… – попробовал защищаться Лантаров.

– А что было главным? Из того, что запомнилось?

– Ну, сам секс-то и был главным. Он и запомнился. Необычностью.

– Возможно, – не стал спорить Шура. – Но мне кажется, что секс – только один срез отношений, и без тепла, эмоционального и энергетического обмена, важного слова, каких-то совместно преодоленных трудностей и совместных побед он мало что значит. Тут все индивидуально. Для меня очевидно только одно – ничто, в том числе, и секс, не должен заслонять главного.

Лантаров пожал плечами. «Да, тут все индивидуально, ведь и ты сам писал в своем дневнике о беспорядочных связях», – он даже хотел намекнуть на это, но подумал: «Еще не время».

– А что – главное?

– Главным может быть все что угодно. Грустно родиться человеком, а умереть растением. Хотя многие люди живут именно так, не задумываясь и не беспокоясь.

Сказанное Шурой немного задело Лантарова, потому что за безличной формой он угадывал намек на его жизнь. Но он поймал себя на мысли, что уже давно не обижается на Шуру.

4

Каждый день после занятий дыханием и выполнения нескольких физических упражнений с Шурой Лантаров с мужественным видом отправлялся на сеанс, как он говорил, самоистязания. На пятый день он, опираясь на палочку, достиг наконец заветной черты – границы леса. Опершись спиной о шершавый ствол громадного дуба, он сказал себе, что это самый счастливый день с того момента, как он попал в аварию… Тяжело дыша, он отдыхал не меньше четверти часа. Протоптанная людьми дорожка с множеством неровностей изнуряла его больше, чем путь небезызвестного Фидиппида от Марафона до Афин. Но теперь, закусив губу, он все-таки двигался, и каждый новый день радовал его достижениями. Прежде чем отправиться в обратный путь, Лантаров, невольно любуясь, разглядывал причудливые формы деревьев и с наслаждением вдыхал смолистый, насыщенный влагой и запахами леса воздух. Больше всего его удивлял изогнутый, совсем голый и сухой от старости ствол сосны. Дерево было ветхое, все в черных шрамах времени. Казалось, сосна вот-вот рухнет, но по неясным причинам не падала. На стволе ее невозмутимо и сосредоточенно, совершенно не обращая внимания на человека, уже несколько дней подряд трудился маленький упорный дятел. Лантаров не видел пернатого, но каждый раз мерный, с неослабевающей силой стук маленького клюва о ствол вдохновлял его, наполнял энергией и решимостью бороться.

Дотащившись до дома и плеснув себе холодной колодезной воды в лицо, Лантаров брался за чтение тетради. С некоторых пор она все больше значила для него.

«Событие, перевернувшее мою жизнь, случилось через пять с половиной лет после моего освобождения. Они пролетели как-то стремительно и неприметно. Пустые, серые, бессмысленные годы. Нет, пару раз я намеревался организовать свою жизнь как-нибудь по-другому, вырваться из замкнутого круга полукриминальной среды. Но моя специальность позволяла разве что открыть школу киллеров. И я тешил себя иллюзией, что заработаю у Свирида денег на покупку какого-нибудь домика в деревне, где буду тихо философствовать подобно Диогену, когда вся эта возня мне окончательно опостылеет. Свирид отнесся к этой идее снисходительно, как к шутке.

Незаметно я приближался к сорокалетию. Я не стал героем, ничего не достиг, у меня не было семьи, друзей, сколько-нибудь серьезного занятия. Чувство вины и неудовлетворенности накапливалось во мне, как в забившейся канализации, и в сорок лет я собирался заняться весьма неблагодарным делом – саморазоблачением.

Провидение меня опередило. С некоторых пор у меня отчего-то пропал аппетит, я перестал чувствовать телесную радость от употребления пищи, хотя и раньше не был гурманом. Я вообще жил по инерции, а тут еще живот мой стало как-то странно распирать, как будто я наглотался придорожной пыли или чрезвычайно плотного воздуха, раздувающего меня изнутри. Апатия и вялость дополнились странной слабостью тела. Однажды Свирид во время занятий как-то пристально взглянул на меня и заметил, что я сильно похудел. Через несколько дней я тайком взвесился, чего не делал, кажется, с училищных времен. И точно, я потерял где-то шесть или семь килограмм.

Я вдруг отметил непривычное, досадное чувство тяжести в верхней части живота, а однажды после преувеличенно внимательного наблюдения за собой неожиданно вырвал все съеденное накануне.

Не знаю, сколько бы я еще держался, списывая изменение своего состояния на всякие побочные события, если бы не появилась боль. Сначала тупая, будто кто-то приставил к верхней части живота молоток и осторожно давит им, пытаясь прижать внутренности к позвоночнику. Затем более сильная, отдающаяся в поясницу резкими толчками после каждого обеда или ужина. Наконец я сдался и рассказал обо всем Свириду. Через два дня меня осматривал вежливый профессор в очках с золотой оправой. Едва начав прощупывать живот, он обнаружил во мне опухоль. Наверное, Свирид забил тревогу: в течение следующей недели меня приняли еще четыре врача разных больниц. Каждый был знаменит, имел безупречную репутацию, феноменальное чутье и честолюбие. Коварные определения сбивали меня с толку, напряжение мое росло вместе с замешательством.

Я ждал всяких нехороших слов, но когда Свирид со спокойным лицом и ласково, почти сострадательно блестя глазами, заявил, что все, как один, подозревают рак желудка, предположительно третьей, но, не исключено, четвертой степени, у меня потемнело в глазах. Возникло гипнотическое ощущение внезапной невесомости, словно я улетаю куда-то вдаль, в черное космическое небо, в небытие.

Едва ли я понимал, что мне говорит Свирид. Лишь когда он коснулся моего плеча, я очнулся. Он спрашивал, сколько у меня скопилось денег. Машинально я ответил: чуть побольше тридцатника зелеными. Свирид вышел и через полминуты вернулся с аккуратной пачкой в руках. Еще двадцать тысяч долларов должны были стать хорошим довеском. Он убежденно сказал мне: надо срочно ехать в Израиль и делать операцию – так советовали трое из пятерых мастодонтов отечественной медицины. Свирид сказал так, будто вопрос уже фактически решен. Я не возражал и не сопротивлялся – вялость и чудовищная пустота окутали меня всего, и я все еще находился в прострации.

Несколько часов я неподвижно сидел в тишине, не в силах что-либо предпринять. Сначала меня душили простые, извечные вопросы: «Почему я? За что мне это? Что же мне дальше делать? Господи, сколько мне осталось жить?» Я вдруг понял, что не хочу умирать. Что мне жаль себя, надломленного жизнью, много повидавшего, но все еще дышащего.

Меня охватила лихорадка деятельности. Как жалкий скоморох, я метался по большому дому и не знал, что предпринять. Наконец я добрался до компьютера, стал вытаскивать из интернета и читать все, что было связано с надвигающимся на меня испытанием. Я читал и шалел от разного рода статистики – каждая цифра била мне голову ударами бейсбольной биты. Я быстро выяснил, что рак желудка уверенно держится на четвертой строчке злокачественных опухолей и что в прошлом году приговор подписали почти миллиону жителей на планете. Чаще всего эту опухоль обнаруживают как раз на поздних стадиях, когда пятилетняя выживаемость составляет лишь пятнадцать процентов. Но если человек сумел продержаться в этом мире первые пять лет, то дальнейшие шансы дышать составят для него не больше десяти процентов. В одурении я начал подсчитывать, сколько лет я смогу прожить вообще – в лучшем случае. Мне мерещилось, каким я буду немощным и ватным после операции, как после химиотерапии меня будет рвать, станут выпадать волосы и я буду падать от слабости. В отчаянии я бросился на диван, уткнулся в его бездушную, кожаную обшивку и зарыдал.

Затем я опять вернулся к компьютеру. Почти всю ночь, объятый угаром бессонницы, я считал и считал свои шансы выжить. Но беда была в том, что я понятия не имел, какая у меня стадия – Свирид утаил от меня эту информацию. Я пришел к убийственному для себя выводу: если бы он знал, что у меня третья, а не четвертая стадия, то непременно сообщил бы. Мне хотелось кричать. Я бросился вон из дома, вбежал в зал и стал неистово колотить грушу, сбивая руки в кровь, пока, обессиленный, не повалился на пол.

Под утро я сделал еще одну попытку успокоить себя – старым проверенным способом. В баре было вдоволь всего – от первоклассного виски до приторного мартини. Я решительно предпочел водку. Налил себе большой двухсотграммовый стакан до краев. Посмотрел на него немигающим взглядом. И рванул его, как рычаги боевой машины десантной, когда надо было брать двадцатиградусный склон в изнывающем от пекла Афганистане. Но как только рот обожгло жидкостью, я брызнул ею на пол – организм не принимал водки. Мне нужно было что-то делать, чтобы не сойти с ума. Нет, я прекрасно знал, что единственным способом лечения является хирургическая операция – об этом твердила каждая вторая строка в интернете, – но я просто хотел продержаться несколько дней. До приезда Свирида».

5

Лантаров взглянул на часы, времени было еще предостаточно. Он задумался: почему мы счастливы каждый своим, но плачем всегда об одном и том же?

Он долго смотрел на сосны в проеме окна и думал, что человечество, как лес. Лес никогда не умирает, хотя с треском и стоном валятся, гибнут отдельные деревья. Он опять вернулся к тетради.

«Катюжанка – маленькая глухая деревенька километрах в пятидесяти от Киева. Сам не знаю, как я там оказался – видно, меня вела рука Провидения. Той первой, безумной ночью я отыскал в интернете, будто отец Афанасий, священник местного прихода, исцеляет от всяких мыслимых недугов, зависимостей и депрессий. Никаких иллюзий относительно своей веры я не строил, ведь и в колонии и после у меня была возможность заглянуть в церковь. Помню, я криво и зло шутил над набожными арестантами. Теперь же я искал любую зацепку, способную удержать меня в этом мире. Я словно держался за скалу на шквальном ветре, который вот-вот сорвет меня в пропасть. Какая-то неведомая мне, неодолимая сила потянула меня туда. Время вдруг потекло необычайно быстро. У меня появилось ощущение, что я постоянно вижу перед собой большие песочные часы, ведущие обратный отсчет. Я знал, что это утекают мои дни.

Посмотрев на карту, я очень быстро собрал спортивную сумку. Завернул в газеты всю свою наличность и прихватил документы – Свирид сказал, чтобы я был готов в любой момент перевести деньги за будущую операцию и заказать билет в Израиль. Из гаража я вывел «ниву» – надежную железную лошадку, которой я и еще пара охранников пользовались, когда Свирид отправлялся на рыбалку.

Бесцельно поколесив по разбитым сельским улочкам, я приметил долговязого старика в истрепанной фуфайке. Он, казалось, брел наугад, то и дело спотыкаясь.

– А что отец Афанасий где-то здесь обитает? – спросил я, приостановившись и опустив стекло. Ужасная от морщин, похмельная физиономия растянулась в улыбке – во рту отсутствовала добрая половина зубов.

– А як же, там, – он махнул рукой, – побачыш багато людей – туды.

И он побрел дальше, не обращая на меня внимания. «Да, – подумал я, – вот так можно до ста лет бухать, и ничто тебя не проймет. А тут…»

Я двинулся дальше. В самом деле, внушительное количество разных машин и несколько автобусов возвестили мне, что я приехал именно туда, куда собирался. Зрелище изумило меня. Дорогие иномарки с блестящими ручками и старенькие, прогнившие «Жигули», еще помнившие Брежнева, скучились вместе.

Пристроив машину на обочине, я, чуть помедлив в нерешительности, двинулся к толпе народа. Я не знал, к кому обратиться, но какая-то женщина в платке сама указала мне дорогу к очереди. Там, один за другим, переминаясь с ноги на ногу, молчаливо стояло человек триста. Одни в обветшалой, потертой, примятой одежде. Другие, напротив, в темных дорогих костюмах и платьях или юбках – от них пахло дорогой парфюмерией, и они особенно заботились, чтобы не испачкать обувь. Мне бросилось в глаза, что бедные были более приветливы и общительны, некоторые даже кротко улыбались. Состоятельные граждане стояли, сжимая модные барсетки и сумочки, угрюмо, со скорбными лицами, как на похоронной процессии, и лишь изредка переговаривались между собой.

В какой-то момент из толпы вывели какого-то парня лет двадцати пяти с закатившимися глазами. Двое провожатых потащили его к скамеечке и аккуратно уложили.

– Наркоман, ломка у него… – послышался шепот.

– Да просто плохо человеку, в намоленное место пришел, – скороговоркой вмешалась пышная женщина с добрым широким лицом. – Так всегда бывает: как грешник к Божьему дому приближается, душу его трясет.

Женщина возвела глаза к небу, а другая, стоявшая рядом, стала рассказывать, как отец Афанасий излечил жену богатея от бесплодия, и он в знак благодарности решил построить новый храм.

Я невольно покосился на церквушку – она больше напоминала сарайчик с торжественно водруженным крестом на крыше. Без креста сооружение можно было принять за хлев. Мне стало понятно, почему люди стоят в очереди – сельский храм попросту не мог вместить всех желающих.

Вдруг, откуда-то сверху, будто с небес, донесся громогласный голос отца Афанасия:

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Я почувствовал, как волосы встают дыбом от этого голоса. Ладони стали влажными, и в тот момент я более, чем когда-либо, ощутил себя существом земным, ограниченным во времени, пространстве и отведенных мне возможностях. Когда через некоторое время я вошел в избу, меня поразил его сосредоточенный, очень спокойный и добрый, проницательный, как у провидца, взгляд. Я поежился – мне казалось, он видит меня насквозь и понимает все, что со мной происходит. Худой и осанистый, как жердь, он стоял в своей серой рясе и почему-то открытых сандалиях на босу ногу. Я обратил внимание на его руки – высохшие, жилистые руки утомленного человека, труженика. Он почти непрерывно шептал свою таинственную молитву, и вместе с нею колыхалась его седая борода. Незамысловатое убранство, острый запах ладана, простая речь.

– Что тебя беспокоит? – обратился он ко мне мягким голосом.

– У меня – рак, – прошептал я, пугаясь собственного изменившегося голоса, и затем под действием непреодолимой силы встал на колени и склонился.

Я почувствовал его руки на своем челе – он снова и снова повторял слова молитвы. От его рук исходили спокойствие и уверенность – то, чего мне больше всего не хватало в этот момент. Затем я почувствовал знак встать и приподнялся так тяжело, как будто на спине у меня был большой мешок.

– Исцелите меня… – я просил жалобно, как ребенок.

Глаза его оставались ласковыми, проникновенными.

– Не я исцеляю, но Господь чудеса творит! – ответил он убежденно, но как-то по-монашески смиренно, без превосходства. И вдруг страстно добавил: – Ты должен понять, зачем тебе жить, должен выговориться перед собой.

После этих слов он легко тронул меня за плечо – так неофициально, интимно, с безграничной любовью может коснуться близкий друг, старший брат или отец. Какие-то силы всколыхнулись во мне, и у меня мелькнула неуместная мысль: насколько этот человек близок к каждому пришельцу и насколько неприступными, отдаленными, отстраненными оставались смотревшие меня медики!

– Забавный батюшка, да?

На меня лукаво щурились глаза коротышки с большим носом. Его расплывшиеся глаза и слегка подпухшее лицо не внушали доверия.

– Наверное, – проворчал я нехотя в ответ и поморщился. Я решительно собирался двинуться своей дорогой, все еще находясь под впечатлением слов отца Афанасия, не понимая, как можно такого светлого человека назвать «забавным».

– Угадываю офицера, – не отставал малый. Я пригляделся к нему. Что-то в нем было задорно-эмоциональное, такое, что заставляет, как в юношеском возрасте, совершать необдуманные поступки. – Разрешите представиться: майор Острожский Владимир Андреевич. Или попросту Володя.

Его руку не пожать было просто невозможно. Я хотел спросить его, как он вычислил во мне бывшего офицера, но он уже вовсю насел на меня.

Через минуту выяснилось, что он – вертолетчик, служил в Афганистане штурманом, а в двадцать семь лет добровольно ушел на пенсию, чтобы заняться бизнесом. Тут же невозмутимо признался, что мать «уломала» его закодироваться.

Комично было то, что я его ни о чем не расспрашивал.

– Так он же предупредил, что накладывает крест православный. При чем тут кодирование? – не выдержал я.

– Да какая разница? – он невозмутимо отмахнулся. – Это действует на людей со слабой психикой. Кто Афган прошел, кто видел кровь и смерть, тому все эти слова нипочем.

Я раздраженно покачал головой. Мне хотелось сказать, что я тоже прошел Афган, видел кровь и смерть, и меня тронули слова священника.

– Да вы не обращайте на него внимания, это так из него бесы выходят. – К нам подошла женщина неопределенного возраста в платке, мать этого возмутителя спокойствия, как он сам мне сообщил. – После Афганистана с ним неладное творится. Только и осталась надежда на Бога.

Она взглянула на сына с болью.

У меня не было никакого желания продолжать разговор, и я поторопился к машине. Возможно, через минуту я уже забыл бы об этом эпизоде, если бы, проезжая мимо автобусной остановки, не увидел снова мать и сына. Она сидела на лавочке задумчиво и показалась мне какой-то одухотворенной. Я вспомнил о своей матери, погибшей из-за меня, паскудного сынка, и перевел взгляд на зарвавшегося вертолетчика. В своих потертых джинсах и мятой футболке он был абсолютно не похож на майора, пусть даже и бывшего. Босяк, да и только! В другое время я бы даже не обратил внимания на такую картинку, но отныне я стал жить каждую минуту с ощущением, что это – одна из последних. У меня защемило сердце.

– Садитесь, подвезу до Киева, – предложил я им, выглядывая в открытое окно.

В ответ Володя зло махнул рукой.

– Да мы не в Киев, мы – на Бучу, – ответила женщина просто, извинительно улыбнулась, обнажив ряд ровных зубов, и я с удивлением заметил, что передо мною – еще довольно миловидная женщина со следами былой красоты.

– Садитесь, – настаивал я. – На Бучу – так на Бучу, мне с этой стороны даже лучше будет в Киев въезжать.

– А вы сами-то верите в чудеса этого батюшки? – спросил я больше для поддержания разговора.

– Чудеса потому и случаются, что в них верят, – рассудительно ответила женщина. Подумав, она добавила: – То, что он Богом призван, не вызывает сомнения. Местные жители рассказывают, будто он только в сорок лет попал в Киево-Печерскую лавру, стал послушником и несколько лет писал иконы.

– Бред! – безапелляционно заявил Володя, который оказался на редкость отходчивым. – Вот я не верю, и ничто со мной не произойдет. Гром небесный не грянет! И пить я не перестану! Стану я себя радости такой лишать, как же…

– Просто у тебя, Володя, это от бесов…

Меня поразило то, о чем сообщила женщина. «Как, – подумал я с воодушевлением. – В сорок лет он, выходит, был еще никем, только-только стал определяться со своей судьбой. А теперь он чуть ли не святой человек! А мне вот-вот сорок, и дни мои уже сочтены… Но, может, у меня тоже будет иное начало?»

– А сколько времени он тут, в приходе?

– Да, говорят, несколько лет всего. А люди едут и едут. Потому что верят. И его слова многих исцеляют.

– Сейчас ему, выходит, лет сорок пять? Не больше?

– Выходит, что так.

Мне хотелось больше поговорить с этой женщиной, я почувствовал в ней необычную скрытую силу.

– Вот вы говорите: чудеса потому и случаются, что в них верят. И что, по-вашему, отец Афанасий может и рак исцелить?

– Думаю, может, – просто ответила она, – но только если больной будет свято верить. Но я, правда, думаю, больному, кроме непреклонной веры, еще надо трудиться. Ведь у нас часто люди просто ждут чуда, но не соблюдают элементарных правил, продолжая жить, как раньше говорили, супротив природы. Тут, по-моему, и молитва будет бессильна. Поскольку будет уравновешиваться злом.

– Злом, которое человеку делают? – уточнил я.

Она дружелюбно засмеялась в ответ на мою незадачливость.

– Да нет же! Злом, которое человек сам себе делает и от которого не желает освобождаться.

– А вы знаете – как?

– Знаю. – Она сказала это просто и уверенно, поправив волосы рукой. – Нужно поменять образ жизни. Начать мыслить по-другому и по-другому взаимодействовать с природой.

– Гм… – То, что говорила женщина, меня захватывало, но я не знал, как дальше зацепиться за ее слова. Повернувшись, я мельком заметил, что ее сын со скучающим видом смотрит в окно – наверное, он уже не раз слышал это. – Но как? Как именно?

– Вы спрашиваете меня из любопытства? Или это как-то лично вас касается?

Я смешался. Мне было трудно и противоестественно произносить этот ужасный приговор. Но я произнес его. И о намерении ехать в Израиль на операцию. При этих словах Володя присвистнул, а когда я обернулся к женщине, она строго посмотрела на меня.

– Рак – это не приговор, с ним можно бороться… И есть немало успешных примеров. – Ее голос зазвучал по-особому выразительно, резонируя в моих чутких ушах новым мотивом. Я насторожился и сгруппировался, будто готовился к прыжку с парашютом.

– Я понимаю, статистика и все такое. Я сегодня ночью начитался о процентах выживания – они не очень-то обнадеживают.

Машина подпрыгнула на дороге, наехав на выбоину, – я слишком невнимательно следил за дорогой.

– Никогда больше не читайте эти глупости! – с жаром воскликнула она. – Вредная информация порождает испорченные мысли. А они, в свою очередь, отравляют существование и убивают.

– А что тогда читать?

– Да хотя бы о людях, преодолевших болезнь. Это придает сил и стимулирует веру.

– Я бы, наверное, почитал, да нет у меня ничего такого…

– Думаю, вы просто не искали. – Меня опять резанула ее убежденность.

В ее словах не было укора, просто печальная констатация факта. Но меня ее слова разозлили.

– Это вы верно подметили, – зло откликнулся я и продолжил с оттенком отчаяния: – Но что-то же мне теперь нужно делать!

– Не обижайтесь, – извинительно продолжила женщина. – Меня всегда удивляла в людях их фатальная готовность платить бешеные деньги за сомнительную операцию, противоречивые процедуры и лекарства. Надо просто перейти на правильное взаимодействие с природой.

– А кто знает, как правильно взаимодействовать? Вы вот правильно взаимодействуете с природой? – с вызовом спросил я.

– Да, щас она понарассказывает – это ее конек, – процедил сквозь зубы с заднего сиденья Володя.

– Да помолчи ты… – шикнул я на него и мягко добавил: – Пожалуйста, мне это очень нужно…

Женщина же не обратила на сынка внимания, видно, давно привыкла к его выходкам.

– У меня было заболевание, очень схожее с вашим. И я именно таким образом излечилась.

Тут я неожиданно для себя самого резко нажал на педаль тормоза. Может, это знак Всевышнего? Машина остановилась. Пассажиров качнуло вперед так сильно, что они вцепились руками в передние кресла.

– Что случилось? – раздраженно крикнул мне в ухо Володя. Его мать смотрела на меня расширившимися от удивления глазами.

– Шутите?! – крикнул я женщине, задыхаясь.

– Нисколько. – Она уже оправилась. – Мне пришлось изменить всю жизнь.

– Я вас очень прошу! – взмолился я. – Пересядьте на переднее сиденье и расскажите мне об этом!

Она посмотрела на меня настороженно, но все же пересела, а я для начала осведомился об ее имени.

– Александра Евсеевна, – с кроткой улыбкой ответила она.

– Ого! – воскликнул я не без удовольствия. – Меня тоже Шурой зовут. А можно я вас буду только по отчеству – Евсеевной?

– Можно. – Лучистые морщинки заиграли у глаз на короткий миг.

Я без обиняков стал ее расспрашивать.

– Правильно ли я вас понял, что вы излечились без операции?

– Совершенно верно, – отозвалась она и стала рассказывать. Я видел, как майор, оставленный без внимания, чтобы не закиснуть от скуки, вытащил мобильный телефон и стал забавляться игрой. – Я врач по образованию, работала в одной из ведущих клиник столицы. Впрочем, сегодня все клиники очень похожи одна на другую. Мы жили в престижном районе Киева, где муж-генерал получил квартиру. А когда со мной это случилось, я в какой-то степени была информационно подкована. Муж к тому времени уже умер – тоже от онкологического заболевания. У меня были знания о том, что предлагает официальная медицина.

– Вы не доверяли своим коллегам?

Я видел, как ее руки сжали дамскую сумочку на коленях – ей, вероятно, неприятно было высказываться на эту тему.

– Не в этом дело. На счету нашей клиники много тысяч успешных операций, среди которых есть и сверхсложные. Но к тому времени я уже знала, что приблизительно каждый четвертый пациент становится жертвой медицинского вмешательства в его организм. Кроме того, во мне сформировалась уверенность – в каждом из нас сидит собственный целитель.

– Ну да! – раздался воинственный голос с заднего сиденья. – Россказни о ритме жизни и все остальное – де-ма-го-гия! Я вот в любом ритме живу, и все мне нипочем. Потому что мне все это – до фени!

Женщина не стала ничего говорить, только многозначительно взглянула на меня. Мол, видишь, какой груз еще на моих плечах…

В этот момент мы въехали в Бучу.

– Евсеевна, а куда вы, собственно, путь держите?

– Да это довольно далеко. Есть такое село в Макаровском районе – Кодра.

– Так и едем в Кодру! – возвестил я решительно. – Я ведь никуда не спешу.

– С условием! – вклинился в разговор Володя. – Покупаете мне литрушку пива.

– Никакого пива! – взволнованно запротестовала мать. – Ты же через отца Афанасия прошел! Ты знаешь, что с тобой будет? Скрючит так, что до вечера не доживешь! Слышал, что тебе батюшка сказал?

– А я тебе говорю – все это ерунда! Тем более, когда он молился, я пальцы скрестил. – После этого сногсшибательного признания он с хулиганским видом сунул руку со скрещенными пальцами между мной и Евсеевной – показать, как именно он это сделал. Я мельком взглянул на него. Пожалуй, нет печальнее зрелища, чем опустившийся офицер.

– До Макарова я дорогу знаю, а дальше покажете, хорошо? – Я решил переключить внимание на другую тему.

– Короче, – заявил Володя, – держи на Макаров с этой стороны, через Бородянку. Я покажу короткий путь – штурман все-таки.

– Годится. – Я повернул на ковельскую трассу.

– Но пива все равно нальете, – уточнил упрямый майор.

– Володя, ты обещал мне! – женщина пробовала быть строгой и непреклонной. – Ты клялся могилой отца…

– Ну клялся, клялся, – нехотя согласился бывший офицер. Откинувшись и отвернувшись, он сердито пробурчал: – Ладно, проехали. Черт с вами и вашим пивом.

– Так что, Евсеевна, мы остановились на…

– …на том, – резво подхватила она, – что существуют другие источники исцеления. Но мне лично импонировала древняя восточная система. Это священные философские тексты веданты, наука исцеления аюрведа и йога.

Меня стало распирать от предчувствия познания чего-то нового, сакрального. «Может быть, – подумал я, – эта женщина знает секрет, и я спасусь?» Интуиция всегда ждет чуда. Это скрашивает реальность.

– В чем все-таки глобальное отличие того, о чем вы говорите, от предложения врачей? Пусть и за большие деньги, но они сулят успешную операцию и безукоризненный уход.

Женщина на минуту призадумалась:

– Медицина нашего века – это откровенное насилие над телом: больной орган наказывается удалением. Но если болен весь организм, то можно ли его вылечить отсечением части?! Мудрецы – и на Востоке, и на Западе – рассматривают болезнь как отчаянный вопль организма провести немедленную чистку. Иисус также был великим целителем и предупреждал учеников о необходимости чистить и убирать Храм Духа – то есть тело.

– Именно так вы излечились?

– Да. В двух словах этого не рассказать. Я была в то время подающим надежды врачом, кандидатом наук, человеком, вовлеченным в активную социальную жизнь. Но в один день я отказалась от всего. Я разбиралась и занималась в равной степени со своим разумом и телом. Разум – это организация мышления. Тело – это правильное питание, расслабление и очищение.

Я начал терять терпение. Все эти слова казались правильными, но не более правильными, чем заявления медиков. Я не мог уловить тонкостей.

– Но как именно вы применяли эти знания?

– Мы оставили большой город. Я отказалась от синтетической пищи, научилась очищаться. Стала применять физические упражнения несколько иного толка – расслабление и воздействие на тонкие тела.

Чем дальше мы продвигались, тем пустыннее становилась дорога. Казалось, мы двигались к окраине мира.

– Но как же вы тут живете? Ведь надо же чем-то заниматься в жизни, чтобы не зачахнуть, не заскучать?

– О, дел тут сколько угодно! Я занялась цветами и пчелами – тем, о чем давно мы мечтали с мужем, но до чего руки не дошли. Четвертый год мы тут живем, и я бы чувствовала себя совершенно счастливой…

– Так, я не понял! – раздался рык сзади. – Это что, камень в мой огород?

Она вздохнула и промолчала.

Мы подъехали к довольно просторному дому, окруженному невысоким забором и большой разлапистой елью перед ним. Я заметил в глубине плодовые деревья и орех с сочными листьями. И сразу вспомнил, как говорил Свириду: «Вот куплю домик у леса, тогда не поминайте лихом». Мне тут понравилось. Но удар тупой боли в животе тут же вернул меня к действительности – все мгновенно прояснилось. Меня ждал Израиль. Я поежился и быстро попрощался с новыми знакомыми.

Обратный путь к дому Свирида я преодолел механически. Я пытался размышлять о том, что сказала мне эта женщина, но выходило мало толку. Хирургия и химиотерапия были реальностью. Рассказ Евсеевны казался фантастической повестью, мало похожей на реальность. Если она такая умная, то что ей мешало вылечить своего сына от алкоголизма? Что-то не клеилось в этой истории. Но одна фраза въелась в мое сознание. «Чтобы спасти тело, мы его разрушаем, забираем его заболевшую часть. И каждый четвертый – жертва такого наказания собственного тела». Мне вдруг стало совершенно ясно, что после операции я уже никогда не буду таким, как прежде, никогда не сумею выполнить сложное физическое упражнение. Как я буду дальше жить, как буду зарабатывать на жизнь? Сидеть на шее у Свирида?

Я похолодел от мысли, что так меня могут кромсать и кромсать, пока оставшийся кусок туловища окажется неспособным существовать. Но это же мучительная экзекуция!

Я почти подкатил к дому, и вдруг меня передернуло: у дома стояло несколько милицейских «тойот» с мигалками и не менее пяти гражданских автомобилей разных марок. От греха подальше я попросту проехал мимо и, уже поравнявшись с домом, приметил «мерседес» Свирида, весь изрешеченный пулями. Из стекол сохранилось лишь заднее – как видно, стреляли с близкого расстояния. Вот так денек! В шоке, не зная, что делать дальше, я проехал несколько кварталов. Мой мобильный телефон подал сигнал – номер был незнакомый, и я не ответил. Черт, что же делать?! Без всякой цели я въехал в Киев. Было пять часов пополудни – окружная дорога уже начинала забиваться плотными пробками из машин. Вот так дела! Телефон зазвонил еще раз – опять незнакомый номер. И тут меня осенило – надо срочно выбросить телефон, ведь меня будут искать. А машину? Машину-то, может, и не будут – она нигде, кроме рыбалок, не светилась. Я съехал на обочину. «Так, – приказал я себе, – успокоиться. Что бы ни произошло. Ты жив, у тебя есть деньги. Купить телефон, карточку и выехать из Киева. Но сначала записать пару номеров». Выписав для верности номера других охранников Свирида и одной женщины из обслуживающего персонала, я решительно швырнул свой телефон в траву».

6

Лантаров отложил тетрадь. Неужели это все происходило с этим вот человеком?! На героя детективной истории, сурового типа с криминальным прошлым Шура совершенно не походил. «Лучше умирать на коврике, чем на операционном столе», – повторял ему Шура каждое утро, когда начиналась борьба с негнущимся телом. Молодой человек подумал, что за каких-то три месяца Шура заметно перекроил его систему ценностей, и это казалось невероятным.

Он вспомнил, как спросил у Шуры: неужели ему никогда не хотелось увидеть старых друзей? Тех, например, с кем когда-то ходил на боевые операции в Афгане или учился в военном училище? Шура ответил пространно: «Я слишком оторвался от того прежнего мира. Не в смысле «возвысился», а в смысле «ушел далеко в сторону». Тот, кто ходил на боевые в Афгане и кто учился в Рязанском десантном училище, был совсем другим человеком. Между нами теперь – непреодолимая пропасть». На лицо Шуры легла тень мимолетной грусти. Но разве это не его добровольный выбор?

Как-то Лантаров спросил Шуру, за что он так любит Альберта Швейцера, человека, которого так мало знают?

– За то, что он – настоящий! – тут же выпалил Шура, даже не задумываясь над ответом. – Представь себе, живя в непроглядных дебрях Африки, он отказывался даже от вина. Говоря, что не может себе позволить пить вино, зная, что столько людей в мире страдают, недоедают. Думаешь, ему было легко идти всю жизнь путем жестких самоограничений? Успешный писатель, создававший популярные книги на двух языках. Музыкант, собиравший полные концертные залы в Европе. Врач, добровольно отправившийся на край света. Полагаю, тропа аскезы тяжела для всякого. Но его стойкость даже в мелочах делает сильнее всех других, живущих после него. Он – титан действия. Но я также знаю, что каждый шаг давался ему нелегко. И потому, когда мне становится особенно тяжело, я обращаюсь к нему через книги, высказывания, портреты, вживаюсь в его трудности и его борьбу, и мне становится легче управляться со своими.

Шура призадумался и затем убежденно добавил:

– А с утверждением, будто его мало знают, я не согласен. Его не знает только досужая молодежь да ослепленные дурными идеями люди – милитаристскими, экстремистскими, политическими или какими-нибудь иными. Таким раньше был и я, да и ты…

Лантаров ясно почувствовал, что его нисколько не тянет повидаться с Владом Захарчиковым и всем тем гнилым бомондом, который он когда-то боготворил. Он не хотел видеть даже Веронику, перестал ее вожделеть – какой-то странный перелом произошел в душе и во всем мировосприятии.

– Знаешь, что для меня остается главной загадкой? Это то, как ты пришел ко всему этому. Я не пойму, как человек, который с детства учился воевать и познал такую страшную вещь, как война, мог прийти к духовным ценностям?

– А у меня выхода не было. Мне помогли истории других людей, которые прошли через внутренние преобразования. Например, меня потрясла незаурядная история Шри Ауробиндо. Парня с безупречным образованием, который в молодые годы ради независимости Индии встал на путь политической борьбы и терроризма. В какой-то момент он был приговорен к смертной казни, но отсрочка приговора спасла его. Пережив душевные потрясения и глубокую внутреннюю трансформацию, он обратился к философской мудрости и йоге. Стал духовным лидером, знаменитым общественным деятелем и автором «Интегральной йоги». А чего стоит история Миларепы, полусвятого, которого называют великим йогом Тибета? Когда-то из мести он уничтожил несколько десятков человек, но затем осознал ошибку и круто изменил свою жизнь. Мне было очень важно уяснить, что это вообще возможно. Что человек способен меняться, эволюционировать в процессе своего короткого жизненного пути.

– Но когда ты был на войне, она ведь тебя захватила?

– Да, это правда. Я думал, что война откроет мне путь к немеркнущим лаврам… А она лишь пробудила во мне лютого зверя и заточила клыки. И я стал обнажать их даже там, где можно было бы и обойтись.

– А как ты думаешь, саму войну можно искоренить?

Шура рассмеялся в ответ, и в смехе том было много горечи.

– Никогда! – ответил он очень убежденно. – Война – это инфекция в чистом виде. Отрава, которая влечет, как наркотик. Правда, это только один из тех могучих вирусов, которые поработили человека. Одни поддаются ему, желая из середнячков превратиться в героев, сверхчеловеков. Другие – ради банального обогащения и примитивного желания высвободить дьявола, который дремлет в глубинах естества каждого из нас. Человек думает, что достигает уровня Бога, хотя на самом деле слепнет от власти, предоставленной Сатаной.

– Выходит, человек не властен над своей судьбой, ведь его могут втянуть в убийственную войну?

– Отчего же? И тут история нам помогает. Возьми хоть семью Рерихов, обосновавшихся в Гималаях на высоте четырех тысяч метров. Труднодостижимый дом без удобств, обитель вечной тишины и покоя. Это лишь один пример. Десятки, тысячи мыслящих людей бежали от красноармейской и белогвардейской чумы в восемнадцатом и двадцатом годах. А потом целые потоки людей хлынули из Европы в Америку – от нацистской, гитлеровской заразы. Да так было всегда – предусмотрительные диогены обитали в своих бочках, размышляя о смысле жизни, пока дурковатые цезари избивали друг друга за мифические идеи.

– Ого! Но ты ведь не всегда так думал?

– Конечно, не всегда, – легко согласился Шура. – До смертельной болезни я думал с точностью до наоборот. Однажды я прочитал, что американский писатель Джером Сэлинджер после обретения известности совершенно удалился от людей и вторую половину своей долгой жизни – целых сорок пять лет – прожил за высоким забором, не контактируя почти ни с кем. Он занялся духовными практиками и нетрадиционной медициной, постиг тайны дзен-буддизма и йоги. И умер совсем недавно, в девяносто один год. Я думал когда-то: вот глупец, добровольно себя замуровал вместо того, чтобы жить полноценной жизнью. Сейчас я думаю по-другому: может, он как раз и жил в настоящем, сумев отказаться от сумасшедшего мира.

7

«Несколько часов я кружил по городским улицам, выбирая самые загруженные городские артерии и внимательно следя за каждым сообщением автомобильного радио, то и дело перескакивая на разные волны. Несколько раз, останавливаясь неподалеку от наводненных людьми станций метро, я мелкими порциями менял в обменниках доллары на гривну. Обратиться в банк я опасался – могли потребовать паспорт, обманным путем задержать в банке и вызвать милицию. Я понятия не имел, ищут меня или нет, знает ли вообще кто-нибудь о моем существовании.

Наконец, когда на столицу стали опускаться теплые серые сумерки, радио дорисовало картинку обновленной реальности. «Автомобиль бизнесмена и, по некоторым данным, крупного криминального авторитета Петра Свириденко был расстрелян сегодня утром из автомата при подъезде к собственному дому. – Драматический, густой женский голос вещал из динамика, а я, вцепившись в руль, напряженно слушал. – Петр Свириденко и его водитель погибли на месте от многочисленных пулевых ранений, охранник находится в реанимации. Официально милицейское ведомство не комментирует происшествие. Представители МВД на условиях анонимности сообщают, что связывают событие с внутренними разборками в криминальном мире столицы…»

Я сделался необычайно рассудительным и предусмотрительным. Проверил паспорт, права, документы на автомобиль, пощупал деньги – все было на месте. Мысли мои стали вдруг такими ясными, как натертые стекла очков. Искать ближайших соратников Свирида я считал бесперспективным, а с учетом смертельной болезни – бессмысленным. Обращаться к медикам я считал опасным – это Свирид был всесильным, а меня могли сдать запросто. Меньше всего я хотел умирать в тюрьме. И решение пришло само собой: если уж жизнь моя окажется столь короткой, как пророчат врачи, то я, по меньшей мере, завершу ее на природе, тихо и уединенно. Меня ничто не связывало с внешним миром, последняя тонкая ниточка оборвалась. Я заехал в один из гигантских супермаркетов, выстояв непривычную очередь, завалил пакетами с необходимыми мне вещами полмашины.

Мне иногда кажется, что тогда меня вела к Евсеевне прозорливая рука Провидения. Может быть, предупредительный и особенно жалостливый ангел взял меня, фатального беспризорника, на поруки. Я переночевал на берегу живописного и почти необитаемого лесного озера, неподалеку от Бородянки, слишком маленького населенного пункта, чтобы называться городком, и слишком стильного, давно выползшего из размеров села. Когда утром я вдоволь поплавал, как когда-то в курсантские времена, меня посетила неожиданная мысль: «Шура, о чем ты думал эти годы? Где ты был? Неужели кто-то так заклеил тебе глаза, что ты долго не мог заметить восхитительный и доброжелательный мир вокруг?!» И сразу за ней пришла другая, резанувшая по сердцу: «Слишком поздно! Ты уже профукал свою жизнь. Слишком поздно, просто теперь радоваться жизни будут другие». Я сжал кулаки. «Нет, я еще поборюсь! Попытаюсь!» Через полчаса после плаванья я почувствовал, как поднимается температура моего тела – так каждый из нас распознает, когда заболевает. Без термометра я знал, что моя температура колышется где-то в промежутке от тридцати семи с половиной до тридцати восьми. «Борьба началась, – подумал я, содрогнувшись, – гейм, который может стать последним».

Через час я подъехал к дому Евсеевны – она уже возилась в цветнике со своими растениями. Когда она меня увидела, на ее благородном моложавом лице отразилось изумление. По-моему, внутренним усилием женщина заставила себя быть приветливой. Она пригласила меня в дом, и за травяным чаем мы проговорили минут сорок – то был мой судьбоносный момент, видно, судьи наверху совещались, дать ли мне еще один шанс.

Поначалу она была непреклонна. «Вы с ума сошли, Александр! – в негодовании вскричала она, вскинув тонкие брови. – Я не специалист по таким вопросам. Вы меня неправильно поняли – я вовсе не собиралась предложить вам альтернативное лечение. Вообще, то, что я делаю, не является лечением! Это просто другой образ жизни». Она трепыхалась, как бабочка, рванувшаяся к свету, но вдруг почуявшая опасный жар ответственности. Она боялась взять в свои руки чужую жизнь, ведь именно так обстояло дело. Только когда через полчаса безуспешных переговоров я осведомился о Володе, в глазах ее отразилось нечто, очень похожее на милосердие, – отражение моей собственной безнадежной скорби. Выяснилось, что ее сын снова жутко запил, причем еще яростнее, чем до посещения батюшки, – не проняло его слово Божье. «В нем не было веры, а без веры молитва теряет свою могущественную силу», – объяснила она, когда я спросил, почему слово отца Афанасия не подействовало. Тогда я ухватился за открывшуюся возможность и стал настаивать, что буду стараться вырвать Володю из лап зеленого чудовища, что как бывшему офицеру и воину-афганцу мне удастся на него повлиять. Я отчаянно ломился в едва-едва приоткрывшуюся дверь. Она, конечно, мне не поверила. Но в какой-то момент голос Евсеевны будто потеплел. Она вся смягчилась, точно я снял хлебную корку, и теперь передо мной был один мякиш. Правда, сквозь эту возникшую меланхоличную мелодию в ее душе я угадывал усталость – сын-неудачник, в отличие от вылеченной смертельной болезни, оставался вечной незатухающей болью матери, несмотря на цветы, благость и добропорядочность, которыми она себя окружила в этом изолированном мире.

Евсеевна все-таки сдалась. «Видно, пришло мое время подняться от служения себе к служению другим, и это, конечно, высшее благо для всякого человека», – женщина молвила эти слова самой себе, и у нее в этот момент было такое одухотворенное лицо, что мне стало не по себе. «Мистика, – думал я, – силы небесные мне помогают… Может, тут мое спасение?» Точно я коснулся каких-то высших, неведомых мне, тонких сил.

И она стала объяснять условия нашего сотрудничества. Самое главное, незыблемое правило состояло в том, что ответственность за мою жизнь, мое исцеление или непредотвратимые обстоятельства остается на моих плечах. Только я один смогу решить ребус – жить мне дальше или нет. Я тут же вспомнил: ведь то же самое мне сказал и отец Афанасий. Когда я спросил, поможет ли мне батюшкино слово, она вдруг убежденно заявила: если уж я начал действовать, предпринял шаги для своего исцеления, то уже нахожусь во власти благословения священника. Она обязала меня не просто чутко слушать собственный голос, но постоянно трудиться, искать собственные решения и комбинации. Я уловил, она стимулировала меня к действию, при котором включение воли окажется максимальным. «Я не врач, не специалист по онкологии и могу лишь указать направления поиска», – еще раз повторила женщина. Наконец, мне предписывалось позаботиться о жилище – женщина категорически отказалась принять меня в качестве жильца, даже за немалые деньги. Зато когда я выразил готовность купить небольшой домик, она даже вызвалась мне помочь. Сказать по правде, с первого дня мы стали превосходными союзниками. У меня, в очередной раз загнанного жизнью в тупик, не было никого иного выхода. Ей, одинокой женщине, стареющей в обществе никчемного и, как она сама выразилась, бесполезного сына, был необходим какой-то соратник, человек со сходными убеждениями.

В маленькой невзрачной кухоньке за простым деревенским столом из тесаной сосны, сидя на неудобных табуретах, мы заключили меморандум о взаимовыручке – генеральный документ, в котором первой строкой вписывалось твердое желание выжить. Евсеевна тут же запретила мне принимать всякую пищу в течение нескольких дней. Она процитировала известного ученого: «Во время голодания вы находитесь на операционном столе природы, которая оперирует без помощи ножа». В тот же день мы осмотрели несколько домов, выставленных на продажу. Мы действовали синхронно и принимали решения почти мгновенно – интуитивно я понимал: началась борьба за каждый мой день! Мне пришелся по душе старый, заброшенный домик лесника. В нем никто не жил уже несколько лет. Он был на отшибе от села, и в то же время от него было не больше километра до дома Евсеевны.

Мы наметили осуществить покупку через два дня. Совершенно неожиданно для меня в первый же вечер адский жар обступил меня со всех сторон, как будто я уже оказался в преисподней. Цукахара Бокуден не гордился бы мною – страх медленного умирания доводил меня до исступления. Я дрожал от пронизывающего ужаса. Мысль, как меня уложат в гроб, завинтят шурупы и опустят в холодную яму на веки вечные, была невыносима.

Вечером Евсеевна принесла мне травяного напитка и окинула меня долгим внимательным взглядом – теперь в нем появились непоколебимость и суровость прорицательницы.

– Шура, если хочешь жить, ты должен освободиться от страха смерти. – Я попросил ее называть меня на «ты» и именем, к которому я привык. – Ты обязан пробудить веру в исцеление – это половина победы.

– Но как?! Каким образом?! – шептал я из постели, натянув на себя два одеяла.

Она внесла мне в комнату стопку книг.

– Тебе нужны знания. Специальные знания. Мы должны идти к исцелению с двух сторон. Я – снаружи, ты – изнутри.

У меня голова шла кругом. Я не понимал, что она говорит. Она попросила меня до предела сконцентрировать внимание.

– Ты должен понять, что существует несколько аспектов твоей болезни и, стало быть, выздоровления. Каждый из людей, пораженных болезнью, вступил в конфликт с природой. Сама по себе болезнь, как я тебе говорила, это смятенный крик твоего организма о помощи, требование полной очистки. И на телесном уровне, и на ментальном. О первом я позабочусь. Но ты возьмись за второй. Потому что в гораздо большей степени на исцеление влияет то, что находится в голове. Психика ведет физис, состояние духа и состояние тела взаимозависимы. Болезнь тела может вызвать смятение и слабость духа, но также верно, что стойкий дух может стать главным фактором исцеления. Ты это понимаешь?

– Кажется, да, – пробормотал я, пристально глядя на нее.

– Давай немного поговорим об этой болезни. Запомни: все, что тебе сообщили врачи – не является приговором. Для эффективного исцеления необходимо определенное перевоспитание себя, и это способен сделать только ты. Больше никто!

Я кивнул, что мне все это понятно и я готов действовать.

– Эту болезнь часто называют дегенеративной, потому что она вызвана, казалось бы, необъяснимой деградацией мыслей и тела. Во-первых, забудь о всякой статистике. О всяких названиях этого недуга. Единственное слово, единственная мысль, многократно повторяемые, может вызвать чудо исцеления, а может убить. Врачи об этом либо не знают, либо не думают! Им не до этого! Ты хорошо меня понял?

– Да, – прошептал я, – но разве бывают чудеса в нашем мире?

Евсеевна улыбнулась.

– То, что одному, непосвященному, кажется чудом, для другого – лишь иной пласт знаний. Более тонкий уровень понимания мира. Ладно, идем дальше. Твой недуг – результат неправильного использования данной тебе созидательной энергии, ошибки мировоззрения. Он пришел из того же источника, что и сила, здоровье. И не думай, будто болен один твой орган – болен весь организм. Ты мог бы сделать операцию, но, уверяю тебя, она будет бессмысленна, если после курса всех мучительных облучений и химиотерапии ты вернешься к прежней жизни. Должна быть устранена причина отравления организма! Понимаешь?

– Ммм… кажется… – простонал я.

– Весь мир, вся Вселенная – это единое информационно-энергетическое поле, единый организм. Я, ты и все люди – его клетки. Мы все – частички Бога. Но закон бытия таков, что если в ком-то проявляется ошибочное мировоззрение, он вступает в тайную борьбу со всем организмом, со всей Вселенной. И, естественно, проигрывает – заболевает.

– А в чем именно моя ошибка? Где и когда проржавело мое мировоззрение?

– Это должен узнать ты сам. И затем ввести иные данные. К ошибкам ведут ненависть, жажда мести, непреодолимая агрессия или фатальное ощущение вины. Непрестанное осуждение или презрение. Гордыня, старые обиды, потрясения, которые ты не можешь пережить. Проанализируй свою жизнь – тебе помогут в этом мудрые книги, – Евсеевна указала на стопку книг, аккуратно выложенных на табурете. – В любом случае, начать и окончить лечение следует позитивными мыслеобразами, развитием любви ко всему живому, любви к себе и прощению всего сущего. Первое, чем необходимо заняться – очищением всех твоих каналов и систем.

На этом первая беседа завершилась, и я был оставлен наедине с собой. Я хотел спросить, как же именно необходимо действовать, чтобы преодолеть негативные мыслеобразы. Но не успел. Да и чувствовал себя крайне измотанным.

Через некоторое время с шумом заявился Володя. Он едва стоял на ногах и непрерывно извергал из себя поток самых отвратительных ругательств. Многие из них адресовались матери, Евсеевна, казалось, вообще не слышала сына. Хватаясь за все, что попадалось на пути, спотыкаясь, он проплыл мимо. Но вдруг резким скачком вернулся и, уцепившись за стену, стал пристально рассматривать меня. По-моему, он никак не мог сообразить, реальный я или это мистическим образом возникший мираж. Наконец Володя что-то бессвязно промычал и не раздеваясь завалился спать на старый диван в соседней комнате.

Ну и жизнь! Мне пришли в голову слова священника: решить, для чего жить. Вот что важно! Замотавшись в легкое одеяло с головой, весь в поту, я забылся до утра».

Глава шестая

Код бытия

1

Когда Лантаров преодолел первые триста метров в лесу, его охватило настоящее ощущение счастья. Только в этот момент он понял, что выкарабкается, освободится от оков болезни. «Я буду здоров! Я буду бегать, как и раньше!»

Над ним закаркали два громадных ворона, таких больших и наглых, что стало жутковато. «А ну, не каркайте!» – грозно крикнул он птицам. Вороны переглянулись, как показалось Лантарову, удивленно и стали каркать еще громче. Невольно он ускорил шаг.

Лантаров все еще испытывал в лесу непреодолимое и пугающее его чувство – симбиоз благоговения и страха перед этим непознанным, полным загадок миром.

Как-то он сказал об этом Шуре.

– Просто, – ответил тот серьезно, – мы отвыкли от нашей истинной природы. Нам всем нужно заново учиться ходить босиком, чтобы выжить.

Днем, когда Шура уходил к Евсеевне или по своим егерским делам, Лантаров брался за тетрадь. Теперь, когда он прочитал о Шуре столько личного, возник главный вопрос: зачем он вообще затеял эти записи? Он полагал, что окончание дневника даст ответ на этот вопрос.

«Мой первый этап борьбы со смертью длился около трех с половиной месяцев. Я преодолел его как кошмар, тяжелый дурман.

После трехдневного голодания Евсеевна тщательно осмотрела меня. Ей очень не понравился мой белый распухший язык. Она не удержалась и поднесла мне зеркальце – язык был таким, словно я долго лизал им мел. Мельком я увидел лицо и ужаснулся: пергаментная кожа еще живой мумии с кабаньей щетиной на подбородке, черные круги вокруг глаз навыкате, безжизненный провал вместо рта.

Это было первое голодание, и после него Евсеевна заставила тщательно разжевать и выплюнуть два яблока. Затем приготовила полстакана яблочного сока и невозмутимо объявила, что последующие голодания будут не менее пяти-семи дней. К ним отныне добавлялись ежедневные очистительные клизмы со свекольным и лимонным соком. Иногда Евсеевна наполняла клизму кунжутным маслом, приговаривая, что это самое знаменитое и самое проникающее из всех масел. «Аюрведа называет его «выводящим яды и шлаки из организма», а для нас это сейчас самое главное», – объясняла женщина. Приоткрывая слипшиеся глаза, я недоумевал, кто рядом со мной: волшебница, ангел или просто часть общего миража.

Евсеевна требовала неукоснительно следовать всем ее предписаниям. В основном я питался фруктами, во вторую очередь – овощами и продукцией жужжащих тружеников, чья организация жизни меня буквально потрясла. Я стал их уважать даже больше, чем людское племя. Евсеевна, рассказывая мне о жизни пчел, давала по чайной ложке цветочной пыльцы и меда, но запрещала есть вообще. Она призналась, что не случайно завела маленькую пасеку, разрастающуюся с каждым годом.

– Пчелиные продукты идеально подходят для борьбы с онкологическими проблемами. Но, конечно, они не вступают в борьбу с раковыми клетками, а просто поднимают иммунитет организма до того необходимого уровня, когда он сам справляется с болезнью.

Такое признание целительницы меня несколько удивило – я-то думал, что она организовала настоящий бой с опухолью. Она же твердила просто о возвращении к правильной организации жизни.

К меду и пыльце добавились маточное молочко и личинки маток. А из запомнившихся мне блюд я могу назвать творог с льняным маслом – я получал тщательно перемешанную массу только на третий-четвертый день после голодания. Я так никогда бы и не узнал, что это льняное масло, если бы Евсеевна не объяснила мне несколько раз, что так комбинация продуктов прекрасно усваивается организмом и создана выдающейся женщиной, которая диетой вылечила от рака сотни больных, а сама прожила девяносто пять лет. Информация, которой Евсеевна приправляла еду, поддерживала не меньше реальной. Например, давая мне свежие фрукты, Евсеевна говорила: «Сырая диета делает среду организма щелочной, а злокачественные клетки не могут развиваться в щелочной среде». Регулярно она готовила мне и соки из сельдерея или свеклы, чередуя их через день. Сытными казались мне и семена – льна, кунжута, тыквы и подсолнечника. Но их, как и различные орехи, она выдавала мне дней через пять после окончания голодания. За первые месяцы я не попробовал ни одного блюда, приготовленного на огне. Меня трясло от желания что-нибудь съесть, и только ужас смерти удерживал от необдуманного шага. Евсеевна всегда старалась объяснить свои действия, чтобы я не принял их за манипуляции знахарки.

– Шура, еще в конце 80-х годов ХХ века Голландия официально признала сыроедение методом лечения рака. Так что тебе есть смысл терпеть – низкобелковая диета прекратит развитие недуга.

К третьему, уже семидневному голоданию я валялся охваченный невообразимой слабостью и объятый ломотой так, что попросту не был в состоянии двигаться. К счастью, температура, которая поначалу каждый вечер поднималась до тридцати восьми с половиной, снизилась на целый градус. Разрывные боли в животе стали периодически утихать, зато голова начинала кружиться, как только я отрывал ее от подушки. Так моя голова болела только после тяжелых драк, когда по черепу прохаживались увесистые кулаки противников. И моча стала почти такого же цвета, как когда-то, когда мне опустили почки. Я вообще перестал ощущать себя. День, когда мне исполнилось сорок, я даже не вспомнил.

– Слышишь, десантник, от тебя уже половина осталась. Мамаша моя тебя точно угробит… – ухмылялся Володя, возвращаясь поздно вечером на подпитии. – Я б на твоем месте живьем не давался…

Она не отзывалась на колкости сына. И я не отвечал, ёжась от его слов. И удивляясь, как человеческому существу удается поддерживать жизнь при ежедневном отравлении алкоголем. И думал про себя: «Разве у меня есть выбор?» С каждым днем я все глубже погружался в полусон, где все расплывалось или сливалось в мутные, неподдающиеся объяснению, рисунки.

– Не рассматривай голодание как подвиг, – говорила Евсеевна. – Ты всего лишь приводишь организм в гармонию с природой. А слабости радуйся – так сильнее чистка твоего зараженного организма. – Евсеевна была спокойна, и это спокойствие вселяло некоторую уверенность. – Тебе тяжело, потому что организм борется с пагубной, за долгие годы укоренившейся привычкой к мусорной пище. Главное – ты должен безоговорочно верить в свою победу, сомнений в исцелении быть не должно.

Легко сказать: «Верь в свою победу, откажись от сомнений!» Однажды ночью я встал в уборную и, как на автопилоте, прошлепал по коридору. Но вдруг почувствовал, что мне просто не хватает воздуха, а от внезапной слабости и тошноты подкосились ноги. Схватившись за стену, я стал пробираться к выходу, интуитивное желание погнало меня к свежему воздуху. Выбравшись, я подобно рыбе стал глотать воздух. Но у меня уже потемнело в глазах, и в ушах стало звенеть, как будто включили сирену. «Умираю, – думал я, – наверное, это я так умираю. Сейчас Великий Творец взмахнет палочкой, и все, меня не будет». Я никогда не думал, что можно так ощущать смерть – каждым нервом, каждой клеточкой организма. И вдруг мне стало невыносимо холодно, меня начало трясти от озноба. Я вдруг осознал, что все вокруг полно жизни и энергии. Дрожа всем телом от пронизывающего холода, я наконец приподнялся. Мне казалось, что, как Федор Достоевский или Шри Ауробиндо, я пережил смертный приговор – его отсрочили. И во мне появилась вера.

Но, конечно, все происходило совсем не так скоро. Я часто впадал в унылое забытье, слыша страстный шепот из пространства. Однажды сквозь галлюцинации до меня донеслись такие слова: «Состояние тела – лишь отражение того, что происходит в твоей душе… Наше тело работает, как уникальный прибор. Как эхолот для исследования глубин души. Посылаем звук своих мыслей и намерений, а в ответ получаем преобразованное нашими же убеждениями эхо, которое либо лечит нас, либо калечит». Что-то такое говорила Евсеевна, но что именно, я не помнил.

Когда после очередной порции еды силы стали возвращаться ко мне, я спросил мою целительницу об этом.

– Конечно, мы же сейчас занимаемся только физическим уровнем лечения. Заметь, мы даже не подавляем больные клетки, мы приводим организм в гармонию. Потому бессмысленно бороться против самого себя. Так можно добиться определенного успеха, но не полного исцеления. Для исцеления необходимо изменить свои ментальные установки. Необходимо победить ужас перед самой смертью. У славян для этого традиционно используются молитвы, в восточной медицине – мантры и медитации. Если не будет получаться, пока просто читай – мысли и подсказки незамедлительно появятся.

Я признался, что еще ничего не прочитал. Но попросил не уносить книги, на что Евсеевна впервые улыбнулась. И я понял, что вся она также находилась в нечеловеческом напряжении, отвечая за каждый мой прожитый день. Я поклялся, что однажды отблагодарю эту смиренную женщину с лицом, на котором застыла печать божественной благодати. Рядом с нею я понял, что значит быть в услужении. Но самое главное, я понял, зачем, для чего это нужно».

2

«Да, – думал Лантаров, нервно теребя картонную обложку тетради, – все мы пребываем в приятном заблуждении, будто будем жить бесконечно долго и однажды, когда-нибудь очень не скоро, умрем достойно. А человек, назло ожиданиям, почти всегда умирает либо внезапно, либо глупо, либо некрасиво. А ведь недаром говорят: кто знает, как жить, знает, и как умирать. Но много ли сегодня можно отыскать людей, знающих, как жить?» И хотя ему смерть не угрожала, Лантаров все же проникся осознанием одной мысли, которая теперь стала важной. А именно, что все прежнее оказалось бессмысленным, как только недуг вероломно приковал его к постели. А раз так, то не следует ли из этого необходимость заниматься тем, что не потеряет смысл в любой момент его жизни?

Еще одна штука развеселила Лантарова. Оказывается, Шура попросту подталкивал его к постижению тех же истин, к которым с таким трудом и чертыханьем пришел сам. «Фактически приполз, – пришло в голову ученику, – выходит, все люди одинаково слабы». Он вспомнил, как Шура повторял мысль, наверняка извлеченную из какой-то умной книги: «Изобилие хлеба насущного ослабило людей, сделало их мягкотелыми и податливыми». Да Лантаров и сам на своей шкуре испытал удручающую эмоциональную и физическую зависимость от приготовленной пищи. Да он, собственно, и не собирался расставаться со своими дурными привычками.

Лантарову неприятно было узнать, что такие титаны истории, как Лев Толстой и Леонардо да Винчи, считали поедание плоти омерзительным. Человек, оказывается, подавляет таким образом весь потенциал духовного развития. Он еще больше удивился, что античный Пифагор утверждал, что пока люди будут продолжать массовые убийства животных, они не перестанут истреблять и друг друга. Альберт Эйнштейн поразил его заявлением, что если бы весь мир отказался от потребления мяса, это могло бы изменить судьбу человечества. Наконец, наткнувшись в библиотеке Шуры на труды Арнольда Эрета и Поля Брэгга, Лантаров почувствовал, как какой-то неприятный комок отвращения к прежней еде подкатывается к горлу. У профессора Эрета он вычитал следующее: «В процессе развития цивилизации человек постепенно деградирует…Больной человек фактически представляет собой живую «выгребную яму»…Любая болезнь означает наличие шлаков – чужеродных веществ. Эти чужеродные вещества представляют собой своего рода клейстер, образующийся в результате распада нездоровых продуктов питания. Мясо, разлагаясь, образует гной… Природная терапия постепенно избавит вас от медицинских предрассудков». Когда выяснилось, что сам патриарх натуропатии вылечил у себя хронический нефрит, признанный европейскими светилами медицины неизлечимым, Лантаров проникся уважением к профессору и его изречениям. Прочитав все это, он не то чтобы ужаснулся своим прежним привязанностям, но слегка засомневался, что желание побаловать себя добротным куском мяса с кровью является столь непреодолимым. «Не знаю насчет судьбы человечества, – морщился Лантаров за книгой, – но употреблять внутрь нечто мертвое и гниющее в самом деле как-то мерзко».

Лантаров в очередной раз обратился к откровениям Шуры.

«Я стал брать книги из стопки и открывать, где попало. В первой я обнаружил молитвы. В ней были убедительные фотографии ауры больного или обреченного человека до молитвы и после. Предельно ясно объяснялось, как лечит Божье Слово. Я немедленно выбрал для себя наиболее короткую молитву Пресвятой Троице, чтобы запомнить со временем, и стал читать ее много раз. Сначала бездумно, затем вдумчиво, наконец проникновенно. Я помнил, что говорила мне женщина: во время повторения молитвы или мантры в уме обязательно возникнет мыслеобраз, который может и не осознаваться. Действительно, после многих сотен, а может, и тысяч повторений сакральных заклинаний я стал чувствовать облегчение.

Следующее открытие заметно приободрило меня. Это случилось, когда я вычитал в книге о великих учителях Востока, невероятно – очень многие мудрецы, духовные лидеры и просветленные личности умерли как раз от злокачественных опухолей. Рамакришна, один из религиозных мистиков индуизма, умер в пятьдесят лет от рака горла. Выдающийся философ Кришнамурти, один из признанных учителей Востока, хотя и дожил до девяноста лет, также был поглощен злокачественным образованием поджелудочной железы. Другой философ и мудрец, Рамана Махарши, отправился в вечность по этой же причине в возрасте семидесяти лет. И еще много-много других. И вдруг меня осенило: не важно, в каком возрасте и от чего умерли эти люди. Важно, что они открыли и исполнили свое предназначение, свою миссию. В книге философа Ошо я нашел этому неопровержимые подтверждения. Назвав рак в основном психическим заболеванием, мудрец отметил, что более сложная, рафинированная цивилизация поражается вследствие внутреннего напряжения. Для меня стало открытием, что во время мировых войн почти не было этого заболевания. Но Масутацу Ояма, человек с неимоверно тренированным телом, научившийся руками разбивать каменные глыбы, отжимавшийся на одних пальцах до тысячи раз, выходивший один на один с разъяренным быком, умер от рака легких в семьдесят лет. Я даже не поверил: ведь этот боец, бывший для меня примером с училищных времен, никогда не курил и занимался дыхательными практиками. Когда я близко рассмотрел его фото, мне стало ясно: его съела гордыня, агрессия и полное непринятие любви. Такая же участь постигла и великого мастера энергетики, основателя айкидо Морихея Уэсибу, хотя в глазах его я нашел куда больше осмысленности. Человек, всем сердцем стремившийся добиваться искренности, предназначавший свою боевую систему «не для разрушительных целей», но для блага, простился с миром в восемьдесят пять – пораженная печень была тому причиной. Я прилежно искал, где возникло его внутреннее противоречие и беспокойство, ведь боевая система начиналась со слова «Ай», что на японском обозначает гармонию и любовь. Может быть, все дело в том, что система все-таки боевая?

В какой-то момент меня захватили другие люди. Те, что сумели преодолеть недуг, изменив свое мировоззрение. Писатель Александр Солженицын, оказывается, в тридцать четыре года оказался один на один с семиномой – опухолью яичка. Причем находился в заключении – в лагере на севере Казахстана. Почему-то именно его судьба казалась мне, бывшему арестанту, особенно понятной. И преодолел писатель свою хворь неутомимым творческим усилием, выплескивая в книгах все те смертельные эмоции, которые тащили его в могилу. Затем мне попалась коротенькая брошюрка о некой американке Луизе Хэй, чуть не утонувшей в злокачественной трясине из непрощенных обид и тайной жажды мести. Но изменение мышления позволило ей изменить всю жизнь, остановив рост губительных клеток без скальпеля. Борьба патриарха психоанализа Зигмунда Фрейда, пораженного раком нёба, произвела на меня неизгладимое впечатление. Мне виделось нечто мистическое в том, что он жил ровно столько, сколько посчитал необходимым для завершения своего творческого пути. Через шестнадцать лет после обнаружения опухоли восьмидесятитрехлетний ученый попросил своего врача прекратить мучения своего физического тела. И меня потрясло, что Фрейд не просто жил все эти годы вместе с болью и осознанием близко подступившей смерти, но создал почти половину из тех работ, что признаны основными. Из двадцати четырех томов, успешно растаскиваемых потомками на цитаты, по меньшей мере, восемь были написаны между тридцатью тремя мучительными операциями, когда смертельная болезнь удавкой то стягивала, то отпускала горло самого известного доктора нашей цивилизации. Тут я впервые ясно увидел нефизический смысл злокачественной опухоли. А следующая книга полностью подтвердила ход моих размышлений. На этот раз речь шла об онкологии Мелани Саш, женщины, имя которой упоминается в начале XXI века среди самых настойчивых проповедников аюрведы и здорового способа жизни. Она заболела, когда утратила дочь, и рак прогрессировал до тех пор, пока женщина не вернулась в лоно прежней гармонии и полного понимания всего происходящего в мире. «Питание, упражнения и медитация могут изменить качество жизни, но не всегда могут повлиять на ее окончание» – этот важный вывод проповедница написала сама. Наконец еще одна книга о писателе основательно укрепила меня в мысли, как двигаться дальше. Это была история Габриеля Гарсия Маркеса, на чело которого дважды опускалась зловещая тень онкологии. Сначала опухоль в легких (а ведь я помнил, что, по статистике, это самое уязвимое место человека), а затем поражение лимфоузлов (вещь, которую медицина лечить с успехом не берется). На это лишь закалило его, сделало стоиком и каждый раз стимулировало к еще большим творческим усилиям. И он последовал славному примеру Фрейда и Солженицына, взявшись за биографическую трилогию. Другими словами, найдя нишу сосредоточенной деятельности, дающую возможность жить дальше, находясь в соответствии со своей истинной природой.

«Ага, – почти закричал я после осмысления историй, – так этот пресловутый рак не столь уж опасен! А болезнь часто открывает человеку его безграничные возможности, дает шанс, который мог быть упущен».

Уникально, что и Евсеевна рассуждала почти так же. И чем больше я читал о людях, победивших болезнь, чем больше разговаривал об этом с целительницей, тем основательнее крепла моя вера в выздоровление. Евсеевна же говорила мне, что злокачественные клетки не нужно и бессмысленно подавлять. Потому что это, прежде всего, информационный сбой. И вообще, большая часть болезней находится лишь в человеческом воображении, а на самом деле их просто не существует. А тот же рак ставит условие: дальнейшая жизнь возможна исключительно как гармония, как ощущение счастья и согласия с собой.

Меня как будто попустило, и с того момента я стал читать с каким-то остервенением безумца, кинувшегося в погоню за жизнью. Сначала исчез неприятный, гнилостный запах изо рта. Затем стал пропадать густой белый налет на языке, прояснились закисшие глаза, в членах появилась энергия, словно кто-то включил кран и по трубам внутри меня потекла невидимая невесомая субстанция. Что-то теперь подсказывало мне, что в книгах я найду то, чего никогда не расскажут мне в клиниках. Я попросил у Евсеевны, чтобы она купила мне толстый блокнот, – в него я стал выписывать все, что считал теперь важным. Первой записью стала мысль американского философа Уильяма Джеймса: «Ничто из сделанного нами не стирается». Попутно я прочитал и выписал, что еще в 1987 году Голландия признала сыроедение официальным методом лечения рака. А прелюбопытной причиной этого стал нидерландский доктор Корнелиус Моэрман, которому удавалось поставить на ноги даже самых безнадежных, тех, от кого отказывалась медицина. Небезынтересно было узнать, что смесь творога с льняным маслом – вовсе не выдумка Евсеевны, а патентованное изобретение доктора Джоанны Бадвиг, признанного мирового лидера в создании методов лечения раковых заболеваний. А также то, что сама выдающаяся женщина прожила девяносто пять лет – лучшее практическое доказательство собственной методики. Кстати, ровно столько же прожил и доктор Моэрман, и своего первого пациента – больного раком желудка – он вылечил еще в 1940 году. Наконец, когда я прочитал слова Иисуса, у меня возникло ощущение, что невидимая рука вытащила мой мозг, очистила его от шелухи и водрузила на место. «Ибо если вы принимаете живую пищу, она наполняет вас жизнью, но если вы убиваете свою пищу, мертвая пища убьет также и вас. Ибо жизнь происходит только от жизни, а от смерти всегда происходит смерть. А все, что убивает ваши тела, убивает и ваши души. Потому не принимайте в пищу ничего, что было разрушено огнем, морозом или водой. Ибо все это вскормлено и взращено огнем жизни, все есть дар ангелов нашей Земной Матери. Но не принимайте в пищу ничего, что обрело свой вкус от огня смерти, ибо пища таковая от Сатаны». “Куда же смотрит наша медицина, – в растерянности думал я, – неужели столько людей в белых халатах слепы? Ведь скольких можно было спасти! Или мы свидетели преступного сговора против Человека?!”»

3

«Все, чего не попросите с верою, получите», – Лантаров читал на рабочем столе Шуры слова Иисуса. Эти слова были в рамочке, в такие обычно в офисах ставят фотографии с лицами дорогих людей. А у него, Кирилла, попросту нет ни одного такого лица – все стерто с прежней жизнью. «Но как много божественного в этом необычном безбожнике Шуре, ведь православные священники не потерпели бы подле Иисуса философов и ученых», – думал Лантаров. Однажды он завел с Шурой разговор о Боге.

– Разве для тебя новость, что ученые и святые едины во мнении? О Боге, сакральной целостности и природе Вселенной, я имею в виду. Мирские аналитики только-только пришли к тому, о чем твердили несколько тысяч лет тому назад духовные аватары.

– Шутишь? – удивился Лантаров. – А как же священный джихад? Непримиримость религий? Московский патриархат теснит Киевский, католики косятся на православных…

– Это все мирской уровень – для тех, кто рассматривает религию как власть. Но истинная вера едина. Например, христианское учение Иисуса абсолютно согласуется с учением йоги Кришны. И все это, в свою очередь, идентично научным принципам. Эйнштейн математически пришел к единой теории поля, законам гравитации и электромагнетизма. А древние учителя Востока давным-давно говорили о том, что мироздание состоит из однородной субстанции.

С этими словами Шура быстро достал с полки пухлый фолиант и торжественно потряс им: «Тут все детально написано – о единой вере и едином законе Вселенной». Глаза его искрились, и Лантаров видел, что Шуре нравится беседовать с ним, посвящать в знания, делиться добытым за напряженные годы перепахивания книжной мысли. Он подумал, что непростительно долгое время этот добровольный аскет беседовал только с деревьями и, может быть, еще со своей собакой. И в этом заключена какая-то печальная двойственность: мы живем, чтобы что-то создавать для других и что-то чудесное показать другим, но как это сделать, если ты находишься вне мира?

Лантаров вернулся к недочитанной тетради.

«Хотя ощущения исцеления не было, я полагал, что болезнь отступила. Температура исчезла, боль куда-то улетучилась, и я чувствовал себя на десяток лет помолодевшим, продолжая следовать рецептам и предписаниям Евсеевны в отношении голоданий и принимаемой пищи. Несколько дней я бродил, пошатываясь от слабости, но тело мое стало быстро напитываться энергией живого пространства и незаметно окрепло настолько, что я совершил деловой вояж в Киев. Поездка нужна была для масштабных закупок – от заказанных Евсеевной масел и зерен до необходимых мне книг.

Потоки людей с отчужденными, погруженными в себя лицами, целеустремленно двигались по улицам. Так они двигались и двадцать, и пятьдесят дет назад, и они точно так бы продолжали свой путь, если бы я уже умер. Первые минуты я чувствовал себя безнадежно отброшенным от всего происходящего человеком с расколотым внутренним миром. Непоправимо одиноким, гораздо более одиноким, чем в лесу, – ни одной живой душе не было интересно то, что я уже пережил. Говорят, что мы, люди, изначально обречены на одиночество, ибо рождаемся и возвращаемся в мир иной только поодиночке.

В городе я неожиданно для себя уяснил: все мои органы чувств, как по волшебству, необъяснимо обострились. Мои глаза стали зорче, и я легко замечал серые одутловатые лица отравленных всеядных существ. Улавливал, как никогда прежде, шуршание одежды, шлейфы искусственно-сладких и оттого соблазнительных запахов. Обаяние человеческих страстей стало меня гипнотизировать. Забытый запах горячих сосисок, продающихся прямо на улице, не на шутку встревожил меня. В дешевом ресторанчике домашней кухни, куда я зашел перекусить, меня встретил такой цветистый букет ароматов, что слюна сама собой побежала потоком, и я выскочил из помещения. Я попросту боялся съесть что-то отличное от рецептов целительницы. Я боялся и всех иных страстей, от прикосновения к женщине до досужих рассуждений о политике.

Но даже в лесном домике, где я в одиночестве успокоился, дневное событие нашло свое вопиющее продолжение. Ко мне наведался Володя, вызвавшийся доставить передачу от матери. Оказывается, он только что получил военную пенсию и притащил бутылку водки и закуску – копченую рыбу и хлеб. Хлеб с рыбой пахли особенно провокационно. У меня затряслись руки.

– Смотри, Шура! – кричал мне в ухо уже немного хмельной воин-афганец. – За переезд и новоселье ты не проставлялся? Нет? Ну и какой ты после этого офицер? Давай-ка, расслабься, от одного раза, поверь мне, ничего не будет.

И я сдался, уступив подлым импульсам собственного тела. Мы закатили первостатейную, порочную и тупую пьянку до беспамятства.

Следующий день я прожил в состоянии анафемского, невротического страха. Беспокойство чуть не свалило меня в постель – на этот раз не от физической боли, но от тривиальной паники. Но ничего не произошло, и через несколько дней я позволил себе отведать консервов. А затем опять на горизонте возник искуситель в камуфлированной форме.

Воспоминания за чаркой текли и падали, точно вода из Ниагарского водопада, и опять воспрянула в душе неуемная тоска по войне, по псевдовеликим, выгодным государству делам. Я не мог противостоять искушению, потому что хмель переносил нас обоих в прежнюю жизнь, в бурную молодость, где нет ограничений, где много побед, одобрения и признания. Я лишь удивлялся, как могут жить под одной крышей служительница Бога и вестовой Сатаны, но после третьей все становилось не столь уж важным.

Во время одной посиделки – я ее отлично запомнил – Володя с мутными и затуманенными, будто покрытыми пленкой, глазами зацепил табуированную тему. Хотя я был бы несправедлив, если бы не добавил: мысль о болезни всегда присутствовала в моей голове, только где-то за скобками повседневной реальности.

– Мнительность и лишнее беспокойство – вот причины твоей болезни… – невнятно пробормотал он, улыбаясь и мотая головой, как тряпичная кукла. – Я вот ни о чем не беспокоюсь, и ничто меня не берет. Просек, десантура?

Я промолчал, хотя мысленно закричал: «Стоп, не надо говорить об этом! Это – табу!» Но он глубоко, с досадой вздохнул, как бы сокрушаясь из-за моего непонимания.

– Баттл выкатываешь на следующей неделе – я рассказываю очень поучительную историю.

– Не стоит, – ответил я сдержанно. Мгновенно трезвея, я со злостью подумал про себя: «Самая поучительная история – это ты сам. Человек с превосходным потенциалом, умерший не от болезни».

– Ладно, – покладисто согласился он, – и так расскажу. Тебе это пригодится. Я просто думал о тебе, вот и вспомнилась история. Так вот, когда Чернобыль тут случился, я уже после Афгана был, уважаемый человек в полку, и так далее и тому подобное. Дело не в этом. Так вот, много у нас обсуждали историю двух очень известных вертолетчиков.

Язык у него уже основательно заплетался, Володя сделал многозначительную паузу. Он медленно, точно тянул из меня жилы, продолжил:

– Дело в том, что строевые летчики, понимаешь ли, не имели опыта перевозки грузов на нестандартно длинной внешней подвеске… Ну, а в Чернобыле надо было ну… короче, не важно. Надо и все! Привлекли, короче, для этого лучших летчиков-испытателей во всем Союзе – с ОКБ имени Миля. Их, конечно, каждый знал в наших кругах – видные мужики, по пять тысяч часов в воздухе – это тебе не по полям с автоматом бегать! Короче, командиром одного экипажа двадцать шестого, ну, вертолета Ми-26, был Карапетян, как сейчас помню, Гурген Рубенович. Кстати, Героя потом дали ему, и так далее, и тому подобное… А вторым экипажем руководил… как его, Грищенко, не менее именитый летчик, правда, имени чего-то не помню… Старею, брат… Несмотря на эликсир молодости… Так, наливай, а то чего-то память отшибает.

Я молча налил в граненые стаканчики, и мы выпили. Я начал открывать еще одну жестяную баночку горбуши, а бывший штурман повел свое повествование дальше:

– Короче, сбрасывали они там свинец, какой-то купол должны были навесить на реактор, но не помню, навесили или нет. Не важно! Вот этот, второй, Грищенко, значит, в какой-то момент расклеился и запротестовал. Ну, типа: чё за фигня, мы ж облучиться можем?! Ну, там мы потом анализировали, кумекали… точно, вертушки несколько раз снижались ниже утвержденной отметки… И доза облучения считалась раз в пятнадцать выше какой-то там нормы. Ну, мужиков конкретно подставляли, хотя где у нас не подставляют? – в Афгане и похлеще бывало… Короче, не про это я. А про то, что летали они одинаково. И парадокс во какой вышел: Карапетян жив и ныне здравствует, забыл давно про эту дребедень х… про, как его, Чернобыль. А Грищенко боялся и получил лейкемию. Так-то вот!

Володя вытаращил на меня глаза с преувеличенной, совершенно пьяной мимикой. Верно, себе он казался значительным. «Ну и урод, как Квазимодо из фильма, – подумал я с горечью, – и сам я наверняка точно такой же».

– Че зыришь? – зашипел он на меня, делано уперев руки в колени и выпятив локти.

– В смысле? – не понял я.

– Да нет тут никакого смысла! Наливай! Эликсир стынет!

Я опять налил, и снова мы приложились. Володя склонил голову и затих, словно увядший цветок. Я перестал ощущать горечь водки – вот она грань каждого нелепого отравления. Зато стал чувствовать все внутренности в животе, как будто щупал его – везде мне мерещились опухоли.

– Ну и что с ним стало? – спросил я, тронув собутыльника за плечо.

– С кем? – он посмотрел на меня основательно помутившимся, непонимающим взглядом.

– Ну, с вертолетчиком Грищенко?

– А-а, – протянул Володя, – ну, его лечили, даже в Америке делали операцию. Но он умер, не помню, правда, в каком году.

Затем он посмотрел на меня вконец осоловелыми глазами и надрывно запел:

– А наш притончик гонит самогончик…

Но с Володей я больше не выпивал. На следующее утро меня буквально разорвало изнутри – рецидив открыл второй этап борьбы за жизнь, за право дышать. Мне кажется, я остался на этом свете исключительно благодаря стойкости моей покровительницы и заступницы. Евсеевна взяла меня у смерти на поруки. Из двух месяцев четырнадцать дней я не брал в рот ни крошки, и еще столько же жил на скудных крохах живой пищи. То, что позволяла мне съедать Евсеевна, было уже не едой, а лекарством».

4

Шура писал в дневнике:

«Однажды, когда я ездил в районный центр за покупками, услышал по радио короткий репортаж о скоропостижной смерти известного в спортивном мире американского боксера, чемпиона мира в супертяжелом весе. Здоровяк-парень с ударом кулака в три тонны скончался от СПИДа в сорок четыре года. «Возможно, – подумал я, – он мог стать неординарной личностью, живой легендой, а стал героем одной из многочисленных заурядных историй». Я не запомнил его имя, но когда диктор процитировал умершего чемпиона, как-то объяснившего свой положительный тест на ВИЧ «вседозволенностью, а также быстрым и безрассудным образом жизни», мне захотелось подпрыгнуть на сиденье. Вот это да! Взамен богоугодной деятельности полмира добровольно катится в пропасть.

И вдруг я стал кое-что понимать. Я должен… Мне казалось, что я прибыл в Клондайк, и мне нужно только хорошенько настроиться на поиск – вот-вот я обнаружу в лотке золотой песок. К тому моменту я уже понял, что здоровье не является самоцелью. Так же, как не может быть самоцелью богатство или благополучие. Евсеевна подлила масла в огонь, заявив мне однажды, что проблемы человека – не в недостатке знаний, а в отсутствии понимания своего места во Вселенной.

Прошло не так уж много времени, и я оценил истинное значение еще одного терапевтического утверждения Евсеевны: «Употребление живой пищи и голодание очистили твое тело. И точно так же воздержание от впечатлений должно очистить твой ум». То была великолепная мысль, потому что она открыла мне, зачем мне одиночество и глубокие размышления и медитация. Я познал главное: чтобы отыскать Бога, не нужно никуда идти или ехать; нужно лишь внимательно заглянуть в себя».

Прочитав это, Лантаров остановился. Он почувствовал себя в уютной бухте, закрытой от ветров высокими горными кряжами. Он как будто слился с автором дневника.

Память на своих легких крыльях перенесла его в шумный, движущийся на колесах улей. Плюс тридцать шесть градусов ошеломляющей жары.

Он выкурил уже три сигареты одна за другой, люто матерился в машине, то и дело поглядывал на часы – через двадцать пять минут на Крещатике его ожидал важный клиент. Лантаров ринулся в метро, грубовато и раздраженно реагируя на неизбежные столкновения с «этими тупыми, медлительными телами», как он мысленно называл более спокойных прохожих. Уже на эскалаторе Лантаров почуял, что он весь в поту. Вдруг легкое прикосновение к руке заставило его обернуться. Совсем рядом стояла Полина и приветливо ему улыбалась.

– Слушай, ты мне тогда здорово помог в институте, потом остальные зачеты пошли как по маслу…

Грохот заглушал ее слова, и Лантаров смотрел на забавно шевелившиеся губы. Можно было отделаться несколькими фразами и у поездов расстаться, ссылаясь на занятость. Лантаров внимательно посмотрел на девушку – сколько он не видел ее, месяцев шесть, восемь? А она как-то изменилась за это время. Нет, полнота не ушла, а ему не нравились полные девушки. Но что тогда?

– Что-нибудь не так? – спросила она, еще больше растягивая рот в улыбке. В ней, как в игристом вине, смешалась прелесть смущения и терпкость юного очарования.

– Нет, все отлично. Как сейчас учеба? Помощь нужна?

Лантаров говорил громко и отрывисто, силясь перекричать шум подземки. Он еще ничего не решил. Неприметно он смахнул со лба капли пота, напомнившие о спешке, клиенте и работе.

– Ты спешишь?

– Ну, в общем, да. Но, это не важно. Работаешь все там же?

Она непринужденно засмеялась. Игривая беспорядочность качнувшейся от смеха густой неровной челки отвлекала от несовершенного сложения и несуразности момента. Что же в ней все-таки произошло? Она как-то повзрослела, в глазах на смену девичьей мечтательной дымке пришел блеск раскрывающейся женственности.

– Да, я в УНИАНе, но теперь уже журналист. Делаю свой восьмой репортаж.

– Ого!

Металлическая лента эскалатора заканчивалась, надо было принимать решение.

– А ты не в сторону Крещатика? – спросила девушка.

– Да, – кивнул он, – поехали вместе.

– И о чем ты будешь теперь писать? – спросил Лантаров, когда они вошли в душный вагон с затхлым воздухом, стойкими запахами потных тел и вечной спешки. К счастью, вагон был не переполнен. Но все равно, после герметичного, комфортабельного салона автомобиля шум ему казался таким, словно они вошли в машинное отделение корабля.

– О зоопарке. Там животные гибнут, и я сделала интервью с директором.

– Вот как? – Лантарову, на самом деле, было наплевать на зоопарк и гибнущих там животных.

Это была лишь тема для поддержания разговора. Ободренная, она стала рассказывать о животных, и он слегка склонился над головой девушки, невольно приблизившись к ее волосам. От нее исходило обезоруживающее благоухание только что распустившегося цветка – не парфюмерный, а ее естественный аромат. Он видел волосинки на ее коротко выстриженном затылке, пятнышко тонкой смуглой шеи и мочку уха так близко, что ему пришла в голову шальная мысль: вот было бы прикольно дотянуться до мочки уха и легко прикусить ее зубами. А затем понаблюдать, как она отреагирует. Вскрикнет? Изумленно посмотрит на него?

Вагон качнуло, и какая-то дородная дама с тройным подбородком на красном нахмуренном лице наступила Лантарову на ногу – озорство тотчас улетучилось. С каким бы удовольствием он брызнул бы на даму ядовитой слюной из отборной ругани! Но момент требовал промолчать и деликатно отодвинуться.

– Но ты сама как думаешь, отчего у животных проблемы?

У нее вспыхнули глаза.

– Да просто не надо в центре города размещать зоопарк! Такая скученность несчастных животных, и еще эта безумная жара, городские отходы, которыми невозможно дышать. Да и питание наверняка некачественное. Мне было невыносимо видеть, как страдают эти беззащитные существа, которые не могут понять, за что им выпали такие мучения. Медведь все время, как сумасшедший, мечется по клетке. Волк просто смотрит с непередаваемой тоской…

Полина под впечатлением увиденного еще долго рассказывала о болеющих от несвободы животных. Тогда Лантаров не придал значения словам девушки. Теперь, из удаленного лесного урочища, где он видел вольно обитающих животных, они казались исполненными особого смысла. Когда они расставались на выходе из метро, он, сам не зная, как это вышло, спросил:

– А после подготовки репортажа ты свободна?

– Ну, в общем, да, – немного помедлив, ответила она. Как показалось Лантарову, произнесла она эти слова с готовностью.

– А давай вместе посидим где-нибудь? – предложил он неопределенно.

– Я не против.

Они обменялись номерами телефонов и договорились, что Лантаров наберет ее после шести. И она, несмотря на полноватые формы, решительной спортивной походкой, будто на стадионе, зашагала по улице Городецкого в сторону главной площади, и Лантаров на миг приостановился и бросил ей вслед короткий мужской взгляд. Самоискушения не возникло.

«И зачем я замутил эту встречу? Ну на кой черт сдалась мне эта юная непорочность?» – Лантаров тяжело вздохнул, коротким жестом от виска к затылку поправил свои волосы и перешел на другую улицу.

В Полине его подкупала живость, теплота и необычайная легкость общения, а общаться ему как раз было не с кем. Это юное и всегда жизнерадостное создание было словно соткано из тонких нитей эфира, увитое своими детскими переживаниями и невинностью внутреннего мира, так резко контрастирующего с безумством его уже развращенного и тяжело дышащего жизненного пространства. И он решил навести узкий мостик дружбы, чтобы иногда, когда его съедает червь непреодолимой скуки, общаться. Скорее всего, как с подругой. Или, как выйдет, но без всяких там непредсказуемых выходок и обязательств.

Они встретились в тот же вечер, и за ужином в непритязательном ресторанчике проговорили несколько часов. Никакой искры флирта, никакого намека на романтический вечер не возникло. Осталось ощущение легкости и непринужденности интересной беседы – того, чего он давно не испытывал ни с кем. Потом, неделю спустя, когда опять стало муторно от пресной одинокой жизни, он снова набрал номер Полины. Третья встреча уже произошла после одной из его сногсшибательных оргий – тело утопало в неге удовольствия и воспоминаний о Веронике, а душа плакала навзрыд. «Почему так бывает, – думал Лантаров, разглядывая в ресторане коротко подстриженные ногти Полины, – разговаривать хочется с одними, а кувыркаться в постели – с другими? Почему не бывает, чтобы, как в тупой рекламе: два в одном?!» Пальчики Полины были, как у прилежной школьницы, маленькие и аккуратные. «Да, – со вздохом вынес он вердикт, – она совсем не создана для таких вещей, которые он проделывает с Вероникой!»

Девушка с удовольствием рассказывала ему о работе в редакции. Почти шепотом сообщила тайну: она только-только стала писать короткие статьи в агентстве, но уже договорилась делать расширенные версии материалов для одного журнала. Лантаров вяло осведомился о названии, оказалось, такого издания он не встречал – что-то с туристическим уклоном. «Значит, не глянцевое, – решил он. – То есть работа там оплачивается мелко». Он вспомнил, как тяжело было пробиться ему самому, парню и студенту-старшекурснику престижного учебного заведения страны. А тут девочка почти из села, а рвется, как солдат с гранатой на танк. Деятельная. Сквозь завесу наивности и неопытности то и дело проступали контуры неукротимого характера. Интересно, что у нее получится?

Порой она удивляла его взрослыми суждениями. Один раз, когда Лантаров спросил, не слишком ли она отдается карьере, Полина с задумчивой, исполненной искреннего оптимизма улыбкой сказала, что современная женщина в любом случае должна стать и оставаться независимой личностью.

– Женщине нужно быть кем-то в этой жизни, помимо того, что она должна исполнить предназначение, как мать и как жена. Иначе она становится слишком уязвимой.

Лантаров фыркнул с надменным видом знатока.

– Да ну? Зачем же так раздваиваться? Многие девушки только тем и занимаются, что неустанно ищут подходящего жениха. Человека, на которого можно положиться и идти по жизни, что называется, весело ступая. А иные вообще замуж не хотят – ищут доброго лоха, желательно олигарха, который обеспечит так, чтобы можно было оторваться от земли и порхать.

И Лантаров руками помахал, показывая, как бабочка машет крылышками.

– Вот-вот! – засмеялась девушка. – Вот эти порхающие потом чаще всего пополняют длинный список несчастных. Кстати, мысль о том, что женщина не желает замуж – несусветная глупость. Просто так говорят, когда не за кого выходить. Потому что про современных женихов я вообще молчу. Ты разве не замечал, как много стало женственных мужчин и мужеподобных женщин? Уровень ответственности у большинства людей ниже плинтуса. Зато уровень одержимости веселой жизнью вырос на порядок. Я два дня тому обрабатывала сводку о количестве браков и разводов в Украине. Так вот, не поверишь, цифра дотягивает до шестидесяти процентов – самая высокая в Европе. Вот для чего есть смысл оставаться независимой при любых обстоятельствах.

Пока она говорила, Лантаров с удовольствием рассматривал ее детское лицо, горящие черные глаза, розовые губы и выражение лица, какое можно встретить в советских фильмах о комсомольцах. Он хотел было принять сказанное о женихах на свой счет, но решил не реагировать – они же просто друзья, а не влюбленная пара.

– Хорошо, – одобрительно кивнул Лантаров, – а если ты выйдешь замуж и муж тебе запретит заниматься твоей журналистикой? Будет настаивать, чтобы ты занималась ребенком, домом?

– Что значит «запретит»? – глаза Полины гневно блеснули. – Это же моя работа, моя жизнь. Как можно запретить жить, дышать тому, кого любишь? Быть замужем – не значит безраздельно кому-то принадлежать.

– Ого! – Лантаров восхищенно закатил глаза и решил прощупать ее принципы. – Но так недалеко и до свободных отношений, очень модных сегодня.

– А вот это – никогда! – жестко отрезала девушка. – Когда я говорю: «не значит безраздельно кому-то принадлежать», я имею в виду, что любовь – это не решение навсегда. Это чувство, которое, как цветок, необходимо питать. А отношения с созданием семьи только начинаются, и нужно каждый день стараться соответствовать своей половинке. А фата и лимузин с куклой на капоте – это ерунда. Жизнь в паре не должна мешать индивидуальному развитию каждого.

Какая же она инфантильная! Не от мира сего, сейчас таких считают безнадежными дурами, мягко говоря. Лантаров поймал себя на мысли, что опять засмотрелся. Увлекся ее подвижной мимикой, яркими жестикуляциями. Ему хотелось поддразнить ее словами.

– Я понял, ты собралась всю жизнь балансировать на узкой дорожке между ролями «бескомпромиссной карьеристки» и «честной хранительницы домашнего очага».

– Может быть, я не знаю… – уверенности у нее поубавилось. – Только я знаю, что семья для нынешней женщины не является суперцелью.

– А что же является суперцелью? – не унимался Лантаров.

– Самореализация. Стать реализованной личностью.

– А что это такое?

– На тонком уровне – это способность преодолеть разрыв между миром обитания, в котором мы включаем все свои органы чувств, получая либо наслаждение, либо горечь разочарований, и миром, в котором мы мыслим. Мы реально живем в двух мирах одновременно, и совместить, предельно сблизить их может только любовь. Только любовь, и больше ничего! Вот для чего нужна самореализация.

– Мне кажется, ты говоришь сейчас не своими словами.

Она пожала плечами, что означало: какая разница, ведь я так думаю и я в этом уверена. Но через минуту Полина доверительно коснулась кончиками пальцев его плеча….

– Не очень понятно. И при чем тут любовь? – Лантаров смотрел на девушку, как на инопланетянку, приземлившуюся на Землю с неясной для него целью.

– Ну, послушай, Кирилл. Большинство людей проходит через жизнь незрячими, потому что для прозрения нужны усилия, к которым они не готовы. Если только мы начинаем осознавать, что нам хочется прозреть, понять что-то более важное и более глубокое, чем карьера, роскошная квартира и дорогие игрушки типа автомобилей, мы должны что-то предпринять. Мое детство оставило мне тяжесть в сердце и немало темных пятен на разуме в виде напоминаний о смерти матери и тому подобном. Я точно знаю только одно: мне нужно познать большее, уловить свет, о котором я много слышала и в существовании которого уверена…

«Не верю, что ты так думаешь! Ведь и я-то вошел в твою жизнь благодаря моей самореализации. Благодаря тому, что ты увидела во мне уверенного, способного зарабатывать и тратить деньги мужчину…» – скептически подумал Лантаров.

Тогда он вообще не понимал этого слова и хотел язвительно высказаться. Еле удержался. «Позерство это все! Самореализация – это иллюзия заговаривания самих себя теми, кто не сумел подняться по лестнице жизни. Зарабатывать деньги и их тратить – это понятно. Выдумывать какие-то новые смыслы жизни вдвоем и создавать иллюзорные параллельные миры – бррр! Это слишком далеко и невразумительно».

Но теперь, после общения с Шурой, он стал лучше понимать эту девушку, которую считал существом не от мира сего.

– Шура, а как ты понимаешь самореализацию? Зачем она нужна, если вообще нужна, и избавляет ли она обычного человека от извечных страданий, переживаний и боли?

Лантаров допытывался с въедливостью дотошного коммерсанта. Они расположились в маленькой комнатке для занятий, и разговор после практики стал для них обычным делом. Шура оживился, его длинная рука дотянулась до одной из плотных подушечек и подтащила к телу – он сидел и сжимал ее, словно давал выход накопившейся чрезмерной энергии.

– Самореализация – это, конечно, щит. Был, скажем, философ, Артур Шопенгауэр, утверждавший, будто реализованному человеку и умирать легче. Потому что все мы, так или иначе, вымаливаем бессмертие. А реализованный уже знает о собственном бессмертии. Но самореализация не избавляет от страданий. Тот, кто впадает в погоню за успехом, руководствуясь иллюзией, будто бы успех сделает его счастливым, может нажить себе ворох болезненных ощущений. Да, самореализация позволяет умным людям изменить отношение к страданиям, к смерти, к любым событиям вообще, но некоторые способны сделать это и без рекордных достижений в своей деятельности.

Лантаров вспомнил, что пробовал отстать, отлипнуть от нее, но как-то не получалось. Ему даже было неловко, что он несколько раз встречался с девушкой и не проявлял намерений развить отношения до секса. Так было бы, по меньшей мере, логично. А что если она с ним встречается так же, ради интеллектуальной забавы, а сама спит с кем-то другим, скажем, с редактором того упомянутого журнала? Нет, он тут же отверг эту мысль – она точно не походила на такую. В ней просто нет чувственного.

И он снова и снова набирал номер Полины, когда не выдерживал осады меланхолии. Отъезды Вероники на отдых с семьей, переносы их встреч да и сами куцые встречи «для траха», как цинично возвещал Глеб, когда Вероника на пару минут исчезала в ванной, будто прорывали плотину его душевного равновесия, и приливы хандры топили его с головой.

А Полина соглашалась видеться с ним, была неприхотлива и умела радоваться малому – словно принимала его вздорную игру с дозированным общением. Но получался некий терапевтический эффект, целебное воздействие для истерзанной пустотой души Кирилла. Как чай с малиной для простуженного горла. Кроме того, ему было приятно выступать в роли кавалера: как ни крути, выходило, что они встречались. Обычно Лантаров выбирал ресторанчики в центре – не ослепительные и не дорогие, – он улавливал ее тщательно скрываемый страх перед роскошью, видел, как она тушуется от всякого прикосновения к выразительной бутафории и всем тем блестящим декорациям, которые составляют видимость показного шика. Муляжи, к которым сам Лантаров просто привык, вызывали в ней неприязнь.

Однажды он принес ей цветы – три великолепные, выращенные в парнике розы.

– Классно! – Полина кротко улыбнулась. – Они такие… величественные. И такие… неестественные.

– Как? – удивился он. – Ты не любишь розы?

– Они мне очень нравятся. Но, правда, я больше люблю цветы, выросшие на свободе, – у них даже другой аромат. Ландыши, например. Но ты не обижайся, мне очень приятно.

Лантаров чуть было не произнес, что и у нее самой другой аромат – не похожий на насыщенные парфюмерией запахи других девушек, которых он знал. Он заговорил о ее жизни, заметив, что, должно быть, с ландышами связаны какие-то воспоминания. И Лантаров узнал, что Полина – круглая сирота, жила под Киевом у тети, сестры матери, а воспитывалась по большей части самостоятельно. А ландыши – да, она любила собирать их в лесу, когда гуляла ребенком. И эти цветы в определенный момент росли почти везде, укрывая мелким белым горошком всю землю.

Однажды, когда стояла солнечная майская суббота без обязательств, они, увлекаемые смутным порывом, впервые долго гуляли по городу. Музей Булгакова, набережная с расплывающейся в глазах рябью воды, простой и сытный обед на Трухановом острове – ему казалось, что он еще никогда так много не ходил пешком. Они кормили голубей, и Лантаров удивлялся, как это птицы доверяют его спутнице настолько, что готовы склевывать крошки почти с рук. А ему не доверяют совсем. Во всем этом присутствовала особая, необъяснимая прелесть, неведомое, ранее не испытываемое ощущение, близкое к чудесному душевному экстазу. И к тому моменту, когда начало сереть, Лантарову почудилось, что они вдвоем балансируют под куполом цирка, и этим куполом было живое усмехающееся небо.

– Мне пора, – сказала она вдруг просто и внятно, и таинство тотчас прекратило свое существование. Он посмотрел на нее испытующе, но пригласить на ночь к себе не решился – они даже не целовались.

Лантаров отвез ее на машине в Кичеево – крохотную деревеньку под Киевом, откуда она каждое утро добиралась на электричке в редакцию. В машине он поцеловал девушку, но мешал рычаг переключения скоростей, руль и утерянный, улетевший в вечность момент. И вышел почти дружественный поцелуй только в губы, которые так и не разомкнулись. И все-таки уходя Полина ободряюще улыбнулась, а ее «Спасибо за прелестный вечер» долго висело в салоне, немым эхом отдаваясь в ушах. «Мужественная девочка, – подумал Лантаров, – только зря все это. И она сама почувствовала, что зря. И я почувствовал».

Вспоминая теперь о тех встречах, Лантаров обхватил руками свою голову и прижал ее к коленям, барабаня по ней пальцами, будто вымаливая правильные мысли. «Может, я что-то упустил в той, прежней жизни?» – думал он, не в силах дать внятный ответ.

5

Это был какой-то озоновый рай. Лантаров впервые испытывал такие волнующие впечатления. Вдвоем с Шурой они расположились под грандиозным ветвистым дубом, одиноко и свободно росшим между селом и лесом. Могучее дерево казалось живым непоколебимым форпостом всего древесного мира. Лантаров долго наблюдал за этим деревом – оно стало одеваться в зеленые одеяния лишь после того, как все остальные деревья в округе уже добрый месяц стояли, облаченные в плотную листву. Как исполинский богатырь, оно просыпалось медленно, неспешно разворачивая свои застывшие от зимнего холода ветви. Шура уже давно уходил к этому дубу задолго до рассвета.

– Мне иногда кажется, что ты относишься к этому дереву как к живому человеку, – сказал Лантаров, расстилая на выткнувшейся траве свой коврик.

– Деревья и животные наверняка не просто так посланы человеку. Думаю, они помогают нам достичь полного осознания себя… – улыбаясь ответил Шура, сидя в позе лотоса.

– Осознание? А что это?

– Люди редко задумываются над тем, что происходит вокруг и внутри них. Формально осознанием считают способность отстраненно наблюдать себя и свои помыслы, намерения, действия. Мне общение с этим деревом здорово помогло – я пробовал сосредоточить внимание на том, как оно живет в мире растений, как дышит, растет, переживает сезонные циклы.

Лантаров только хмыкнул в ответ. Он подумал: если бы раньше услышал, что какой-то человек общается с деревом, посчитал бы его сумасшедшим. Но теперь многое в мироздании он сам стал воспринимать по-иному.

– Сейчас будем заниматься. Попробуй так же поместить в фокус внимания самого себя…

Шура глазами показал Лантарову сесть на коврик – тот все еще стоял.

– Богу не нужно наблюдать, потому что им создан совершенный закон. Уникальный в своей незыблемой справедливости: какие зерна человек засеял, такие и получает всходы.

– А как же война? А когда страдают случайные жертвы?

– Случайностей в этом мире не бывает. Из-за своего невежества или отказа от личной ответственности люди позволяют втянуть себя в пространство самоуничтожающих вибраций. В книге Парамахансы Йогананды я прочитал: «Чтобы подружиться с Богом, человек должен преодолеть дьяволов, то есть зло своей кармы». Это не просто наставление. Это руководство к действию. Тот, кто способен преодолеть свое невежество и затем победить безволие, способен изменить даже черную карму. Но проблема в том, что акты воли трудны, а доступность наслаждения чаще всего уводит человека в сторону. – Шура вздохнул и добавил: – Просто все необходимо делать вовремя. Это – существенное дополнение к закону. Ладно, приступим к практике.

Шура закрыл глаза и стал медленно, будто в молитве, растягивая слова и останавливаясь после каждого предложения, говорить певучим голосом:

– Закрываем глаза, тянем макушку вверх, к небу, наблюдаем себя как бы со стороны… Акцентируем внимание на ровной спине и пробуем представить себе ровную ось от макушки до копчика… Дышим длинными вдохами и выдохами… Видим себя здесь и сейчас, на своем коврике, на этой поляне, в этой деревне, в этой стране, в этом мире. Представляем, как через макушку мы связаны со вселенской энергией, со всем космическим пространством, а через копчик – с энергией Земли…

Со стороны села донесся громкий лай собак, и Тёма ответил грозным собачьим басом, отличающимся от лая дворняг, как рык льва от голоса гиен. Шура не обращал внимания на звуки, а Лантаров почему-то подумал, что и сам Шура отличается от людей, как его пес от собак, живущих во дворах. Но в это утро даже металлическая хрипотца в его голосе не помешала бы принять его за усердного церковного служителя.

Лантаров сидел по-турецки и, несмотря на то, что низ спины у него быстро отекал и даже стал покалывать, вполне реалистично представлял себе картинку собственных связей с миром. Связь с энергией Космоса и Земли ему виделась в виде длинных, светящихся, подобно молнии, электрических каналов, похожих на толстые, но полые шнуры. Когда дошло до пранаям – особых дыхательных упражнений, то ему впервые удалось представить себе, как живительная энергия праны в виде голубоватого газообразного потока заходит в ноздрю, поступает в тот орган или сустав, который он представлял, и, насытив клетки тела могущественной энергией природы, затем покидает его, утекая в пространство. А во время задержки дыхания на вдохе после интенсивных вдохов и выдохов он ощутил себя сначала пустым сосудом, а затем легким, наполненным энергией. В воображении этот сосуд стал превращаться в невесомый воздушный шарик и парить над землей. Кирилл открыл глаза и чуть не вскрикнул: «Вот это да! Получилось! Совершенно новые ощущения! Почти как после травки – ну и ну!»

И все-таки с началом асан внимание стало понемногу ускользать от Лантарова. Он открыл глаза – домик Шуры вдалеке казался кукольным, а еще дальше виднелись крыши домов села. Он только успел подумать, что уже почти полгода, как он не был в большом городе, и стал было думать о своем появлении в столице – любимая тема его размышлений, – но его остановил ровный, настраивающий на волну занятий, голос учителя. Мысли его были готовы блуждать где угодно, но только не у коврика.

– Думай о дыхании, мысленно считай, на сколько счетов ты делаешь вдох и на сколько счетов – выдох. Так ты удерживаешь внимание. Постарайся увидеть себя в этой асане со стороны.

И он старался, выполняя облегченные версии каждого из упражнений, которые показывал и разъяснял Шура.

Прилетел большой, наглый слепень, похожий на жирную муху. Яростно жужжа, он начал кружиться над ними, и внимание Лантарова тут же переключилось на насекомое с остро колющими стилетами. Лантарову была любопытна реакция Шуры. Он, казалось, не обращал внимания. Но когда насекомое приземлилось Шуре на руку, он резким хлопком прикончил гада и, как ни в чем не бывало, продолжил заниматься.

Тут, живя в лесу и преследуя одну-единственную цель – выздоровление, Лантаров увлекся выполнением упражнений, стараясь каждый день вытянуть тело хотя бы на миллиметр больше, чем за предшествующий день. Но знал почти наверняка: как только окажется снова в Киеве, забросит все эти премудрости – от правильного питания до упражнений.

Шура часто разъяснял ему:

– Не забывай – асана считается выполненной, если ты достиг расслабления.

– Легко сказать – расслабления… – жалобно возражал ему ученик. – Я чувствую себя терпилом, меня постоянно сопровождает непрерывная боль.

В ответ Шура рассказал ему притчу.

– Однажды ученик пришел к Будде и спросил его: «Я очень сильный человек. Но почему я не могу сделать точный выстрел из лука?» Будда понаблюдал за ним и ответил: «Не стоит слишком сильно тянуть тетиву. Как только избавишься от чрезмерного напряжения, придет точность».

А затем добавил от себя:

– Я занимаюсь асанами много лет и до сих пор не могу выполнить некоторые из них. А до этого много лет занимался боевыми искусствами, так что, когда начал, мог, к примеру, делать шпагат, глубокий наклон или прогиб. Ты же никогда не занимался физическими упражнениями, а хочешь за несколько месяцев освоить то, что люди оттачивают годами? Главное в йоге – не то, что ты делаешь, а то, как ты делаешь.

Лантаров пытался внять советам, но выходило не слишком гладко. И все-таки результаты поражали его – он здоровел на глазах, приобретая подвижность суставов и гибкость позвоночника. А главное – исчезали последствия травмы.

Когда они окончили, произнеся традиционные слова благодарности Вселенной, всем живым существам и себе, Лантаров полюбопытствовал:

– А если бы ты медитировал, когда прилетел слепень, ты бы отвлекся?

Учитель простодушно улыбнулся:

– Конечно, на первый взгляд, неправильно, что я убил насекомое, как бы прервав практику. Но все в нашем мире индивидуально и практика тоже. Мой ум рассудил, что правильнее сделать так, чем терпеть укусы и рисковать здоровьем. Даже Альберт Швейцер, благоговеющий перед всем живым, убивал в Африке пауков, которые могли сделать роковой укус.

Лантаров прищурился.

– Значит ли это, что ты еще не достиг того неимоверного уровня отрешенности, когда тело становится нечувствительным ко всяким внешним проявлениям?

– Не знаю, возможно… – Шура ограничился скромным лаконичным ответом. Лантаров, глядя на него, подумал, что он производит впечатление глыбы базальта, далеко откатившейся от горы. – Однажды я прочитал принцип, которому стал следовать. Он гласит: «Работай усердно, и произойдет очищение. Не нужно привносить свет, он раскроется внутри тебя».

Шура приподнялся и стал медленно сворачивать коврик. Лантаров сделал то же вслед за ним – от него не ускользнуло, что Шура не ответил на его вопрос прямо. Раньше он расценил бы это как увиливание, но теперь, уже хорошо зная старшего товарища, знал, что он вернется к затронутой теме.

– А ты много посещал занятий в Киеве?

– Да, ведь у меня не было иного выхода – мне нужны были практические знания и навыки. Евсеевна насытила меня информацией, но сама она выполняет лишь несколько асан – около десятка из тех пятнадцати основных, которые упомянуты в «Хатха йоге прадипике». Такие глубокие асаны, как поза черепахи, ей уже не под силу – она ведь начала заниматься в том возрасте, когда ей было за пятьдесят. Но мне хотелось большего. Так что когда я почувствовал улучшение, стал раз в неделю ездить в Киев и посещать за один день два или даже три занятия. В разных школах и студиях.

– И как, много ли ты отыскал мастеров?

– Конечно, всплеск интереса к аюрведе и йоге достиг и Украины, и тут есть серьезные практики. Но дилетантов гораздо больше. А бывало, попадались мастера, освоившие физический уровень йоги, но не осознающие, что такое отказ от привязанности, то есть пратьяхара. Или, тем более, полного сосредоточения, которое йоги называют дхарана. Про дхьяну – медитацию я вообще молчу.

Они сунули ноги в тапочки и спокойно побрели к дому, наслаждаясь теплым солнцем – день уже обещал летнюю жару.

– А как ты понял, если вы занимались только тренировкой?

– Чтобы увидеть гордость и тщеславие, наметанного глаза не требуется. Особенно меня поразил один парень. Он многого добился на физическом уровне, кажется, сам Кришнамачарья приподнял бы перед ним шляпу. Он был даже чемпионом на каких-то состязаниях – величайшая глупость сумасшедшего Запада проявилась и тут, в создании соревнований там, где их не может быть априори. Потому что как можно состязаться в образе жизни?

В голосе и на лице Шуры Лантаров заметил иронию и сожаление, но не осуждение.

– И что же чемпион?

– Когда он пришел на практику с громадным переносным подиумом – ковром с диаметром, наверное, метра в два с половиной, я тотчас насторожился. Но когда он стал покрикивать на занимающихся, как сержант на взвод солдатиков, я сразу понял, в чем дело. Он то и дело останавливал всех, чтобы продемонстрировать ту или иную сложную асану, и мне казалось, будто я попал не на практику, а в цирк. Даже прозвал его про себя клоун Клепа. Он празднично и торжественно зажигался в такие моменты, походя на включаемую новогоднюю елку – в нем клокотала гордыня. Я же наблюдал, и меня не покидала мысль, что наверняка этот внешне шикарный йогин имеет скудный внутренний мир. А заодно и определенные сложности с первыми двумя ступенями йоги – ямой и ниямой. То есть с социальным и личным кодексом поведения. Без них, считают мудрецы, система йоги превращается в банальные упражнения общей физической подготовки.

Шура помолчал, и некоторое время они шли молча. Он на ходу сорвал высокую травинку и, перекусив стебелек, сунул его в рот, подобно зубочистке.

– А как бы тогда великое учение распространилось по миру, если не путем демонстраций? – Лантарову было невдомек, на что намекает его старший товарищ.

– Высшие знания не могут стать абсолютным достоянием масс – это ведь не кинематограф. Они приобретаются усилием, и делается это индивидуально и постепенно, шаг за шагом. Они потому и дошли до наших времен, что передавались учителями избранным. Об одном знаменитом йоге Махасайе рассказывали, что когда он делал в своей комнате «меха» – то есть бхастрику-пранаяму, в помещении начинался подлинный шторм – такое сильное он мог развивать дыхание. Этот мастер передал свои крийя-техники нескольким последователям, но не толпе. Оттого, как мне кажется, и сохранилось благоговение перед мастерством и носителем таких знаний. У нас же каждый, кто освоил набор асан, спешит стать инструктором. И я боюсь, как бы это не погубило йогу на Западе.

– Все это диктуют правила бизнеса – все в нашем мире подчинено деньгам, и тут никуда не деться. – Лантаров говорил рассудительно, вспоминая, как он жил прежде: любой шаг имел смысл, если он принесет доллар. А доллар, в свою очередь, тратился на наслаждения. И в этом волшебном круге с его залихватским обменом не было места тому, что нельзя было купить или продать. Вот так, впопыхах, в бесконечной скачке, и жило подавляющее большинство людей, которых он знал. – В том мире, что ты видел, пожалуй, нет места людям, способным, как ты, наслаждаться растущим деревом или радостно скачущей белкой.

– Вот-вот, – не раздумывая согласился Шура, – оттого так много бедствий в том мире. Цивилизация дала много благ, но притупила понимание ориентиров. Так что, оценивая свою жизнь и свои занятия, я, наверное, могу сказать, что уровень пратьяхары достигнут. У меня нет пристрастий, отсутствует какая-либо привязанность. Хотя, конечно, я отдаю себе отчет в том, что тут, в лесу, отказаться от привязанностей к удовольствиям легче, чем в миру, среди множества людей и социальных связей, порой разрывающих человека на части. Когда мне было трудно, я сознательно ограничил доступ еды, напитков и впечатлений – теперь это позволяет мне заявить: я проявляю усердие к практике, стараясь достичь света и передать тот опыт, который открылся мне.

– Через дневник? – спросил вдруг Лантаров, немного стушевавшись. Он давно уже ждал момента, чтобы рассказать, что он читал тетради. – Я… Я давно должен был признаться, что читал твой дневник…

Шура отреагировал на сообщение благодушно, легкая улыбка тронула края его губ.

– Это хорошо, я ведь для тебя и оставлял его на столе – мне казалось, когда у нас не будет тайн, быстрее родится доверие. Раньше я писал для того, чтобы самоочиститься, пройти таким образом путь терапевтического самоанализа. Но потом мой опыт вышел за рамки лечения, и я подумал о возможности детального описания его – может быть, кому-то он покажется интересным. Потому-то, когда вопрос исцеления был решен, я и бросил писать дневник, взявшись совсем за другую задачу – описание опыта приобщения к духовной практике для современного городского человека. И тут, надо сказать, ты, твой путь мне здорово помогли. Ты изучал мою жизнь, а я изучал твою – получился превосходный и важный взаимообмен.

Шура улыбался ему открытой, добродушной улыбкой саттвического человека. На него невозможно было обидеться. Да и сам он никогда не обижался.

– Ну и ну! – Лантаров, который не ожидал такого поворота дела, был ошарашен. Оказывается, сам он все-таки был подопытным кроликом. – Шура, но коль так, почему тогда, если йога имеет такие целительные свойства, почему ее не прописывают врачи?

– Шутишь?! Если бы все занимались йогой и исповедовали в жизни принципы аюрведы, врачи были бы не нужны. За исключением, может быть, помощи при несчастных случаях. Но правда и в том, что йога – это система, не предназначенная для среднего человека. И йога – это не лечебная система. Ее исцеляющий эффект оказался, так сказать, сопутствующим открытием. Однако врачам нечего беспокоиться: лень, мягкотелость и безволие современного человека не позволят ему внедрить эту систему повсеместно.

Они дошли до дома, и Тёма, дремавший на крыльце, поднялся навстречу, виляя обрубком хвоста. Мужчины потрепали пса за холку.

– Ты хорошо охранял дом, пока нас не было? – деловито заговорил Шура с псом. Тот вместо ответа сел, приоткрыл пасть и, не сводя внимательных глаз от хозяина, издал какой-то странный собачий утробный звук, ни на что не похожий и не передаваемый словами.

– Что отвечает – охранял? – ухмыльнулся Лантаров. Он и сам привык к псу и часто заговаривал с ним или с котом. И ему казалось, что они что-то, бесспорно, понимают. Какие-то мысли у них все-таки роятся. А раньше животных он попросту не замечал.

– Да, пожалуй, – согласился Шура. – Давай, я отнесу коврик и буду кормить этого мордоворота, а ты принеси ведро воды.

Лантаров крутил ручку старого колодца и думал: «А ведь он прав – мне даже вытащить ведро воды из колодца представляется работой – хочется отвинтить краник, и чтобы вода текла сама». Вытянув ведро, Лантаров сел на скамейку и, закрыв глаза, подставил лицо утреннему солнцу. «А ведь так обалденно сидеть и ничего не делать. Может, это и есть беспристрастное созерцание мира? Пратьяхара…» Ему пришла в голову еще одна мысль, и когда Шура вышел из дома с большой миской каши, смешанной с куриными головами, – райского блюда для Тёмы – он, щурясь на солнце, задал ему еще один вопрос.

– Шура, а ты мог бы достичь такого состояния, как сейчас, если бы жил в городе?

– Другими словами, ты спрашиваешь, достаточно ли я силен и последователен?

Шура пересыпал еду в собачью миску. Затем выпрямился. Лантаров смотрел на него с любопытством: этот жилистый упорный человек пережил войну, тюрьму, смертельную болезнь. И вот теперь живет почти в полном одиночестве, наслаждаясь бегством от мира. Он умеет довольствоваться малым. Это казалось странным и неправдоподобным.

– Признаюсь: еще около двух лет после выздоровления я испытывал настоящие приступы – мне хотелось хорошенько поесть и выпить, и путь самоограничения представлялся проявлением чистого идиотизма. И я… сдавался. Покупал рыбу, яйца, водку, ел и пил вдоволь. Но меня спасла… моя болезнь. Я помнил, что могу умереть, если перестану следовать новому образу жизни. Помнил не в памяти, не в голове, а физически – возникали страшные ощущения, все переворачивалось внутри, и каждый раз потом я уходил в голодание. И токсины лезли из меня через все поры, как черви. И еще мне помогла йога. Поэтому я не знаю, сумел бы я оставаться последовательным в городе?

Шура казался немного смущенным – ему нелегко дались откровения. Но он был верен себе – оставаться честным до конца. Лантаров почувствовал, что особенно ему за это благодарен. За то, что Шура представал человеком, а не напяливал маску великого мудреца.

– А сейчас? Тебя не тянет в город? Разве не скучно заниматься телом и духом, не демонстрируя это другим? Ты мог бы открыть свою школу и учить своим принципам.

– Нет, Кирилл, я не стану выпячивать то, что уже пришло ко мне. Люди города на фоне благополучия не присоединятся к этой системе. Каждому нужна встряска. А некоторым даже болезнь не помогает – они будут жить так, как жили, не в силах поменяться и изменить мир вокруг себя. А мне тут хорошо. Тут вовсе не скучно – поиск истины всегда сопряжен с трудностями, но понастоящему ищущему не бывает скучно. Ради этого я стал отшельником и теперь знаю, для чего мне было даровано продолжение жизни. Я реализовал идею перекристаллизации личности. Это не просто слова. Значит, нет смысла бояться таинства перехода в иное состояние. Просто нужно сосредоточиться на собственной миссии, и если она замешана на истинной любви – придет успокоение.

6

Наступили дни, когда Шура познакомил своего молодого друга со своим зеленым хозяйством. Лантаров опешил, когда увидел целый зеленый мир: беспредельно разнообразный, он казался парадом изобретательных форм. Тут обитало множество молоденьких хвойных деревьев – от ажурных голубых елей до замысловатых горделивых пихт. Присутствовал даже тщательно оберегаемый Шурой молоденький кедр – он особенно гордился этим деревцем, утверждая, что вырастить такое в нашем регионе приравнивается к искусству. Были различные декоративные березки, грабы, уникальные туи разной величины, рябины и липы и еще множество всяких деревьев. В коллекции была даже декоративная осока. В большой теплице росли уникальные цветы и растения: от превосходного, будто нарисованного самшита до разлапистого, похожего на зеленого осьминога можжевельника с пряным запахом. Шура с гордостью рассказывал о каждом растении, добавляя всякий раз, что он уже научился выращивать сам и что он все делает вместе с неутомимой Евсеевной.

– И что, это в самом деле стоит хороших денег? – недоверчиво косясь на зеленое царство, осведомлялся Лантаров.

Шура в это время заботливо орудовал лейкой вокруг каких-то саженцев. Он щурился на солнце и выглядел в этот момент абсолютно счастливым.

– Не просто хороших. Порой наши толстосумы, возводящие себе под Киевом особняки, готовы выложить кругленькие суммы за эти дива природы. Я сам когда-то от имени вора в законе закупал несчетное количество таких растений. Там же и окончил дошкольный класс садоводства. Жаль только, что много растений гибло. Я тогда не понимал этого всего и не заморачивался, а щедрый Свирид без лишних слов покрывал убытки.

Шура выпрямился, поставил лейку и повернул кран – вода широкой струей шумно полилась в пластиковую емкость. Неподалеку заливались какие-то птицы – Лантаров не знал их названий и их песен. Просто ему вдруг тоже стало легко на душе. Без всякой причины. «Может, в этой тишине, среди терпких ароматов туй и состоит истинное человеческое счастье?» – внезапно подумал искатель приключений, сам удивляясь, что мысли все чаще становятся похожими на зарницы. Шура тем временем прояснил причину этой загадочной экскурсии.

– Ты уже здоров, и вот-вот придет время, когда ты захочешь оставить этот лесной мир, – объяснял Шура причину экскурсии. – Но, может, пока ты не найдешь достойного для себя занятия, захочешь сотрудничать с нами – со мной и Евсеевной? Мы будем это приветствовать.

Лантаров, воодушевленный доверием, чуть не бросился обнимать своего друга. Он тут же взялся изучать прайсы – ему идея поставок зеленых растений и деревьев пришлась по душе. Это был очень реальный выход из создавшегося щекотливого положения – ведь он не знал, с чем возвращаться в город, как дальше зарабатывать на жизнь. Фактически из-за этого он и не мог уехать. А стать посредником зеленого царства и поставщиком райской продукции было ему по душе.

Когда же через пару дней Шура предложил поучаствовать в выкачивании меда на пасеке Евсеевны и Кирилл с радостью согласился, выяснилось, что и медовая колдунья тоже не прочь расширить рынки сбыта своей продукции. Деловое предложение было сделано в тот момент, когда он, по локоть перемазанный душистым медом, объедался сотами – Евсеевна, загадочно улыбаясь, совершала таинство срезания печаток нагретым, остро отточенным пасечным ножом. Не помешали экстатическому восторгу даже укусы двух обозленных хранительниц сладких угодий. После мероприятия тут же состоялось совещание медогонов, в ходе которого Лантарову единодушно был предложен мандат заместителя директора по развитию бизнеса. По ходу выяснилось, что у Евсеевны и Шуры есть несколько оптовых покупателей, но сами они оценивали свои усилия как мелкие аматорские попытки. И если он, Лантаров, возьмет на себя функции специфического дилера и грамотно поведет дело, можно будет и производство развивать. Кроме того, новоявленный партнер не без изумления обнаружил, что, помимо меда, Евсеевна обладает редкими лицензиями на выпуск уникальных лечебных продуктов пчеловодства.

Лантаров уже собирался впервые ехать в город, как неожиданно к их лесному дому подкатил большой черный «ауди». Молодой человек интуитивно насторожился, увидев в окно, как Шура вышел навстречу явно незнакомому гостю. Он заметил, что у приехавшего человека, мужчины лет пятидесяти с кучерявыми седыми волосами, очень хмурое насупленное отечное лицо. Такие лица, теперь Лантаров уже хорошо знал это, бывают у тех, кто беспорядочно ест и пьет, ведя сумбурную жизнь. Сердце почему-то сжалось от недоброго предчувствия – он спешно сунул ноги в свои тапочки, взял палочку и вышел на улицу.

– Здравствуй, Кирилл, – напряженно приветствовал его незнакомец. Он говорил сухим официальным голосом, его лоб был изрезан глубокими бороздами.

– Добрый день, – кротко ответил Лантаров.

– Кирилл… – вклинился Шура, и голос его тоже показался особенно скрипучим и тревожным. – Тут такое дело, понимаешь ли… Твоя мать… она умирает…

Через полчаса они втроем уже неслись по трассе на Киев – притихшие, погруженные каждый в собственные размышления. Тяжелые, как воронье, мысли закружили каруселью Лантарова, вызвали тухловатый привкус неопределенности и смутной вины. Он вспомнил, что в последнее время почти не думал о матери, сосредоточившись на себе. Приехавший к ним мужчина оказался ее другом, с которым мать намеревалась свить гнездо. Но не успела – сумбурная жизнь впопыхах, нескончаемая гонка за несбыточной мечтой прервали ее кукушечье порхание. Куда она мчалась с немыслимой скоростью, ныряя в мутное зазеркалье? Чего добилась? Он ловил себя на мысли, что не испытывал к матери былой злости или желания отомстить. Но не было и острой жалости – производной сыновней любви. И только когда он стал подниматься по больничной лестнице, опираясь на перила и свою палочку, его охватило и захлестнуло чувство непреодолимой скорби, жуткой тоски и нежности. Ноги стали ватными, нечувствительными, хотя темп непроизвольно увеличивался, как будто он финишировал во время стайерского забега. Вот дверь в ее палату… И – о Боже! Он увидел высохшую, лишенную соков жизни, старуху. В этой измученной, истерзанной болезнью оболочке с трудом можно было что-то узнать родное…

– Прости меня, сынок, я перед тобой виновата… – с неимоверным усилием прохрипела она, и Лантаров еле узнал ее страшно изменившийся голос. Она смотрела почти с мольбой.

Лантаров ласково прикоснулся к ее иссохшей, словно обескровленной руке и погладил. Нет, это была не его мать – не та, которую он знал. Куда улетучилась ее красота, ее блеск…

– Я… люблю тебя… – вымолвил он слова, которые не произносил еще ни разу в жизни, и уткнулся мокрым лицом в ее руку.

Вечером она умерла. Лантаров проплакал всю ночь, а наутро двое его провожатых взялись организовывать очень тихую и неприметную панихиду.

Глава седьмая

Урочище Парадиз

1

– Шура, кем и почему придуманы такие мучения? Неужели такое может допустить Бог?! Или их предусматривает тот закон, о которым ты говорил?

На лице Лантарова застыла маска скорби – он чувствовал себе неимоверно уставшим, эмоционально измочаленным.

– Кирилл, Бог всегда молчалив, когда производится расчет за земное. В этом и проявляется его высшая справедливость. Подумай лучше о том, как изменились приоритеты твоей матери с приближением смерти – она стала мудрой, к ней вернулась материнская любовь. Вот высший урок смерти – в этом просветлении. Представляешь, какими бы мы были, если бы смогли держать в фокусе внимания идею неизбежности собственной смерти? Мы, наверное, занимались бы исключительно главными делами.

Шура сидел почти неподвижно, шевелились только его губы. Лантарову он казался сфинксом, научившимся говорить. Лантаров глубоко, судорожно, как в детстве после истерики, вздохнул.

– Просто прошел уже месяц со дня ее смерти, а я все еще не могу успокоиться… Это какой-то кошмар, и, хотя этот ее… друг уже отбыл в Москву, я даже не могу ночевать в той… в ее квартире…

– Это вполне понятно. Ты должен осознать: ее мучения кончились. А сознание не умирает и не исчезает. Этот мир – для живых. Мы все тут будто оставлены для определенной работы – каждый должен завершить нечто свое.

Была уже глубокая ночь, но спать не хотелось. Лантаров жил этот месяц между городом и домом отшельника. Он потерял сон и аппетит и, просыпаясь по ночам, все чаще чувствовал себя потерянным и ненужным. А еще он поражался необъяснимому парадоксу: как раньше его тянуло в столицу, так теперь он, выполнив задачи по развитию бизнеса своего наставника и Евсеевны, спешил окунуться в тишину и незыблемый покой. Тут не слышно было утомительных тамтамов цивилизации. Тут царила первозданная естественность, которую он не мог понять раньше и которую только-только стал постигать. Не умом, а рецепторами своей души.

Они в эту ночь развели костер на улице неподалеку от дома. «Огонь, – говорил Шура убежденно, – обладает тем же целебным свойством, что и вода. Вода смывает тревоги души, огонь их пережигает…» И теперь он сидел у костра неподвижно, скрестив ноги в лотосе, – багряные блики огня, играя, отражались на его скуластом лице. Лишь изредка он с задумчивым видом, слегка наклонив голову набок, шевелил металлическим прутом угли, и тогда искры с коротким треском вздымались ввысь, словно, резвясь, хотели достичь до чистого, бездонного неба.

– Жизнь часто преподносит потрясения, но мы не можем позволить себе, чтобы вчерашний день влиял на завтрашний. Ведь жизнь, в сущности, являет собой уравнение – что бы мы ни делали, она себя уравновесит. Ты лучше меня знаешь, как жила твоя мать. Знаешь, что произошедшее – лишь результат ее собственного выбора.

– Шура, но если мучения сдавили горло… выходит, что я любил ее? Я думал, будто ненавижу…

Лантаров чувствовал: что-то произошло с ним, какие-то не поддающиеся объяснению изменения – рисунок души стал другим. Сдавленным, полным горя голосом, он продолжал:

– Я помню, как в юности я мысленно искал союзников. Все люди, от придурковатых соседей до незнакомых прохожих – все были моими подельниками, если только по какой-то причине не любили ее. Я разворачивал тайные фронты против нее, радуясь, если кто-то особенно удачно уколет гадким словцом. А теперь… я испытываю неисправимое чувство вины за это…

Глаза Шуры блестели у костра, и в них играл, танцуя свой вечный ритуал, многоликий огонь.

– Людям нужны жесткие встряски, и часто они еще слишком слабы для самостоятельного стремления к развитию. Кто знает, может быть, судьба твоей матери – и есть ее миссия, направленная на тебя и всех других, кто ее знал? Смертельный приговор всегда заставляет человека произвести ревизию ценностей и затем жить каждый день, как последний. Если он сумеет изменить свое мышление – он выживает. Но даже если этого не происходит, человек все равно останется Духом по своей природе. Вспомни: смерть и сон напоминают нам о нашей бестелесности. Мне кажется, что такие болезни – способ природы пробудить и развить в нас любовь и сострадание.

Шура умолк, и Лантаров увидел, что губы его плотно сжаты, а брови насуплены. Он был благодарен ему и кивнул в знак согласия, но затем вдруг к горлу подступила горечь, и он подумал: «Нет, такая жизнь никогда не откроет пути к счастью. Почему любовь стоит рядом с состраданием?»

Он посмотрел на учителя взглядом подраненной косули.

– Выходит, все наше развитие должно протекать через страдание, через душевные муки? Но разве это справедливо?

– Все, что человек способен совершить в собственном развитии – возможно только в одиночку. Развитие – это индивидуально. И человек сам выбирает способ и подходящую обстановку. Праздник души – всегда внутри нас. Мы будем страдать, если не сумеем понять законы мироздания. И будем спокойны, если примем мир таким, как он есть.

Шура сидел с полузакрытыми глазами. В этот момент подул небольшой ветерок, и жар костра захлестнул Лантарова, расположившегося слишком близко к огню. Он быстро отшатнулся, опираясь на руки, привстал. Шура молча наблюдал, как пламя тихо и незаметно съедает высушенные поленья.

– Мне кажется, – сказал Лантаров с выражением боли и скорби, – что так спокойно, без эмоций и тревог, можно думать, когда дело касается кого-то другого. Или когда смерть подступала давно, чтобы с ней можно было как-то смириться…

Он хотел добавить: чувствует ли Шура мудрость всего мира, когда вспоминает, что убил человека?

Лицо Шуры несколько оживилось, он оторвался глазами от созерцания огня и пристально посмотрел на молодого друга. Но в его взгляде не было смущения.

– Раньше, когда я жил среди воров и бандитов, я чувствовал себя помещенным в мыльный пузырь, но со скользкими и очень прочными стенками. Что бы я ни делал, как бы ни карабкался, я все время сползал вниз. Но болезнь позволила мне преодолеть главный барьер – узы воровской общины и тиски коллектива вообще. Только тогда я научился состраданию и любви ко всему сущему – когда остался один на один с природой. Только после этого я осознал собственную индивидуальность, начал слышать голос внутреннего «Я». Этот голос научил меня справиться с ситуацией – я испытывал невыносимые, неугасающие терзания из-за убийства. Я никому не признавался, но меня обволакивали и атаковали по ночам видения, галлюцинации. Мне мерещилось, что тот, загубленный мною, приходил ко мне тенью и разговаривал со мной. – Шура глубоко и протяжно вздохнул, словно собираясь посредством дыхания удержать теряющееся равновесие. – А может, так оно и было…

– Но тебе ведь удалось примириться со случившимся? – с жаром допытывался Лантаров. Как многим людям, ему казалось, что если он обнаружит в другом нечто, еще более ужасное по своей сути, чем у него самого, то испытает облегчение.

Черты Шуры обострились, как во время выполнения сложных асан.

– Нет, – признался он, – не примирился. Но научился справляться с ситуацией, жить с этим фактом дальше и стараться думать о большем. Ведь только мысли о большем создают новые возможности бытия.

– Слушай, ты говорил о звере, который жил и рос внутри тебя. Выходит, тебе удалось его уничтожить?

– Нет, Кирилл, нет. Невозможно уничтожить часть себя. Но я обратил его в другую веру. Изменил его мировоззрение. Я стал кормить его другой пищей, другими впечатлениями.

– Но ты ведь не забыл о нем?

– Конечно, нет.

– Шура, это потому в твоем доме так много ножей?

Тут Шура впервые раскатисто засмеялся, по-настоящему расслабленно. Он дотянулся до двух сухих поленьев и аккуратно пристроил их в костре. Пламя сначала захлебнулось, но потом с новой силой принялось за свою работу.

– Это просто напоминание о моей прежней жизни. Не стоит жить прошлым, но и вычеркивать его также не стоит. Ведь оно – часть меня. С некоторых пор я более всего люблю настоящее, но понимаю: без прошлого не было бы этого настоящего. И невозможно будущее.

Они долго сидели, не произнося ни звука. Только смотрели на огонь широко раскрытыми глазами.

Кирилл вдруг изумленно заметил, что Тёма, распластав по земле свое громадное собачье тело, утратив воинственность, вцепился в огонь внимательным рассудительным взглядом. И в собачьих глазах, так же, как и в Шуриных, можно было легко отыскать отражение бездонности времени и пространства, вернее, их вневременную суть…

Он почему-то вспомнил, как по-новому вступил в город – не как завоеватель, не как иллюзионист, непрестанно создающий сюрпризы самому себе. Но как пытливый созерцатель того, что ускользало ранее. Вот настойчивые воины религиозной истины – Свидетели Иеговы, несмотря на летнюю жару, смиренно стояли у плаката. Они навязчиво предлагали свой журнал и вместе с ним свои чеканные истины на развес, как колбаски. Вот щуплый паренек с усталым лицом продавал кофе, который варил прямо на встроенном в дешевый автомобиль аппарате.

Гудя кондиционерами, по улицам тяжело плыли большие блестящие автомобили. Глядя на них, Лантаров щурился: наступил короткий безмятежный период без пробок и заторов. Но он знал: придет осень, все опять будут в котле, и нервы опять накалятся, и люди будут озлобленно крыть друг друга. Юная студентка с растрепанными волосами и сигаретой в руке сидела на скамье у памятника знаменитому украинскому философу и завороженно повторяла записи из открытой тетради. Он подумал: как будто молитвы. Но он хорошо знал, что юные и беспечные редко молятся. Она всего лишь зубрит какую-то чушь, которая, скорее всего, ей никогда в жизни не пригодится. Все было, как всегда – мир крутился вокруг своей оси…

Сидя у костра и ощущая всепроникающую мощь стихии огня, Лантаров закрыл глаза. Смерть матери, ее боль и скоротечность жизни на время захватили его. Он чувствовал, что все простил ей, чувствовал, как мог бы, как старался бы облегчить ее участь… Смерть ее была уже далеко, и все-таки воспринималась более осознанно, чем смерть отца. Ведь и его собственная жизнь, как цветок: он только что распустился и уже завтра, возможно, должен быть готов к увяданию. Он ощутил ледяной холод, непреодолимый, не имеющий пределов страх, неотвратимость собственной смерти и бесполезность жизни. Он мысленно посылал душе матери прощение и чувствовал облегчение. Затем непокорные мысли сами собой устремились к Шуриным философам – почти бессмертным йогам, одиноко живущим в снегах Гималаев. Но потом незаметно, как уставшие птицы, они возвращались к точке его бифуркации. Куда и как ему дальше двигаться? Мысли, не слушая призывов его воли, полетели туда, где он когда-то потерялся. Треск поленьев в костре, его неподражаемый горелый запах, смешанный со свежестью прохладной хвои и лесной ночи, утащил его в забытое время. Сам собой возник образ полненькой веселой девушки с круглым лицом и умными глазами. Девушки, с которой у него не состоялось многого, что он втайне жаждал.

2

Полина явно не была девушкой для развлечений – банальная постельная сцена, как казалось Лантарову, была с ней недопустима. На таких обычно женятся, а он не собирался жениться, и это его удерживало от встреч с нею. Но влечение с некоторых пор существовало и даже захватило его. Он считывал с ее глаз, движений, поступков, что с такими строят основательные мосты в вечность, начинают верить в чудо, прикасаются к вещам, вызывающим трепет или ликование в душе. Он же жил тогда картонными замками легких связей. Несоответствие ценностей и целей было разяще очевидным. Ее интересовали грани вечности, его – лишь дороги, ведущие к наслаждениям. Он любил секс ради секса, ей ублажение тела без любви было противно. Список был бесконечен. Но зачем тогда он лип к ней? Что неизъяснимо тянуло его к молоденькой, неискушенной, наивной и одновременно мудрой девочке?

Два или три месяца Лантаров не звонил Полине. Замотался в мутной пучине работы. Кирилл вроде бы и не думал о Полине – образ возникал сам собой. И каждый раз выяснялось, что он мог открывать ее, как шкатулку с сюрпризом, всегда новым и неожиданным.

Он решился вновь осведомиться о ее делах, когда уже завершалось лето. Она ничуть не удивилась, а вместо похода в ресторан предложила отправиться в лес на шашлыки. Он неуклюже развел костер, а потом долго и неумело жарил мясо на углях, пока она ловко готовила легкую закуску. Кулинаром Лантаров оказался никудышным: сверху мясо подгорело, внутри осталось недожаренным. Полина мило и почему-то с привкусом вины улыбнулась и сказала:

– Ничего, мясо жарить умеют многие, а то, что умеешь делать ты – единицы.

– Например? – Ему было лестно слушать о себе что-то хорошее.

– Ты получил первоклассное образование. Добился впечатляющих успехов в бизнесе. У тебя потенциал, которому очень и очень многие позавидовали бы…

Он перевел разговор на другую тему, но запомнил эти слова.

Они долго сидели в тени сосен, опершись спинами о ствол, как будто вырванные из всего остального мира.

– А ты часто бываешь в лесу?

– Конечно. Я же выросла в лесу. Мы тут постоянно играли, ходили по грибы, купались в озерах. Полная свобода – это так замечательно! Лес – часть моей жизни.

Лантаров дивился этому, лес его не трогал.

– И что: ты умеешь собирать грибы, травы там всякие?

– Ну, травы – нет, только некоторые знаю. А грибы всегда собираю. С тетей ходим вдвоем, о жизни разговариваем. Она меня и научила. Хочешь, сходим, я и тебя научу…

– Непременно, – согласился он, но про себя подумал: «Да, грибы я еще не собирал… Чего проще: зашел в магазин и купил, сколько надо». – И вам не скучно так жить?

– Ну, что ты! Столько дел всегда. А сколько книг у нее – за всю жизнь не перечитаешь! Ты когда-нибудь читал на природе, прямо среди деревьев?

Глаза у нее светились, как два маленьких солнца. И откуда только такая детская наивность и восторженность?

– Нет, до такого совершенства я явно не дорос. – Лантаров в этот момент подумал, что последние месяцы, а то и годы, он вообще почти не читал. Разве что листал картинки в журналах, как угли в костре. – Слушай, Полин, а какое качество в людях ты ценишь больше всего?

– Надежность, – не задумываясь ответила она и вдруг стала серьезной.

А Лантаров смешался, как вор, которого застали на горячем. Он и не пытался предстать надежным. Ответственность перед кем-либо казалась ему мешком с песком, который доверчивые недотепы добровольно взваливают на спину. Он жил, разрываясь между шальными желаниями и тоской по сердечным отношениям.

– А ты? – вдруг спросила девушка. – Какое качество?

– Я? – Лантаров смешался. Действительно, какое? И добавил неуверенно: – Наверное, оптимизм.

Полина задорно засмеялась. А Лантаров неожиданно вспомнил Веронику.

– Ну и авантюризм… Готовность нарушать запреты.

– Ну, не всякие запреты можно нарушить. – Она опять посерьезнела. – Принципы я бы нарушать не стала.

– А помнишь Золушку? Как только она перестала быть покорной и хорошей и пошла наперекор, тотчас ей поперло. Радость и счастье в виде принца.

– Да она просто стала решительно действовать!

«Ничего-то она не поняла, – заключил Лантаров. – Не усекла намека. Вероника наверняка бы сейчас тут раскинулась и стала методично соблазнять».

– А чего бы ты хотела больше всего на свете? О чем ты мечтаешь?

Она закрыла глаза, и пока говорила, улыбка не сходила с ее лица.

– Ну, я вижу небольшой, но просторный и очень приветливый домик с маленьким садиком. Там я живу с мужем, со своим любимым мужчиной. И там резвятся дети – двое или трое. Я вижу земной рай.

Он мог запросто воспользоваться моментом и поцеловать ее в губы. И даже хотел это сделать. Но удержался.

«Как же так, – думал Лантаров в смятении, – она мечтает о доме и детях, а я представляю себя на великолепном автомобиле, с двумя сочными телками в обтягивающей одежде. Ее мир наполнен обязательствами и ответственностью, мой – совершенно беспечный. Ничего с ней не выйдет, надо бежать от нее…» И опять его сознание сдавила недосказанность, незавершенность их отношений. Ему было так просто привлечь к себе и поцеловать любую из тех, с кем он имел взрослые отношения. Но только не эту наивно-целомудренную, неискушенную девочку! Она слишком… чистая, слишком праведная для его греха… Да она вроде не так уж его и притягивает… В ней есть живой огонь жизни, но не было чувственности. Он вдруг понял: это все от ее «хорошести», от благого воспитания. Она… боится этого! Хотя у нее очень рельефная манящая душа. Как тут быть? Он привязывался к Полине и не знал, радоваться этому или бояться неотвратимой близости. Но в этой связи явилось нечто новое для него самого – с Полиной он становился другой личностью: более наполненной и цельной. Как будто менялся его удельный вес в мире, и это, независимо от него и обстоятельств, придавало ему ценность и целостность, повышало мужскую самооценку.

Другой раз Лантаров предложил покататься по Днепру на катере. В одном месте он ловко помог ей пройти, чтобы выбраться на смотровую площадку на корме, и затем намеренно долго не выпускал ее руки из своей. Черная челка трепетала на ветру, внизу бурлила поднятая мотором мутно-зеленоватая, пахнущая водорослями днепровская вода, а лукавое солнце играло в прятки с облаками. Незаметно он стал перебирать ее пальчики, круглые, горячие, нежные и чувствительные. Очень робко, как колеблющийся ребенок, она приняла эту игру. И все ощущения жизни вдруг слились в одну впечатляющую точку, полностью захватив их обоих. Но в фокусе его внимания был не секс – нечто другое. Неизбывная тихая нежность, едва осознаваемая эмоция от иной формы отношений, удвоенного тепла, где все становится общим и в то же время замкнутым в них двоих.

– О чем ты думаешь?

– О том, что этот прекрасный город, да и вообще весь мир принадлежит нам. – Лантаров не врал. Когда он находился с Полиной, в нем происходила метаморфоза понимания себя, и хотелось лететь на воздушном шаре вдвоем с этой девочкой, обладающей непостижимой магнетической способностью придавать силы. Он дивился: как это вышло, что он, такой уже видавший виды, трепещет от трогательных, как золотистая рябь на поверхности Днепра, прикосновений к другой душе – потерянной и робкой, словно жаждущей его защиты?

В тот вечер они впервые жадно целовались в машине, Лантаров подвез ее к дому, и душа его впервые восторгалась от новых, каких-то слишком целомудренных, не свойственных ему ощущений.

Через несколько дней Лантаров заехал к Полине утром. Он застал девушку за пересадкой цветов на клумбе. Под ее черной, похожей на воронье крыло челкой сияла пара влюбленных глаз. Среди ароматных растений она сама благоухала, как цветок, который вот-вот распустится. «Как школьница, – подумал он, – сейчас возьмет ранец и отправится на уроки».

Лантаров почему-то четко вспомнил эпизод, который раньше казался незначительным и невозвратимо исчезнувшим из памяти. Когда они уже ехали по трассе в Киев, вдруг прямо перед ними возникло темное пятно. Сначала он принял его за брошенный полиэтиленовый пакет и лишь чудом объехал. Они с Полиной заметили, что пакет шевелится. Лантаров остановился. Каково же было его изумление, когда в пакете они обнаружили двух крошечных молочных щенков, которые жалобно пищали, как брошенные на произвол судьбы дети. Он был озадачен, у Полины же из глаз брызнули слезы.

– Какую же надо иметь прогнившую душу, чтобы оставить их прямо на дороге, в надежде, что их попросту раздавят! – сокрушалась девушка, завернув обоих щенят в нашедшуюся в багажнике тряпку.

На вопрос Лантарова, что теперь делать, она посмотрела на него с мольбой, как будто это ее оставили на дороге, и попросила развернуться и ехать назад – там она где-нибудь пристроит щенят. Он не без досады пожал плечами, что означало: что ж, как знаешь, наш выходной летит ко всем чертям. Но девушка уже прижимала влажные комочки к груди, и они тут же притихли, почувствовав тепло и безопасность. Действительно, они битых два часа потеряли на то, чтобы пристроить щенят у какой-то едва знакомой бабки, привезя ей продуктов да еще и оставив немного денег.

«Разве можно быть такой сентиментальной в нашем безумном, жестоком мире, – думал Лантаров. – Девочка попала не в свой мир и не в свое время – и как она только выросла такой?»

– А если бабулька их притопит, чтобы не возиться? – спросил он, желая ее немного подразнить.

– Нет, такие бабушки не погубят – им же самим скоро умирать… – Затем, подумав, добавила: – А ты не тот, за кого пытаешься себя выдавать.

– А какой?

– Внутри ты лучше, чище и тоньше, чем на поверхности, которую зачем-то тщательно мараешь да еще и выпячиваешь. Я знаю: ты ведь тоже не оставил бы их на дороге умирать. Разве нет?

– Разумеется, – ответил Лантаров угрюмо.

А сам подумал: «Просто убрал бы пакет с дороги, и все».

– А откуда ты знаешь, какой я? – спросил ее через некоторое время.

Полина легко коснулась его запястья – его рука в этот момент покоилась на руле.

– Чувствую. А я редко ошибаюсь в людях…

«Боже! Как же она мне верила! И как бы я хотел все вернуть!» – Лантаров поднял глаза к небу. Черное и бездонное, усеянное горящими точками звезд, оно призывало жить каждый миг, не пропуская ни одного. Шура прав. Ведь в бесконечном потоке времени бытие каждой отдельной души столь коротко, что едва хватает смелости осознать, что мы посланы на эту Землю, в этот мир, чтобы отработать что-то важное. Чтобы спасти свою душу.

Он вспомнил: их души пылали, и то был прекрасный пожар, в котором он теперь желал бы сгореть. Сейчас, а не тогда. Потому что тот пожар оказался иным, нежели он знал прежде. Откровение и озарение, замешанное на необычайном тепле, нежности и святости. Одних только объятий было уже предостаточно, чтобы понять это. Его трясло от одного только прикосновения. Но у этой мечтательной, романтичной и странно беспомощной любви было одно слабое место. Она бесценна для неиспорченного, но искушенному одной такой любви всегда недостаточно. А Лантаров уже был, как видавший виды компьютер, заражен недопустимыми файлами. И, как компьютер, нуждался в лечении, с последующей перезагрузкой.

Он знал это теперь, после аварии. Тогда же он просто невольно сравнил эту светлую девочку с оргиастической, непревзойденной в ласках Вероникой. И признал, что Вероника – женщина иного порядка. Элитная, холодная королева, полная скрытой чувственности, абсолютно понимающая свою власть. Неотразимая Вероника владела пространством. У Полины этого не было, она оставалась скованной событиями своего детства, зажата тисками взросления. Она ждала принца, который разбудит ее, раскроет чарующий потенциал любви, и тогда она готова будет расцвести, стать раскованной и счастливой. И действительно, когда он порой смотрел на Полину, то временами испытывал восторг. В ней была психопластика, о которой твердил когда-то проницательный Марк Шагал, – с такой удивительной девочкой можно было вместе летать над городом, отражаясь в золоте куполов. Волна прокатывалась и спадала, и невозможно было ни зафиксировать, ни проанализировать свои ощущения, но он точно знал, что не готов произнести главные слова: «Я тебя люблю». Не говорил Лантаров этих слов и Веронике – не было смысла, для нее они были непостижимы. В глубине души он понимал, что все дело именно в нем. Это ему не удалось выманить Полину из панциря ее закостенелых представлений. И главный из них – комплекс хорошей девочки, у которой слишком мало доверия и любви к себе. Именно ему не хватило силы божественной любви, чтобы победить притяжение земных желаний. Теперь он знал это наверняка. А тогда он винил ее – как ему казалось, за непонимание полноты эротического наслаждения. Лантаров вспомнил, как они оказались вместе в ванной – близко касаясь и нежно поглаживая кожу, словно изучая друг друга, они дошли до некоторых откровений. Одно особенно поразило Лантарова. «Секс – это праздник, – сказала Полина, – как отменно приготовленный обед, со всеми необходимыми специями. Высшее удовольствие. Но все-таки не неотъемлемый аспект роста». Лантаров тогда, затаившись, промолчал. И подумал, что она просто еще не доросла до настоящего секса.

…Лантаров не спешил в тот осенний день ехать в Киев после ночи любви, такой мягкой и прекрасной, как будто они потеряли свою телесность, и долго летали подобно ликующим призракам по всей Вселенной. Поутру они пили чай, улыбаясь друг другу, обнимали друг друга, и он уже был готов поклясться в вечной любви, как вдруг на мониторе его телефона высветился номер Вероники. Как будто она обладала арсеналом черной магии, позволяющим управлять им на расстоянии. Он быстро и незаметно сбросил вызов – они сидели за столом. «По работе – не буду пока отвечать», – невнятно объяснил он. Вероятно, он изменился в лице, потому что Полина странно и пристально посмотрела на него, и на лице ее возникли тревога и боль. Но не как у людей, которых лишили чего-то. А как у людей, доверчиво раскрывшихся полностью, но не получивших ответной энергии. Она казалась свечой, которую потушили раньше времени. А Лантаров уже не обращал на нее внимания, он чувствовал, как участилось биение его сердца, и каждый удар будто выкрикивал: «Позвони! Позвони! Позвони!» Минула добрая четверть часа, прежде чем Лантаров, не выдержав, вышел во двор к машине. Когда он окончил короткий и очень понятный, из двух фраз – где и когда, – разговор с Вероникой и довольный обернулся, то тут же остолбенел: перед ним стояла Полина с широко раскрытыми от ужаса глазами. У Лантарова отнялся дар речи – он пытался что-то сказать, но только промычал что-то. Девушка резко развернулась и поспешными шагами удалилась в дом.

Лантаров уехал не попрощавшись. Он спасался бегством. Он бежал от себя самого, не выдержав испытания – он мчался к Веронике.

…Именно в тот осенний день окончилась его жизнь «до» и началась новая жизнь «после», которую он стал осознавать в больничной палате.

Но сейчас, набравшись живительной энергии Природы, он чувствовал, что пришел момент, который, если поймать его, как царевич сказочную жар-птицу, можно все исправить.

3

– Шура, я сделал это!

– Да нельзя так буйствовать! Это всего лишь положение тела. Всего лишь стойка на голове – не более.

Шура по-доброму улыбался и смотрел на ученика немного насмешливо.

– Да, но я сделал ее! Впервые! Ты сам говорил, что это – королева поз.

– Да, это правда. Древние считали и небезосновательно: если ты можешь балансировать, стоя на голове, то сможешь сохранять спокойствие и равновесие в своем обычном положении. Кроме того, поза оказывает поистине уникальное омолаживающее действие, потому что приводит к перераспределению крови в разных частях тела. Это – правда. Но асана – не самоцель, а всего лишь универсальный инструмент, который может подвести нас и подтолкнуть к духовному развитию. Что ж, – сказал Шура помедлив, – теперь полное расслабление. Шавасана.

В этот момент возле дуба, где они занимались, появилась группа сельских мальчишек. Переминаясь с ноги на ногу, они не решались подойти и стали толкаться, создавая беспорядочный гомон.

– Постарайся сосредоточиться, несмотря на шум, – мягко попросил Шура.

Но Лантаров никак не мог преодолеть притяжение окружающего пространства.

– Що це вони роблять? – донесся до него голос одного из мальчишек.

– Та цей дядько якийсь знахар. Мати казала – чаклун, але ще й намаханий. Та що б я до нього не підходив, – ответил второй голос.

– Та він хворий на розум, не чіпайте його, бо як зійде з рельсів, може й убити, – резюмировал третий, более грубоватый, принадлежавший, очевидно, старшему по возрасту пареньку.

Лантаров приподнял голову – Шура с отстраненным, бесстрастным лицом лежал на своем коврике. Кирилл попробовал еще раз сосредоточиться на расслаблении, как его учил Шура. Кроме шума мальчишеских голосов он слышал еще какие-то посторонние звуки: шелест листьев, далекие голоса со стороны села – то горланил петух, то лаяла собака, а то и просто отрешенно кричал подвыпивший сельский мужик. Он стал слышать тишину совсем недавно и знал, что Шура научился понимать ее еще глубже, позволять ей проникать во все свои клеточки, напитываться ею, как некой живительной силой. Так же, как праной, которую он умел вдыхать, втягивать из чистого воздуха.

И как обычно, после нескольких минут полного расслабления Шура брался за тибетские чаши, искусно сделанные из семи металлов. Сначала издалека, а потом ближе и ближе Лантаров слышал необычайный, чарующий звук, похожий на звон колоколов в православных церквях, такой же по структуре и силе проникновения, но немного другой по сути. Тоньше и острее. Колокольный звон накрывает человека целиком, а песни чаш струятся и пронизывают его множество раз, как будто тело прошивается большой швейной машинкой с исцеляющей иглой. Шура умел заводить чашу после удара по ней специальной деревянной палочкой – пестом. Он осторожно и настойчиво вращал палочку вокруг чаши, плотно прижимая ее к металлу. И чаша начинала петь, неся в пространство тонкую песнь гималайских исполинов. Стройный, проникающий повсюду звук, наполненный бесконечно гармоничными обертонами, стал заливать все пространство, порождая при закрытых глазах лазурное сияние на внутренних стенках век. Все стало пропадать и исчезать: живущее своей скромной жизнью село, говорливые подростки, животные и даже шум большого дуба.

Каждый раз, когда Лантаров приходил в себя после такой практики, ему казалось, что он становился другим. Изменения происходили где-то глубоко внутри, быть может, на уровне клеток. Перекристаллизовывалась вся личность, и загадка этого процесса изумляла Кирилла и немного пугала.

Они некоторое время сидели под дубом, и он спросил об этом учителя.

– Каждый человек способен измениться. Все дело в желании и намерении вырастать из прежней шкуры, сбрасывать шелуху.

– А если я, скажем, очень сильно обидел одного человека… девушку. С которой я хотел бы наладить отношения. Как думаешь, мои изменения достаточны?

Шура привычно отвел назад плечи и потер ладони одна о другую.

– Даже Лев Толстой в молодости был замечен в блудливых связях с крепостными девками. Но потом сумел вырасти до великого праведника, мудреца. Все мы ошибаемся, но все способны меняться. И каждый из нас имеет шанс быть прощенным. Ведь прощение – главная охраняющая сила души. Но прежде всего должно прийти прощение Бога. Большинство наших людских проблем оттого, что мы все понемногу разучились любить, забыли, какие при этом испытываются чувства. Только Божья благодать может возвратить нам утраченное.

– Но как узнать, что прощение Бога пришло? Разве подаются знаки свыше?

В позе, осанке, в голосе и особенно в безмятежном, лишенном страха взгляде Шуры сквозила абсолютная убежденность.

– Есть такая древняя мудрость, с помощью которой можно постичь это. Только никогда больше не греша подобным образом, человек узнает, что Всевышний простил ему этот грех. Ты понимаешь?!

– Кажется, понимаю, – пробормотал он, ошеломленный простотой и величием формулы.

После этих доверительных слов легкий морозец пробежал по спине Лантарова. Но энтузиазм Шуры неожиданно передался ученику, и он явственно почувствовал необыкновенный прилив сил. Он имеет право найти эту девушку и быть хотя бы прощенным. Не прося и не требуя большего. У него имелся один очень веский аргумент в пользу такой встречи: ему совсем не хотелось видеться с Вероникой.

4

В очередной раз Шура охотно отдал свою старую «ниву» Лантарову – тот сумел за полтора месяца заключить несколько выгодных сделок: преимущественно в небольших, но стремительно развивающихся пригородах столицы. Но теперь Лантаров перемещался на автомобиле только за пределами Киева – он дал себе слово в городе пользоваться подземкой до тех пор, пока прочно не станет на ноги и не приобретет что-то более современное. Кроме того, кататься по столице даже на старой машине для него было дороговато. «Пока», – добавлял он мысленно.

В волнении Лантаров переступил порог информационного агентства УНИАН, находящегося в самом центре города. Но охранник, внимательно выслушав немного прихрамывающего молодого человека, с полной ответственностью заявил, что журналистка по имени Полина тут не работает. Когда Лантаров стал вежливо, но запальчиво настаивать, он согласился просмотреть список репортеров. Результат оказался тот же. Расстроенный и обескураженный своим бессилием, Лантаров вынужден был отказаться от первоначальной идеи поговорить с главным редактором – ему быстро объяснили, что это слишком большая шишка, к тому же слишком занятая.

Лантаров побрел по Крещатику, удивляясь, что и тут можно увидеть много интересного. Просто раньше он не ходил, а бегал, ничего не замечая вокруг. Вдруг он увидел, как из солидного, заботливо натертого до блеска внедорожника выпала знакомая щуплая фигурка. Лантаров даже отшатнулся – он узнал Артема. Был не лучший момент для встречи, начиная от скромной одежды и заканчивая еще не прошедшей хромотой. Особенно он стыдился дешевой обуви. Но бывший партнер уже заметил его и резвой походкой направился наперерез – на лице его светилась улыбка.

– Кирилл, привет! – Артем радостно ухватил Лантарова за руку и стал порывисто пожимать, хотя сам Кирилл не протягивал ему руки.

– Здравствуй, – сухо ответил он, глядя в глаза бывшему приятелю, и тот быстро отстранился.

Глаза у Артема виновато забегали.

– Ну, не обижайся, – не выдержал он, – просто так вышло. Я тогда не был хозяином самого себя. Реально прости! Можешь?

Лантаров при слове «прости» внезапно вспомнил все, что говорил ему об этом Шура. Но, даже зная это, он не мог выдавить из себя это слово. Несколько мгновений висела пауза, наконец Лантаров выжал фразу, как из старого засохшего тюбика клея.

– Ладно, забудь, что было. Я ни на кого не обижаюсь. Просто мне было тяжело…

– Ты сейчас чем занимаешься? – Артем, как ему показалось, с облегчением выдохнул.

Лантаров очень уклончиво обозначил направление, назвав его поставками экологически чистых продуктов. Ему даже самому понравилась выдумка.

– О, это оригинальная идея, я слышал. А я вот занимаюсь юридическим сопровождением бизнес-проектов. Так что мы можем друг другу пригодиться.

«Да уж лучше без сопровождения, чем с таким», – не без раздражения подумал Лантаров. Он все еще не мог затушить возникший в душе пожар.

– Все-таки ты ушел от… этого деятеля? – спросил он, чтобы переменить разговор.

– Ушел?! – с жаром переспросил Артем, и его лицо внезапно вытянулось от недоумения. – Так ты что же, ничего не знаешь?

– А что я должен знать?

– Да разбился наш Захарчиков! Нет больше Влада на этом свете! Вот что!

Лантаров вдруг окаменел, как статуя, и некоторое время смотрел на бывшего компаньона застывшими, немигающими глазами. Он потерял дар речи и как будто не понимал или не хотел верить выскользнувшим словам. Влад Захарчиков всегда вел себя так, словно собрался жить вечно!

– Пойдем ко мне в офис, хотя бы на десять минут, кофе попьем, – предложил Артем. Лантаров, почему-то еще больше хромая, побрел за ним.

В маленьком, но обставленном со вкусом офисе Лантаров из уст Артема узнал о трагическом финале их шефа.

– Он же давно стал знатным стритрейсером, да ты, наверное, помнишь.

Лантаров молча кивнул.

– Короче, весной он прикупил себе новенький «Додж Вайпер» – отменного и безотказного конька. Ну тогда и слетел с катушек окончательно. Реально, стал одержимым, а перед каждой новой уличной гонкой глаза у него горели, как у бешеного. Ну вот, попался ему такой же упрямец – на «ламборжини». Короче, не рассчитал Влад что-то там и влупился в бетонную стену на всем ходу. В лепешку! Когда хоронили, гроб закрытый был. Вот так…

– А отец его?

– А что отец? Он еще с зимы за решеткой. Взяли его на взятке, кажется. Но есть мнения, что он просто мешал на том месте кому-то из более сильных игроков. И его как будто попросили уйти. А он гонористый мужик, всех послал. Вот его и подсидели.

Лантаров глубоко вздохнул, а Артем зеркально повторил его вздох.

«Вот как бывает, – думал Лантаров, не испытывая ни радости, ни сожаления. – И куда подевались все эти «Верту», «Чаптер Ван», целый парк шикарных машин и взвод сексапильных, податливых девиц? И что он пытался доказать?! Чего он достиг?! Как все похоже на то, о чем предупреждал Шура…»

Несколько дней подряд Лантаров искал клиентов, заказал в типографии специальные флаера с коротко и емко изложенной информацией. Но через несколько дней снова подумал о Полине – все-таки мысли о ней преследовали его. Совсем, как когда-то о Веронике. Где ее искать, он не представлял. Но поехать к ней домой он не решился бы ни за что – он боялся искать точку отсчета именно в том месте, где все оборвалось. А вдруг она уже вышла замуж? Более того, она могла не только выйти замуж, но и давно уехать в другой город, даже в другую страну. Обойти же все информационные агентства и редакции всех журналов представлялось делом глупым и неблагодарным. Он даже фамилии ее не помнил! Но внезапно его осенило – Полина рассказывала, что ее тетя работает косметологом в Буче. Более того, он вспомнил, как во время совместной поездки она прямо с трассы показала рукой тот салон.

Через два часа, с трудом освободившись от цепких объятий города, Лантаров переступил порог провинциального салончика с неброской вывеской снаружи и стандартным набором резких запахов внутри. Все на месте, и ничего претенциозного. Только в кабинете косметолога его поразил совсем другой букет из тонких ароматов масел и благовоний – тут был иной мир, наполненный умиротворением, безмятежностью и расслаблением. Когда Лантаров увидел полноватую миловидную женщину с круглым, без единой морщинки лицом, с такой же, как Полины, короткой стрижкой черных, цвета смолы, волос и с таким же открытым и светлым взглядом, он сразу понял, что судьба смилостивилась. Как будто перед ним была Полина, только повзрослевшая. В глазах женщины навечно поселилась доброта. Так вот откуда ее оптимизм, резвые эмоции и неиссякаемая готовность помогать. Эта женщина с первой минуты располагала к откровенности, она как бы находилась в центре сбалансированного и безопасного пространства, источая эти импульсы вокруг. Так же, как круги идут на воде от брошенного на водную гладь камешка. Лантаров мгновенно выложил все, кроме, пожалуй, глубины отношений с Полиной.

– А давайте, я сейчас же ее наберу. И поговорите.

– Нет, нет, – взмолился Лантаров, – мы не виделись почти год, я хотел бы просто зайти к ней на работу. Просто скажите, как ее найти.

На самом деле Лантаров попросту боялся, что девушка наотмашь рассечет их возможность общения решительным и бесповоротным отказом.

– Ну, это не сложно, – она простодушно рассмеялась, – зайдете в агентство «Укринформ» и охраннику скажете, чтобы позвали Полину Мазуренко. Ее и вызовут.

Полина Мазуренко! Лантарову показалось, что ему на голову опустили что-то тяжелое.

Ноги у него подкосились, глаза заморгали. Он хотел расспросить эту славную женщину об отце Полины, но побоялся навлечь на себя лишние подозрения. Мгновенно в голове его прокрутились строки, написанные рукой Шуры в его дневнике, – о том, как он встречался с сестрой своей умершей жены… Но он сумел лишь вымолвить слова благодарности.

– Тамара, большое вам спасибо! Гигантское!

Не может быть! Что это, злая шутка судьбы?! Или Фортуна демонстрирует милость?! Но как может быть такое совпадение?!

Выходя в волнении, он ненароком зацепил сумкой лак для волос, и флакон, со звоном ударившись о стол, полетел на покрытый линолеумом пол. А у самого выхода нос к носу столкнулся с каким-то тучным приземистым мужичком. Тот со злостью оттолкнул парня и что-то проскрипел, но Лантаров не слышал: обогнув живое препятствие, он уже выскользнул на улицу и поспешно двигался к автомобилю.

5

Лантаров слышал короткие, отрывистые удары женских каблучков о ступеньки, и сердце его опускалось до самых пяток. Он никогда не думал, что будет с таким трогательным замиранием сердца ждать Полину.

И вдруг он узнал ее – она быстро, стуча маленькими каблучками, спускалась по лестнице, будто спешила, и глаза ее в это время были устремлены вниз. Ее черная челка колыхалась так трогательно, что у Лантарова заныло под ложечкой. Она, как и прежде, одетая в брюки и футболку, заметно похудела, повзрослела и казалась теперь прехорошенькой.

Лантаров ожидал ее с букетом – он принес ей герберы – ему объяснили, что ландыши уже отцвели, но есть замечательные герберы, у которых сейчас повторное цветение. И он согласился, выложив за букет сэкономленные на обеде деньги. И вот она подняла глаза и увидела его…

Выражение ее лица вмиг изменилось, стало напряженным. Девушка тотчас оценила обстановку. Молча окинув несостоявшегося кавалера презрительным, уничтожающим взглядом сверху вниз, она резко развернулась. Лантаров с безмолвной тоской проводил ее глазами до лестничной площадки.

Он безропотно прождал девушку до позднего вечера. Проходя мимо, журналисты бесцеремонно рассматривали странного молодого человека с цветами, напряженно стоящего в фойе. Под этими жгучими взглядами Лантаров вновь ощущал свою неполноценность и несостоятельность. Но вот охранник сообщил ему, что девушка ушла, воспользовавшись другим выходом, и он, уставший и опустошенный, побрел к метро.

Только к вечеру третьего дня охоты Лантарову удалось поймать девушку у выхода. Но она резко и решительно изменила направление движения, нырнув в подземный переход. Лантаров ринулся за ней. Полина оказалась на редкость бойкой – хромая, Лантаров не мог угнаться за ней по ступенькам.

– Я прошу тебя – мне нужно сказать лишь несколько слов! – крикнул он.

Резко обернувшись, она процедила сквозь зубы:

– Ты уже все сказал – год тому назад.

Сейчас она войдет в вагон и уедет!

– Полина, я, кажется, нашел твоего отца! – крикнул он ей отчаянно.

Девушка обернулась к нему. Она была волнующе прекрасна в этот момент растерянности. Лантаров со всей решимостью ухватил ее за руку чуть повыше запястья.

– Я, кажется, нашел твоего отца!

Она теперь уже хорошо поняла и некоторое время смотрела на него немигающими глазами, расстреливая взглядом в упор.

– Как ты мог его найти, если он давно умер?!

– А ты видела его могилу?!

Оба, толкаемые со всех сторон безразличными к ним людьми, в какой-то гипнотической одержимости стали выкрикивать вопросы без ответов.

Наконец, когда поезд отъехал, Лантаров сказал:

– Полина, сейчас только твоя тетя может пролить свет на это дело. Прошу тебя, поехали к ней, а по дороге я тебе все расскажу.

6

Оказывается, во время первой встречи Свирид сказал тете Полины, что Шура связан обязательствами с бандитским синдикатом и напрямую с ним нежелательно иметь дело. Ради безопасности ребенка. Взамен Свирид пообещал помогать деньгами. В определенный день в начале каждого месяца у салона в Буче появлялся молодой человек приятной наружности и с вежливой улыбкой протягивал конверт с деньгами. Обычно там было пятьсот долларов. Правда, однажды эти приезды прекратились так же неожиданно, как и возникли. Тетя призналась, что сам Шура приезжал дважды, но оба раза ей удалось убедить его, что Полину удачно удочерили и она навсегда останется в Канаде. Там, в новой семье, она получит необходимое внимание, любовь, образование, профессию и будет жить в достатке. А сама она не знает точного адреса, ей просто звонят несколько раз в году, чтобы сообщить: девочке там уютно и ее жизнь сулит большие перспективы.

Полина, слушая признания тети, плакала и, может быть, впервые смотрела на нее с нескрываемым укором. Лантаров только скрежетал зубами.

Когда они подъехали к домику лесника, был первый день потрясающе умиротворенной светлой осени. Кое-где стали желтеть листья на березах, а край леса застыл, как нарисованный на небесном полотне. Дубы начали обстрел крыши редкими залпами из желудей. Лантарова тотчас захватило настроение этого островка Земли. Выходя из машины, он даже невольно подумал: «Господи, да как же Ты создал этот мир таким немыслимо красивым?! Неужели я раньше был настолько слеп, что не замечал всего этого?!»

Полина тоже вышла из машины и с сосредоточенным, заострившимся, напряженным лицом подошла к Кириллу. Как она же беззащитна и одинока! Только теперь, посмотрев на девушку, он уловил, что значит расти без отца, без мужского ободрения и поддержки.

– Подожди, чтобы ты не испугалась Тёмы – это большой, но добрый пес, – сказал он ей, улыбаясь с нежностью, – таких девчонок, как ты, он может только облизать.

Она не приняла его шутливого тона, только легким кивком головы дала понять, чтобы он шел вперед.

Но вдруг Лантаров насторожился – пса не было, а весь дом на миг показался унылым и насупившимся. Не было видно и кота.

Лантаров попробовал войти в дом. Но дверь была заперта. Он был сбит с толку – Шура практически никогда не закрывал дверь на ключ.

Лантаров набрал номер Евсеевны.

– Наконец-то, – проговорила женщина в трубку, – приезжай скорее!

Несколько минут они так скакали по ухабам, что жалобно застонали рессоры. Едва заглушив двигатель, Лантаров бегом бросился во двор Евсеевны. Там царило необычайное оживление, ходили какие-то люди, молчаливо сновали проворные женщины с черными повязками на голове или в черных кружевных платках.

– Евсеевна! – беспокойно крикнул молодой человек. Вместо нее показался Володя с помутившимися, пьяными глазами. Он молча и многозначительно обнял Лантарова, и штормовая волна отвратительного перегара ударила ему прямо в лицо. Но Володя уже отстранился, скорбно кивнул и все так же безмолвно, пошатываясь, побрел неизвестно куда. Наконец, как привидение, перед Лантаровым возникла Евсеевна – резко постаревшая и осунувшаяся, с покрасневшими, опухшими глазами.

Теперь уже Лантаров почувствовал острую необходимость обнять женщину.

– Что случилось? Скажите же наконец!

– Шуры больше нет… – прошептала она и, уткнувшись в его плечо, вдруг беззвучно затряслась в рыдании.

Лантаров стоял перед ней оглушенный, еще не вполне понимающий, что произошло. Будто прося у кого-то помощи, он оглянулся и вдруг увидел позади себя Полину с расширившимися от ужаса зрачками. И он заметил теперь того, чего не замечал раньше: уголки ее рта выражали твердость и решимость, кажется, черточки так же напряглись на ее юном красивом лице, как на лице Шуры. Лантаров так часто видел в лесу это решительное, бескомпромиссное лицо.

«Как же я мог ее обижать?! Как же я хочу ее защищать от всех жизненных невзгод… Как же я хочу, чтобы она была со мной!»

7

Лантаров с Полиной опоздали. Был уже третий день после похорон Шуры. Евсеевна рассказала, что отшельника нашли в собственном доме мертвым – на его тренированном безупречном теле обнаружили более двадцати колотых и резаных ран. Позже экспертиза установила, что большинство смертельных ударов кто-то подло нанес ножами из коллекции самого Шуры. Для всего села это был невыразимый шок – таких случаев тут не помнили даже старики. Народ недоумевал: у Шуры не было врагов, у него не было, что воровать, кроме разве что холодильника или электрочайника. Никто не знал, как и почему это произошло. Но ходили упорные слухи, будто его выследили столичные бандиты. В общем, говорили: это шлейф его прежней жизни. Но какие могли быть дела или связи у лесного философа с криминальным миром, не мог сказать никто. Однако фактом оставалось то, что по Кодре сновали люди в штатском из Киева, суровыми лицами и пронзительными, въедливыми взглядами наводя страх на местных жителей.

Внезапная смерть резко сблизила всех и в первую очередь Лантарова и Полину. Они вместе часов пять бродили вдвоем в лесу – обходя те места, которые любил его учитель и ее отец. Невыносимо остро и пряно пахло грибами, они то и дело натыкались на паутинки с ретивыми пауками – верный признак окончания лета.

– Кирилл, а какой он был? Расскажи…

Лантаров задумался.

– Мне он почему-то представлялся человеком, который движется во время сильной метели наперекор ветру и снегу.

Лантаров рассказывал Полине все, что помнил об этом человеке с момента знакомства в больнице и до того дня, когда он, полный решимости, поехал искать ее. Она слушала жадно, затаив дыхание, и лишь изредка глубоко вздыхала.

– Евсеевна говорит, будто это – карма. Точно так было задумано, но в будущей жизни ему будет лучше, – говорил Лантаров, почему-то вспомнив в этот момент о своей матери.

– Каждый получает то, к чему стремится, – тихо промолвила Полина.

– Но разве он не заслужил прощения?

– Да, – она глубоко вздохнула, – заслужил наверняка. Хотя и потерял любовь. Потерял себя, затем снова обрел, но время было упущено. Наверное, просто потому, что все в этой жизни надо делать вовремя: вовремя учиться, вовремя любить, вовремя производить на свет детей, вовремя становиться мудрым. Потому что при любом раскладе смерть тоже придет вовремя…

Лантаров осторожно, будто боясь испугать, прикоснулся к руке девушки, медленно взял ее в свою ладонь – она была такая же горячая, как и рука Шуры.

Девушка не противилась. Только бы она простила его – он никогда ее больше не обидит!

Оставшись в доме Шуры, они проговорили всю ночь, исповедуясь друг перед другом, не стесняясь выступающих слез горечи. Лантаров развел огонь в камине, и они так сидели за чаем, как когда-то с хозяином этого жилища. Несмотря на посетившую этот домик смерть, в нем не было страшно – тут осталась позитивная энергия умиротворенного отшельника. Им было тут уютно.

– Хочешь послушать одну вещь, – тихо прошептал он, слегка наклонившись к Полине. – Одну из его любимых песен, он редко, но слушал ее со своего телефона. Потом я однажды записал ее с радио.

Не дожидаясь ответа, Кирилл вытащил из кармана мобильный телефон, быстро отыскал нужную мелодию. Из коробочки полился старый мотив, который все так же, как и в канувшем в Лету веке, пронизывал душу насквозь, заставляя ее трепетать, подобно молодому листику на внезапном ветру. Строгий, воинственный голос пел:

От героев былых времен

Не осталось порой имен,

Те, кто приняли смертный бой,

Стали просто землей и травой…

То была песня, которую Шура пел в далекой загадочной Рязани, в воздушно-десантном училище, чеканя строевой шаг. То была песня, с которой они проходили стройной, неколебимой мощью, сотканной из здоровья, молодой несокрушимой силы, десантной удали и извечной, воспитанной готовности идти в любое сражение. Из человеческих тел, сцепленных вместе невидимой нитью, потенциальных героев и убийц одновременно, воспитанных могучей государственной машиной и всегда востребованных. Это была одна из тех песен, которые они не сговариваясь пели страстно, вкладывая всю душу. Наконец, это была одна из тех немногих песен, которая воспитала его. Он так хотел быть героем…

– Знаешь, он много раз вспоминал один любопытный исторический фрагмент – о Сократе и его уходе. Говорил, что Сократ выпил смертельный сок цикуты потому, что устал. И что – только подумай – смерть является трагическим концом только для малодушного обывателя. Для настоящего человека смерть – всегда возрождение, переход.

«Может быть, в другой, новой жизни его душа по-настоящему раскроется, достигнет тех высот, к которым стремилась в этой, но не сумела подняться…» Такой оказалась их общая мысль, одна на двоих.

– Может быть…

Она неожиданно прильнула к нему, осторожно положив голову на грудь.

Лантаров забылся в этих волнующих, нежных объятиях.

Эпилог

Минул год. Мир, выхаркивая страх и трепет, пережил обещанный прорицателями конец света-2012. Великий переход состоялся, и человечеству, как утверждали некие посвященные, была выдана отсрочка. Убийц или убийцу Шуры не нашли, и в этом факте заключалось зловещее многоточие его многослойной жизни.

Кирилл с Полиной поженились, и жена взяла фамилию мужа. В многообещающем 2013 году Бог позволил им зачать ребенка. Умная медицинская машина спрогнозировала: у них будет мальчик.

Лантаров усердно работал и расширил свою деятельность до поставок экологически чистых продуктов из сел стокилометровой зоны в столицу и динамично развивающиеся пригороды. В новом году у него уже работало четыре человека. Но поставки меда, особой пчелиной продукции и редких зеленых насаждений оставались эксклюзивным товаром, сердцевиной его нового, набирающего обороты бизнеса. Он собрал все дневники Шуры и решил, что опубликует их – ведь втайне именно к этому стремился его учитель. Эти пухлые, сплошь исписанные тетради были мечтой о бессмертии души, жаждой оставить след, и Лантаров, как ему казалось, расшифровал желание друга.

По весне они установили на могиле Шуры памятник. Простая гранитная плита с выбитыми именем, фамилией и годами жизни. Лантаров настоял на том, чтобы перенести на отполированную часть камня парашют с надписью. То была строчка из песни:

Те, кто приняли смертный бой,

Стали просто землей и травой…

Однажды Лантаров проснулся ночью, и Полина почему-то не спала – что-то тревожило ее. И он прижал молодую жену к груди, совсем как маленькую беззащитную девочку. И она уснула, согревшись и успокоившись. А он долго лежал с открытыми глазами и думал: отчего его сердце переполняет невиданная, ранее не испытуемая нежность, неизвестное, но безумно приятное умиление от этих тихих сонных объятий? Какое-то светлое, трепетное чувство, похожее на озарение и бьющее откуда-то глубоко изнутри его, как ключ с кристально чистой водой. И он подумал, что, может быть, это и есть самое важное чувство, та самая великая и всеобъемлющая любовь, далекая от стремления к пресловутому оргазму, которая уже одними только объятиями и прикосновениями, запахом волос, чудным ароматом тела делает мужчину и женщину близкими, доверяющими друг другу. И Лантаров хорошо знал, что Полина – его надежда и опора: когда ему будет плохо, она обязательно окажется рядом. И, засыпая в сладких объятиях, он еще раз успел подумать, что это и есть самое великое счастье – вот так засыпать вместе и так же вместе просыпаться, а все остальное будет происходить легко и понятно, как в волшебной сказке о счастливой паре.

Может, вся наша земная жизнь и есть то пресловутое чистилище, о котором твердил Шура? А рай – всего лишь восхитительная, яркая мечта, несбыточная, как и все другие? Но, если так, почему тогда тут, в этом мире, появляются такие ошеломляющие периоды просветления, неизбывного, истинно райского счастья? Именно они убеждают, что весь этот мир – тоже рай. Только недоступный для тех, кто прилагает мало усилий. Потому что, если только мы этого по-настоящему хотим, мы должны сознательно и терпеливо строить свой маленький, непостижимый, земной рай.

Content

Валентин Бадрак
Чистилище. Книга 2. Тысяча звуков тишины (Sattva)

Глава первая Вне зоны досягаемости

Глава вторая Дневник недовоплощенного героя

Глава третья Инфекция

Глава четвертая Зерна, меняющие мир

Глава пятая Разрыв реальности

Глава шестая Код бытия

Глава седьмая Урочище Парадиз

Эпилог