Александр Пономарёв

Проект «Вервольф»

Глава 1

Утром так хочется спать. Особенно, когда тебе двадцать и ты полночи провёл в клубе, отмечая окончание сессии.

Вот она свобода! Наконец-то наступили настоящие каникулы! Впереди два месяца кайфа и полного безделья. Ещё бы так телефон не трещал. Кому я понадобился в такую рань?

Вставать не хотелось, но кто-то на том конце провода отличался отменным терпением и настойчивостью. Я сел в кровати, приоткрыл один глаз. В распахнутом окне виднелся клин василькового неба и серый угол соседней девятиэтажки. Колыхавший штору сквознячок наполнял комнату запахом сирени, чириканьем воробьёв, степенным гурканьем голубей и шорканьем метлы старой дворничихи.

Телефон не унимался, от его трезвона в голове сотня дятлов долбила мозг, отыскивая зарывшихся в извилины тараканов.

С тяжёлым вздохом я свесил ноги, провёл языком по пересохшим губам. Очень хотелось пить. Во рту будто кошки нагадили. Ощущение такое, словно я с самого рождения не чистил зубы, а ел только булки и сладости. Зачем мы вчера столько пили? А ведь я хотел только пару рюмок пропустить.

Так и не дождавшись, когда угомонится телефон, я схватил с тумбочки надоевший аппарат, ткнул пальцем в экран и рявкнул:

— Алё!

— Хорош дрыхнуть, Саня! — заорала трубка голосом Лёхи из третьей группы. — Ты так все каникулы проспишь. Давай, собирайся быстрее, а то опоздаем.

— Куда опоздаем? — спросил я и широко зевнул.

— Ну ты дал! На самом деле забыл или так, прикидываешься?

— Ничего я не забыл, — сказал я, лихорадочно вспоминая вчерашний день.

Мозг затрещал от приложенных усилий, но память стала понемногу проясняться.

Так! После экзамена мы собрались в общаге у Димона, раздавили пару бутылок «Сибирской» и пошли к девчонкам в 425-ю, где полирнули пивком. Через час кто-то из хозяек притащил трёхлитровый пакет «Каберне». Мы его приговорили и понеслась.

Помню, Ленка первой крикнула:

— Хочу в «Москву»!

Вслед за ней и остальные барышни заверещали:

— В «Москву»! В «Москву»! Ну прямо как на премьере «Трёх сестёр» Чехова. И выразительно так, разве что только руки не заламывали в душевном порыве.

Дорогу в клуб я ещё помнил, как и фейс-контроль в лице вышибалы, и первые несколько минут внутри точки, наполненные вспышками света и грохочущим клубняком, а вот дальше провал: чёрно-белая рябь, как на выключенном канале.

— Эй, Саня, ты опять там уснул что ли?! — крикнула трубка. — Давай бегом. Димон за мной уже приехал, минут через пятнадцать будем у тебя.

Телефон коротко запикал. Я бросил его на кровать. Шлёпая босыми ногами, потопал в ванную. Проходя в коридоре мимо шкафа-купе с зеркальной дверью, бросил короткий взгляд на тощее отражение в трусах.

М-да! До Стэтхэма мне, как до луны. Впрочем, если постараться, за лето можно мышечную массу набрать. Ростом бог не обидел, костями тоже, значит, и мясо нарастёт.

Ах да, забыл представиться. Александр Грачёв, студент второго… пардон, со вчерашнего дня уже третьего, курса факультета иностранных языков Волгоградского государственного университета. Для друзей просто — Саня Грач.

Прозвище получил, как сокращение от фамилии. Хотя кто-то из ребят говорил, будто я и в самом деле похож на птицу. Типа, волосы у меня чёрные, как крылья грача, лицо узкое, худое, глаза цвета безлунной ночи, нос великоват по размеру и с крупной горбинкой, прямо клюв какой-то, а не аппарат для перекачивания воздуха в лёгкие и обратно.

Пока умывался и чистил зубы, лихорадочно соображал, куда мы намылились в такую рань. Часы в телефоне показывали пять утра, когда меня разбудил Лёха. Неужели на рыбалку? Пора завязывать с неумеренными возлияниями, а то так недолго и до амнезии добраться. Хотя, если учесть лакунарные провалы памяти — палимпсест налицо.

Наскоро приведя себя в порядок, я, на всякий случай, вытащил из шкафа потрёпанный рюкзак с двумя внутренними и одним внешним карманом. Выглядел он неважно: брезент от старости побелел, левая лямка сшита внахлёст, резаная дырка в правом боку, кожаные ремешки потрескались и висят раздавленными дождевыми червями. Я побросал туда кое-какие вещи, хотел взять резиновые сапоги, да вовремя вспомнил, что пока ещё ими не обзавёлся.

После сборов я отправился на кухню, где с трудом умещались стол, несколько табуреток, старый холодильник и газовая плита. Поиски «долгоиграющих» продуктов ни к чему не привели. Ни тушёнки, ни рыбных консервов, ни полукопчёной колбасы. Ладно, так обойдусь. Главное, деньги не забыть. Заскочим по дороге в магазин, там и затарюсь.

Ко времени, как телефон снова запел, я был уже полностью готов к рыбалке, походу, ну или куда мы там собрались?

— Саня, ты где? — громко осведомилась трубка. — Выходи, мы уже приехали.

Я хотел было спросить, что за мероприятие мы затеяли, но передумал: ребята всё равно в разговоре обмолвятся.

Через минуту, с рюкзаком за спиной, в застиранных джинсах, коричневой ковбойке, армейских берцах и кепи с накомарником, до поры спрятанном в боковом отсеке, я спускался в лифте с восьмого этажа. Карманы брюк оттягивали связка ключей и бумажник с тремя тысячными бумажками.

Пока стальная кабина щёлкала, отмеряя пройденные этажи, я знакомился с любовными перипетиями Машки-десятиклассницы. Судя по количеству и содержанию записей, героини мексиканских сериалов ей и в подмётки не годятся. Здорова девка!

Лифт дрогнул и распахнул двери. Я шагнул в пропахший кошачьими метками коридор. Под потолком моргала лампочка на белом шнуре, ряды унылых почтовых ящиков разбавляли пустые глазницы оторванных дверок, неумелые граффити пестрели на исцарапанных бело-синих стенах.

Соседский кот Кеша истошно орал у коричневой фанерной двери. Я едва толкнул её, как он стрелой вылетел во двор, спугнув ворковавших на крыльце голубей.

Я вывалился на улицу следом за ним. Кошак уже крутился на куче песка, выбирая подходящее для важного дела место. В двух метрах от него в пожухлой траве шумно суетились воробьи, что-то выискивая среди окурков, конфетных фантиков и семечковой шелухи.

На другом конце двора желтела сарайка с односкатной шиферной крышей, там дворничиха хранила вёдра, мётлы, лопаты и лом в два моих пальца толщиной. Помню, как-то зимой я помогал ей долбить лёд, ух и наломался тогда.

Сама Ермиловна в сером халате, коричневых колготках и чёрных галошах великанского размера собирала в мешок сметённый в кучу мусор с детской площадки.

Я помахал бабульке, она мне ответила тем же и снова заскребла совком по асфальту.

Возле контейнеров звякали пустыми бутылками местные бомжи: двое неопрятных мужиков, одетых во что попало, и непонятного возраста тётка в шляпе с цветочками, рваной кофтёшке поверх грязного платья и старомодных туфлях с квадратными носами. Судя по тому, как их пошатывало — маргиналы успели принять с утра или ещё не протрезвели с ночи.

За разросшимся кустом сирени загрохотал грув-ме́тал. Ермиловна схватила метлу и поковыляла к дороге, кому-то грозя кулаком. Музыка внезапно оборвалась, и на въезде во двор появился самодельный кабриолет из древней «копейки».

Кабан в своём репертуаре: он, наверное, и войну в праздник превратит, дай только волю. Год назад где-то купил за смешные деньги это ведро с болтами, заперся с ним в гараже, а через три месяца, под восторженные визги девчонок, явил нашему взору суперкар канареечного цвета с застывшими по бокам языками рыжего пламени.

Шелестя бмвэшным движком, тюнингованный ВАЗ проехал мимо дремлющих под тополями иномарок, развернулся перед мусорными баками и скрипнул тормозами рядом со мной.

За рулём сидел сам хозяин этого чуда Миха Кабан — блондин с широким лицом, ямочками на щёчках и синими, как небо, глазами. На пассажирском сиденье скалил лошадиные зубы Лёха Жеребец — худосочный брюнет с носом картошкой, крупным ртом, слегка оттопыренными ушами и коричневой родинкой на подбородке. Интересно, откуда у него фингал? Насколько помню: вчера его вроде не было.

На заднем диване, положив широкую, как лопата, ладонь на кожаную спинку, развалился Димон Кардиф — темноволосый коренастый парень, бывший борец. Пивного цвета глаза насмешливо смотрели из-под кустистых бровей, косая черта плотно сжатых губ прошла над выпирающим подбородком со звездовидной ямочкой, из которой торчал пучок чёрных волосков.

Все трое в походной одежде камуфляжной расцветки. «Значит, рыбалка», — подумал я и не без радости отметил, что мои способности к логическому мышлению не пострадали после затянувшейся вечеринки.

— Хорош тормозить! — крикнул Лёха. — Садись уже, поехали.

Я будто ждал этого окрика. В несколько шагов преодолел разделявшее нас пространство, забросил рюкзак в салон, перепрыгнул через закрытую дверь и только успел приземлиться на сидение, как Мишка выжал сцепление. «Жига» с пробуксовкой рванула к склонившейся над дорогой сирени, спугнула выбежавшую из кустов собаку и, свистя покрышками, свернула в проезд между домами. Ермиловна что-то крикнула нам вслед, но я не расслышал, потому что Кабан врубил магнитолу.

Из узкой и кривой кишки проулка мы выскочили на ровную и широкую дорогу. По улице недавно прошли поливальные машины, умытый асфальт блестел вулканическим стеклом, пахло прибитой пылью. Свежий ветерок шелестел листвой лип, перебирал ветки черёмух, яблонь и тополей, свистел над головой, приятно щекотал кожу, трепал волосы. В окнах типовых домов отражалось недавно проснувшееся солнце.

Галки, чернея спелыми ягодами на деревьях, галдели, перебивая друг друга. Я представил, что будет, если их нечаянно спугнуть и пожалел об отсутствующей крыше. Как-то не хотелось попробовать себя в роли памятника.

В столь ранний час людей на тротуарах почти не было. В основном прогуливались хозяева со своими питомцами, да бегали спортсмены-любители. Лёха что-то крикнул красотке в чёрных лосинах и синем топе, но та была в наушниках и не услышала или просто сделала вид. Тогда он помахал ей рукой, девушка махнула в ответ, и Жеребец расплылся в довольной улыбке.

В колонках по-прежнему рычали электрогитары, грохотали ударные, лаял солист так любимого Михой «Слипкнота». Никогда не думал, что ме́тал может стать колыбельной. Тёплый ветерок и нежные лучи ласкового солнца действовали усыпляюще. Поначалу я боролся: честно пялился по сторонам, считал фонарные столбы и припаркованные автомобили, разглядывал рекламные щиты, наперебой предлагавшие купить квартиры и новые телефоны, взять кредиты для отпуска, пользоваться услугами известной компании из трёх букв. Даже пытался поговорить с Димоном, но шум колёс и свист ветра быстро прервали нашу беседу.

Я откинулся на спинку сиденья и стал считать ворон. Но и здесь меня ждало разочарование: в небе всё больше летали голуби. Тогда я переключился на них и уснул где-то на третьем десятке.

Очнулся я от лёгкого тормошения за плечо и сразу же уловил перемены: воздух отличался свежестью, звенел от пения птиц и приятно пах дымком. Я огляделся. Наш лимузин стоял посреди большой поляны, на которой уже были разбиты две палатки. В стороне от походных жилищ весело потрескивал костёр. Перед ним колдовал седой мужик в заправленных в сапоги серых штанах и зелёной рубахе с закатанными по локоть рукавами. Он что-то строгал в огромный котёл.

Лужайку со всех сторон окружали сосны, на востоке виднелась узкая брешь просеки, через которую мы и приехали сюда. Зелёные щётки крон причёсывали кудрявые облака, толстые, янтарного цвета стволы поскрипывали, перешёптываясь с ветром. В траве громко стрекотали кузнечики, в кустах папоротника шуршали грызуны, из леса доносилось раскатистое кваканье, не иначе там было озеро или болото. Солнце уже слегка припекало, судя по его высоте над шапками сосен, время близилось часам к десяти, ну или половине одиннадцатого утра.

— Всё, Саня, приехали, ночью храпеть будешь, а сейчас пора за работу, — сказал Димка, заметив, как я открыл глаза.

— Какую работу? — в моём голосе прозвучало неприкрытое удивление.

— Поисковую. Забыл, что вчера произошло? — Я потряс головой, но, видимо, не настолько энергично, чтобы убедить Димона. Кардиф криво усмехнулся: — Не ври. По глазам вижу — забыл. Ладно, не парься. Ну, перепил и что из этого? Бери лопату и айда за мной. По дороге всё расскажу.

Он подхватил с земли шанцевый инструмент, зашагал неторопливо, вразвалочку, в сторону леса, где уже звонко звучали голоса наших друзей. Я протёр глаза, энергично помассировал уши, гоня прочь остатки сна, и выскочил из машины.

Моя лопата оказалась ржавой и довольно тупой, но опоздавшим выбирать не приходится. Я догнал Димку и наконец-то узнал, что за авантюру мы затеяли.

Оказалось, вчера Света — так зовут мою подругу — устроила мне скандал. Даже не помню из-за чего. То ли девчонки ей эмэмэску отправили, где меня Ленка целует в засос, то ли позвонили ей, и она приехала и всё видела. Короче, неважно. Мы поругались, она сказала, что бросает меня, и я напился в хлам.

В клубе отдыхал Бык со своей бандой. Вроде кто-то из его парней стал подкатывать к нашим девчонкам. Нам это не понравилось, я пьяный им чего-то сказал, в общем, началась драка. Меня сразу вырубили кулаком в ухо. Лёха решил за меня отомстить, швырнул стул в обидчика и умудрился расколотить половину бара с дорогим виски и коньяком. Как сказал Димка: там сумма нарисовалась чуть ли не в четверть ляма.

Клуб этот через третьих лиц принадлежал Быку. Там бы нас, наверное, и порешили, да у него возникла идея. (Он помимо клуба ещё и «чёрным» копательством промышлял). Две недели назад Бык через Интернет познакомился с каким-то коллекционером военных реликвий. Тот набирал команду добровольцев для раскопок на местах боёв в волгоградских лесах, обещая ооочень большие деньги по итогам работы. Бык связался с ним, обговорил условия и получил аванс. Оставалось найти желающих целый месяц рыться в земле и кормить комаров, отыскивая ржавые железки в надежде неплохо заработать.

Дело с поисками добровольцев шло туго: никто не хотел тратить время на бессмысленное копание в земле. Бык уже подумывал вернуть частично потраченный аванс — тот дядька, видно, тоже не из простых — но тут ему подвернулись мы. Думаю, он потратил минимум времени на уговоры, учитывая наше состояние и общую сумму долга на всех.

За разговорами мы шаг за шагом углублялись в лес. Я внимательно слушал Димона, не забывая глазеть по сторонам. Солнечные лучи падали рассеянным светом на поросшую травой и мхом землю. Сосны шумели над головой, под ногами хрустела пожелтевшая хвоя, трещали сучки и опавшие шишки, пахло смолой, лесной свежестью и озоном. Где-то вдали раздавался дробный перестук дятла, ему вторила кукушка, насчитывая кому-то года счастливой жизни. И всё бы хорошо, да только назойливые комары нудно звенели над ухом, лезли в глаза и уши, норовили попасть в нос.

Отмахиваясь от надоедливых тварей, я не заметил, как остановился Димон, и сходу налетел на него; а поскольку я держал лопату наперевес, черенок угодил аккурат ниже Димкиной поясницы.

— Ты чего, Грач, глаза дома забыл? — крикнул Кардиф и добавил ещё несколько слов, от которых у приличных девушек раньше щёки краснели. Сейчас-то они ещё и не так выражаются. Бывает, в клубе какой-нибудь мамзели что-то не понравится, так она такую тираду выдаст, что брань матёрого боцмана — детский лепет на фоне её пассажа.

— Извини, я не хотел. Комары, будь они неладны.

Димон удивлённо посмотрел на меня, разве что пальцем у виска не покрутил. (На его месте любой бы так отреагировал: какая связь между комарами и воткнувшейся в пятую точку лопатой?) А потом показал на растущий недалеко от нас медноцветный ствол с белыми кружевами лишайника:

— Так, ты рой здесь, а я туда пойду, — он махнул рукой в сторону приютившегося у развилки двух сосен папоротника. — Петрович обед сварганит — позовёт. Услышишь стук черпака по крышке — беги в лагерь, а то голодным останешься.

Я посмотрел на указанное место. Почти из центра небольшого муравейника торчал свежеструганный колышек. Чёрные дорожки муравьёв старательно обходили его стороной, таща в дом хвоинки, чешуйки коры и полудохлых насекомых. Метром правее заметил ещё одну метку. Провёл от обеих точек воображаемые диагонали и обнаружил в полутора метрах недостающие вершины прямоугольника. Они, как перископы подводных лодок, едва возвышались над зелёными волнами травяных кочек.

«Интересно, Бык для нас много таких делянок приготовил?» — подумал я и вонзил лопату в землю, с треском перерубив сучок.

За оставшийся час до обеда я избавился от дёрна в подготовленном для меня квадрате и после трапезы приступил к раскопкам. Дела с тупой лопатой шли не очень, и я изрядно устал, прежде чем добрался до первого трофея: ржавой немецкой каски со звёздчатой пробоиной на макушке.

Почти до самого вечера я копал с небольшими перерывами на отдых. За целый день поисков мне удалось найти две покрытых толстым налётом пуговицы и старую обросшую ржой и какими-то наростами мину от восьмидесятимиллиметрового миномёта.

Я уже хотел плюнуть на всё и отправиться к другой делянке, как наткнулся на что-то лопатой. Присев на корточки, я быстро отгрёб землю руками. Из тёмно-коричневого пласта выглядывала почерневшая кость.

Я выскочил из ямы, схватил под сосной толстый искривлённый сук, вернулся и стал осторожно выкапывать останки. Через час работы, когда на краю могилы уже возвышалась кучка костей, из чёрно-коричневого крошева выступил позвоночник.

Справа от него что-то блеснуло. Я с хрустом отломил полусгнившие рёбра, отшвырнул в сторону, ткнулся суком в землю и вскоре вытащил на свет прекрасно сохранившуюся коробку с нацистским орлом на крышке.

Я выбрался из ямы и стал рыться в костях. Какое-то странное чувство заставило меня перебирать мощи с прилипшими к ним кусочками истлевшей ткани.

Вокруг правого запястья торчал какой-то бугор, судя по всему браслет. Весь в бурой грязи и каких-то выростах он сильно смахивал на ветку коралла и, похоже, крепко прикипел к костям.

Несколько попыток отковырять армиллу ни к чему не привели. Тогда я схватил конечность как дубину и со всей дури врезал по дереву. Костяшки с треском рассыпались, а браслет камнем улетел в кусты. Пришлось лезть за ним в самую гущу. Острые сучки кололись и норовили выткнуть глаза, но я всё-таки вырвал добычу из зелёного плена.

Чумазый, с исцарапанной рожей, но довольный собой до чёртиков, я, с видом победителя, оглядел подступившие со всех сторон сосны. Деревья укоризненно шептались, словно журили меня за потревоженный покой мертвеца. Откуда-то налетел холодный ветер, мне стало не по себе, я зябко поёжился, оглядываясь по сторонам.

— Да чушь это всё, бабкины сказки! — сказал я нарочито громко, чтобы подбодрить себя. — Хочешь не хочешь, а копать-то надо. Бык просто так от нас не отстанет, и чем быстрее мы с ним расплатимся, тем лучше будет для всех.

«И для вас, жмурики, тоже», — подумал я, глядя на груду костей.

В этот миг прозвучал сигнал к окончанию раскопок. Звонким стуком черпака о железную крышку Петрович звал нас на ужин.

Со вздохом облегчения я рассовал мелочевку по карманам, осторожно положил мину в каску, в одну руку взял лопату, в другую найденный клад и побрёл в лагерь.

Я думал, один такой невезучий. Мне почему-то казалось: другие нашли целый музей воинской славы. На самом деле ни у кого поиски не увенчались успехом. Если дела пойдут так и дальше, нам вряд ли удастся погасить долг. На дырявых касках, пуговицах, изъеденных ржой «шмайсерах» и неразорвавшихся снарядах сильно не разбогатеешь.

Поначалу я хотел бросить в общак коробку, но потом передумал: Света любит рукоделием заниматься. К ней как ни придёшь в гости, вечно на иголки, крючки да спицы всякие натыкаешься. Вот я и решил: если всё хорошо кончится — пойду мириться, подарю ей эту безделицу под швейные принадлежности. А что? Вещь очень даже неплохая. Столько лет в земле пролежала и ничего, даже намёка на ржавчину нет. Интересно, из какого металла она сделана? На алюминий не похоже, сталь что ли какая-то особым образом обработанная?

— Да уж, не густо, — Кабан почесал в затылке, разглядывая сваленный в кучу хабар. — Честно сказать, я рассчитывал на лучший результат.

— А ты думал, здесь тебе Клондайк будет? — визгливо спросил Лёха, злобно сверкая глазами и топорща верхнюю губу.

Он всегда так делает, когда сердится. За это девчата с курса и прозвали его жеребцом, а не за определённые подвиги. А как он гордился, впервые услышав это погоняло. Грудь колесом, руки растопырил, ну прямо качок на пляже. И давай перед девчонками гоголем прохаживаться: типа, вот он я какой альфа-самец, все тёлки мои. Трепещите и падите ниц: мегасексибой вышел на охоту. Наивный!

— Думал, ты землю копнул и «катюшу» нашёл, да? Размечтался! Вот это ты здесь найдёшь, понял? Лёха плюнул в ладонь, сложил дулю и сунул её под нос Кабану.

— А тебя никто не просил стулом в бар швыряться! Не раскокал бы эти бутылки ничего бы не было! Так что не надо на меня орать, истеричка! Не нравится — проваливай отсюда, без тебя справимся. Нет, вы посмотрите на него — день лопатой помахал и уже по мамке соскучился. — Мишка скорчил жалобную гримасу и захныкал: — Мамочка, ты где? Я сисю хочу.

Лёха сжал кулаки. Я думал, он кинется на Кабана, хотя тот был выше его на голову и шире в плечах, и приготовился встрять между ними. Только драки нам здесь не хватало.

Ситуацию, как обычно, разрулил Димон. Всегда поражался его способностям улаживать конфликты. И вроде парень ничего не сделал, а градус напряжённости резко упал.

— Хорош быковать, ребята, — сказал он, поглаживая урчащий живот. — Нам и одного Быка хватит. Переругаемся — хуже будет. Нам сейчас вместе надо держаться, иначе пропадём.

Парни как-то сразу осели. У Лёхи кулаки разжались, да и Мишка немного отмяк.

Я посмотрел на каждого по очереди, сказал тихо:

— Первый блин всегда комом. Пойдём к костру. Жесть, как жрать охота.

А тут и Петрович вклинился:

— Угомонились, петухи? Давайте к столу, а то скоро всё остынет.

Столом Петрович громко называл расстеленное на земле старое одеяло. На нём уже стояли миски с ложками, торчащими из горок исходящей паром гречневой каши с тушёнкой. В центре кучей лежал толсто нарезанный хлеб, рядом теснились жестяные кружки. Из таких особенно приятно вечером у костра пить крепкий, горячий чай. Щурясь от лезущего в глаза дыма, слушать бессильный комариный звон за спиной, припадать губами к обжигающему ободку с чёрными крапинками отбитой эмали, чувствовать исходящее от кружки живое тепло, впитывать его натруженными за день ладонями, ощущать, как размягчается душа, растворяясь в растекающейся по телу живительной волне чудесного напитка. Романтика!

Мы молча сели на брёвна с двух сторон от «стола» и приступили к трапезе. Говорить не хотелось. Во-первых, после возникшей на пустом месте ссоры все чувствовали себя неловко, а во-вторых, не до разговоров, когда ложка так и летает от тарелки ко рту.

Я и не заметил, когда Петрович поменял котелки местами. Ещё недавно над костром висела посудина с пыхтящей кашей, а теперь вот она в сторонке стоит, а рыжие языки огня жадно лижут закоптившиеся бока старой кастрюли с проволочной дужкой взамен ручек.

С кашей мы управились быстрее, чем закипела вода в самодельном котелке. Жеребец и Кабан так и не разговаривали, но взгляды, которыми они одаривали друг друга, несколько потеплели. По крайней мере, мне так показалось.

Петрович с кряхтением поднялся и стал хозяйничать у костра. Я вернул опустевшую миску на «стол», с хрустом потянулся и посмотрел в небо.

Смеркалось. Вот уже и первые звёздочки зажглись, ещё немного и потемнеет настолько, что не захочется уходить за пределы светлого круга, где так тепло и есть ощущение какой-то первобытной безопасности.

Я подобрал с земли ветку, сунул в костёр, пошевелил угли. Искры багряными мотыльками взметнулись к серебристым перьям облаков, погасли в струйках сизого дыма и упали за пределами лагеря чёрными хлопьями пепла.

За спиной звенели комары, садились на одежду, тыкались тонкими волосками хоботков в микронные щёлочки между волокон. На белой бандане Димона их скопилось столько, что она отливала серебром и казалась шапочкой из кольчуги. Я отогнал кровососов, но звенящая братия вернулась снова. Димка сказал, мол, они ему не мешают, и я оставил насекомых в покое.

Мы посидели ещё немного, выпили чаю, дуя то на кипяток, то на обожжённые нагревшимся металлом пальцы. Обсудили планы на завтра, решили кому какая делянка достанется.

Петрович звонко стучал топором, срубая сучья с поваленной днём сосны.

Потом парни разбрелись кто куда, а я уставился в костёр. На серых, обугленных дровах плясал огонь, поленья громко «постреливали», выбрасывая снопы искр, шипела смола, наполняя воздух приятным ароматом. Танец рыжего пламени завораживал. В языках огня угадывались женские силуэты, диковинные звери и фантастические чудовища.

Я мысленно перенёсся на тысячи лет назад. Вот я в звериной шкуре и меховых чунях сижу у костра, греюсь в волнах тепла, отдыхая после тяжёлой охоты. Справа от меня увесистая дубинка с закреплёнными в ней острыми пластинками кремня. Я вгрызаюсь зубами в непрожаренное мясо — по губам течёт кровь вперемешку с мясным соком — отрываю здоровенный кусок и жую, громко чавкая и урча, как довольный кот.

Вокруг густая тьма шуршит высохшей травой, хохочет голосом гиены, рычит голодным хищником, смотрит на меня зелёными огоньками злобных глаз. Неожиданно из темноты высовывается морда. Серая шерсть на загривке дыбом, в глазах дьявольский огонь.

Я вскакиваю на ноги, в руках вместо кости пылающая головня. Взмах — и обугленная палка огненным мечом бьёт зверя по голове. Искры взрываются фейерверком, пахнет палёной шерстью, тварь трусливо скулит, прижимаясь к земле, пятится в лес. Мне этого мало. Размахивая дымящейся головёшкой, рисую перед собой арабскую вязь, наступая на врага. Ещё один взмах — и он с треском и позорным воем исчезает в кустах.

— Ты, эта, сидеть ещё долго будешь? — раздался за моей спиной хриплый бас Петровича.

Я тряхнул головой и удивился: ещё недавно было относительно светло, костёр весело потрескивал, а в самопальном котле шипела закипающая вода. Сейчас меня окружала темнота, редкие всполохи огня пробегали по углям умирающего костра, куда-то исчезли ребята.

— Где все? — спросил я, озираясь по сторонам.

— Дык, спать ушли, почитай, как час назад. Тебя звали, да ты не откликался.

Я сжал виски, тряхнул головой. С чего меня торкнуло? Вроде грибов не ел, настой из мухоморов не пил. Неужели похмелье так надолго затянулось или это последствия удара в ухо? Да ну! Не может быть! Вряд ли это как-то связано со вчерашней пирушкой. Просто устал за день, закимарил, вот и всё.

— Так я, эта, не понял, ты здеся будешь или как?

— Здесь я побуду, здесь. Спать нисколько не хотелось, я подумал: отчего не посидеть в тишине у огня? Свежего чайку похлебать, нанизать хлеб на палочку, пожарить на костре.

— А-а, ну ладно. Дык, я тогда в палатку пойду, завтра вставать рано, — сказал Петрович и широко зевнул. — За костром проследи. Если дров подкинешь, потом залить не забудь. Негоже огонь на ночь оставлять, а ну как ветер поднимется, устроим пожар в лесу, а это нехорошо, ой как нехорошо.

Продолжая давать наставления, Петрович забрался в палатку. Оттуда ещё недолго доносилось невнятное бормотание, а потом раздался тихий храп.

Как мне утром рассказал Димон: Макара Петровича Синцова дал нам в помощники Бык в качестве проводника и кашевара. Ну и чтоб приглядывал за нами, наверное.

На обеде Петрович поведал, что он тут делает. Оказывается, он не первый год ходит в этих местах с экспедициями «чёрных копателей». Где-то здесь в годы страшной войны сгинул его отец — Синцов Пётр Евграфович, старшина 484 стрелкового полка 321 стрелковой дивизии. На тот момент ему было всего 27 лет от роду.

Петрович искал могилу отца с семидесятых годов прошлого века. Когда работал — все отпуска тратил на поиски, даже с женой развёлся из-за этого: не простила она ему нереализованных поездок на Чёрное море, вышла замуж за другого, с кем и каталась по совковым курортам. Синцов-младший не особо и горевал, продолжал поиски раз в год, а как вышел на пенсию, так почти прописался в лесах, только зимой давал себе перерыв, да и то время зря не тратил — готовился к новому сезону.

Поражённые стойкостью Макара Синцова мы пообещали деду — так за глаза мы прозвали Петровича — что, если наткнёмся на останки его бати, обязательно дадим знать.

Я зябко поёжился. С наступлением ночи заметно похолодало, и комары ещё больше активизировались, но, как известно, выход там, где вход. Дровишки из аккуратно уложенной стопки возле походного очага быстро решат эту проблему.

Как я и предполагал, чай в котелке порядком остыл. Ничего, подождём, ночь-то вся наша. Главное, завтра на раскопках не уснуть, а то Кабан с Жеребцом меня с потрохами сожрут. Так-то это я во всём виноват: не полез бы вчера в драку, мы бы сейчас у себя дома в кроватях спали.

Затухший было огонь живо накинулся на подброшенную пищу. Сухие дрова быстро разгорелись, снова стало тепло и уютно. Вскоре в подвешенном на треногу котелке запел нагревшийся чай, ещё немного — и он закипит.

Чтобы скоротать время, я подошёл к сваленной недалеко от костра куче трофеев, выбрал найденную мной пуговицу, подсел ближе к огню. Щёлкнув перочинным ножом, поскрёб налипший за десятилетия слой грязи.

Работа быстро продвигалась, я очистил находку от наростов и обомлел: в центре пуговицы скалился череп над скрещенными костями. Такие застёжки на мундирах носили эсэсовцы дивизии «Тотенкопф», но я прекрасно знал: дивизия СС «Мёртвая голова» никогда не воевала под Сталинградом. Интересно, кто этот чувак, чьи кости я раскопал сегодня?

И тут будто кто под локоть меня толкнул. Перед глазами так и встала найденная в лесу коробка. Само собой, я открыл её ещё на делянке, но ничего не нашёл, кроме стандартного набора солдата вермахта: трёх катушек истлевших ниток, десятка старых пуговиц и пучка ржавых иголок. Барахло, одним словом. Но что-то в этой коробочке мне показалось странным. Тогда мне разбираться было некогда, как говорится: война войной, а обед по расписанию. Зато теперь время есть.

Жестянка опять оказалась у меня в руках. Я подсел ближе к огню и внимательно осмотрел её со всех сторон. С одного боку заметил едва видимую линию тоньше человеческого волоса, подковырнул ножом…

Я так и знал! Коробка с сюрпризом оказалась. То-то я подумал: вещь вроде не маленькая, а места для швейных принадлежностей не так и много.

Поковырявшись ножом в образовавшейся щели, я наконец-то скинул крышку и увидел на дне потайного отделения записную книжку. Символика Аненербе на обложке из тиснёной кожи притягивала взгляд. Не уверен: на самом деле я услышал чей-то шёпот или мне показалось, но волосы у меня на голове зашевелились, а по спине пробежал холодок.

Я помедлил несколько секунд, сделал пару глубоких вдохов и вытряхнул книжку на ладонь. У меня дыхание перехватило, когда на задней корке я обнаружил будто бы нацарапанный иглой рисунок браслета. Весь в дырках разного размера и формы он походил на свёрнутую в полоску морскую пену. Прямо по центру из кружевных завитков проступал оскалившийся череп с «зонненрадом» на лбу. Со всех сторон к «солнечной свастике» на гребнях волн стремились маленькие мёртвые головы. Всего на браслете я насчитал тринадцать черепов. Странно. А почему не двенадцать или четырнадцать?

В глубине живота появилось знакомое щекотание: у меня всегда так бывает, когда я близок к разгадке, но ещё не нашёл ответа.

«Так, Саня, соберись. Ты знаешь ответ, знаешь, просто немного забыл. Давай, напрягись!»

Я растёр уши, сделал несколько вдохов по методике йоги. Всегда помогало и сейчас поможет.

Тринадцать… тринадцать… чёртова дюжина… это не просто так, в этом есть смысл. Тринадцать… Что у немцев было в таком количестве? Вспоминай, ну!

Может, тринадцать черепов по количеству дивизий СС? Нет, тех вроде бы больше было. А чего тогда? Тринадцать армий вермахта? Чушь! Тринадцать главных военачальников? Да ну, бред какой-то. Тринадцать рун? Точно! Тринадцать рун!

Значит, и браслетов тринадцать! И у каждого на лобном месте свой знак! Хорошо, но если так, то эти штуки принадлежали не простым наци, а шишкам рейха.

Я даже подпрыгнул на месте: надо вернуться на делянку и продолжить поиски. Может, там ещё что путное есть?

Я встал и сразу сел, ругая себя последними словами. Ну дятел, одним словом. Куда я собрался на ночь глядя, а? В лесу темень хоть глаз выколи, пальцы вытянутой руки не видно, а я раскопками заняться решил. Археолог хренов!

Ладно, как там нас сказки учат: утро вечера мудренее? Вот и я пойду спать… Да какое там. Разве сейчас уснёшь? Лучше ещё дровишек подкину да книжку полистаю.

Несколько поленьев упали в костёр, подняв в чёрное небо целый рой искр, огонь затрещал, жадно накинувшись на смолистую древесину. Светлое пятно стало шире, выхватив из темноты холмы палаток, жёлтый бок «жигулей» и первые ряды сосен, зато за ними ночь сгустилась ещё сильнее. Комары роились где-то посередине между светом и тьмой, вспомнился «Дозор» Лукьяненко с его «всем выйти из сумрака». Я усмехнулся, хлебнул из кружки остывшего чая.

Ну что — почитаем? Плотные пожелтевшие страницы за долгие годы слиплись, и мне стоило больших усилий отделить их друг от друга. Я старался не повредить бумагу, но всё-таки порвал несколько страниц. Жаль, конечно, да что поделаешь. Лишь бы записи смог разобрать, а то, получается, зря старинный документ испортил.

Я в школе немецкий изучал, да и в универе два года на него потратил. Хорошо понимаю беглую речь, читать и писать могу. Даст бог, узнаю на чью могилу нарвался.

За время, что я возился со слипшимися страницами, меня не покидала мысль: кому принадлежали остальные двенадцать браслетов, и кого мне повезло сегодня найти? А ещё мне было до чёртиков интересно, кто носил побрякушку со свастикой? Неужели Гитлер?! Ага! Тогда безделицу с «вольфсангелем» таскал сам Гиммлер, как оберег от действия тёмных сил. Зря он что ли Аненербе создавал? Следуя той же логике, армилла с руной «хагаль» была на руке у Геббельса. А что? Всё логично. Это руна непобедимой веры, а старина Йозеф как раз и занимался насаждением нацистской идеологии в немецкие умы.

А вот и две последние страницы. Я аккуратно подцепил верхнюю ногтем, повёл снизу-вверх, слипшиеся за годы странички с хрустом отделялись друг от друга. Полдела позади, осталось разделить их полностью — и готово. Я взялся за края, осторожно потянул в стороны. Взмокшие ладони подрагивали, лоб вспотел, глаза щипало от попавшего в них пота, да ещё и дым помогал выбить слёзы. Комар на запястье покраснел и раздулся, а я всё раскрывал потрескивающие страницы. Наконец они разделились, я хлопком превратил гада в кровавое пятно, щелчком сбил с кожи чёрную закорючку и взялся за чтение.

Пока отделял друг от друга листы бумаги, увидел много странных рисунков: каких-то уродливых монстров, горбатых людей с чудовищными наростами на теле, ужасающего вида лица с нарывами и гнойными язвами. Были там и оборотни, ну или какие-то существа, похожие на волка, но стоящие на двух ногах и с человеческим лицом, вот только челюсти у них сильно выпирали вперёд и отдалённо напоминали звериную морду. Так что моё любопытство разыгралось до предела и срочно требовало удовлетворения.

С трудом разбирая полустёртые карандашные буквы, я погрузился в давно исчезнувший мир. Найденного мной немца звали бароном Отто Ульрихом фон Валленштайном. Он был единственным отпрыском знатного рода, с детства увлекался как мистикой, так и наукой и в Аненербе попал из-за этих увлечений. Там ему предложили совместить биоинженерию с мистическими идеями, дали звание штандартенфюрера СС и целый отдел в подчинение.

Похоже, рисунки уродов были иллюстрациями неудавшихся экспериментов. Отто пробовал снова и снова пока не достиг цели и в декабре сорок второго с двумя ассистентами прилетел в Сталинград для полевых испытаний.

На этом записи обрывались. Наверное, барон оказался в лесу, выбирая место для тестирования, нарвался на засаду и навсегда остался в приволжской земле. Или же его детище вышло из-под контроля, убило создателя и скрылось в сумерках. Или… Да мало ли что могло быть, всё равно сейчас не узнаешь, как он погиб.

Я убрал записную книжку обратно в коробку, снял с огня котелок с бурлящим чаем, налил чёрный, как дёготь, напиток в кружку. В траве громко заскрипел сверчок, назойливо звенели комары, в лесном озере драли горло лягушки. Где-то лениво гукнула сова, хрустнул сук под чьей-то лапой, стукнулась о землю шишка.

Потягивая обжигающий горло чифирь, я думал о записной книжке. Она так и не дала ответы на мучившие меня вопросы. Что это за браслет? Зачем Валленштайн носил его? Почему на черепе «зонненрад», а не другая руна? Может, эта штуковина как-то помогала управлять созданными в лабораториях Аненербе чудовищами? Или я всё выдумал и эта безделушка на самом деле семейная реликвия? Ага! От бабушки в наследство досталась.

Столько вопросов — и ни одного ответа. Померить что ли? А почему бы и нет? Надо только немного почистить.

Я вынул бесформенный предмет из кармана, поковырял ножиком в разных местах. Налипшие за десятилетия наросты отваливались крупными кусками. Воодушевлённый, я с энтузиазмом приступил к работе и вскоре браслет обрёл схожие с рисунком формы.

Я плеснул в миску чаю из котелка, мочалки под рукой не было, но её и не надо, если есть трава! Сорвав под ногами приличных размеров пучок, я зажал его в кулаке и стал тереть артефакт изо всех сил.

Я тёр до скрипа, но до конца не отмыл: грязь осталась в мелких бороздках, да и металл за годы в земле сильно потемнел. Кончиком ножа я вычистил глазницы, поскрёб лезвием выпуклый лоб черепа. «Зонненрад» оказался на месте.

Довольный, я нацепил вещь на руку и в тот же миг заорал от неожиданности: браслет плотно охватил запястье, а руна засветилась зелёным. Сначала едва заметно, будто фосфорная подсветка на армейских часах, она с каждой секундой усиливала свечение, пока не стала такой яркой, что в глазах появилась резь, а по щекам покатились слёзы.

Голова сильно закружилась. Я потерял равновесие, завалился назад и, чтобы совсем не упасть, выставил руку с браслетом, но вместо твёрдой поверхности ладонь провалилась в пустоту, а следом за ней в невесть откуда появившуюся дыру свалился и я.

Глава 2

Не знаю сколько прошло времени: час, два, может, и сутки пролетели. Во всяком случае, придя в себя, я не сразу сообразил, где нахожусь. Шутка ли открыть глаза и увидеть мокрые каменные стены, такой же каменный пол и потолок с тусклой лампочкой под проволочным абажуром; железную дверь с отверстием для подачи пищи, сейчас наглухо закрытым; забранное решёткой оконце, почти не дающее света. Под ним у самой стены узкий стол и табурет, намертво привинченные к полу.

Я пошевелил носом: затхлый воздух пах сыростью и плесенью — она темнела на стенах чёрными пятнами — где-то едва слышно хлюпали капли воды, тихо пищали мыши.

Я встал, прошёлся по камере: шесть шагов вдоль, два поперек. Не густо, особенно если учесть, что я здесь оказался после просторной лесной поляны. Да по сравнению с этой клеткой обычная палатка — люксовый номер в пятизвёздочном отеле.

Не поверите, но я даже соскучился по надоевшему до боли в печёнках комариному звону. Так мне его сейчас не хватало. Всё бы отдал за этот писк, даже комару дал бы напиться кровушки вволю.

Мне надоело торчать посреди каменного мешка. Топчан с полосатым матрасом жалобно заскрипел под моим весом. В бок что-то кольнуло, я пошевелился. Закололо с другой стороны. Я поёрзал, ветхая ткань с треском порвалась, и на пол высыпался пучок полусгнившей соломы.

Я опять встал, посмотрел на себя, похлопал по груди, по ногам. Во что я одет? На мне какое-то рубище, больше похожее на больничную пижаму… нет, не то… у пижам и покрой другой и ткань не та. Их всё больше из фланели шьют, а здесь дерюга какая-то. Тогда что на мне? Подобную одежду я много раз видел в фильмах о войне. Как же она звалась-то? Вспомнил! Исподнее!

Вот чёрт! Куда я попал и где моя нормальная одежда? Я хорошо помню, в чём выходил из дома. Где моя ковбойка и джинсы? Или…

Первое, что пришло в голову: я ещё сплю, но сильный щипок и покрасневшая кожа сразу отправили гипотезу в утиль. Так, хотя бы с этим определился: я не во сне и не в бреду. Тогда где? Неужто ребята подшутить решили?

Я подошёл к двери, загрохотал по ней кулаками с криком:

— Хорош прикалываться, парни! Подурачились и будет! Эй! Есть здесь кто-нибудь?

Минут двадцать я орал, колотил по двери, пока не сорвал голос и не сбил в кровь костяшки пальцев. Бесполезно! Хоть бы одна сволочь откликнулась.

Я вернулся к топчану, сел, уткнулся лицом в ладони и стал ждать. Должна ведь когда-то кончиться эта глупая шутка.

Светлое пятно с тёмными полосками на метр сдвинулось по каменным плитам пола, а шутники всё не появлялись. Я уже не думал на ребят, да и как они могли провернуть со мной такое? Перетащить из леса в тюрьму, да ещё так, чтобы я ничего не почувствовал… даже Копперфильду такое не под силу, куда уж там моей банде. Тогда снова возникает вопрос: где я и как сюда попал?

Может, всё дело в находке? Точно! Как я раньше об этом не подумал?!

Я поддёрнул рукав. Браслета нет. Даже следов на коже не осталось, хотя я прекрасно помню, как он сдавил мне запястье. Интересные дела. Куда он подевался? Или его снял тот, кто упрятал меня сюда?

Я снова осмотрел руку в попытке найти какие-нибудь следы. Пусто, как ничего и не бывало.

А может… Я осознал мелькнувшую мысль и мне по-настоящему стало страшно. Этого ещё не хватало! Неужели сбрендил? Нет! Нет! Глупости всё это! Чушь! У психов карцер изнутри обит мягкими панелями, чтобы голову себе не разбили о стены, а здесь кругом голый камень.

За дверью послышались чьи-то шаги. Я встрепенулся: наконец-то узнаю, где я и что со мной. Вопреки ожиданиям, дверь не открылась, только со скрипом сдвинулось окно «кормушки». Кто-то с той стороны заглянул в камеру. Я слышал спокойное дыхание, негромкое позвякивание ключей. Мне сразу представилась огромная связка на большом железном кольце, смотритель в форме из синей шерсти, чёрных ботинках и угловатой фуражке, как у американских копов тридцатых годов, держит ключи в скрюченных артритом пальцах и смотрит на меня, лениво двигая челюстью.

Я ждал хоть каких-то слов от таинственного наблюдателя, надеясь что-то понять, но не дождался и кинулся к двери. В ответ раздался лязг закрывшегося окна и торопливые, стихающие шаги.

Я снова вернулся на кровать. Тишина давила, сводила с ума, редкие шлепки разбившихся капель раздражали. В углу снова послышался тонкий писк, раздалось какое-то шуршание, и на середину камеры выкатился маленький серый комочек. Мышонок привстал на задние лапки, посмотрел на меня чёрными бусинками глаз, смешно пошевелил носом.

— Привет, — сказал я, не сводя с него глаз.

Услышав мой голос, мышонок сначала испугался и порскнул к норке, цокая коготками, но потом любопытство взяло верх. Он остановился, повернулся ко мне и замер, нюхая воздух.

— Я - Грач, а тебя как зовут? — Мышонок пискнул. — Понятно, только я не понимаю мышиный язык, поэтому буду звать тебя Фуфа. — Мышонок опять что-то пропищал. — Ну, будем считать — познакомились.

Фуфа, зацокал коготками по полу, быстро вскарабкался на стол и требовательно пискнул.

— Бедный, ты есть хочешь, я тоже хочу, — сказал я, слушая недовольное урчание живота, — а эти твари даже хлеба с водой не дают.

Едва я это произнёс, воздух над столом задрожал, рядом с Фуфой появилась железная кружка с горбушкой хлеба поверх. Мышонок тут же стащил корку на стол и, удерживая хлеб передними лапками, приступил к трапезе.

«Во дела! Это что-то новое».

Я потряс головой, протёр глаза, сильно похлопал по ушам и вдобавок так ущипнул себя, что на коже остались фиолетовые рубцы. Хлеб и кружка никуда не делись, я ощущал боль от экспериментов над собой, а значит, не спал и не находился в пьяном угаре. Тогда что это сейчас было? Насколько я знаю, кружки с водой и горбушки хлеба сами по себе не появляются.

Внезапно на меня нахлынуло безбашенное веселье.

«А почему бы и нет?» — подумал я и закрыл глаза, чтобы легче было сосредоточиться. Но как я ни старался, ничего не получилось: нимфа в костюмчике медсестры упорно не хотела появляться.

Тогда я решил сменить тактику и стал воображать, что нахожусь на песчаном острове посреди тропического океана. Но и здесь меня подстерегало разочарование: каменные стены прочно стояли на месте, даже не пытаясь пошевелиться.

Взбешённый неудачами, я вскочил с топчана. Фуфа с перепугу буквально слетел со стола, серой молнией перечеркнул шероховатые плиты пола и скрылся у себя в углу. Рыча от злости, я замахнулся и со всей дури врезал по стене. Кулак погрузился в грубый камень, как в туман.

«Вот те раз! Приехали!»

От неожиданности я даже сел на пол. Представляю, как это выглядело со стороны: худой детина в грязно-белых штанах по щиколотку, босой, в широченной рубахе, с глубоким вырезом на груди и завязками вместо пуговиц, сидит на полу, опираясь на отставленные назад руки. Дурка по такому плачет.

Видимо, два года в университете не прошли даром. Привычка искать логику во всём и здесь взяла верх. Я решил проанализировать данные, но для начала снова ущипнул себя. Боль доказала: я не сплю, но как тогда объяснить эксперимент со стеной? Может, она не из камня, а из какого-то другого материала? Ну, типа, там — имитация. Мало ли чего яйцеголовые понапридумывали. Сейчас всякой ерунды на строительных рынках полно.

Не откладывая дело в долгий ящик, я тщательно обследовал стену. Самый настоящий камень, будь он неладен, холодный и мокрый. Стоп! Я же босой. Почему я ногами ничего не чувствую?

Стоило об этом подумать, как подошвы ног тут же ощутили холодную сырость пола. Значит, если я дам установку, что со всей силы бью по прочной стене, то могу и руку повредить?

Охваченный азартом открытий я решил попробовать. Разумеется, дубасить со всей дури не стал, так, стукнул чуть-чуть, но и этого хватило, чтобы заныли костяшки пальцев.

Вот оно как! Тогда новый уровень эксперимента: стена не твёрже плотного поролона. Я стукнул чуть сильнее, чем в прошлый раз, и ощутил упругое сопротивление. Не железобетонную твердь, как раньше, а просто упругое сопротивление в меру мягкого материала.

Ничего себе заявочки, да? Тогда как понимать результаты щипков? Вон до сих пор следы на коже остались. Да никак! Я это всё вообразил. А что если моя рука и не моя вовсе, а манекена? Или нет — протез!

Я поставил себе эту установку, ущипнул и ничего не почувствовал. Хотя нет, не так. Я всё ощущал, но другой рукой. Та, о которой я вообразил, что это протез, никак не реагировала на сигналы.

А-бал-деть! Так где я всё-таки: во сне или в иной реальности? А может, братья Вачовски правы и все мы находимся внутри матрицы? Ага! Тогда я Нео, а сейчас в камеру войдёт Морфеус и предложит на выбор две пилюли: красную и синюю.

Я только об этом подумал, как дверной замок со скрипом провернулся, заскрежетали плохо смазанные петли, дверь отворилась, и на пороге возник… Штирлиц.

Не, я в натуре офигел. В мою клетушку реально вошёл человек на лицо один в один Вячеслав Тихонов в роли непобедимого разведчика и в такой же черной эсэсовской форме. Привет Хьюго Боссу — я от него тащусь! Классный прикид придумал чувак, мог бы больше ничего не создавать и так уже на века вошёл в историю.

Ну вот, значит, стоим мы друг напротив друга, молчим, глазами, как сканерами, чуть ли не до позвоночника просвечиваем, а в голове у меня голосом Кобзона так и крутится: «Я прошу, хоть ненадолго, грусть моя, ты покинь меня…».

Эсэсовец на меня посмотрел, глаз один чуть прищурил и говорит:

— Встать, сволочь, когда к тебе герр барон обращается!

А я обалдевший такой, глазами хлопаю, понять не могу: на каком языке он со мной разговаривает? Форма эсэсовская, значит, и говорить должен по-немецки, тогда почему я всё понимаю? Вернее, понять-то я и так пойму, язык Гёте и Шиллера неплохо знаю. Речь о другом: когда с тобой говорят на родном языке, ты воспринимаешь информацию с ходу, а вот если обращаются на иностранном, пусть и хорошо тебе известном, всё равно какие-то миллисекунды уходят на перевод и осмысление. В моём случае никакой задержки в понимании фразы не было, вот я и завис немного.

К тому же недавние эксперименты убедили меня в нереальности происходящего. Где это видано, чтобы вещи могли сами по себе появляться из воздуха, материал стен менять плотность, а камни пола температуру? Конечно, такого не бывает. Выходит, я либо сплю… но тогда как я могу чувствовать боль от щипков и ударов по камням? Когда дерёшься во сне — ничего не чувствуешь. Там ведь как бывает: бежишь — и не можешь убежать, сражаешься с кем-то, а движения медленные, как в режиме замедленной съёмки. Только полёты обладают эффектом подлинности, да и то вызывают справедливые сомнения: ну не может человек летать, как птица, не дано это ему от рождения, хоть тресни! Остаётся второй вариант, наиболее вероятный: я стал участником какого-то проекта. А что? Вдруг я обладаю уникальными способностями? Я, конечно, в ураган не попадал, паук меня не кусал, да и родители у меня с планеты Земля, а не как у Кларка Кента с Криптона, но это объяснение хоть как-то похоже на правду.

Процесс психоанализа занял от силы секунд пятнадцать-двадцать, не больше. Всё это время я стоял, как истукан, и с глупым видом пялился на немца. Видимо, баронская натура не привыкла к такой реакции, лицо нациста перекосила злобная гримаса:

— Вставай, русиш партизанен! Юбельрихенд шайзе! — В воздухе коротко свистнул кавалерийский стек, и в следующий миг щека вспыхнула от резкой боли. — Барон Отто Ульрих фон Валленштайн заставит тебя слушаться, унрайнлих швайне!

И снова свист воздуха, и опять обжигающий удар, но уже по другой щеке. Я зашипел, дёрнулся, а в голове будто рубильник щёлкнул: я вспомнил лес, записную книжку из коробочки, где этот Валленштайн писал мелким, как бисер, почерком.

Так вот что со мной произошло: я каким-то образом оказался в двадцатом веке и попал в лапы к этому немцу! Но откуда тогда взялась кружка с водой и горбушка хлеба, и почему так странно менялась плотность стен? А если я попал не в лапы к немцу, а в голову?

Точно!

Всё сразу встало на свои места: и непонятная материализация предметов из воздуха, и моя реакция на ментальные установки. Получается, каким-то загадочным образом моё сознание отделилось от непонятно где сейчас находящегося физического тела и столкнулось с сознанием Валленштайна. Поскольку из его дневника я узнал, что он был эсэсовцем, то мой разум сразу представил барона в виде Штирлица.

Ну что ж, вполне объяснимо, ведь Отто не удосужился оставить автопортрет на страницах записной книжки, а потому я не мог знать, как на самом деле он выглядел.

Ну, хоть что-то стало понятно. Ещё бы выяснить, где находится моё тело. Хотя, чего там выяснять? В лесу, наверное, возле костра сидит, смотрит на огонь пустыми глазами… или лежит без сознания, ведь оно, сознание, на десятки лет назад перенеслось.

Так! Надо срочно выбираться отсюда, а то утром ребята проснутся, станут меня будить и не добудятся. Ладно, если в больницу отвезут, а вдруг подумают, что я того — коньки отбросил?

У меня волосы на голове зашевелились, как только я представил, что меня живым похоронят. Ну уж нет! Хрен вам немцы и другие товарищи! Грач так просто не сдаётся!

Два года назад я увлёкся йогой… До этого-то я фехтованием занимался. Начитался в детстве книжек про мушкетёров, вот и решил на самом деле попробовать: какого это шпагой махать. Ничего так. Прикольное занятие. Потом, в старших классах, ребята меня затащили в пейнтбольный клуб попробовать. Понравилось, но фехтовать не бросил. Так и совмещал стрелялки с рыцарскими поединками до конца школы. А в универе захотелось экзотики. Долгие занятия йогой и общение по скайпу с всемирно известным гуру медитации многому меня научили. Кто мне сейчас мешает применить полученные навыки?

Всё это время немец орал, брызгая слюной и размахивая стеком у меня перед лицом. Привык, сволочь фашистская, что перед ним все кланяются, вот и от меня хотел того же. Не дождёшься!

Я отхаркнулся, плюнул эсэсовцу под ноги и добавил несколько обидных слов на чистом немецком. Как он заверещал… свинья, завидев нож, и то тише визжит. А я нагло так ухмыльнулся и выдал пару лингвистических конструкций о нём и его родне на русском матерном и снова плюнул, но уже не под ноги, а в лицо. Да простит меня Вячеслав Васильевич, но так мне захотелось отомстить этой мрази за годы проклятой войны… Не удержался.

Барон сразу перестал орать, замахнулся стеком, потом вдруг отшвырнул его в угол и выхватил «люгер». В каменном мешке загрохотали выстрелы, запахло сгоревшим порохом, и я увидел, как из факелов дульного пламени одна за другой вылетели несколько пуль.

Происходящее сильно напомнило игру «Макс Пейн» в режиме буллет тайм: те же заторможенные враги и я такой супермачо, успевающий расстрелять обойму до того, как их смертельные гостинцы долетят до меня. Только есть здесь одна неувязочка: наци с оружием, а я нет. Ну и ладно, у Нео получилось пули силой мысли остановить, а я хуже, что ли?

Но мне не удалось повторить подвиг Избранного. Раскалённый свинец жиганул грудь злобными оводами, на рубашке мгновенно распустились красные маки, с каждой секундой всё больше наливаясь алым.

«Всё не так, как кажется… всё не так…», — повторял я, как заклинание, чувствуя острую боль, нарастающее головокружение и слабость в ногах. Я боролся с собой: мозг упорно не хотел верить моим установкам, впитывая каждым нейроном бегущие по нервам сигналы.

Лицо барона исказила злобная гримаса. Он снова поднял пистолет.

Грохот выстрела и удивлённый крик Валленштайна слились воедино. Ещё бы! Не каждый день такое увидишь. На глазах у изумлённого фашиста пуля отскочила от меня, как бумажный шарик от стенки, звякнула о камни пола и закатилась за ножку стола. Следом за ней и первые девятиграммовые кусочки металла упали к моим ногам.

Ну, держись, гнида нацистская! Не зря я часами просиживал за «Мортал комбат» заставляя жалобно скрипеть заюзанный джойстик. Щас ты у меня за всё огребёшь, сволочь!

Я метнулся к остолбеневшему фрицу. Пара приёмов в стиле Брюса Ли — и вот он уже на полу, смотрит потускневшими глазами в потолок.

— Ки-й-а! — крикнул я и, крутанув вертушку «а-ля Ван Дамм», врезал ногой по двери. Раздался глухой удар, несколько мгновений железная преграда стояла на месте, а потом со скрипом повалилась в коридор и с грохотом рухнула на пол. Облака сероватой пыли покатились в стороны, огромная туча влетела в камеру, запорошила глаза и крепко схватила за горло костлявой рукой удушья.

Хоркая, как сайгак во время гона, я наклонился к немцу, схватил за сапог и потащил к проступившему из белесой мути топчану.

Пока тащил, сформировал мыслеформу, сконцентрировался и послал ментальный приказ в центр лежанки. Деревянная кровать с треском переломилась и через доли секунды превратилась в труху. Из кучки тлена с железным лязгом и грохотом мгновенно собралась стальная койка с полированными набалдашниками стоек и ровными рядами толстых прутьев в изголовье.

Сначала голова и грудь барона оказались на лежанке, чуть позже он целиком растянулся на заскрипевшей под ним сетке. Ещё одно мысленное усилие, и я пристегнул его руки к спинке возникшими из воздуха наручниками.

— Ну, вот и всё, хер барон, отдыхай, а мне пора домой возвращаться, — сказал я и шагнул к выбитой двери. Но стоило мне переступить порог, как пол под ногами затрясся, перед глазами всё побелело, и я вновь ощутил себя летящим в пропасть.

* * *

Я очнулся от резких ударов по щекам. В носу щипало от смеси запахов сгоревшего пороха, строительной пыли, формалина и каких-то медикаментов. В горле запершило. Я закашлялся. Передо мной замаячила расплывчатая тень и спросила по-немецки:

— Всё в порядке, господин барон? — Я кивнул, дескать, да, в порядке. — Ну и напугали вы меня. Я уж думал: не очнётесь, хотел бежать за помощью.

Зрение постепенно возвращалось в норму. Тень обрела резкость, цвет и превратилась в полноватого человека примерно пятидесяти лет, среднего роста, с русыми волосами, вытянутым, будто удивлённым, лицом, приплюснутым носом и с печальными, как у сенбернара, глазами. Сходства добавляли отвисшие щёки и красные полоски чуть вывернутых нижних век. Серая форма сидела мешком и выглядела изрядно поношенной.

«Гауптман, — подумал я, заметив на плечах незнакомца погоны с серебряным кантом и двумя продольно расположенными четырёхлучевыми звёздами. — А ему здесь чего надо и почему он ко мне обращается: господин барон?»

— Кто вы? — спросил я, приподнимаясь на локте.

— Хорошо вас приложило, герр Валленштайн, — гауптман взял меня под мышки, — это же я — Фридрих Мейнер — ваш ассистент.

Я поднялся с его помощью. Пока вставал, увидел, что вместо рубища на мне лабораторный халат, из-под которого выглядывают заправленные в сапоги чёрные галифе, задравшийся рукав оголил обшлаг мундира.

Я завертел головой. На этот раз судьба забросила меня в какое-то широкое и длинное помещение из красного кирпича, судя по запаху и металлическим столам, на которых обычно лежат жмурики, медицинскую лабораторию. По сводчатому потолку тянутся толстые пучки проводов, чёрные трубы и жестяные короба вентиляции с жабрами воздухозаборников. Через равные промежутки на полуметровых перекрученных проводах свисают зелёные конусы плафонов с потрескивающими грушами лампочек. От них на цементном полу круглые пятна жёлтого цвета.

Рядом со мной письменный стол с беспорядочно раскиданными бумагами. Вдоль правой стены ряд крашенных белым железных шкафов со стеклянными стенками, полочками и дверцами. Полки ломятся от разнокалиберных пузырьков и бутылочек с разноцветными жидкостями. Есть среди них и стеклянные банки с плавающими в формалине зародышами животных, чучела птиц и мелких грызунов.

У противоположной стены ряд одинаковых по размеру клеток из толстых — с большой палец — прутьев. В каждой автоматическая поилка, миска для корма и якорная цепь со строгим ошейником. Друг от друга и от лаборатории отсеки отделены перегородками зеленоватого бронестекла.

Всего я насчитал пять камер. Три из них пустовали, стёкла четвёртой с паутинками пулевых кратеров забрызганы кровью и заляпаны какими-то ошмётками с пучками серой шерсти. Стреляли из крупнокалиберного пулемёта, что стоит в самом центре лаборатории на поворотной турели. Рядом россыпи золотистых гильз. Поливали не целясь, куда попадёт, косые стежки пулевых отверстий видны на стенах и потолке, на полу кучки битого кирпича и красноватая пыль.

Пятой клетке досталось больше всего. Неведомая сила разбила стеклянную броню, её осколки валяются тут же горой африканских алмазов. В нескольких местах толстенные прутья разорваны и угрожающе торчат бивнями мамонта.

В трёх метрах от массивной двери из лаборатории лежит оплывающий кровью труп в обрывках военной формы. От клетки к телу ведут глубокие царапины.

— Где мы? — спросил я, закончив глазеть по сторонам.

Мейнер зацокал, как белка, покачал головой, потом что-то буркнул и вынул фонарик из кармана.

— Прошу прощения, господин штандартенфюрер, — он осторожно прикоснулся к моему лицу. Щёлкнула кнопка. В глаза хлынул яркий свет, я инстинктивно зажмурился, но цепкие пальцы крепко держали веки правого глаза. — У вас лёгкое сотрясение. Немного покоя, и всё пройдёт.

Ассистент выключил фонарь, отступил на шаг назад и стал собирать раскиданные повсюду бумаги. Похоже, они слетели со стола, за которым я сидел и писал, пока по какой-то причине не свалился со стула.

Босяк у двери не давал мне покоя, вернее не он, а ведущие к нему полосы в полу. Заинтригованный, я приблизился, приподнял ногу мертвяка за щиколотку. Обычные человеческие ногти, в меру подстриженные, никаких намёков на звериные когти. Тогда что это за борозды и почему они заканчиваются там, где лежат ноги этого несчастного? Что здесь произошло?

Я почувствовал приступ нарастающей дурноты — удары головой об пол зря не проходят — пошатнулся и чуть не упал. Повезло, Фридрих вовремя меня подхватил, иначе валяться бы мне опять без сознания.

— Господин штандартенфюрер, вам надо срочно вернуться домой, — сказал Мейнер, помогая мне сесть на стул. — Нужен покой и отдых, иначе вам не выполнить работу в срок. Посидите здесь, я сейчас распоряжусь, чтобы машину подогнали к крыльцу и вернусь за вами.

— А-а-а… — я показал на клетки.

— Не беспокойтесь, — неверно истолковал мой жест гауптман, — я всё уберу и позвоню Гельмуту. Послезавтра лаборатория будет, как прежде. Думаю, выходной вам не помешает. Он зигнул, прищёлкнув каблуками, и направился к выходу.

Эхо его быстрых шагов заметалось от стены к стене, отразилось от потолка, звенящим потоком упало на пол и растеклось по нему, затухая в тёмных щелях под шкафами. Щёлкнул замок, протяжно скрипнула дверь, гауптман скрылся в коридоре, оставив меня наедине с мертвенной тишиной лаборатории.

С минуту я сидел, собираясь с мыслями. Имевшихся фактов не хватало, чтобы понять, в каком году я нахожусь: до начала Второй мировой или уже во время Великой Отечественной? Спросить у Фридриха, когда вернётся, или подождать, пока всё само образуется?

Во я дятел-то! Чего туплю?! Так, когда я очухался, Мейнер ринулся собирать бумаги с пола. Надо посмотреть, что там написано: любой уважающий себя учёный всегда записывает тему эксперимента, место проведения, номер и дату.

Я подошёл к столу, перебрал ворох бумаг, и — вот оно счастье! — нашёл первый лист с аккуратной записью чернильной ручкой: «1942-12-07 Берлин. Проект «Вервольф», вакцина Љ 1284».

Сразу вспомнился ночной лес, я сижу у костра и рассматриваю рисунки в записной книжке. Монстры, какие-то уроды, волколаки. Судьба забросила меня в шкуру барона не просто так. Наверное, сейчас он близок к научному прорыву, и я должен ему помешать. Так, пока я Валленштайн, надо срочно устроить какую-нибудь диверсию.

Я кинулся исследовать лабораторию на предмет каких-нибудь рубильников, электрических шкафов, пультов управления и прочих штуковин в этом роде. Как в компьютерных играх: уничтожь такую-то хреновину и будет тебе счастье вроде перехода на следующий уровень или бонус в тысячу очков.

Одновременно с поисками я лихорадочно соображал, а что, в сущности, даст мне диверсия? Ну, выиграю день, максимум, два, а потом опять всё пойдёт по накатанной и с высокой вероятностью, что без меня.

Гауптман далеко не дурак, раз работает в секретной шарашке — вряд ли созданием мифических монстров занимается открытая лаборатория Берлинского или какого-там университета — да и будь он полным кретином, сопоставить факты не составит особого труда. Ушёл — оборудование работало, вернулся — нет. Кто виноват? Правильно — тот, кто остался. А кто был в лаборатории, пока заботливый Фридрих — или как там его — искал автомобиль для начальника? И снова бинго! Барон Отто Ульрих фон Валленштайн, то бишь, я. А раз так, извольте, герр барон, проследовать прямиком в застенки папаши Мюллера, где и поведайте ему, как всё произошло, а после получите достойное наказание в виде отправки в Заксенхаузен.

Перспектива предстать пред светлые очи самого группенфюрера СС меня не прельщала, поскольку я справедливо рассудил: на свободе от меня будет больше толку, чем в застенках гехайме штатсполицай или просто — гестапо. Я тотчас прекратил поиски и вернулся к столу. Как оказалось, вовремя. Едва я сел на стул, дверь отворилась, и на пороге появился Фридрих.

— Господин штандартенфюрер, прошу, «опель» ждёт. О лаборатории не волнуйтесь. Как только Гельмут починит камеры, я позвоню, а пока отдыхайте и набирайтесь сил. — Фридрих вскинул правую руку: — Хайль Гитлер!

— Зиг хайль! — рявкнул я неожиданно для себя и прищёлкнул каблуками.

«Нифигасе заявочки! Этак ещё немного и я аллилуйю этому ефрейтору запою».

Шок от столь быстрого вхождения в образ мгновенно прошёл, ассистент даже не успел ничего заметить, а если бы и заметил странности в поведении патрона, думаю, списал бы их на удар головой об пол и потерю сознания. Сотрясение мозга — это не насморк, без последствий не обходится.

Быстрый анализ ситуации привёл к утешительному результату. Во-первых, у барона давно уже выработался стойкий рефлекс на фашистское приветствие, и тело самопроизвольно реагировало на такие вопли, а во-вторых, не заори я в ответ, и всей моей конспирации сразу пришла бы крышка. А так и дело спас, и сам не засветился. Подумаешь, психопату австрийскому заздравную крикнул. Я же знаю, чем в итоге дело кончится, и кто по кому панихиду справит. Да и ничего со мной не случится, если я несколько раз вытяну руку с воплем: «Хайль!» Не навсегда я здесь оказался, перекантуюсь денёк-другой и обратно рвану.

Я накинул заботливо поданную Фридрихом офицерскую шинель из серого сукна, проворно застегнул пуговицы, сунул руки в утеплённые кожаные перчатки и вышел из лаборатории.

Короткий коридор без окон закончился, и я оказался на улице. Берлин встретил меня безветренной погодой, хлопьями снега, хриплой руганью клаксонов, запахом дыма и выхлопных газов. По широкой дороге тарахтели похожие на черепах автомобили, громыхали расхлябанными бортами грузовики. Сизые облачка сгоревшего топлива висели туманом над серым асфальтом, медленно тая в морозном воздухе.

По тротуарам с деловитостью муравьёв сновали горожане. Мужчины в пальто и утеплённых плащах, женщины — редко — в шубках, чаще тоже в пальто с узкой, перетянутой поясом, талией и широкими плечами. Цвета всех оттенков коричневого и чёрного, из белого только снежинки на шляпах и рукавах.

Сохранившиеся под голыми деревьями и фонарными столбами клочки белой скатерти слабо блестели в лучах тусклого солнца. Оно всё ближе клонилось к гребням черепичных крыш и скоро обещало скрыться совсем.

В небе с хриплым граем кружили вороны. Кое-где серые столбы дыма из каминных труб подпирали свинцевеющий на востоке небосвод. Он грозил рухнуть сразу, едва солнце спрячется за высокой кирхой, так похожей на замок сказочной принцессы.

Ряды трёх- и четырёхэтажных домов радовали глаз красотой отделки: фасады из рустованного камня, колонны с капителями, подоконные фризы с барельефами, рамы с частым переплётом. Нижние этажи всех видимых мне зданий занимали магазинчики, пивные и кафе. Их вывески наперебой заманивали покупателей, но горожане чаще всего проходили мимо, кутаясь в шарфы или пряча носы в воротники.

Возле невысокого — в две ступеньки — крыльца негромко тарахтел чёрный «опель». Унтершарфюрер СС с бульдожьими щеками, круглыми выпученными глазами, глубокими складками от носа к маленьким — бантиком — губам дежурил у пассажирской двери.

Я закончил любоваться видами Курфюрстендамм — выведенное готическим шрифтом название улицы я прочитал на эмалированной табличке дома напротив — спустился с крыльца, сел в тёплый салон.

Шофёр захлопнул дверь, рысцой обежал вытянутый капот с круглыми глазами фар над волнами лакированных крыльев, ввалился в машину вместе с порцией холодного воздуха и горсткой любопытных снежинок. Взревел мотор, из печки пахнуло жаром пустынного ветра, и от морозного привета с улицы не осталось и следа.

Мы катались по улицам Берлина почти час. Не скажу, чтобы расстояние от лаборатории до баронского гнезда оказалось очень большим: счётчик спидометра показал восемь километров — максимум, пятнадцать минут без учёта пробок. Хотя, какие пробки в сороковых годах прошлого века? Вряд ли в это время во всей Германии количество машин — даже с учётом танков, самолётов и кораблей с подлодками — дотягивало до половины современного московского автопарка.

Просто в пути мы то и дело останавливались, пропуская колонны военных грузовиков и ряды вымуштрованной пехоты. А ещё мы объезжали завалы из разрушенных взрывами зданий. Я с интересом смотрел в окно на присыпанные снегом руины.

Интересно, кто это сделал? Наши бомбили Берлин в сорок первом и в августе сорок второго, у союзничков до этого ещё руки не дошли. Возникает вопрос: кто навёл шороху в логове нацистов? Руссиш партизанен? Смешно, однако. Неужели сами немцы против ефрейтора воюют? Так рано, когда безжалостная машина вермахта ещё не надорвала пуп?

А чего я, собственно, удивляюсь? В любом обществе процент здравомыслящих людей довольно высок и в случае наложения моральных качеств на твёрдую идейную позицию даёт продуктивные результаты. Взять хотя бы наших борцов с «тиранией самодержавия», да все современные шахиды — дети по сравнению с ними.

Несколько раз нас останавливали военные патрули из двух обершутце СС с МП-40 на груди и одного младшего офицера. Те почему-то всегда ходили в фуражках, несмотря на довольно крепкий мороз, а вот автоматчики носили серые кепи из шерстяного сукна.

После вопроса: «С какой целью вы оказались в этом районе?» я вынимал из кармана удостоверение с изображением оседлавшего свастику орла, просовывал «корочки» в окно и ждал. Хмурые, как на подбор, оберштурмфюреры тщательно сверяли фотографию с оригиналом, долго читали выведенные умелой рукой каллиграфиста строчки готического шрифта и чуть ли не пробовали аусвайс на зуб. Потом с тем же хмурым видом возвращали документ и давали отмашку шофёру: дескать, проезжай, нечего тут честным людям глаза мозолить.

Наконец «опель» выкатился на Александерплац — огромную, размером со стадион, площадь. Блестящие нитки трамвайных рельсов делили её на шесть неравных сегментов, строго по сторонам света стояли четыре бетонных столба с гроздьями фонарей. С трёх сторон к площади вели ровные улицы, густо застроенные старинного вида домами. Она словно впитывала их в себя, чтобы выплеснуть широким проспектом к стальной эстакаде и крытому дебаркадеру Александерплацбанхов. Я видел короткий конец длинного эллинга и ведущую к нему железнодорожную артерию на бетонных столбах в просвете между двумя современного вида семиэтажными коробками. Здание, за которым прятался вокзал, было стандартной формы и ничем не привлекало внимания, зато другое напоминало молоток со скошенной рукояткой, на крыше высокие — в два человеческих роста — красные буквы рекламировали какое-то предприятие «Йонас и Ко».

Перед входом в дом Йонаса возвышалась статуя босоногой женщины с венком из дубовых листьев на голове, кольчужной рубашке до середины бедра и накинутым на плечи плащом. На груди красовался медальон. Надпись золотыми буквами на круглом постаменте гласила, что это Беролина — покровительница города. В одной руке она держала складки плаща, другой показывала на старинный особняк, возле которого остановился мой «опель».

Я выбрался из машины, вдохнул морозный воздух, насыщенный звоном трамваев, шумом толпы и свистом готового к отправке локомотива. Надо мной серой громадой нависало величественное здание в три этажа с высокой крышей, где наверняка тоже были жилые помещения. Барон неплохо устроился: жить в таком доме — это вам не в коммуналке с пятнадцатью соседями общий санузел и кухню делить. Да в этом замке квадратных метров в разы больше, чем в Первой общаге нашего университета, а она ещё сталинской постройки с высокими потолками и огромными комнатами, не чета современным клетушкам.

О солидном возрасте особняка говорили изъеденные временем барельефы под готическими окнами и каменные горгульи по углам крыши. Крытая медными листами, она давно позеленела и покрылась тёмными потёками. Но зима и здесь постаралась на славу: скопившийся в кровельных ограждениях снег выглядел песцовым воротником и придавал крыше особое очарование.

Мифические чудища тоже не остались в стороне. Следуя моде на меха, они примерили на себя белоснежные шапки и стали выглядеть чуточку добрей. Но это не помогло: из распахнутых в немом рыке пастей замёрзшей слюной свисали длинные сосульки, с головой выдавая характер злобных тварей.

Крышу венчал длинный шпиль с некогда золочёной статуей ангела. Стрела в луке божественного посланника показывала на восток, где в сорок первом с треском провалился план «Барбаросса», а сейчас всё шло к уничтожению 6-й армии вермахта под командованием пока ещё генерал-лейтенанта Паулюса.

Долго любоваться архитектурой не пришлось: после тёплого салона в тонкой шинели, фуражке и сапогах на улице было не очень-то и комфортно. Выдыхая облака морозного пара, я поднялся на высокое крыльцо; постукивая сапогами друг о друга, нашарил в кармане ключи. Ого! Наверное, вот этот длинный будет в самый раз. Ключ трижды с хрустом провернулся в замке, я потянул на себя зажатое в пасти бронзового льва кольцо, тяжёлая дверь со скрипом отворилась, впустила меня в прохладную тьму и с грохотом захлопнулась за мной.

Удивительно, как обостряются обоняние и слух у лишённого возможности видеть человека. Стоя на пороге, уже через доли секунды я услышал далёкое тиканье невидимых часов, какие-то шорохи, учуял запах воска и дорогой мебели.

Ощупывая пальцами гладкую стену, я наткнулся на бугорок выключателя, щёлкнул и зажмурился от брызнувшего в глаза света. Чуть позже я оценил масштабность замка: если парадная обладала такими размерами, то что уж говорить о других помещениях. Задрав голову, я с минуту рассматривал золочёную лепнину на потолке. Растительные орнаменты с раковинами и фигурками дракончиков органично вплетались в ажурные сетчатые узоры, которые перекликались с вентиляционными решётками в падуге потолка.

Хрустальная люстра застывшим водопадом свесилась из центра, заливая пространство мягким светом, отразилась тысячами маленьких радуг в белых квадратах шахматного пола, расплескалась акварелями по стенкам каких-то комодов и шкафов из красного дерева, что застыли вдоль стен неуклюжими великанами.

Сами стены высотой метра в четыре, если не больше, делились на равные прямоугольники искусно вылепленными из гипса виноградными лозами, дубовыми ветвями и побегами плюща. Большая часть прямоугольников была задрапирована натуральным шёлком рыжеватого цвета с узорами во французском стиле, четыре проёма занимали поставленные друг напротив друга зеркала, создавая иллюзию бесконечности, ещё в двух таким же образом расположились богато украшенные резьбой двустворчатые двери шоколадного оттенка.

В двадцати метрах от меня широкая мраморная лестница с резными перилами из того же материала полукругом уходила на второй этаж, откуда и доносилось мерное тиканье. Это каких размеров должны быть часы, если я так далеко от них слышал работу механизма? А вдруг они ещё и бьют каждый час? Не хотелось бы оказаться рядом с ними в это время.

Среди поистине дворцового великолепия я не сразу заметил в левом углу скромную рогатую вешалку, низкую подставку для обуви и невысокий куб кожаного пуфа. Повесив шинель на крюк вешалки, я накинул на изогнутый рог фуражку, снял с решетчатой полки домашние тапочки и сел на печально вздохнувший подо мной пуф.

Упираясь спиной в стену, я кое-как стянул сапоги; закрыв глаза, пошевелил занывшими от притока крови пальцами. Когда покалывание прошло, наощупь надел тапочки и посидел так ещё с минуту.

Накрыло меня неожиданно: отчаяние, растерянность, страх навалились со всех сторон. Я сжался в комок, подтянул колени к подбородку, обхватил руками и сцепил пальцы в замок. Я испугался, что навсегда останусь в этом мире и никогда не увижу друзей, не смогу обнять маму, не буду больше ходить с отцом на рыбалку, так и не помирюсь со Светланой. Мне так захотелось плакать, глаза щипало и резало, словно в них бросили горсть песка, но слёз не было. Тогда я завыл, заскулил, как бродячий пёс, ударился затылком в стену, стал кусать себя за колени, а потом так впился зубами в запястье, что почувствовал солоноватый вкус крови на губах. Я глянул на руку, четыре гранатовых зёрнышка подрагивали на белой, как саван, коже. Слизнув капли языком, я встал, размазал по щекам слёзы — всё-таки меня пробило — и полный решимости вернуться домой, отправился к двери в соседнюю с холлом комнату. С чего-то надо начинать, так почему бы не с осмотра особняка?

Бесшумно ступая в тапках по кафелю, я поравнялся с зеркалом и окончательно уверился в почти стопроцентном сходстве барона с киношным Штирлицем. Всё отличие заключалось в похожем на чернильную кляксу родимом пятне на мочке левого уха.

Ещё несколько скользящих шагов — и вот я уже распахнул коричневые с золотым орнаментом двери, вошёл в просторный зал. Жёлтый прямоугольник с длинной тенью посередине упал на паркетный пол. Сумеречного света из пяти стрельчатых окон с гравированными стёклами вполне хватало, чтобы разглядеть обстановку, но я не поленился найти выключатель. Стилизованные под старину потолочные жирандоли ярко вспыхнули. Свет отразился в гирляндах хрустальных подвесок, заиграл красками на декоре стен и потолка.

В трёх метрах от входа, напротив первого окна, застыл мраморный камин с искусно вырезанными скульптурами амурчиков по краям портала и под фигурной каминной полкой, на которой стояли два бронзовых канделябра, часы из янтаря и длинный деревянный футляр.

Возле камина кресло-качалка с небрежно оставленным в нём полосатым пледом. За камином стул с полукруглой спинкой и гнутыми ножками в виде львиных лап. В проёме между вторым и третьим окном широкий письменный стол на низких ножках, задняя стенка почти до пола и украшена инкрустацией из слоновой кости. На столе фоторамка, письменный прибор из серого нефрита и перекидной календарь. Слоноподобное кресло из чёрной кожи, в котором, наверное, так удобно писать за столом.

Чуть дальше диван, на котором в беспорядке раскиданы несколько маленьких подушек. Похоже, барон здесь иногда ночевал, допоздна засидевшись за работой. В левом дальнем углу книжный шкаф, в пяти метрах от него журнальный столик и несколько стульев для гостей.

Первым делом я направился к камину. В особняке было довольно прохладно: пар изо рта ещё не вырывался, но руки уже начали зябнуть.

В деревянном футляре лежали спички размером с карандаш. Я взял одну, чиркнул о шершавую полоску на боку футляра, пламя с шипением вырвалось из коричневой головки.

Присев на корточки перед каминной решёткой, я сунул между кованых прутьев спичку. Рыжие языки огня лизнули сложенные колодцем поленья. Вскоре по аккуратно наколотым дровам с весёлым треском заплясал огонь, а по комнате поплыли волны живительного тепла.

Теперь, когда на одну проблему стало меньше, я мог приступить к исследованиям. Конечно, все три этажа и мансарду быстро осмотреть проблематично, да и незачем. Всё-таки я переместился в тело хозяина этого дома, значит, должен знать, где что лежит. Хотя бы в теории.

Я закрыл глаза, сосредоточился и попытался представить весь дом изнутри. Сначала у меня ничего не получалось, но потом я увидел поэтажный план здания. Чердак, второй и третий этаж были тёмными, зато первый светился новогодней гирляндой.

Ещё одно мысленное усилие, и я увидел себя в центре комнаты. Причём так, словно следил за героем ролевой игры по экрану монитора. Вот я чуть толкнул «мышь», мой двойник шагнул к камину, и угол обзора сразу изменился. Я мысленно перевёл воображаемый курсор, персонаж послушно потопал за ним, поочерёдно приближаясь к предметам обстановки.

Шкаф, кресло, журнальный столик, небольшой диван — все они оставались темными по мере приближения к ним протагониста, но вот он подошёл к письменному столу, и тот сразу засиял приятным зеленоватым светом.

Бинго! Теперь уже настоящий я бросился к столу.

С фотографии в серебряной рамочке тончайшей работы на меня смотрела пара. Ну, справа понятно — я, вернее, барон фон Валленштайн собственной персоной. А это что за мамзель рядом с ним? Жена? Симпатичная. Не совсем в моём вкусе, правда, мне больше женщины с восточным разрезом глаз нравятся, ну да и эта ничего. Это я к тому, что, если мне тут придётся надолго застрять, так хоть под боком красавица будет, а не чудовище.

Я вернул рамку на место, по очереди вытащил все ящики и вытряхнул содержимое на стол: толстую папку с тетрадями, жестяную коробку с бобиной киноплёнки и ту самую записную книжку, что недавно нашёл в лесу.

Прежде чем заняться чтением, я задёрнул плотными портьерами окна. Не потому, что боялся чужих глаз — окна выходили во двор, а не на улицу, — просто вспомнил, как видел в фильмах об этой войне, что такие шторы использовали для светомаскировки.

Вернувшись к камину, подвинул ближе к огню кресло-качалку, сел, накрыл ноги шерстяным пледом и погрузился в изучение записей.

Три с половиной часа ушло на записную книжку и одну из тетрадей, оставалось осилить ещё четыре пухлых сборника с результатами экспериментов и мыслями барона, и бобину с кинохроникой. Интересно, что там на плёнке? Задокументированное свидетельство триумфа безумного учёного или какое-то событие из личной жизни? Свадьба, например.

Я наклонился к столу, взял коробку. Тяжёлая. И как это киномеханики их десятками штук в специальных боксах таскали? То ли дело в наше время, накачал фильмов до опупения, слил на переносной жёсткий диск и шагай куда хочешь, а ещё лучше смотреть онлайн и таскать с собой ничего не надо. Цивилизация!

Взгляд упал на этикетку на крышке коробки. Выведенные химическим карандашом буквы плясали в стороны, различались по высоте и силе нажима; тот, кто их писал, явно торопился, потому и почерк оставлял желать лучшего. Похоже на медицинские записи в карточке больного, там тоже ничего не понятно, пока разберёшь — семь потов сойдёт.

Я только собрался расшифровать каракули, как в дверь позвонили. Огромный гонг, наверняка привезённый бароном с Тибета, несколько раз оглушительно грянул. Думаю, будь я на чердаке и то бы услышал, что ко мне гости пожаловали.

Я подождал немного, вдруг дверь откроет дворецкий или кто-то из слуг, но потом вспомнил, что за всё время моего здесь присутствия меня никто из челяди не побеспокоил. Странно, куда все подевались? Даже Сванхильды нет. (Имя баронессы я нашёл в тетради, полностью её звали Сванхильда фон Винкельшлиффер и до замужества она носила титул герцогини). Может, барон отправил её вместе с прислугой в загородное имение, а сам остался, чтобы спокойно доделать работу?

Гонг опять издал громоподобный звук. Я встал и потопал к двери, попутно ругая барона на чём свет стоит. Ну и вкусы у него, это ж надо догадаться домой такую хреновину притащить. Умом тронешься, если ночью кто-то в гости придёт.

И тут я понял, куда все пропали. Они просто сбежали от такого дверного звонка! Ну какой нормальный человек будет терпеть ежедневное грохотание на весь дом? Вот я бы точно подобного испытания не вынес.

Как назло, гонг прогремел в третий раз. Злющий на себя и на того парня, что поставил столь радикальное средство оповещения, я приоткрыл дверь. Ветер сразу вырвал её из рук, косой луч света выхватил из темноты стремительно летящие снежинки и фигуру рослого эсэсовца в генеральской шинели с серебристо-серыми лацканами и чёрной фуражке с орлом. Да он и сам походил на птицу: узкое лицо, крючковатый нос, немигающие глаза. Ему бы ещё ноздри не как у людей, а по бокам переносицы — один в один коршун.

— Сегодня хорошая погода, барон, — сказал незнакомец, войдя в дом с волной морозного воздуха. Захлопнув дверь, он поправил кожаные перчатки, стряхнул с рукавов снег. — Не желаете прогуляться?

Я посмотрел в холодные глаза оберфюрера. Бледно-голубые, они в самом деле походили на кусочки льда, гипнотизируя и подчиняя любого, кто не мог противостоять его природному магнетизму. К счастью, на меня такие штучки не действовали, я спокойно выдержал атаку ледяных глаз и даже не моргнул.

В эти секунды меня больше волновала другая мысль: как отреагировать на приглашение? Отказаться, сославшись на занятость? Но я не знаю, кто этот человек. Может, куратор проекта «Вервольф» и тогда отказ равносилен приговору. Согласиться — тоже не вариант. Вдруг этот наци из конкурирующей структуры рейха, тогда на стол моего настоящего начальника тут же ляжет донос от идейного доброхота, мечтающего о моём месте. А-а, была не была! Кто не рискует, тот не знает, что такое кипящий в крови адреналин.

— А почему бы и нет? Дайте мне немного времени, потом я весь в вашем распоряжении.

Оберфюрер кивнул, шагнул в сторону от двери. Я в это время уже менял тапочки на сапоги. Спустя минуту в шинели и фуражке — не додумались ещё нацики до гениального изобретения человечества: ушанки — я вышел с гостем за порог.

Ветер с разбойничьим свистом сразу накинулся на нас, бросил в лицо снежную крупу, попытался скинуть с крыльца, но, потерпев неудачу, приутих. За его попыткой наблюдало выглянувшее из-за чёрных крыш бледное хайло луны; над ним проплывала серебристая пена облаков, а ещё выше тускло блестели подмигивающие звёзды.

Площадь пустовала. Трамваи уже спали в депо, люди разбрелись по домам, на вокзале чуть слышно пыхтели невидимые отсюда поезда, возле памятника темнели фигурки солдат из военного патруля.

— Ну-с, куда вы меня приглашаете, господин оберфюрер? — спросил я, поёжившись.

— Бросьте эти официальности, Отто, — поморщился эсэсовец, — мы с вами давно знакомы, зовите меня по имени.

— По имени, так по имени. Мне, признаться, тоже не импонируют все эти звания и должности. Люди должны быть ближе друг к другу, а этот официоз только отталкивает и строит ненужные препоны, — сказал я, лихорадочно роясь в памяти. В голову лезли груды ненужной информации: какие-то обрывочные сведения о ходе экспериментов, суточные нормы питания служебных собак и прочий бесполезный хлам, от которого сейчас не было никакого толку. Я вспомнил многое из того, что не знал, но только не имя и фамилию этого человека.

— Здесь недалеко прекрасное кафе «Тевтонский рыцарь», я знаю: вы там частый гость. Почему бы нам не наведаться туда? Думаю, чашечка горячего кофе беседе не повредит.

— Абсолютно с вами согласен. С хорошим кофе любой разговор гораздо приятнее, — я растянул губы в дежурной улыбке. Немец ответил мне тем же, но глаза его при этом оставались всё такими же холодными и колючими.

Я спустился с крыльца на припорошенный снегом асфальт и чуть не подскочил на месте, когда в мозгу вспыхнули неоновые буквы: Макс Шпеер. Я вспомнил, как зовут моего спутника, хотя о нём не было написано ни строчки в тетради барона. Это что же получается, у меня появился доступ к каким-то сегментам памяти Валленштайна?

Мы двинулись через всю площадь к двухэтажному зданию с четырёхскатной крышей, над которой реяло полотнище. Лунного света было недостаточно, чтобы разглядеть, что там за флаг, но вряд ли там развевалось какое-то другое знамя, кроме нацистского.

Когда половина Александерплац осталась позади, осмелевший ветер снова ринулся в наступление. Он толкал нас в спину, бил в грудь, пытался свалить с ног, швырял пригоршнями снега в лицо и за шиворот. Наклонившись вперёд, придерживая фуражки руками, мы стучали сапогами по замёрзшему асфальту, неумолимо приближаясь к цели.

Наконец расстояние сократилось настолько, что я смог рассмотреть незаметные ранее детали. В тусклом свете слабо поблёскивали тёмными стёклами большие окна-иллюминаторы с белыми перекрестьями рам — этакие гигантские прицелы. Балюстрады декоративных балконов сильно смахивали на оскаленные пасти, извилистые подтёки по краям балконных выступов усиливали впечатление, напоминая стекающую слюну, а наметённый снег имитировал пену.

Через несколько шагов мы завернули за угол и оказались недоступны для ветра. Тогда он накинулся на знамя. Полотнище на крыше захлопало, жалобно заскрипело древко.

Оберфюрер толкнул дверь, на порог упал жёлтый прямоугольник света, повеяло тёплом, запахом свежесваренного кофе, пива, жареной капусты и сосисок. Где-то в глубине зала плакали скрипки, рыдал саксофон и рвала душу гитара.

Мы с шумом ввалились в уютное кафе, стилизованное под рыцарский замок. Под потолком на чёрных цепях висят тележные колёса с лампочками в ободе вместо свеч. В углах рыцарские доспехи отражают свет начищенными до блеска латами. На оштукатуренных под грубую каменную кладку стенах щиты разных форм и размеров прикрывают скрещенные мечи, топоры, алебарды и пики. Иллюминаторы затянуты плотной тканью, на которой умелой рукой нарисованы стрельчатые окна с витражами. На одном рыцарь на белом коне бьётся с огнедышащим драконом, на другом пеший воин в латах сражается с великаном, на третьем закованный в латы крестоносец атакует кучку голых мавров с луками и копьями.

Две широкие квадратные колонны, облицованные природным камнем, делят пространство пополам. В дальней половине пятачок невысокой эстрады, где ютится небольшой оркестр из трёх девушек в вечерних платьях и одного мужчины в концертном костюме. В ближней, как раз напротив двери, — длинная барная стойка. Седой бармен с чёрной повязкой на левом глазу протирает пивные кружки. У него за спиной батарея разнокалиберных бутылок, справа кассовый аппарат, слева круглое дно широкой бочки на подставке.

Десять столов из потемневшего от времени дуба равномерно распределены по залу, возле каждого — четыре грубых на вид, но очень удобных стула. На столах льняные скатерти, салфетки в серебряных подставках и канделябры с наполовину оплывшими свечами. Свечи горят только там, где есть посетители.

Всего я насчитал пятерых. За столом возле окна с крестоносцем о чём-то шепчутся офицер с девушкой в простеньком синем платье с длинными рукавами, белыми манжетами и отложным воротником. Он держит её за руку, а она, скромно потупившись, изучает узоры на скатерти. Сбоку от квадратной колонны, откинувшись на спинку стула, сидит дама средних лет в форме люфтваффе. Перед ней початая бутылка шнапса, тарелка с закуской и хрустальная пепельница с кучкой смятых окурков. В левой руке женщины дымит зажжённая сигарета, а в правой подрагивает полная рюмка. В двух метрах от неё, облокотившись о стол и подперев голову рукой, плачет пожилая фрау в чёрном платье и траурном платке на седых волосах. За столом слева от барной стойки толстый бюргер в светло-коричневой тройке теребит закрученный кверху ус, изучая «Фёлькишер Беобахтер». Поперёк его пуза протянулась массивная золотая цепь от часов, что заметно оттягивают карман жилетки. На столике парует фарфоровая чашечка кофе, чуть поодаль стоит запотевшая бутылочка с минеральной водой и пустой стакан из тонкого стекла.

Я выдохнул, привалившись спиной к двери, снял фуражку, стряхнул с неё снег. Он быстро превратился в воду и теперь блестел лужицами на кафельном полу под брусчатку. Нос, щёки и уши щипало, похоже, я умудрился получить лёгкое обморожение. Макс выглядел не лучшим образом, его лицо горело и по цвету мало отличалось от помидора.

Мы только повесили шинели на стойку у входа и направились к свободному столу, как в помещение ворвалась подвыпившая компания из пяти молодых мужчин и трёх женщин. И те и другие громко смеялись, их лица горели румянцем, глаза светились бесшабашным весельем.

Модницы щеголяли в песцовых шубках по колено; у двух женщин длинные крашеные волосы выбивались из-под шляпок с меховой оторочкой, а у третьей голову покрывал тёплый платок приятного серо-голубого оттенка, подходившего по цвету глазам незнакомки.

Спутники фройляйн были в однотонных пальто и шляпах преимущественно светлых оттенков. Дорогие ботинки из натуральной кожи и брюки из шерстяной ткани говорили о статусе их владельцев. Судя по налёту интеллигентности на лицах, они, наверняка, имели отношение к научным или промышленным кругам. Возможно, решили отметить значимый успех в серьёзном эксперименте или сбрызнуть за повышение кого-нибудь из их компании.

Я наблюдал за моим немцем и видел, как он потемнел лицом при виде вызывающе шумной своры, в которой всё так и говорило о мотовстве. Его и без того холодные глаза превратились в колючие ледышки, желваки напряглись, а левая рука сжалась в кулак.

К подгулявшей компании уже спешил на толстеньких ножках круглолицый и розовощёкий хозяин заведения в чёрных брюках, светло-серой рубашке в тонкую полоску и белом переднике ниже колена с какими-то ржавыми пятнами на груди. На лбу блестели капельки пота, подкрашенные хной усы соревновались по пышности с бакенбардами, гладкий подбородок терялся в слое жира под ним. От трактирщика волнами шёл запах яичницы, кислой капусты и жареного мяса.

Двое из гулён, те, что были особенно пьяны, рванулись к нему наперерез с криками: «Хельмут, дорогой!». Привлечённые шумом посетители повернулись. Одни смотрели с нескрываемым любопытством, ожидая развития событий, другие отводили глаза, но при этом продолжали наблюдать украдкой, только старушка оплакивала потерю, не отвлекаясь по пустякам.

Девицы и блондин в бежевом пальто прыснули и громко засмеялись над плоской шуткой высокого весельчака с тонкими усиками и пышной шевелюрой, чем ещё больше подняли градус бешенства моего соседа.

Самый трезвый из шумной компании — брюнет в твидовом пальто — наконец-то заметил меня и оберфюрера. Тот уже еле сдерживался и почему-то напомнил мне чайник с кипящей водой. Я так и представил: ещё миг — и намечающаяся лысина покраснеет, из ушей повалит пар, а немец засвистит, стравливая избыточное давление.

Хмель выветрился из глаз молодого человека за доли секунды. Ещё недавно они смотрели на мир с осоловелым выражением благодушия, зато сейчас, я это прекрасно видел, в них промелькнул страх. Он быстро шагнул за балагурами, дёрнул их за рукава и потащил к двери. В ответ на громкие протесты он что-то прошептал и скосил глаза в нашу сторону. Весельчаки тут же утихли и быстро потопали к выходу. Даже девицы перестали громко смеяться и с удивительной проворностью шмыгнули на улицу.

Вскоре в заведении восстановился порядок: посетители вернулись к прежним занятиям, музыканты снова заиграли. Слегка побледневший Хельмут приблизился к нам и, поклонившись, проговорил шипящей скороговоркой:

— Добрый вечер, господин Валленштайн. Вижу, вы сегодня не один. Всё как обычно? — Я кивнул и мысленно порадовался: хоть узнаю вкусы барона, а то заказал бы что-нибудь не то, оправдывайся потом с чего вдруг поменял привычки. — Проходите на место, господа, я сейчас.

Хельмут ещё раз поклонился и крикнул бармену:

— Людвиг, один кофе без сахара и сливок!

Он повернулся к Максу.

— Мне то же самое, — сказал тот и двинулся за мной к столу.

— Два кофе, Людвиг, и пошевеливайся, господа долго ждать не будут!

Мы сели за стол. Хельмут щёлкнул зажигалкой, подержал пляшущий огонёк над фитилями. Свечи затеплились, запахло растопленным воском, салфетки отбросили неровные тени на скатерть. Серые треугольники шевелились и меняли форму.

Шпеер положил руки на стол. Теперь он был без перчаток, и я сразу обратил внимание на сухие, жилистые пальцы с удлинёнными розовыми ногтями треугольной формы. В моих глазах это ещё больше добавило ему сходства с пернатым хищником.

— Как меня бесят эти щелкопёры, — Макс недовольно фыркнул, резко дёрнул головой, поправил галстук и воротник рубашки, блеснув перстнем с голубоватым кристаллом в виде черепа. — Вся страна трудится во имя Великой победы, а эти, — он яростно скрипнул зубами и еле сдержался, чтобы не стукнуть по столу, — пьют и гуляют без меры и совести. Богатые выродки!

Мне показалось, он метнул в меня злобный взгляд, но уже в следующее мгновение оберфюрер сидел как ни в чём не бывало, а лицо его снова дышало спокойствием и холодным безразличием.

Я только хотел спросить Макса, зачем он привёл меня в «Тевтонского рыцаря», как возле нашего столика появился одноглазый Людвиг с подносом в руках. Он поставил перед нами чашечки с дымящимся кофе, молча кивнул и удалился к себе за барную стойку.

Макс двумя пальцами взялся за причудливо изогнутую ручку, поднёс край чашки к губам, сделал маленький глоток.

— Мм! Вкусно! Хельмут, чертяга, где-то ещё умудряется доставать настоящий бразильский кофе. Вы знаете, Отто, фюрер недавно подписал указ о фиксированном продовольственном пайке для всех.

Я кивнул, хоть и понятия не имел о чём он говорит, и тоже пригубил напиток. Он и в самом деле оказался приличным на вкус. Во всяком случае, в разы лучше современной быстрорастворимой бурды.

— Проклятые русские! Упёрлись, как бараны! — Макс сделал ещё один глоток и вернул чашечку на стол, чуть дзинькнув донышком о блюдце. — Блицкриг в сорок первом провалился. Когда Наполеон уходил из России, самая низкая температура была минус двадцать пять градусов. Прошлой зимой она опустилась до минус пятидесяти двух. Такое в Московии бывает раз в полтора столетия. Вы думаете, это знак свыше?

Я пожал плечами и поспешил поднести чашку ко рту. Ещё не хватало мне разговоров о политике. Слишком скользкая тема, особенно с моим знанием дальнейшей истории.

А Шпеер тем временем продолжал:

— Русские надеются: морозы помогут им справиться с нашим духом, но в этом и кроется их главная ошибка. Подобные испытания закаляют и воспитывают нацию, она становится более крепкой. Мы не собираемся отступать, временные лишения и тяготы пойдут нам только на пользу. За зиму мы накопим силы, лучше подготовимся к наступлению и уже этой весной возьмём проклятый Ленинград. А там дойдёт дело и до Москвы. Вот увидите, Отто, в середине лета фюрер будет принимать парад победы, приветствуя наши доблестные войска на Красной площади.

Я снова кивнул, старательно изображая из себя патриота. Оберфюрер верил в то, что говорил, а я и не собирался его переубеждать. До победного мая было ещё далеко, вести сейчас пораженческие речи — означало подписать себе приговор. Да и не входило в мои планы просвещать нацистов. Мне бы понять, как я здесь оказался, и найти дорогу домой, а не лектором из общества «Знание» работать.

К тому же мне не давал покоя вопрос: зачем эсэсовец вытащил меня из дома. Я так его об этом и спросил, на что получил ошеломляющий ответ:

— Фюрер ждёт вас у себя в Бергхофе. У него возникли вопросы, касательно вашей научной деятельности. Мне поручили доставить вас туда.

— Когда поедем?

Шпеер встал, негромко скрежетнув стулом о кафельный пол, поддёрнул рукав указательным пальцем, посмотрел на часы.

— Сейчас.

— Но позвольте! Мне надо подготовиться, взять документы! — воскликнул я, чувствуя, как заколотилось сердце. К такому быстрому развитию событий я был явно не готов.

— Хочу дать вам совет, Отто, — Шпеер растянул губы в холодной ухмылке, — не стоит испытывать терпение фюрера. Он легко может сменить милость на гнев и тогда… — немец снова оголил зубы, и я заметил, какие у него острые, чуть выдающиеся вперёд и более длинные клыки.

— Хорошо, Макс, — я тоже встал из-за стола и посмотрел немцу в глаза. Сердце хоть ещё и отбивало чечётку, где-то внутри организма уже зарождалось глубокое спокойствие. Раз я не могу избежать этой встречи, незачем понапрасну тратить нервную энергию. — Мы поедем или полетим?

— Любопытство ещё никого не доводило до добра, — резко ответил он и чуть заметно дёрнул правой щекой.

«Контуженый или неврастеник, или и то и другое», — подумал я и полез за бумажником, вынул банкноту в десять рейхсмарок, положил на стол и по взгляду Шпеера понял, что не продешевил.

Мы оделись и вышли на улицу. Пока сидели в кафе, ветер стих, облака растворились в мазуте неба, алмазная пыль звёзд вкупе с бельмом луны посеребрили крыши и фонарные столбы.

Ожидание затянулось. Острые коготки мороза царапали щёки, щипали уши и нос. Ноги мёрзли в холодных сапогах. Я несколько раз поджал пальцы, словно пытался поскрести ногтями ледяные стельки. Не помогло. Тогда я сделал «уральскую стойку» — незаметно напряг мышцы тела. Кровь быстрее побежала по сосудам, стало теплее. Жаль, но с лицом этот фокус я проделать не мог. Представляю, как бы это смотрелось со стороны: стоит на крыльце штандартенфюрер и рожи корчит.

Поёжившись, я хотел поднять воротник, чтобы хоть как-то защитить уши от мороза, но передумал. Боковым зрением я следил за Максом, тот даже вида не подал, что ему зябко и я решил не рисковать. Вдруг этот пустяк даст Шпееру шанс заподозрить неладное. Я уже не сомневался: этот тип питал к Валленштайну далеко не дружеские чувства. Разбираться в причинах неприязни мне было некогда, достаточно и самого факта, чтобы держать ухо востро.

Прошло ещё несколько минут. По моим ощущениям, мы торчали на улице уже четверть часа. Я только хотел спросить, где обещанный транспорт, как со стороны Ратхаусштрассе раздался нарастающий звук моторов, и из тёмной щербины между домов показался автомобиль в окружении двух мотоциклов с колясками.

Кортеж двигался с выключенными фарами. Каски мотоциклистов и пулеметчиков отливали лунным серебром, как и длинный капот с плавными обводами крыльев и выпуклой крышей автомобиля, на которой крепились какие-то цилиндры.

Процессия двигалась в объезд по Александерплац с соблюдением правил дорожного движения. Я бы на их месте рванул наискосок через всю площадь. А что? Препятствий никаких, можно и срезать. Но… немцы они и в Африке немцы: раз положено ехать по кольцу, так они и поедут.

Тарахтя двигателями, машина и мотоциклы подрулили к «Тевтонскому рыцарю». Над вытянутой в длину радиаторной решёткой блеснула отражённым светом трёхлучевая звезда. Я вздрогнул, узнав в «мерседесе» знаменитый «фюрерваген» — личный автомобиль Гитлера. Я видел его фотки в Интернете ещё в той — довоенной — жизни, когда случайно наткнулся на сайт с историческими автомобилями.

Но больше всего меня поразили те самые цилиндры на крыше. Опутанные толстыми проводами они разместились по обеим сторонам от огромного ИК-фонаря. Похоже, это был прибор ночного виденья.

Над пулемётами мотоциклетных колясок торчали прицелы чудовищного размера и фонари диаметром с тарелку. Видимо, для того, чтобы пулемётчики могли стрелять в темноте. Лица мотоциклистов наполовину скрывали маски, похожие на гибрид бинокля с перископом, а инфракрасные прожекторы крепились в развилке руля над фарой.

— Отто, ты что застыл? — Шпеер легко толкнул меня в плечо. — Давай, садись быстрее.

Я последовал совету, сел в тёплый салон, следом за мной в машину забрался оберфюрер, хлопнув дверью.

В сумраке автомобиля шестью светло-желтыми полумесяцами светились шкалы на панели приборов. Теплились лампочки по краям цилиндров ноктовизора, чернели витки проводов, делая шофёра похожим на киборга.

«Мерседес» зарычал, под колёсами скрипнул снег, и мы покатили по ночному Берлину. Я представил, как водитель ориентируется в зеленоватых сумерках, проезжая мимо светлых домов и скелетов тёмных деревьев. Класс! Вот бы мне за рулём посидеть, всегда мечтал покататься на машине, глядя на дорогу через окуляры ПНВ.

Я еле удержался от печального вздоха, глянул в окно, за которым проносились чёрные силуэты городских зданий. Вскоре мне надоело пялиться в темноту, я сел прямо, откинулся на спинку сиденья и, под ровный рокот мотора, стал вспоминать всё, что узнал из тетрадей Валленштайна.

Итак, барон вернулся в тридцать восьмом из Тибета с таинственным обломком. Подробнее ознакомившись с находкой, он пришёл к выводу, что это осколок какого-то древнего артефакта, неизвестно как попавшего на Землю. Может, он прилетел из космоса миллионы лет назад, а может, проник сюда из иного измерения.

Полученная из этой штуки вакцина творила с живыми организмами чудеса, делала то, что мировая наука не смогла достичь и за десятилетия прогресса. Она давала человеку больше сил, многократно повышала устойчивость к огнестрельным ранениям, ускоряла регенерацию повреждённых тканей.

Побочным действием явилось радикальное изменение внешнего вида подопытных, поэтому и название у проекта «Вервольф», то есть оборотень. Наверное, люди и в самом деле принимали звериный облик, иначе как объяснить следы от когтей на полу лаборатории, крупнокалиберный пулемёт, клетки с бронестеклом и толстыми прутьями. Просто так принимать такие меры безопасности никто не будет.

Гитлер узнал об экспериментах барона и поручил ему создать универсальных солдат — так называемых убер-зольдатен — способных склонить чашу весов в глобальной войне на сторону Германии. То, что они выглядели не как люди, его не пугало, наоборот, в этом он видел сакральный смысл. Дескать, нелюди зачищают Землю от унтерменшев, освобождая жизненное пространство для избранных.

Всё! На этом первая тетрадь кончилась, а остальные я не то что прочитать, пролистать не успел. М-да, не густо. Одни общие фразы и никакой конкретики. Ладно, будем надеяться на русский авось, вдруг и на этот раз кривая вывезет.

Глава 3

Кортеж сбавил скорость, куда-то повернул и остановился, скрипнув тормозами. Я выглянул в окно. Мы стояли посреди белого, как хлопок, аэродрома, вдали хребтом диковинного зверя темнели верхушки каких-то деревьев. Метрах в двадцати отсюда неровными рядами высились тушки самолётов. В лунном свете они тускло блестели серебром, едва заметно покачивая крыльями. За ними виднелись купола ангаров и гребни крыш складских помещений.

На краю взлётного поля средневековой башней торчал цилиндр навигационной вышки. Жёлтые окна трапециевидной чаши ярко светились, щедро рассыпав вокруг колонны лепестки отражённого света. Рядом с каменной громадой жарился в лучах прожектора тонкий шест с ветровым конусом. Стоило ветру сменить направление, красно-белая «колбаса» тотчас поворачивалась в ту сторону и трепыхалась, будто хотела улететь за ним вслед.

— Значит, мы не поедем в резиденцию на машине? — спросил я, повернувшись к Максу.

— Нет, — бросил тот, глядя в кресло перед собой.

Прошло несколько минут. За это время мотоциклы из кортежа оставили «фюрерваген» в гордом одиночестве и куда-то уехали. Я подождал ещё немного и только решил спросить: когда будет наш самолёт? — как в землю ударили широкие столбы яркого света. Они били откуда-то сверху. Что-то тихо гудящее и огромное, как кашалот, зависло над нами.

Я прижался щекой к стеклу, но ничего не увидел, кроме алмазного блеска косо падавших с неба снежинок. Я решил высунуться в окно и уже взялся за ручку стеклоподъёмника, как щелчок пистолетного затвора отвлек меня от этой идеи.

— На вашем месте я бы этого не делал.

Я повернулся. Воронёный ствол «парабеллума» подрагивал на уровне моих глаз.

— Сидите спокойно, вам это видеть не положено. Если дадите слово, я уберу пистолет, в противном случае… — оберфюрер изобразил губами звук выстрела и посмотрел мимо меня, словно уже видел на стеклах и потолке расплескавшиеся мозги.

Я кивнул, медленно убрал руку от двери, положил на колено и уставился в перетянутый резиновыми ремнями затылок шофёра. Что-то ударилось о крышу, я вздрогнул, инстинктивно поднял глаза к потолку, но тут же опустил, опасаясь реакции соседа.

Над головой что-то загудело, и «мерседес» плавно поплыл вверх. Я не удержался, скосил глаза к окну. За тёмным стеклом разматывающимся рулоном бумаги ползла белая скатерть аэродрома с серыми крестиками самолётов. Яркий свет делил её на две неравные зоны, и чем выше поднималась машина, тем шире становилась тёмная часть.

В серой темноте, за ограниченным холмами деревьев периметром, угадывались серебристо-чёрные пики леса. За ним извилистой лентой застыла скованная льдом река. По далёкому берегу, совсем уж на пределе видимости, ползла яркая звёздочка, за которой тянулся хвост из жёлтеньких точек. По-видимому, там шла железная дорога и по ней сейчас, пыхтя, катился локомотив.

Я недолго любовался окрестностями воздушной гавани. В окне показались круглые отверстия шпангоутов, и «фюрерваген» нырнул в красноватый полумрак. Через несколько секунд под ногами что-то с лязгом захлопнулось, я ощутил толчок и почувствовал, как колёса встали на твёрдую поверхность.

Равномерный гул извне усилился. Похоже, кто-то врубил невидимые двигатели на полную мощность, увозя нас в сторону австрийских Альп.

— Через час будем на месте, — объявил Шпеер и попросил водителя включить радио. В машину ворвался лающий голос Гитлера. Доклад об успехах Германии часто прерывался воплями толпы: «Хайль!» и громкими аплодисментами.

Речь длилась тридцать минут, а потом зазвучали военные марши с патриотическими песнями. Шофёр по знаку оберфюрера убавил громкость, и музыка тихо полилась в салон.

Я незаметно для себя задремал и проснулся оттого, что кто-то тряс меня за плечо.

— Приехали, Отто, выходите из машины. Отто, да проснитесь же вы! Фюрер не любит ждать!

Спросонья я не сразу понял, что тут делает этот фашист. Потребовалось несколько секунд, прежде чем до меня дошло: где я и кто рядом со мной.

Шпеер снова упомянул о Гитлере. Я живо представил себе этого ублюдка, его знаменитые усы, зачёсанные налево жидкие волосы, водянистые глаза. А ведь мне придётся жать ему руку! Я невольно посмотрел на свою ладонь и подумал: а вдруг у меня кожа покроется волдырями? Помнится, в детстве мы пугали друг друга: не трогай жабу — бородавки появятся!

— Отто! — услышал я недовольный окрик и вышел из машины. Сверху раздалось сильное гудение. Я осторожно приподнял голову, увидел длинную сигару дирижабля с огромными винтами в широких кожухах по бокам продолговатой кабины.

Воздушное судно удалялось, ощупывая лучами прожекторов каждую складочку рельефа. Светлые пятна бежали по заснеженным холмам, скакали по черепичным крышам, пока не взобрались на высокую стену ограждения. Скользнув по грубо обтёсанным камням, они вырвали из темноты фигурки автоматчиков. Часовые неподвижно стояли, держа оружие наготове и зорко всматривались в расчищенные от леса подступы к резиденции. Преодолев преграду, пятна заскользили по склонам гор, ныряя в тёмные овраги и прыгая по вершинам елей.

Пройдя несколько шагов, мы остановились у входа в белое здание с двускатной крышей. Справа и слева к дому примыкали длинные пристройки. Из прикрытых шторами окон тёплый свет падал широкими прямоугольниками на придомовую площадку. Солдаты полка охраны так тщательно вычистили её от снега и льда, что я разглядел крупные плиты камня, которыми она была вымощена.

— Дальше вы пойдёте один, — сказал Шпеер и кивнул солдату с карабином за спиной.

Охранник отворил высокую дверь с витражами, и я оказался в отделанной карельской берёзой прихожей: квадратная люстра из стеклянных трубок, две деревянные скамейки вдоль стен, напольные часы в левом углу. Здесь я нос к носу столкнулся с Гитлером — сутулым человеком в светлом кителе, тёмных брюках и чёрных ботинках. Ростом чуть ниже среднего, коротконогий, с широкими бёдрами и относительно узкими плечами. Он мало походил на тот образ, что я видел на плакатах в Берлине. Там фюрер выглядел намного лучше. На самом деле низкий впалый лоб, длинный нос, щёточка усов над бледными, плотно сжатыми губами и маленькие глазки фиолетового оттенка производили неприятное впечатление.

— Хайль Гитлер! — вскинул я руку в приветствии, прищёлкнув каблуками.

— Добрый вечер, барон, — хозяин Бергхофа покосился на часы, на которых восседал бронзовый орёл с широко расправленными крыльями. Птица держала в когтях свастику в венке и как будто охраняла ход истории от любого, кто вздумает перевести стрелки в ту или иную сторону. — Вам повезло: ещё пять минут — и наш разговор состоялся бы в казематах Мюллера.

Я почтительно улыбнулся, передал возникшему рядом слуге шинель и фуражку.

— Мой фюрер, я приехал сюда сразу, как только оберфюрер Шпеер передал мне приказ.

Фюрер кивнул, сделал приглашающий жест и повёл меня по коридорам обширного дома.

Мы шли, бесшумно ступая по красным ковровым дорожкам. Хрустальные люстры освещали обшитые деревянными панелями стены. Жёлтые с красноватым оттенком, они словно светились изнутри, отдавая накопленную деревьями энергию солнца. Филенчатые двери казались выпиленными из цельных кусков янтаря, а все простенки занимали картины в золочёных рамах.

Я отметил профессиональный подход к выбору полотен и даже подумал, что здесь наверняка есть работы, принадлежащие кисти хозяина. В начале века Гитлер неплохо рисовал, зарабатывая на жизнь уличным художником в Вене.

Из многочисленных комнат часто выходили девушки в баварских национальных костюмах. Одни с подносами в руках, другие с метёлочками для сбора пыли, третьи с книгами или какими-нибудь безделицами. Заметив нас, служанки делали книксен перед Адольфом, а со мной здоровались кивком.

Свернув за угол, мы прошли ещё несколько метров, пока не остановились у двери из капа-корня. Гитлер потянулся к бронзовой ручке, но та плавно повернулась, и в коридор вышла девица под метр девяносто с грудью больше, чем круглые корзины в её руках. Две чёрные косички задорно торчали в стороны. Малиновые бантики коррелировали с широкой шнуровкой на животе, серый сарафан по колено совпадал по цвету с красивыми глазами, лицо пламенело веснушками, а зубы соревновались в белизне с пышным лифом и коротким передником.

— Мой фюрер, — она присела в реверансе, блеснув отражённым светом люстры в начищенных пряжках кожаных башмаков. — Я всё сделала, как велела фрау Браун.

Гитлер потрепал её по щеке:

— Спасибо, Гретхен.

Девушка поклонилась и покраснела ещё сильнее. Я посторонился. Служанка протопала мимо, а я следом за хозяином вошёл в комнату метров пятьдесят в длину и столько же в ширину.

Здесь всё поражало воображение своими размерами. Толстые дубовые плахи делили высокий потолок на большие квадраты, из огромного панорамного окна во всю стену открывался вид на горный пейзаж, монументальные полотна старинных мастеров в резных рамах занимали две трети остальных стен, а нижняя треть целиком принадлежала декоративным решёткам из ценных пород дерева.

Даже мебель и та страдала гигантизмом. Гулливеровский шкаф, за стеклянными дверками которого в серебряных подставках из витой проволоки пылились какие-то дипломы, рядом с ним сверкающим водопадом застыла «горка» с наградами и подарками на прозрачных полках. Возле окна длинный стол на шести толстых ногах. На нём три фигуристых вазы с пышными букетами цветов — большая редкость зимой.

— Евина работа, — с гордостью сказал фюрер, кивнув на цветы. — Она сама их вырастила во-он в той тепличке. Он показал куда-то в нижний угол окна, потом взял меня под локоть и увлёк к другому столу, круглому и намного меньше в размерах.

Вокруг стола, в мягких креслах с обивкой из красного фетра, сидели Геринг, Гиммлер — этих я сразу узнал по их характерной фактуре — и высокопоставленные вояки, судя по разнице в цветах формы — представители армии, авиации и флота. Два кресла оставались свободными.

Фюрер указал на одно из них:

— Прошу, — и не дожидаясь, когда я сяду, направился к другому креслу.

Генерал-полковник с ёжиком серебристых волос и седыми усиками встал, сверкнув стёклышками пенсне, отодвинул своё кресло в сторону, чтобы вождь мог сесть без проблем и снова вернулся на место.

— Господа, — начал Гитлер, когда все расселись. — Три месяца назад барон фон Валленштайн доложил об открытии, которое, по его словам, должно помочь нам в короткие сроки победить в затянувшейся войне. Он попросил о финансировании научного проекта. Я пошёл на встречу и приказал выделить необходимую сумму. Сверх того, решив форсировать разработки, я подключил к работам целый научный институт.

Он посмотрел на меня каким-то плотоядным взглядом.

— Время вышло, барон, пришла пора доложить о результатах.

Диктатор удобнее устроился в кресле, скрестил ноги и положил на живот сцепленные ладони.

Я встал, негромко кашлянул в кулак, окинул взглядом высокое собрание.

— Господа, несколько лет назад я, герр Альтхайм, и ещё несколько учёных из Аненербе провели экспедицию в забытый всеми уголок земного шара. Там мы искали доказательства существования древнейшей цивилизации, от которой ведёт род арийская раса…

Я быстро приближался к концу первой тетради и уже готовился импровизировать, опираясь на рисунки из записной книжки, но в эту секунду Гитлер поднял указательный палец. Я замолчал. Фюрер трижды громко хлопнул в ладоши, и в гостиной появился тот самый солдат, которому я на входе отдал шинель и фуражку. Сейчас он нёс в руке пухлый пакет, в каких раньше хранили фотографии. Осторожно протиснувшись между Гитлером и лысеющим генералом с квадратным лицом, он положил свёрток на край стола и также тихо покинул комнату.

Фюрер показал на стол:

— Прошу вас, барон, скажите: что вы видите?

— Фотопакет из светонепроницаемой бумаги, — ответил я, не понимая, к чему он клонит.

— Вы ошибаетесь, — Гитлер взял в руки пакет, сорвал с клапана защитную наклейку и вытащил на свет пачку фотографий. — Это, — он бросил снимки на стол, — доказательства вашего обмана.

Я посмотрел на веер из чёрно-белых фотокарточек. Здесь были те же самые монстры, что я видел в записной книжке барона.

— Вы обещали нам армию убер-зольдатен! — визгливо крикнул Гитлер. — Я вам поверил, дал денег, велел не мешать! А вы? Что сделали вы? Наштамповали этих ни на что неспособных уродов?!

— Прошу прощения, мой фюрер, — неожиданно вступился за меня Геринг. Его самодовольная морда кирпичом сильно выделялась среди этого «генштаба». — С согласия барона я провёл несколько экспериментов на русских военнопленных. Испытуемые показали прекрасные результаты: они передвигались с молниеносной скоростью, рвали якорные цепи, как нити, кулаком пробивали брешь в бетонных стенах и стальной броне. — Он повернулся ко мне: — Ну что вы молчите, барон?

Я кивнул:

— Всё верно, мой фюрер, так и было. Генерал-фельдмаршал Геринг действительно проводил подобные эксперименты.

— И что потом? — спросил человек в чёрных брюках и кителе с золотыми нашивками на рукавах. Адмирал, наверное, ну или кто-то в этом роде.

— Они все сдохли, как мухи, — ответил Геринг с глухим смешком.

— Я об этом и говорю! — снова взвизгнул Гитлер. Он вскочил с кресла и заметался по гостиной. — Вы, барон, обещали нам целую армию непобедимых солдат! Где она, чёрт возьми?! Почему вы всё время подсовываете мне каких-то полудохлых уродов? — Он прекратил мерять комнату шагами, подошёл к генералу с треугольными усами, положил ему руки на плечи. — Почему танки Гудериана должны охотиться за вашими тварями по всему Берлину?

«Так вот откуда эти развалины», — вспомнил я о руинах разрушенных в хлам домов.

— Это было всего один раз, мой фюрер, — прогудел Гудериан, обернувшись через плечо.

— И что? Разве этого мало? Ваши танкисты должны громить дома в России, а не расстреливать их здесь на виду у всех. И это нам повезло, что его монстр, — он оставил погон Гудериана в покое и показал на меня пальцем, — не успел никого сожрать.

Я почувствовал, как у меня по спине побежали капельки холодного пота. Похоже, у Валленштайна дела вообще шли из рук вон плохо. Как бы мне в скором времени не пришлось и в самом деле отведать гостеприимства папаши Мюллера.

Гитлер заложил руки за спину и опять зашагал по комнате.

— Ни на кого нельзя положиться, ни на кого. Кригер обещал ещё неделю назад решить вопрос с устойчивостью мутаций. И что? Где результат? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Прошу слова, — как школьник поднял руку генерал с узким лицом, крючковатым носом и зализанными назад волосами. Фюрер кивнул. Генерал повернулся ко мне: — Герр барон, две недели назад в Рейхстаге вы мне шепнули по секрету, что хотите разработать вакцину и газ для мутации людей в вервольфов непосредственно на поле боя. Вы тогда сказали, что Кригеру с его фабрикой оборотней до ваших проектов, как до луны. У вас получилось?

Все посмотрели на меня. Даже Гитлер перестал шастать по комнате и, подобно футболисту, сложил руки на интересном месте.

Я растерялся не зная, что сказать в ответ. Что я знал о работах Валленштайна? Ничего, кроме тех записей, что успел прочитать.

В памяти неожиданно всплыли бумаги из лаборатории. Там что-то было об этом. Газ… вакцина… воздействие препарата на мышечные ткани… Вспоминай, Саня, вспоминай!

— Барон! — голос фюрера прозвучал ударом хлыста. — Что вы молчите? Вам нечего сказать?

Во рту пересохло. Я несколько раз сглотнул, но в горле осталось сухо, как в пустыне.

— Есть, — выдавил я из себя и удивился, не узнав свой голос.

— Ну так поделитесь с нами, не молчите, — подбодрил меня молчавший до этого вояка с моноклем в глазу.

— Сейчас проходит последняя стадия испытаний, — пробормотал я, — осталось стабилизировать изменённую клеточную структуру объектов. Мутагенезный потенциал материала…

Фюрер сморщился, как от зубной боли.

— Барон, я достаточно наслушался вашей учёной болтовни. Вы можете сказать нормально, без этой ерунды: вы близки к прорыву или нет?

«А хрен бы с ним. Или пан или пропал».

— Да, мой фюрер. До завершения разработок осталось совсем немного…

— Хватит! — прикрикнул он. Сгорбившись и слегка подволакивая левую ногу, Гитлер вернулся к столу, сел в кресло. Я же так и остался стоять, хотя ноги меня уже почти не держали, появилась предательская дрожь в коленках, сильно взмокли подмышки. — Я сыт вашими обещаниями по горло. Вы будете работать в одной команде с Кригером, он, в отличие от вас, уже пачками штампует вервольфов. У него там не всё гладко с этой вашей стабильностью, ну так и помогите ему разобраться с этим.

Гитлер навалился на спинку кресла, прикрыл глаза рукой и замолчал. Молчал и весь «генштаб». Даже перестал гудеть скрытый где-то под потолком вентилятор. Фюрер сидел так с минуту, потом сцепил пальцы в замок и положил на стол.

— Вам нужны люди для экспериментов?

Я пожал плечами, а потом кивнул, подумав, что речь идёт о персонале.

— Хорошо, я дам распоряжение Айхе, он подготовит вам пятьсот человек для начала. Ещё что-то надо? Какие-то особые реагенты, оборудование? Нет? Вот и отлично. Шпеер будет вашим куратором, все вопросы решать через него. В конце декабря вервольфы должны воевать под Сталинградом. Не уложитесь в срок — отправитесь вместе с Кригером в Дахау, даю слово. Совет окончен, господа, все свободны.

Генералы оживлённо зашушукались. Гитлер первым встал с кресла и направился к выходу. Я не стал дожидаться, когда все уйдут, и следом за ним вышел в дверь.

В коридоре меня уже ждал Шпеер. По его лицу я сразу догадался, что разговор с фюрером у него состоялся задолго до этой встречи. Потому он и вытащил меня в кафе, специально надеялся выбить из колеи, сволочь. Наверное, метит на моё место, гад.

Я осознал последнюю мысль и удивился, как быстро прошёл процесс вживания в шкуру Валленштайна. Меня напугала скорость, с какой я адаптировался к новой реальности. Этак ещё немного — и я накрепко ассимилируюсь с немцем и навсегда останусь в его теле. Нет, ребята, меня такой расклад не устраивает, пора драпать отсюда, бежать куда глаза глядят, а то затянет меня это болото и прощай, родная Россия, до свидания XXI век, здравствуй ХХ, причём не самое лучшее его время.

Шпеер приветливо помахал рукой, словно мы не виделись много лет, отделился от стены и пошёл ко мне ленивой походкой сытого хищника. Он как будто всем видом говорил, что сейчас не хочет жрать, но пройдёт какое-то время и он слопает меня с потрохами.

— Ну как всё прошло, Отто? Фюрер тебе понятно объяснил? — спросил он с ядовитой ухмылочкой.

Я кивнул. Говорить с ним не хотелось. До меня наконец-то дошло, о каких людях говорил Гитлер. Он дал мне для экспериментов пятьсот человек, пять сотен душ я должен загубить, чтобы дать этому ублюдку, чего он хочет. Полтысячи ни в чём неповинных людей взамен моей собственной жизни, а может, и больше, если с результатами не всё сразу получится. Хорош обмен, да?

Первый раз в жизни решил заняться мародёрством могил — и то не по доброй воле — и на тебе подарочек. Правильно! Поделом тебе, Грач, нечего мерзкими делами заниматься! Так тебе и надо!

Процесс рефлексии прервал Шпеер:

— Чего застыл, Отто? Пора возвращаться в Берлин. Время работает против тебя.

Он оскалил зубы в подобии дружеской улыбки, похлопал меня по плечу и посторонился, показывая на выход из коридора-галереи.

* * *

По неведомой мне причине в столицу мы возвращались по земле. Наверное, цеппелин отправился выполнять особое задание, и теперь отряд бравых эсэсовцев где-нибудь во французских Альпах тайком грузил в гондолу ящики с древними сокровищами из разграбленного монастыря. Или в обстановке строжайшей секретности группа спецов в кожаных плащах, чёрных сапогах и фуражках с орлами перебрасывала в укромное место деньги нацистской верхушки.

Может быть. Но скорее всего заполненная водородом «колбаса» сейчас болталась где-нибудь на привязи у причальной мачты, а экипаж в припортовом кабаке запивал пивом кислую капусту с копчёными сосисками.

Я молча глазел на проносившиеся за окном величественные пейзажи. Тёмно-синие, серые и чёрные полосы лесов на склонах гор чередовались с белыми прослойками снега, напоминая шкуру диковинного зверя. Похожие на слой густого тумана далёкие вершины сверкали серебром. Звёзды таинственно подмигивали и вместе с огромным диском луны стыдливо прятались за пелериной полупрозрачных облаков.

Часто к дороге близко подходили высокие ели; полностью покрытые снегом, они казались невестами в свадебных платьях: такие же красивые и скромные, словно стесняющиеся своей красоты. Иногда на светлом фоне Млечного Пути отчётливо проглядывали чёрные щётки далёких сосен, они смахивали с неба звёздную пыль, а та сыпалась на спящую землю лёгким снегопадом.

Изредка в горных долинах встречались пасторальные деревушки с высокими часовенками и аккуратными домиками под заснеженными крышами. Не хватало ярких огней и нарядно одетых жителей для полного сходства с рождественскими открытками.

Лунная ночь, рокочущий мотор и тёплый салон одинаково клонили ко сну. Рядом, уступив натиску демотиваторов, тихо посапывал оберфюрер. Мои глаза слиплись. Я почувствовал, что проваливаюсь в объятия Морфея и только неимоверным усилием воли вырвался из сладкого плена, протёр глаза и стал снова таращиться в окно, пытаясь разложить по полочкам всю имеющуюся у меня информацию.

Трудно работать, когда каша в голове, а тратить на это оставшиеся дни — непозволительная роскошь: слишком мало дал времени фюрер, чтобы разобраться с делами Валленштайна. Конечно, я мог бы просто сбежать, лечь где-нибудь на дно и ждать, когда судьба вернёт меня обратно, да только я не был уверен, что этот способ сработает. Ещё мне никак не давали покоя пятьсот человек. Вряд ли мой побег спасёт их, скорее всего в этом случае жертв будет ещё больше.

Я опять заклевал носом и, чтобы не заснуть, ущипнул себя за руку, интенсивно потёр уши. Похожий на киборга шофёр неотрывно следил за дорогой через окуляры фантасмагорических очков. Он не мог видеть, чем я занимаюсь, даже если бы захотел: без инфракрасного фонаря на крыше парень был слеп, как курица.

Впрочем, если бы он увидел мои экзерсисы в зеркале заднего вида, меня это совсем не волновало. У нас в школе работал прекрасный учитель истории, он частенько говорил на уроках о том, чего не было в учебниках. От него я узнал, что в немецкой армии — как, в общем-то, и в нашей — существовал колоссальный разрыв между офицерами и простыми солдатами, и теперь мне — штандартенфюреру — было наплевать, что подумает обо мне этот немец с угреватым носом и кроличьими зубами. Я хоть и не видел его лица, почему-то думал, что он выглядит именно так.

Коварное божество усиленно брызгало в глаза волшебным отваром. Мне стоило огромных сил противостоять соблазну, я часто терял мысль, потом долго искал ниточку от запутанного клубка. В итоге я всё-таки выстроил относительно логичную схему, в которой, правда, не хватало нескольких звеньев для полноты картины, и решил нанести визит в лабораторию, где надеялся найти ответы на большинство вопросов.

«Лишь бы не появились новые», — подумал я и со спокойной совестью провалился в сон.

Мне приснился удав из мультика про Маугли. Он смотрел немигающим взглядом, обхватив мою руку хвостом. Из пасти с шипением высунулся раздвоенный язык:

— Госсссподин шшштандартенфюрер, проссснитессссь…

Я вздрогнул, открыл глаза, увидел склонившегося надо мной водителя. Уже без маски. Во как! А у него и в самом деле зубы, как у кролика, жаль не видно: прыщавый нос или нет.

Шофёр осторожно тряс меня за руку. Я был в салоне один, видимо, Шпеера привезли домой первым. «Мерседес» тихо пофыркивал мотором, в открытую дверь просачивался холодный воздух и мутное молоко лунного света.

Я вышел из машины, с трудом передвигая затёкшими ногами, зябко поёжился и, наплевав на все правила и нормы, поднял воротник. После тёплого салона мороз казался особенно лютым и пробирал до костей.

В небе висели серебристые хлопья облаков и яблоко луны — здесь оно обладало более скромными размерами — горстью рассыпавшихся бриллиантов сверкали звёзды. Трамвайные рельсы блестели, как смоченная утренней росой паутина. К площади со всех сторон пещерными великанами приближались тёмные громады домов. Тени от фонарных столбов косыми штрихами лежали на асфальте и казались зависшими над водой вёслами.

В проулках по-волчьи завыл ветер, захлопал незакрытыми дверьми, загремел ставнями. Где-то залаяли собаки. Я невольно передёрнул плечами. Берлин производил впечатление покинутого людьми города. Не хватало мусора и частично разрушенных зданий. А так — добавь руины да пострашнее, такие, чтоб арматура торчала во все стороны, а разбитые стены напоминали обломки зубов, раскидай повсюду горы битого кирпича — и вот тебе типичная картина постапокалипсиса. Мир после ядерной войны.

Я тряхнул головой. Чур меня, чур! По привычке трижды прикусил язык. До испытания атомного бича оставалось три долгих года, но я уже ни в чём не был уверен. Может, я очутился в какой-нибудь параллельной реальности, где немцы уже накопили достаточно урана, и местный Гейзенберг скоро состряпает первую «ядрёную» бомбу.

Где-то на полпути до запорошенного снегом крыльца за моей спиной хлопнула дверца, бодро рыкнул мотор, и раздался звук отъезжающего автомобиля.

Последние метры до особняка я преодолел в несколько прыжков. Какая к чёрту степенность и важность, когда тело коченеет и ты скоро будешь двигаться, как робот. Тут уж не до приличий, лишь бы оказаться быстрее дома, сбросить у входа шинель и сапоги, влезть в тёплые тапочки. Сесть перед потрескивающим камином в уютное кресло, закутаться в шерстяной плед и маленькими глотками потягивать пряный, пышущий паром горячий грог.

Я как это вообразил, так и застонал от предвкушения. А ветер словно решил подстегнуть меня. Уже когда я добрался до стылого гранита первой ступеньки, он навалился с правой стороны, захлопал полами шинели и так сильно толкнул, что я чуть не сверзнулся в наметённый за ночь сугроб.

Я взбирался на крыльцо, как альпинист на неприступную гору. Озверевший от моей настырности ветер бил с яростью обезумевшего боксёра и каждую секунду грозил свалить с ног, но я всё-таки добился цели. Довольный собой, вынул из кармана шинели тяжёлую связку ключей, выбрал тот самый, что походил на нос рыбы-пилы, и нацелился на чёрный глазок замка.

Ох и хреновая одежда у немцев, куда ей до наших тулупов и полушубков. А валенки! Я бы сейчас отдал всё, что угодно, за пару наших русских валенок. Конечно, они смотрятся не так красиво, как сапоги, зато тёплые и удобные.

Притопывая от холода, стараясь всё время повернуться спиной к оголтевшему ветру, я с третьей попытки попал трясущимся ключом в замочную скважину, с хрустом повернул. Внутри дубовой двери щёлкнул старинный механизм.

Я взялся за торчащее из пасти льва бронзовое кольцо. Дверь не поддалась. Тогда я рванул сильнее, край тяжёлого полотна оторвался от косяка на несколько сантиметров, но ветер невидимой дубиной махнул по тёмному от времени дубу и дверь с громким хлопком встала на место.

Я снова дернул за ручку. Бесполезно. Как будто обычная деревяшка в мгновение ока превратилась в плиту из египетской пирамиды. Мне стало не по себе. Я уже не чувствовал пальцев ног, да и руки окоченели настолько, что ладони напоминали ковши экскаватора. В животе заворочался страх, из маленького холодного комочка он быстро превратился в склизкий леденящий ком.

Я сразу представил, как эта медуза обволакивает мои внутренности липкими щупальцами. Вот она добирается до лёгких, прилипает к ним холодными чавкающими присосками. Яд тысячами тонких волосков пронзает грозди альвеол, и они из розовых виноградин мгновенно превращаются в покрытые чёрной плесенью горошины. Ещё немного — и змеевидные отростки обовьют сердце, выпьют из него всю кровь и я, высохший, словно мумия, рухну на стылый камень крыльца.

Я так разозлился на себя, что внутри как будто взорвался ядерный реактор. Чувствуя прилив сил, я ухватился обеими руками за кольцо, упёрся ногой в косяк и рванул на себя, словно хотел перевернуть Землю. В тот же миг ветер куда-то исчез, и я, вместе с распахнувшейся дверью, полетел в сторону.

Не знаю, что заставило меня не разжимать пальцы. Наверное, инстинкт или что-то в этом роде. Во всяком случае, это спасло меня от падения в сугроб и нового витка борьбы за помещение. Почувствовав под ногами крыльцо, я со спринтерской скоростью ворвался в пахнувший теплом и воском проём и едва перескочил порог, как за спиной раздался жуткий грохот.

Прижавшись спиной к стене, я дышал полной грудью, радуясь признакам оживающего организма. Покалывание и пощипывание кожи в прихваченных морозом местах привели меня в блаженный восторг. Я жив, я в тепле, и пока мне ничего не угрожает!

За дверью раздался заунывный вой, дубовые доски затрещали, и мне показалось, что даже стены качнулись под напором стихии. На короткий миг мне стало жутко. Я подумал: ветер окажется сильнее камня, и этот замок развалится, как карточный домик, но усилием воли заставил взять себя в руки.

Первобытный страх отступил под натиском логического мышления. Убедив себя, что всё уже позади, я проникся уважением к древним людям. Если мне, современному человеку, вооружённому знаниями и окружённому со всех сторон технологиями комфорта, страшно от одной только мысли о слепой ярости природы, то каково было им, голодным и холодным, с простыми камнями и палками в руках, противостоять жестокому миру?

В голове сразу возникла картинка. Пещера. Длинные тени пляшут на стенах. Люди в звериных шкурах сидят тесным кружком вокруг потрескивающего костра. Их лица в грязных разводах, волосы всклокочены и спутаны, глаза слезятся от едкого дыма. Но люди не уходят, а, наоборот, ещё ближе жмутся к огню. Рядом лежат дубинки, каменные топоры, копья с наконечниками из кремня. А где-то там, за пределом тёплого круга, в холодной ночи раздаются вопли голодных хищников, протяжно стонет ветер и смерть бесшумно ступает мягкими лапами, зорко всматриваясь во тьму.

Меня аж передёрнуло. Я зябко повёл плечами и решил переодеться.

Сидя на банкетке в углу прихожей, я снял один сапог и взялся за другой. Холодная кожа голенища плотно обхватила чёрную ткань галифе и никак не хотела слазить. Тогда я крепче схватился руками за край скамейки, упёрся пальцами левой ноги в каблук и резко дёрнул.

Сапог повис чёрной кишкой. Я стряхнул его и через полминуты в домашних тапочках и тёплом халате поверх мундира вошёл в комнату барона.

В камине полыхал огонь, хотя по всем законам физики пламя должно было погаснуть несколько часов назад.

Рывком развязав пояс, я распахнул полы халата, снял хлястик со шпенька, положил ладонь на твёрдую рукоятку «парабеллума» и с шорохом вытащил пистолет из кобуры. Скользнув назад к двери, встал слева от косяка, потянулся к дверной ручке и замер от неожиданной мысли. Ну и осёл! Элементарной вещи не заметил! Уходя из дома, я по привычке выключил свет. Вернулся — а он горит. Интересно, кто тут хозяйничал без меня? Неужели слуги вернулись?

Дверь с тихим скрипом отворилась, и на пороге возникло привидение. Я заорал, отскочил назад. Пистолет в моей руке загрохотал, комната сразу наполнилась дымом и запахом сгоревшего пороха.

В потолке над фантомом появились три маленькие дырочки, посыпалась гипсовая крошка. Она ещё не долетела до призрака, а тот уже завизжал и резко уменьшился в размерах.

Визг быстро привёл меня в чувство. Я бросился к «привидению», оказавшемуся на деле Сванхильдой фон Винкельшлиффер. Она вернулась домой, растопила огонь в остывшем камине и ушла на второй этаж к себе в апартаменты. Услышав мою возню в прихожей, благоверная Валленштайна решила навестить супруга, а я чуть не пришил её, приняв за выходца из потустороннего мира.

Сванхильда сидела на полу и тихонько поскуливала, придерживая рукой полы халата из белого шёлка. Эта хламида, тюрбан из полотенца на голове, мягкие тапочки, в которых она ходила бесшумно, словно плыла по воздуху, и косметическая маска на лице сбили меня с толку.

Я схватил её за локоть, обхватил за пояс и помог встать.

— Дорогая, прости, я принял тебя за грабителя, — ляпнул я первое, что пришло в голову. — Давно вернулась? — спросил я наугад, помогая «жене» сесть в кресло около письменного стола.

— Два часа назад. Приняла ванну, сделала увлажняющий компресс и уже готовилась ко сну, но тут пришёл ты. Я хотела пожелать спокойной ночи… — Сванхильда всхлипнула, подняла руки к лицу, но, видно, вовремя вспомнила о густом слое сметаны и сложила их на коленях.

«Барон неплохо устроился: на дворе война идёт, а его жена рожу сметаной мажет», — подумал я, а вслух сказал:

— Как всё прошло?

Справа от камина стоял стул с тканевой обивкой в зелёную полоску, гнутыми ножками и полукруглой спинкой. Я перенёс его ближе к столу.

— Нормально, — ответила Сванхильда, когда я закончил возню. — Доктор Кригер намерен на следующей неделе завершить отладку оборудования. Он ждёт тебя, Отто, у него к тебе какое-то важное дело. Я предложила ему передать записку со мной, но он отказался, сказал: хочет говорить с тобой с глазу на глаз.

— Вот как?! — почти искренне удивился я. Дела принимали интересный оборот. Гитлер тоже упоминал какого-то Кригера, уж не к нему ли каталась Сванхильда? Может, фюрер и ему сообщил об объединении исследовательских работ в один проект, и он хочет обсудить это со мной?

— А где ты пропадал, милый? — спросила Сванхильда, проведя пальчиком по моей ладони. — Я звонила в лабораторию, когда не застала тебя дома. Твой ассистент сказал: ты давно уже уехал оттуда.

— Я был в резиденции у фюрера, — ответил я и взял её ладошку в свою руку. — Он потребовал ускорить работы и назначил Шпеера куратором проекта.

В глазах Сванхильды промелькнул странный огонёк.

«Интересно девки пляшут. Неужели и здесь мексиканские страсти намечаются? Если так и Валленштайн в этом треугольнике лишний, я избавлю счастливую парочку от страданий. Лишь бы эта любовь-морковь не помешала мне вернуться домой».

— Ты, наверное, устала с дороги?

Сванхильда кивнула, высвободила ладошку, сложила руки на коленях.

— Иди спать, я ещё поработаю.

Баронесса легко встала с кресла, плавно подплыла к двери и, стоя на пороге, сказала:

— Долго не задерживайся, Отто, тебе надо больше отдыхать. Мне не нравятся твои мешки под глазами.

Она постояла ещё немного, видно, чего-то ждала. Так и не дождавшись, вздохнула и, с гордо поднятой головой, вышла за дверь.

Глава 4

Часы на каминной полке показывали пять утра. Я немного вздремнул в машине и чувствовал себя вполне работоспособным. Понимая, что времени почти нет и надо экономить каждую свободную минуту, я сел за тетради барона и читал их до восхода, пока не уснул прямо за столом.

Я спал, положив голову на руки, и тихо посапывал носом. Во сне мне привиделась баронесса: она заглянула в комнату, увидела меня спящим и осторожно прикрыла дверь.

Ближе к часу дня, когда я, проснувшись, снова взялся за дневники, меня посетила мысль, что Сванхильда на самом деле заходила меня проведать. Я всегда, ещё в той жизни, отличался чутким сном. Возможно, я услышал лёгкие шаги, на секунду приоткрыл глаза, увидел «жену» и снова уснул.

Может, всё так и было, а может, и нет. Почему бы не предположить, что моё сознание по ночам покидает тело барона и бродит по коридорам замка подобно кентервильскому привидению? Вот и сегодня, пока я спал, моя душа сидела где-нибудь возле камина, думала о бренности бытия или искала выход из сложившегося положения. А тут на тебе — дверь открылась, и в комнату заглянула баронесса. Понятно, когда эфирное тело слилось с физическим, я подумал, что видел сон, а на самом деле…

На самом деле это уникальная возможность!

Я отшвырнул тетрадь, она прошелестела страницами и шлёпнулась в угол подраненной птицей, вскочил с кресла и заходил по комнате. Поначалу я забраковал идею, но факт моего перемещения и то, как я оказался в теле Валленштайна, не давали покоя. Пережив такое, любой скептик и атеист поверит в бога, дьявола и в любую чертовщину.

При случае проведу эксперимент. Главное, вернуться в тело барона, а то стану полтергейстом и буду Сванхильду по ночам пугать. А что? Неплохая идея, будет чем заняться в ближайшие… а кстати, сколько лет существуют призраки? Сто, двести, тысячу? Нет, ну какая глупость в голову лезет, а? Надо труды Валленштайна изучать, а я тут фигнёй страдаю.

Тетрадь с пола перекочевала на стол, и я снова зашуршал страницами.

Я уже говорил о почти патологической страсти барона записывать всё, ну или почти всё, что с ним происходило. Из дневников я узнал, что разработка вакцины шла очень тяжело. Подопытные дохли, как мухи, какие-то быстротекущие биохимические процессы буквально рвали их тела изнутри.

Вот как описывал такую смерть сам Валленштайн.

«Мы с доктором Кригером шли к выходу из лаборатории вдоль клеток с кадаврами — глупыми существами, напрочь лишёнными интеллекта. Вдруг что-то заставило меня остановиться. Я обернулся.

В темноте ближней ко мне клетки ворочалось косматое тело. Оно хлюпало, шумно вздыхало, иногда чавкало, что-то жалобно бормоча.

Я подошёл на шаг ближе. Тьма разразилась оглушительным рёвом, суставчатые пальцы с изогнутыми когтями крепко обхватили прутья, к ним с грохотом прижалась уродливая морда. Под надбровным валиком горели жёлтым круглые глаза со змеиными зрачками, прикрытые кожистыми складками щели носа с шумом тянули воздух. Из раскрытой пасти воняло смрадом и какой-то тухлятиной.

Я отшатнулся.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Внезапно монстр неестественно вывернул челюсти, оголив ряд загнутых в разные стороны зубов, и обдал меня рычащей волной зловония. Перекрученные бугры мышц напряглись, металл жалобно заскрипел, и толстенные арматурины погнулись, словно были не из прочной стали, а из пластилина.

В следующий миг тварь грохнулась на пол, забилась в конвульсиях, на губах запузырилась пена, из пасти вырвался грозный рык, сменившийся воем, пронзительным визгом и противным скулением. Мышцы свело судорогой, кости затрещали, суставы с хрустом вывернулись в обратные стороны, сделав кадавра ещё ужаснее.

Урод замер на несколько секунд, хрипло дыша и ворочая обезумевшими глазами. Порозовевшие хлопья смачно шлёпались на пол, желтая слюна текла по зеленоватым бугоркам вывалившегося языка, тягучими каплями падала рядом с ноздреватыми шапками дурно пахнущей пены.

Я с любопытством наблюдал за его мучениями. Случайно наши взгляды пересеклись, мутант вздрогнул, заревел, как разъярённый вепрь, и бросился на меня. Прутья решётки загудели, но выдержали удар, правда, несколько из них сильно выгнулись, побелели и покрылись мелкими трещинками там, где сталь едва не лопнула от напряжения.

Я отскочил и, как оказалось, вовремя. Монстерюга пронзительно взвыл, застонал, заклокотал горлом, его с хрустом скрутило в бараний рог, кожа натянулась на распухших до предела мышцах. Ещё немного — и она полопалась с какими-то чавкающими звуками.

Кригера обдало фонтанами розовой плоти, несколько шматков шлёпнулись слева от меня, но большая часть пролетела мимо. Куски взорвавшегося тела вмазались в стену и теперь сползали, оставляя за собой красные разводы.

Я дотронулся пальцем до щеки, подцепил ногтем прилипший комочек. На свету он казался рубином, но восхитительный сладко-солёный вкус отмёл все сомнения».

Меня чуть не стошнило от таких признаний, я быстро перелистнул страницу и снова погрузился в чтение.

Шесть часов спустя, развалившись в кресле и закинув ноги на стол, я бегло пролистывал последний манускрипт. От обилия формул, таблиц и графиков у меня уже рябило в глазах. Да ещё почерк этот. Не мог герр барон нормально писать? Обязательно надо было так мельчить?

Я хлопнул тетрадью об стол, потёр покрасневшие глаза и только сейчас понял, как устал. С хрустом потянувшись, я встал, сделал несколько наклонов вперёд и в стороны, раз десять присел и столько же отжался. Полегчало. Кровь быстрее побежала по телу, вернув ему бодрость, а голове способность соображать.

Живот громко заурчал, напоминая, что я давно ничего не ел и пора бы озаботиться поисками пищи.

Кухня нашлась в левом крыле дома, за анфиладой богато обставленных комнат. Огромная, как и все помещения особняка, она вмещала в себя с десяток шкафов и шкафчиков, настоящую печь на дровах, газовую плиту, холодильник и два длинных стола, на которых готовили еду. На вбитых в стену крюках висели сковороды разных размеров: от полуметра в диаметре до чайного блюдца. Котлы, котелки и кастрюли сверкали отполированными боками на полках деревянных стеллажей. Из настольных подставок широким веером торчали ручки ножей, а на полочке под портретом Гитлера лежал цельнометаллический топорик для разделки мяса. Всё такое чистое, аккуратное, как будто никто и никогда этим не пользовался.

Я пошарил по шкафам и шкафчикам. Почти все они были заставлены посудой, только в двух хранились продукты. В одном хлеб и разные крупы в стеклянных баночках, в другом специи, о чём я догадался по запаху, даже не открывая дверок.

Я взял каравай, отрезал половину и потопал к холодильнику. Дверь открылась с тихим причмокиванием, под морозилкой сразу загорелся свет. Внизу, в специальных отсеках, свежие овощи. На полках — три палки копчёной колбасы, половина круглой головки сыра, завёрнутый в пергамент окорок, бутылка красного вина, полная каретка яиц и стеклянная маслёнка с куском жёлтого масла внутри. На дверке — в ячейках держателя — две маленьких бутылочки баварского пива и одна большая с минералкой.

Вино и пиво я трогать не стал, а вот сельтерскую с колбасой и сыром позаимствовал.

После обеда, повеселевший и полный сил, я собрался навестить фабрику доктора Кригера. Конечно, неплохо было бы заглянуть перед этим в лабораторию, но я подумал, что Гитлер будет отслеживать мои перемещения и решил сначала выполнить приказ, а уж потом заняться своими делами.

В парадной я столкнулся с «моей» женой. Она недавно откуда-то вернулась и стояла с фетровой шляпкой в руках, на которой сверкали капли растаявших снежинок. Густые волосы рыжими волнами рассыпались по беличьей шубке, на щеках играл румянец, изумрудные глаза радостно сверкали. Чёрные шерстяные чулки выглядывали из-под широкой жаккардовой юбки в тон тёмно-коричневым ботинкам на высоком каблуке.

— Ты куда-то собрался, милый? — спросила Сванхильда, изящным движением повесив шляпку на рог вешалки.

— Да, решил навестить Кригера. Ты вчера говорила: он хочет поговорить со мной, — сказал я, помог ей снять шубку и повесил на крюк под шляпкой.

— Так поздно? Но ведь скоро ночь! Ты не боишься?

— Кого, дорогая? Волков или мороза? Мы живём в Германии, самой спокойной стране в мире. Бояться надо фюрера: он дал мне мало времени и пригрозил расправой, если я не управлюсь в срок.

Сванхильда присела, чтобы развязать шнурки, но я успел заметить промелькнувшее в глазах ликование. Странно, с чего она радуется грозящей мужу перспективе? Надеется на счастливую жизнь со Шпеером? Так он вряд ли дольше барона протянет. Насколько я понял, оберфюрер типичный карьерист и ничего ценного из себя не представляет. Ну да ладно, не хватало ещё в подробностях интимной жизни нациков разбираться. Тут и без меня миллион своих Фрейдов найдётся.

— Ты не вызовешь машину? — спросил я, направляясь к брошенным в углу сапогам.

«Опять ноги морозить! Валенки, да валенки, ой, да не подшиты, стареньки…» — мысленно промурлыкал я знакомую с детства песню и почувствовал, как губы помимо воли расползаются в улыбке.

— Конечно, дорогой, сейчас.

Шурша юбкой, Сванхильда прошла в соседнюю комнату, где на стене висел дисковый телефон с громоздкой трубкой на блестящих рогах. Я услышал тихие щелчки номеронабирателя, чуть позже до парадной долетели обрывки слов.

Я натягивал второй сапог, когда баронесса появилась в прихожей.

— Машина скоро будет. Я так понимаю, тебя сегодня не ждать?

Я кивнул, притопнул, проверяя, удобно ли ногам, и потянулся за шинелью.

— Опять мне ночевать одной, — она испустила театральный вздох. Я посмотрел на неё, но она опустила голову, скрывая весёлые искорки в глазах. — Ну что ж, мне не привыкать, я и так почти всю жизнь провела в одиночестве.

— Постараюсь скоро вернуться, — сказал я, снял фуражку с вешалки и водрузил на голову.

— Не надо! — воскликнула Сванхильда, чем вызвала у меня неподдельное удивление: хоть бы постеснялась при муже так откровенно хвостом крутить. Тем временем «жена» подошла ко мне, стряхнула с погона невидимые пылинки, обняла за шею и, прижавшись губами к уху, прошептала: — Фюреру нужен результат, тебе — слава. Не торопись, милый, иначе всё испортишь. Лучше десять раз всё проверь, убедись, что всё работает, и только потом возвращайся с победой.

Она поцеловала меня по-дружески в щёку, стёрла следы губной помады, пошевелила пальчиками в прощальном жесте. Я кивнул и, не желая больше присутствовать при этом спектакле, вышел за дверь.

Сегодня погода радовала отсутствием ветра. Снежинки медленно кружились в прозрачном воздухе, падали на донышко фуражки, погоны, оседали на рукавах шинели, белыми пушинками ложились на сапоги.

Солнце давно уже скрылось за горизонтом, и на звёздном небе вовсю хозяйничала луна, придавая домам мистический вид. Я представил, как красиво здесь было до войны, когда город купался в огнях витрин, а фонари освещали улицы, по которым с весёлым звоном допоздна колесили трамваи. Жизнь так и кипела, повсюду слышался радостный смех, звучали весёлые голоса, всю ночь напролёт работали клубы, кафе и кинотеатры, в Берлинской опере каждый месяц шли премьеры.

Теперь всё было не так. Из-за комендантского часа и строгого режима светомаскировки красивый город каждую ночь погружался во тьму и замирал до следующего утра. Тишину нарушали только топот сапог армейских патрулей, робкие свистки паровозов, да тарахтение редких автомобилей.

И ради чего? Ради амбиций жалкого ефрейтора, мечтавшего поработить мир? Как это неправильно и глупо. Жизнь и так достаточно коротка и хрупка, чтобы тратить её по пустякам и уж тем более нельзя отбирать её у других лишь потому, что они с тобой не одной расы или племени.

Слева послышался нарастающий рокот мотора. Он всё приближался. Наконец показалась и сама машина с чёрными накладками на фарах. Сквозь узкие щёлки маскировочных устройств еле пробивались плоские пучки света. Их едва хватало, чтобы разглядеть хоть что-то впереди «опеля». Водитель буквально нащупывал дорогу, и я даже посочувствовал бедолаге.

Хорошо хоть снег и луна добавляют видимости. Мы ведь, чай, не по городу кататься будем, где всё строго по линеечке построено, а в горы поедем. Там и в обрыв сковырнуться недолго, чуть зазевался — и привет: даёшь наглядную иллюстрацию силы земного притяжения! Может, зря я решил отправиться в горы на ночь глядя?

Пока я мысленно беседовал с собой, шофёр выскочил из машины, открыл пассажирскую дверь и с молчаливым почтением ждал, когда офицер соизволит сесть в салон. Это был тот же парень, что вёз меня домой из лаборатории в первый день моего пребывания в шкуре Валленштайна. Я не стал испытывать его терпение — да и морозец понемногу давал о себе знать — быстро сбежал по ступенькам, удобно устроился на кожаном диване заднего сиденья и задремал.

Я проснулся легко, просто открыл глаза и понял, что больше не хочу спать. За окном, в серой прохладе раннего утра, тянулся горный пейзаж. Сейчас он выглядел не так красиво, как вчерашней ночью, да и горы здесь были не такие. Там всё больше встречались покрытые лесом, а здесь голые коричневые скалы с белыми проплешинами снега, тёмными изломами расщелин и зелёными пятнами сосняка.

До появления солнца над ледяными вершинами оставался ещё час, предрассветные сумерки постепенно размывались, словно капли чёрной краски в воде. Ночь не хотела отступать без боя. Остатки её отрядов медленно спускались с обрывистых склонов, прятались в засыпанных снегом ущельях, чтобы в конце дня снова начать наступление.

Мотор неуверенно тарахтел, часто чихая и переходя на хрип: сказывались низкая температура и разреженность воздуха. Всё-таки бензин из угля — совсем не то, что горючка из нефти. В какой-то миг двигатель как-то странно закряхтел, потом послышался непонятный вой, машина задёргалась, грозя в любой миг остановиться.

Я испугался: остаться вдали от обжитых мест без связи, спутникового навигатора и поискового маяка — удовольствие не из приятных. И в двадцать первом веке люди запросто в горах теряются, а в сороковых годах прошлого столетия пропасть без вести и вовсе проблем не составляло.

Автомобиль всё так же двигался рывками, а солдат за рулём не проявлял никакого беспокойства. Видимо, знал о возможностях машины и особенностях синтетического топлива.

Устыдившись собственного малодушия, я стал незаметно наблюдать за шофёром. Валленштайн наверняка ездил сюда и не раз, возможно, именно с этим унтершарфюрером за рулём, поэтому странность в поведении пассажира могла навести парня на ненужные мысли. В условиях слежки всех за всеми и повального стукачества в гестапо я не мог рисковать и на всякий случай начал прорабатывать в голове варианты ликвидации неудобного свидетеля.

К счастью, эсэсовец, не отвлекаясь, следил за дорогой: «опель» чуть ли не ощупью полз по узкому серпантину, почти вплотную прижимаясь бортом к отвесной скале. Круглое зеркальце на правой двери то и дело жалобно звякало, цепляясь за острые выступы породы, и грозило треснуть в любой момент.

Временами сквозь песню мотора до меня доносился шум камнепада. В такие мгновения моё воображение живо рисовало картинку: вылетевшие из-под колёс камни весело скачут по обветренным склонам, собирают по пути целый поток и грозной лавиной обрушиваются на дремлющие предгорья.

Меж тем горная тропа кончилась, машина покатилась гораздо быстрее. Даже тональность двигателя изменилась: он уже не перхал, не переходил с кашля на хрип, а работал по-прежнему ровно, монотонно гудя на одной ноте.

Пейзаж за окнами тоже поменялся: мы спускались под небольшим углом к давно потухшему кратеру. Изъеденные временем стены древнего вулкана сильно смахивали на свернувшегося кольцом дракона, дорога как раз проходила в том месте, где доисторический ящер пытался укусить себя за хвост. Я так и не понял: эта брешь естественного происхождения или её проделали с помощью изобретённого Нобелем динамита?

«Опель» проехал мимо зубастой пасти каменного динозавра и покатился по широкой равнине. Судя по её идеальной плоскости здесь всё-таки не обошлось без человеческого вмешательства.

Вдали показались белые кубики с чёрными точками. Как будто горные великаны играли в кости, но кто-то их спугнул, и они всё бросили и разбежались. По мере приближения дайсы росли в размерах и вскоре превратились в промышленные корпуса с тёмными пятнами окон. В стороне от них ровными рядами застыли аккуратные домики под красными крышами, ещё дальше виднелись полусферические ангары и длинные строения складов.

Миниатюрный городок окружал бетонный забор с натянутой поверх колючей проволокой. За преградой, с чисто немецкой педантичностью, через одинаковое расстояние возвышались пулемётные вышки с прожекторами. Сейчас мощные фонари не горели, зато по ночам их яркие лучи шарили по территории вокруг секретной базы в поисках лазутчиков и диверсантов.

Затормозив перед собранной из деревянных щитов будкой КПП, водитель приоткрыл окно, чтобы предъявить документы охраннику. В салон вместе с собачьим лаем, морозным воздухом и несколькими случайными снежинками ворвалось лёгкое потрескивание, как у высоковольтных линий. Похоже, колючка была под напряжением.

Часовой в серой шинели и каске поверх вязаной шапочки с застёгнутыми под подбородком ушками долго шевелил губами, читая пропуск. Клубы морозного пара вылетали из его рта, оседая белым кружевом на белесых бровях, коротких ресницах и едва заметных усиках. Наконец он вернул серую картонку с орлом над свастикой и несколькими рядами вычурно написанных слов, поправил за спиной автомат, так что тот громко стукнулся о жестяной тубус противогаза. Махнул рукой: проезжай, и, придерживая конец шлагбаума за тросик, приподнял его на достаточную высоту.

«Опель», фыркнув двигателем и скрипя снегом под колёсами, въехал за охраняемый периметр. Я повернулся, в овальное окошко увидел, как солдат, быстро перебирая руками, притянул деревянный брус к столбу и намотал тросик на крюк.

Потеряв к нему всяческий интерес, я стал глазеть по сторонам. Будто сошедшие с картинки модного журнала коттеджи замерли в пяти метрах друг от друга и от дороги. Возле фонарных столбов возвышались аккуратные штабеля нарезанного ровными кубиками снега. У одного дома стоял солдат с метлой, унтерштурмфюрер что-то говорил ему, показывая на тротуар.

Часто встречались патрули с собаками и простые солдаты. Вторые обязательно что-то несли в руках. Одни бумажные кульки, похоже, с конфетами, другие стопки книг и пластинки. Я так понял, эти парни получили сегодня увольнительную и решили приятно провести время.

В просвете между зданиями виднелся стадион. Там свободные от службы нацисты гоняли оранжевый мяч, левее них на турниках крутились двое эсэсовцев, ещё пятеро играли в снежки. Рядом отрабатывали приёмы рукопашного боя те, кому не повезло получить выходной. Офицер со стеком в руках зорко следил за ними и сразу вмешивался, если кто-то делал не так.

Городок оказался довольно большим. Мы долго крутились по улицам, пока «опель» не затормозил возле длинного строения с двускатной черепичной крышей и широкими окнами.

Из дверей выбежал невысокий пухлый человек в белом халате, медицинской шапочке и в очках с толстыми линзами. Они сильно увеличивали глаза коротышки и делали его похожим на лемура.

Доктор подскочил к машине, открыл дверь, не дожидаясь водителя.

— Доброе утро, герр Валленштайн! — бодро протараторил он. — А я вас давно жду, сразу после звонка баронессы. Всю ночь не спал. Как дорога?

«О как! А у них здесь система оповещения работает ничуть не хуже, чем у нас, и без всяких сотовых, скайпов и прочих интернетов», — подумал я, выбираясь из тёплого салона. Лицо тотчас прихватил морозный воздух.

— Нормально. Ничто так не бодрит с утра, как добрая порция адреналина. Вы простынете, доктор, давайте зайдём в помещение.

— Не беспокойтесь, — странно захихикал Кригер, — я изобрёл уникальный раствор, он отлично стимулирует иммунную систему и внутренние силы организма. Внутри меня пылает доменная печь. Вот, полюбуйтесь.

Доктор нагнулся, зачерпнул пригоршню снега и сжал. Из кулака мгновенно потекла вода, словно внутри находился не снежок, а мешочек с брынзой.

— Ну как? — спросил коротышка, вытирая мокрую руку о халат, а другой поправляя сползшие на нос очки.

— Впечатляет. Но я не пью этот чудесный эликсир, поэтому давайте всё-таки пройдём под крышу.

— Да-да, конечно! — доктор снова как-то странно захихикал и первым потрусил к входу.

Мы оказались в просторном светлом зале с четырьмя окнами, из которого в обе стороны тянулись длинные коридоры с рядами однотипных дверей. Односторонние стёкла окон давали прекрасный обзор местных красот, не пропуская ни одного кванта энергии наружу, поэтому с улицы казалось, что все домики пусты.

На самом деле, внутри кипела жизнь. Сотрудники в белых халатах выбегали с кипами бумаг и какими-то пробирками из одних дверей и исчезали в других, возле которых на вытяжку стояли солдаты с каменными лицами. Держа автоматы на уровне груди, они спокойно смотрели в одну точку перед собой, но при этом чувствовалось, что это спокойствие напускное. Готовность пустить в ход оружие читалась не только в их глазах, но и в телах. Казалось, внутри охранников спрятаны взведённые пружины. Малейший толчок — и скрытая мощь вырвется на свободу, круша всё на своём пути.

Завидев нас, часовые вытягивались ещё сильнее, провожали поворотом головы, а потом снова застывали, как сфинксы. Попадавшиеся навстречу сотрудники фабрики прижимались к стенам, вскидывали руку и салютовали. Громкое «Хайль!» звенело в воздухе всю дорогу до лифта и даже там преследовало меня, эхом отдаваясь в голове.

Спуск длился недолго. По моим подсчётам, мы опустились на три этажа ниже уровня земли.

Доктор открыл сетчатую дверь, первым ступил на серый бетон пола. Подождал, когда выйду я, и повёл к видневшейся вдали гермодвери с огромным штурвалом посередине и длинными тягами ригелей. Под потолком ослепительно светились белые трубки ламп, крашеные синей краской стены, обвешанные плакатами геббельсовской пропаганды, отражали звонкое эхо шагов.

Внезапно в памяти вспыхнула лаборатория, ещё без пулемёта и бронированных стёкол внутри клеток. Вырвавшийся на волю вервольф уже убил лаборантов. Один висел на разорванных прутьях клетки, и окровавленные штыри торчали из груди. Другой лежал лицом вниз в расплывающейся луже крови, выпавшие из распоротого живота кишки валялись рядом бесформенной кучей. Двое изуродованных охранников застыли в разных позах на полу, третий стоял на коленях у стеклянного шкафа, с засунутой в разбитую дверцу головой. Окровавленные осколки лежали тут же кучкой драгоценных камней.

Ссутулившийся монстр со звериной мордой и гребнем выпирающих позвонков медленно приближался ко мне на полусогнутых. Из по-волчьи вытянутой пасти с двумя рядами косо загнутых клыков вырывалось зловонное дыхание, капала желтоватая слюна. Перетянутые буграми мышц длинные руки волочились по земле. Выгнутые дугой трёхгранные когти царапали пол, производя звук, с каким гвоздь скребёт по стеклу, и оставляли глубокие кривые борозды. Круглые глаза, не мигая, следили за мной.

Я стоял не шевелясь, чувствуя, как сознание зверя завладевает моим. Вдруг сзади раздались быстрые шаги, в тварь полетели гранаты, и кто-то дёрнул меня за шиворот. В следующий миг я уже лежал на полу, прижатый чьим-то телом.

В лаборатории несколько раз грохнуло, в стены ударила взрывная волна, забарабанили осколки. Тело на мне задёргалось, а я почувствовал, как что-то ужалило меня в руку.

Выждав какое-то время, я пошевелился. Спасший меня охранник кулем свалился на пол и уставился в потолок потухшими глазами.

Я встал. В ушах звенело, в воздухе пахло кислятиной сгоревшей взрывчатки, плавали клубы дыма и пыли.

Плечо саднило. Осколок прошёл по касательной, порезал одежду, глубоко рассёк кожу, но кость не задел. Я оторвал рукав халата, перетянул руку выше ранения, осмотрелся, разгоняя здоровой рукой пылевую завесу.

Сквозь серый туман медленно проступали тела. У кого-то не хватало руки, кто-то лишился ноги целиком или частично. Один труп вообще был без головы, её взрывом забросило на шкаф, и она оттуда смотрела на меня остекленевшими глазами. Повсюду валялись оторванные конечности. Чья-то рука зацепилась скрюченными пальцами за разорванный пополам и выгнутый прут и по капле сцеживала кровь в красную лужицу на полу.

Посреди побоища возвышалось нашпигованное осколками тело монстра. Из раскрытой пасти на пол выпал язык — он чем-то напоминал розового червя — с него всё ещё стекала вязкая слюна, от которой даже сквозь запах пироксилина и цементной пыли несло тухлятиной.

Покрытая серой шерстью гора какое-то время лежала неподвижно, пока вдруг не стала уменьшаться в размерах. Буквально за несколько секунд шерсть таинственным образом исчезла. Она не осыпалась, не сгорела в пахнущем серой пламени, а просто втянулась в кожу. Чудовищные лапы превратились в обыкновенные руки и ноги. Саблевидные когти быстро уменьшились в размерах, а там и вовсе испарились. Челюсти с треском ужимались, пока не приняли нормальный вид. Какое-то время из уже человеческого рта торчали ужасные клыки, но вот пропали и они, став обычными зубами. Последним трансформировался позвоночник. Он с хрустом выпрямлялся, втягивая в себя костяные гребни. Повисшая складками кожа стянулась, и я увидел труп заключённого с татуировкой номера на левой руке и лагерными лохмотьями вместо одежды.

Ещё одна вспышка памяти перенесла меня на улицы Берлина. Я с Фридрихом и каким-то парнем в защитном костюме оранжевого цвета и круглых очках, как у газосварщика, внутри дымящихся развалин. На улице сотрудники зихерхайтсполицай вместе с автоматчиками сдерживают гомонящую толпу, рычат двигателями танки; они разворачиваются, кроша лязгающими гусеницами кирпичные обломки.

Мы внимательно осматриваем руины, с хрустом ступая по стразам разбитого стекла. Уцелевшие стены, остатки потолка и пол в красных разводах и пятнах, повсюду косые царапины по четыре в ряд. Мебель расколочена, везде кучки окровавленных тряпок, в углу сломанная детская кроватка, рядом кукла смотрит на меня уцелевшим глазом. Половина головы оторвана и валяется неподалёку скорлупой кокоса, руки нет. В стороне игрушечный пароход с пробоинами в борту, под трёхгранными дырками алые отпечатки с чёткими следами папиллярных линий.

Тошнотворный запах крови висит в воздухе, его не может перебить даже чад от тлеющего на раскуроченной кровати матраса. Ни трупов, ни фрагментов тел — ничего. Хотя нет, вроде вон из той кучи битого кирпича и штукатурки торчит чья-то седая от пыли рука в полосатых лохмотьях и с шестизначным номером на запястье.

Видения прошли так же внезапно, как и начались, я снова оказался в звенящем от эха коридоре в двух метрах от цели. Кригер топал на полшага впереди и что-то рассказывал о фабрике и особенностях производства «изделий».

— Ну вот мы и пришли, — сказал он, остановившись перед гермодверью. — Сейчас вы всё сами увидите, господин барон.

Доктор легко повернул штурвал. Тяги сдвинулись, ригели с громким щелчком вышли из пазов, дверь смачно причмокнула резиновым уплотнителем и с мягким шипением повернулась на толстых цилиндрических петлях.

Мы переступили через высокий порог. Пока я разглядывал длинный коридор с люминесцентным потолком и стальными стенами, коротышка задраил шлюз, взял меня за локоть и чуть ли не потащил к зеленоватому окну во всю стену.

— Герр Валленштайн, — сказал он, когда мы остановились у железной полосы с круглыми шишечками заклёпок. Десяток таких перегородок делили прозрачную броню на равные квадраты через каждые два метра. — Вы в смотровом зале для высоких гостей. Отсюда открывается прекрасный вид на производственную линию.

Кригер повёл рукой, словно приглашал меня взглянуть на конвейер с застывшими по бокам чёрной ленты стойками со сложной аппаратурой и странными приспособлениями. Опутанные проводами и прозрачными трубками механические руки с круглыми набалдашниками на концах напоминали роботов автоматизированного завода. Так и казалось, что сейчас резиновая река вынесет железный скелет будущего автомобиля, до поры спавшие машины оживут и, рассыпая искры, начнут поочерёдно приваривать различные детали.

— Знаю, для вас это не в новинку, ведь именно вы изобрели это чудо, — доктор с угодливым смешком подтолкнул очки к переносице, — но я позволил себе внести кое-какие изменения.

Я решил немного поиграть лицом, нахмурил брови и постарался сделать взгляд сердитым.

— О, нет! Ничего серьёзного, — продолжил коротышка, никак не реагируя на меня. — Основной период трансформации остался в неприкосновенности, я вмешался в последнюю стадию процесса и… впрочем, к чему эти слова. Сейчас вы сами увидите.

Он дотронулся до стены. Стальная пластинка отскочила с лёгким щелчком, открывая ряд круглых кнопок. Гид нажал на одну из них, и транспортёр за стеклом ожил. Железные руки пришли в движение, из сферических наконечников выползли длинные металлические иглы, а на ящиках с электронной начинкой замигали разноцветные лампочки. В коридор через замаскированные динамики ворвался механический шум.

Конвейер начинался с ширмы из резиновых полос, делал плавный поворот и дальше, по прямой, шёл сквозь ряд готовых к атаке «скорпионьих жал». Ленты занавески раздвинулись, я увидел голого мужчину средних пропорций. Он что-то кричал, пытаясь освободиться, но простроченные жёлтыми нитками кожаные ремни прочно держали его на месте.

Транспортёр подвёз жертву к первому посту и заметно сбавил скорость. Манипуляторы с обеих сторон зажужжали, нацеливая иглы на беззащитное тело. Бедняга увидел сверкнувшие на кончиках жал блики и громко заорал.

Я повернулся к доктору Кригеру:

— А почему процедура идёт без наркоза?

— Сейчас морфий в полевых госпиталях нужнее, чем здесь, — сказал он в ответ, но порозовевшая кожа и широко раскрытые зрачки выдали лжеца с головой. Ему нравилось слушать вопли жертв, а вид человеческих страданий доставлял удовольствие.

Тем временем пытки за стеклом продолжались. Чувствительные микрофоны улавливали каждый звук, и я слышал хруст, с каким иглы вонзались в тело. Силиконовые трубки задрожали, по ним потекли разноцветные жидкости, накачивая жертву химикатами и болью.

Крики усилились. Бедолага задёргался, одна из игл с треском переломилась и торчала из бедра сверкающим копьём. Голубоватый раствор толчками выливался из обломка, растекаясь лужицами по бледной коже подопытного, чёрной ленте конвейера и стальным плитам пола.

Несколько минут пленника пичкали какой-то гадостью. При этом транспортёр всё время двигался от одних манипуляторов к другим, а вместе с ним маленькими шажками перемещались и мы.

Наконец жуткие иглы остались позади. Человек уже не кричал, он сорвал голос и сейчас лишь сипло хрипел и дёргал головой. На его лице поселилась гримаса боли, по телу пробегали судороги, а в тех местах, куда влили раствор, остались крупные шишки.

— Сейчас будет самый интересный момент, как он мне нравится, — доверительно прошептал коротышка и вплотную приблизился к стеклу. Толстая оправа очков стукнулась о преграду, на которой появилось мутное пятнышко — след от участившегося дыхания.

Я почувствовал нарастающую в глубине живота дурноту, но продолжал смотреть, боясь выдать себя с головой.

Меж тем конвейер поднёс изуродованное тело к рядам изогнутых труб с распылителями на концах. Как только голова жертвы пересекла красный луч, лента транспортёра остановилась, из похожих на обычный душ рассекателей повалил газ и плотно окутал мученика белыми облаками.

Похожий на вату кокон шевелился, оттуда доносились странные звуки, словно кто-то шлёпал веслом по воде, потом скрытая под завесой жертва захрипела, захлюпала, забулькала горлом, как будто захлёбывалась кровью. Вдруг из динамиков вырвалась громкое рычание. Это произошло так неожиданно, что я вздрогнул. Кригер повернулся ко мне. Я увидел глаза маньяка и выражение неподдельного удовольствия на лице.

— Вы тоже это почувствовали? — спросил он, вынул из кармана платок и промокнул выступившие на лбу капельки пота. — У меня на этом этапе кожа всегда покрывается мурашками. Но давайте смотреть дальше, скоро дойдём до моей инновации, — он спрятал платок и снова прильнул к стеклу.

Я сглотнул, пытаясь сдержать подкативший к горлу упругий комок. Несколько вдохов по методу йоги помогли мне справиться с собой, и я продолжил наблюдать за процессом.

Коридор наполнился громким гудением — невидимые колонки воспроизвели гул включившихся внизу вентиляторов. Пелена выбросила отростки и стала похожа на уродливого осьминога. Белые жгуты потянулись к прямоугольным раструбам воздухозаборников, постепенно истончая оболочку.

Скоро сквозь дымчатое облако проступили неясные очертания. Новое тело мало чем походило на прототип и заметно превышало его в размерах. Спустя полминуты я увидел точно такое же чудовище, что мне подкинула память незадолго до экскурсии.

Вервольф опять громко зарычал, хищно клацнул зубами. Под редкой пока ещё шерстью заходили бугры мышц, вздулись огромные — с палец толщиной — вены. Кожаные путы натянулись, но выдержали, хоть и предательски затрещали.

— Надо будет заменить фиксаторы, — пробормотал Кригер, поглаживая подбородок. — Браслеты из стали подойдут в самый раз. Вы согласны, коллега?

Я кивнул, наблюдая за тем, как острые когти беспомощно вспарывали воздух в миллиметрах от широких ремней.

— А теперь приготовьтесь, сейчас будет самое главное.

Конвейер потянул монстра к последнему приспособлению. Оно чем-то напоминало мостовой кран, только вместо крюка на цепи висела железная сфера с круглыми оконцами по бокам. Внутри шара плескалась бурая жижа, и мне показалось, что в ней кто-то двигался. Приглядевшись, я различил чёрные щупальца, они постоянно извивались, скручивались в кольца и едва ли не завязывались узлом.

К этому времени оборотня доставили к месту заключительной операции. Из-под ленты конвейера с жужжанием выползли сверкнувшие в свете ламп стальные захваты. Четыре пары механических рук плотно прижали монстра к резиновому основанию, а пятая пара крепко схватила голову. Чудище зарычало и задёргалось в бесполезной попытке освободиться.

Загрохотала цепь, сфера стала быстро опускаться, я подумал, она ударит зверя по носу, но шар, покачиваясь, остановился в двадцати сантиметрах от морды. В глаза оборотню ударил яркий свет, из головных фиксаторов появились крюки, пролезли в пасть и широко раздвинули челюсти. Чудовище издало гортанный рык и снова попыталось вырваться из крепких объятий. Видимо, зажимы усилили давление, поскольку грозное рычание перешло в трусливый скулёж, а из разорванной губы брызнула кровь.

Косые лепестки на дне сферы с шипением скрылись в щели между стенок. Из звёздчатого отверстия с тихими щелчками полезла телескопическая трубка с резиновым загубником на конце. Чёрный наконечник плавно приблизился к раскрытой пасти, откуда с хрипом вырывалось дыхание, замер в паре сантиметров от выгнутого мостом языка.

Я застыл, предчувствуя какой-то подвох. Рядом со мной напрягся Кригер в надежде на скорое зрелище.

И оно произошло.

Из трубки хлынула бурая жидкость, а вместе с ней и длинные глянцевые черви. Монстр задёргался, вырываясь из крепких зажимов, жижа продолжала хлестать, и, чтобы не захлебнуться, ему пришлось проглотить паразитов.

Измученный желудок не вытерпел, я сложился пополам и мощным потоком изверг его содержимое под ноги доктору.

— С непривычки всегда так, — сказал Кригер, отходя в сторону от зловонной лужи. — В первый раз и меня чуть не вырвало, но я сдержался. Хотите узнать, зачем это?

Я кивнул, достал из кармана платок, вытер губы.

— Ваше изобретение гениально, барон, но при всех стараниях вы так и не смогли продлить монстрам жизнь. Они жили чуть больше суток, а теперь, благодаря инвазии, срок службы изделия увеличился до двух лет. Конечно, результаты получены умозрительно на основе анализов, экспериментального подтверждения пока нет, но, думаю, мои расчёты верны. Вы представляете, какие это сулит перспективы?

— Представляю, доктор. Но зачем нам столь долгоживущие неконтролируемые особи? Ведь, если вы помните, помимо срока службы остро стояла проблема с управляемостью тварей.

— Паразиты и здесь пришли нам на помощь! — воскликнул коротышка и чуть не подпрыгнул на месте. — Они выделяют нейротоксины, которые сильно раздражают центр агрессии в гипоталамусе, а поскольку тот расположен рядом с центром голода, то вот он прямой путь к дрессировке: выполнил задание правильно — получи еду. Твари новой формации беспрекословно слушаются приказов и выполняют их с поразительной точностью. Правда, жрут очень много и, как следствие, гадят. У некоторых по три раза в клетках убирать приходится.

— Ну что ж, у каждой медали есть обратная сторона. — Я заставил себя улыбнуться, на что Кригер ответил оскалом, означавшим у него улыбку. — Спасибо за наглядную демонстрацию, доктор. Теперь я уверен: мы вовремя справимся с заданием фюрера.

— Хайль Гитлер! — заорал коротышка, застыв с вытянутой рукой.

Я ответил положенным воплем и посмотрел вниз. Пока мы разговаривали, конвейер унёс оборотня в другой зал, где, по словам доктора, шли испытания, и проходила первая в жизни чудовища кормёжка. Безумный учёный предложил понаблюдать за этим, но я отказался, сославшись на усталость. Мне с лихвой хватило процесса трансформации.

Возле машин с иглами суетились техники в герметичных костюмах со стеклянными шлемами а-ля аквариум. Осторожно касаясь набалдашников толстыми пальцами перчаток, они меняли повреждённые иглы, проводили какие-то тесты аппаратуры и что-то делали с трубками.

Ещё одна бригада работала возле сферы. Рядом с ними на тележке стояла бочка со знаком, отдалённо похожим на символ биологической опасности. Один из техников размотал опоясывающий бочку шланг и прикрепил к сфере. Другой взялся за рукоятку ручного насоса и стал дёргать её вверх-вниз. По тому, как задрожала гофрированная кишка, я понял, что в сферу закачивают новую партию гельминтов.

Поскольку больше в смотровом зале делать было нечего, Кригер предложил пройти в столовую. Я хотел сперва отказаться: перед глазами всё ещё стоял захлёбывающийся червями монстр, но потом передумал и согласился. Всё-таки бутылка сельтерской, несколько кусков колбасы и сыр вряд ли сойдут за полноценный обед.

За столом доктор болтал не умолкая. Он постоянно хвастался об успехах улучшенной технологии, рассказал о способностях обновлённых вервольфов. По его словам, они стали практически неуязвимы. Паразиты в процессе жизнедеятельности выделяли в кровь хозяина особое вещество — катализатор регенерационных процессов — благодаря ему порезы затягивались за доли секунды, раны от пуль заживали немногим дольше, а шрамы рассасывались за считанные минуты.

Помимо этого, значительно выросла выносливость тварей: они могли пробежать сотню километров без передышки, по двое суток обходиться без воды и переносить груз, в пять раз превышающий массу тела.

Ограничением служило лишь постоянное желание есть. Передвижные пункты продовольствия должны были неотступно следовать за оборотнями, чтобы те не промышляли охотой. Поскольку твари отличались всеядностью, никто не мог поручиться за то, что они не станут нападать на людей.

— Но и здесь есть плюсы, — сказал доктор, помахивая передо мной наполовину обглоданной куриной косточкой. — Зверушек можно отправлять на зачистки вражеских территорий, поиски партизанских отрядов или сбрасывать на самолётах в тыл противника. Группа из пяти особей за сутки легко вырежет городок с населением в пятнадцать тысяч! Это ж какие перспективы, господин барон!

Я кивнул и, чувствуя приступ тошноты, поспешил выпить воды из стакана.

Прошло несколько дней. Всё это время я проводил в лабораториях, на производстве и в специально оборудованных казармах, где монстры мирно дремали в покрытых инеем боксах, окружённые стойками с медицинской аппаратурой.

— Чтобы изделия меньше жрали, мы их вводим в контролируемую кому. Так надольше сохраняются ресурсы организма, да и специально приготовленный корм стоит дорого.

Кригер часто сопровождал меня и давал пояснения, если считал это необходимым. Коротышку так и распирало от гордости. Он с важным видом отдавал приказы подчинённым, но, когда говорил со мной, в голосе слышались подобострастные нотки. Кригер отдавал себе отчёт, что Валленштайн сотворил нечто необыкновенное, а он просто улучшил процесс. Барон дал ему возможность выслужиться, проявить себя, возможно, получить какие-то преференции, но без первоначального открытия все его потуги ничего бы не стоили.

Я ходил по территории комплекса, вникая во все подробности. Посетил пустующие помещения промышленных корпусов. Доктор сказал, что, если их ввести в строй, фабрика перейдёт на круглосуточный режим работы, а фюрер получит так нужную ему армию убер-зольдатен. Заглянул даже в цеха по производству корма.

Работы Кригера и приказ Гитлера дали мне такую возможность. Доктор внёс изменения в процесс трансформации, добился улучшения характеристик, и я, как создатель вервольфов, просто обязан был изучить все последствия инновации.

В один из дней коротышка перехватил меня на улице. Я как раз возвращался из цеха грануляции. Там в огромных машинах питательную массу сначала пропаривали, потом прогоняли через пресс. Готовые гранулы по специальным лоткам попадали в куб охладителя и уже оттуда через систему сит расфасовывались по мешкам.

— Вам непременно нужно побывать на испытаниях, — категорическим тоном заявил доктор, встав у меня на пути. — Такого вы ещё не видели. Эти создания просто творят чудеса.

Я попробовал отказаться, но он оказался непреклонным, и мне пришлось согласиться.

Мы проследовали к уже знакомому зданию фабрики и на лифте спустились на производственный этаж. Снова оказавшись в смотровом зале, я заметил, что конвейер за окном не двигался.

— Небольшие технические проблемы. Эти черви случайное открытие, как и всё в этом мире, — сказал доктор с визгливыми нотками в голосе. — Я вам потом объясню, а пока пройдёмте в испытательный бокс.

Он, как и в прошлый раз, схватил меня за локоть и потащил в соседнее помещение. Оно в точности повторяло смотровой зал, только вместо кнопочной панели рядом с окном висел телефон.

Кригер снял с рычага трубку, бросил в неё несколько отрывистых слов и положил обратно. Вскоре в боксе показались техники в защитных костюмах, они катили перед собой медицинскую каталку с пристёгнутым к ней монстром.

— Смотрите, герр барон, сейчас начнётся. Коротышка сунул правую руку за вырез халата и с видом Наполеона уставился в окно.

Внизу техники готовились к пробуждению оборотня. Один отстёгивал зажимы, другой колдовал возле электрического щита на стене.

Из потолка с жужжанием полезли похожие на стопку тарелок изоляторы, из которых торчали изогнутые электроды. Тупые концы металлических стержней достигли уровня каталки и остановились.

Техники спрятались в куполе из толстой брони с торчащим из бойницы пулемётным стволом. Сквозь узкую вставку из пуленепробиваемого стекла я видел, как один из них прижал бакелитовый приклад к плечу, а другой положил руки на пульт с какими-то кнопками.

Щёлкнул разряд. Голубые молнии с треском вонзились в мирно дремавшую тушу. Вервольф выгнулся дугой и зарычал так, что я чуть не оглох от акустического удара. Ещё один разряд сбросил чудовище на пол.

Зверь недолго лежал на спине и вскоре с рычанием вскочил на задние лапы. Сутулый, с мощной грудью, чуть согнутыми ногами и длинными, по колено, руками, он оглянулся в поисках мучителей. Шерсть на загривке стояла дыбом, глаза горели злобным огнём, из волчьей пасти на пол стекала слюна.

Цокая когтями по стальным плитам пола, монстр медленно двинулся по кругу. Он словно принюхивался, в надежде найти мучителей по запаху. В этот миг грохнул выстрел, оборотень отлетел к стене, врезался в неё головой и снова вскочил, заметив купол и чёрный ствол, из которого струился сизый дымок.

Зверь бросился на обидчика, но противный скрежет когтей и хриплое дыхание перебила загрохотавшая очередь. Тяжёлые пули отбросили монстра к стене, оставив в груди, руках и правом бедре огромные дыры.

Вервольф попытался встать, громыхнуло ещё несколько выстрелов, и раскалённый свинец опрокинул чудовище на пол. Из-под тела показалась расплывающаяся лужа крови. Я подумал: техники перестарались и монстр убит, но я ошибался. Спустя несколько секунд гора мышц зашевелилась, а через минуту оборотень уже сидел в углу, с хрустом пожирая коричневые гранулы из миски — она появилась из отверстия в полу, когда закончилось испытание — следы от ужасных ран на его теле затянулись, и только подсыхающая лужа крови да торчащий из бойницы ствол говорили о недавнем происшествии.

— Ну как? — не без самодовольства спросил Кригер, торжествующе глядя на меня.

— Впечатляет, — кивнул я, потрясённый зрелищем.

«Надо срочно что-то придумать, иначе с такими тварями Гитлер не то что до Москвы, до Владивостока дойдёт, а там и весь мир завоюет».

Кригер слегка покраснел, кашлянул и показал на дверь. Уже когда мы оказались в наблюдательном пункте производственной линии, доктор снова заговорил:

— Мне приятна ваша похвала, герр Валленштайн, но вы, как создатель технологии и куратор проекта, должны это знать: процент долгоживущих и малоуязвимых особей невелик. Всего один из ста получает такие способности.

«Оба-на! Приятная новость! Хм, не об этом ли он хотел со мной поговорить?»

Я остановился. Под моим взглядом Кригер заметно сник и съёжился.

— Вы понимаете, чем это грозит? — я добавил металла в голос, чем ещё больше расстроил доктора. — Фюрер ждёт от нас результата. К концу декабря ему нужна целая армия, а не кучка экспериментальных образцов. Куратором проекта назначен Шпеер, если у нас не получится наладить производство, боюсь предположить, где мы окажемся через пару недель.

— Я всё понимаю, герр Валленштайн… но эти черви… они… я не знаю, как это объяснить! — воскликнул он, взмахнув руками.

— Что вы мнётесь, как девочка на первом свидании?! Говорите, как есть. Или вы думаете, я не в силах понять?

Кригер сцепил потные ладошки, прижал к груди:

— Разумеется, нет, герр барон. Я сам не понимаю, что происходит. Я уже и резал их, и делал вытяжки из тканей органов, но так и не узнал: почему токсины одних паразитов дают эффект, а других нет.

— Может, дело не в червях, а в оборотнях?

— Нет, с вашим открытием всё в порядке. Вервольфы безупречны, только вот срок их службы… — Кригер печально вздохнул.

— На этот счёт не волнуйтесь, — сказал я с надменным видом. — Я работаю над улучшенной вакциной. Скоро нам не потребуется громоздкое оборудование, любого солдата на поле боя можно будет превратить в оборотня за считанные минуты. Тогда срок их жизни не будет иметь никакого значения.

Глаза коротышки широко раскрылись:

— Вы шутите? Это невозможно!

— Невозможно вывести уникальных червей и дать всем оборотням фантастические способности, а сделать новую вакцину — легко! Я смерил Кригера презрительным взглядом и вышел из смотрового зала.

За прошедшие после этого разговора два дня, я виделся с доктором всего один раз, когда заглянул в цех по выращиванию гельминтов. Он располагался в одном из промышленных корпусов, где стояло смонтированное, но не подключенное оборудование.

Пройдя мимо зачехлённых машин и станков, я завернул за угол, поднялся по лестнице на второй этаж. Здесь длинный коридор из железных стен с одинаковыми дверьми и огромными окнами под потолком упирался в приоткрытые металлические ворота красно-коричневого цвета. За ними что-то булькало, иногда раздавались громкие шлепки, словно кто-то швырял мокрую тряпку на пол.

Почти все окна в коридоре выглядели тёмными прямоугольниками, светились только три у самых ворот. Я пошёл туда, толкнул дверь с чёрными буквами «Лаборатория» на матовом стекле.

Кригер в белом халате колдовал возле штативов с химическими сосудами. В разномастных колбах, пробирках и ретортах бурлили какие-то химикалии, по скрученным кольцами стеклянным трубкам текли разноцветные жидкости и газы. На соседнем столе я заметил три банки с живыми гельминтами, они плавали в чистой воде и, как пиявки, прилипали к стеклу. Рядом ещё одна — пустая — препарированные черви лежали на мраморной доске тушками разделанных кальмаров.

Я пожелал доктору успехов, а сам вошёл в приоткрытые ворота. В огромном, тускло освещённом помещении с высоким потолком на сваях и бетонными стенами рядами тянулись круглые двадцатикубовые аквариумы на железных треногах. Внутри сосудов в мутной жидкости плавали паразиты. Они скручивались в кольца, свивались в спирали, сбивались в шевелящиеся клубки, производя те самые булькающие звуки. Иногда черви двигались настолько активно, что вода выплескивалась наружу и с громкими шлепками растекалась по цементному — с трещинами — полу. Судя по мокрым пятнам возле каждого инкубатора, жизнь в них бурлила в прямом смысле слова.

По центру зала шёл трубопровод, от которого к резервуарам отходили ответвления. Они поднимались внутри сваренных из уголков ферм и перегибались через край стеклянных ёмкостей. По этим трубам гельминты получали питание.

Я стал свидетелем такой кормёжки. В один из гигантских водоёмов с шумом хлынула бурая чача. По цвету, запаху и по виду процесса это напоминало сброс сточных вод в озеро.

Черви набросились на угощение. Они с жадностью поглощали вонючую жижу и даже устроили настоящее сражение за лакомые куски. Паразиты сильно бились о стенки аквариума. Каждый удар сопровождался глухим звуком, стекло дрожало. Я даже испугался, что оно не выдержит, но всё обошлось.

Какое-то время жижа ещё струячила в резервуар, но вскоре напор стих, с края склизкой от рыжего налёта трубы сорвались несколько капель, с громкими всхлипами разбились о расходившуюся кругами поверхность грязной воды. Обитатели ёмкости прижрали угощение и тоже успокоились, перейдя от безумных плясок к плавному скольжению в толще мутной жидкости.

* * *

На следующий день я поехал в Берлин. За прошедшую неделю я детально изучил фабрику, узнал уязвимые места комплекса и даже составил план штурма. Оставалось найти помощников.

Шофёр ждал меня возле «опеля». Я только появился на крыльце, а он уже взялся за хромированную ручку, но не открывал дверь, пока я не поравнялся с машиной: берёг тепло, не хотел доставлять начальнику неудобства.

Я сел в прогретый салон и задумался. Легко сказать, найти помощников. А где их взять, скажите, пожалуйста? Выйти на улицу с плакатом: ищу добровольцев для нападения на объект «Вервольф»?

Обдумывая различные варианты, я не заметил, как мы выехали за ворота периметра. Не видел, как машина покинула кратер и осторожно кралась по узкому серпантину, вообще не замечал, что творилось за окнами, пока моё внимание не привлёк сильный грохот. Я глянул в окно. Многотонная масса снега летела вниз по склону, гоня перед собой клубы искрящегося на солнце тумана.

Впереди, значительно обогнав лавину, катилась маленькая фигурка. Расстояние между ними быстро сокращалось, и до трагического финала оставались считанные минуты.

— Гони! — крикнул я, хлопнув шофёра по плечу.

Горный серпантин остался позади, и теперь перед нами лежала относительно безопасная дорога. Стихия нам не угрожала: шоссе проходило выше уровня долины, и тонны снега вряд ли могли преградить путь. Меня больше волновала судьба того человека, что изо всех сил играл со смертью вперегонки.

Снежный оползень стремительно пожирал оставшееся до жертвы расстояние, языки бежавшей перед ним пурги уже лизали спину безумца. Дорога проскочила плавный поворот и ближе прижалась к сцене, где начался последний акт трагедии. Теперь я лучше видел сумасброда, вернее сумасбродку, в красном свитере и синих штанах. Неприкрытые шапочкой янтарные волосы развевались широким шлейфом, соперничая по длине с полосатым шарфом.

За окнами грохотало, крупные горсти снежной крупы били в стекло. Иногда обзор закрывала белая пелена, но через краткий миг видимость возвращалась, и я снова замечал согнутую фигурку в нескольких метрах от безудержного вала.

Даже сквозь тряску машины ощущалось содрогание земли от проносившегося по ней тысячетонного экспресса. Находясь в относительной безопасности, я и то чувствовал страх и беспомощность перед стихией, представляю, что испытывала сейчас эта бедняжка, волею судеб оказавшаяся в западне.

Впереди лыжницу ждали два высоких скальных выступа. Они под углом торчали из снега и напоминали воронку с повёрнутым к лавине горлышком. Я замер в ожидании, происходящее напоминало какое-то безумное соревнование, где призом за победу являлась жизнь.

«Белый дракон» догнал добычу в нескольких метрах от «ласточкиного хвоста», с оглушительным рыком распахнул чудовищную пасть. Клубы морозного дыхания настигли жертву, окутали непроницаемым коконом пурги. Воображение мгновенно нарисовало страшные картины: тонны снега ломают хрупкое тело, давят чудовищным прессом, выжимая из лёгких остатки воздуха. А потому я едва удержался от радостного крика, когда снова увидел девушку. Та выкатилась из каменной воронки, но уже в следующую секунду хлынувшая через преграду белая волна сбила её с ног и накрыла пуховым одеялом.

— Давай туда, — я вытянул руку в сторону каменных великанов, грудью вставших на защиту беглянки.

Не дожидаясь полной остановки, выскочил из машины. Проваливаясь по колено в рыхлую массу, первым добрался до торчавших из холодной синевы лыжных обломков и начал рыть, как собака. Комья снега полетели далеко в стороны.

За спиной раздался хруст быстрых шагов, на сверкающих алмазами снежинок холмах выросла тень, шофёр тоже упал на колени и энергично включился в работу.

Скоро наши труды увенчались успехом. Первым из-под снега выглянул локоть в свитере из грубой пряжи. Мы ускорились и буквально через минуту целиком откопали девушку. Она лежала лицом вниз.

Я осторожно повернул лыжницу на спину, увидел красивое лицо с высокими скулами, аккуратным носиком и красиво очерченными припухлыми губами. Наклонился послушать дыхание.

То ли стон, то ли хрип раздался слева. Я повернул голову, увидел тень на снегу, хотел вскочить, но не успел. Что-то ударило меня по затылку, из глаз сыпанули искры, и я упал рядом с незнакомкой.

Глава 5

Я очнулся от несмолкаемого гула голосов и запаха жареного мяса. Желудок сразу свело голодной судорогой, рот наполнился вязкой слюной. Справа сильно припекал огонь, зато левый бок постепенно немел от холода. Голова покоилась на чём-то плотном и колючем. Внутри черепа долбило и ухало, будто я целый день простоял на стройке возле дизель-молота. Спина ныла от долгого лежания на жёстком, очень хотелось повернуться, но я решил потерпеть: невелика цена за возможность незаметно узнать, куда и к кому я попал.

Говорило несколько человек, в основном по-немецки с примесью польских, чешских и русских слов. Кто-то один простуженным басом задавал вопросы, другие ему отвечали.

Судя по звонкому эху, меня притащили в большое здание или пещеру. Это могла быть заброшенная церковь или пустой дом, но насколько я понял по изученным в комплексе картам, в пятидесяти километрах от фабрики не было ни одного селения. Значит, всё-таки пещера.

В пользу этой версии говорило и то, что с одной стороны я поджаривался, а с другой замерзал. Скорей всего меня бросили у костра, чтобы я всегда находился под наблюдением. Ещё бы! Важная птица: штандартенфюрер СС, а не какой-то там фельдфебель.

Так! С этим вроде бы разобрались. Ещё бы понять: кому понадобился немецкий офицер почти в самом сердце Германии? Всё-таки на дворе конец сорок второго, а не сорок четвёртого.

Ох, как голова болит, ещё и кружится, аж лёжа качает. Ого! Вроде как подташнивает. Не иначе сотрясение. Да и как ему не быть? Меня же так по затылку припечатали. Хорошо, хоть кости остались целы, а то бы проломили черепушку — и привет апостолам.

Я осторожно приоткрыл один глаз. Совсем чуть-чуть, самую малость, лишь бы увидеть, кто сидит возле костра, и тут же услышал простуженный бас:

— Очухался! Янек, подними его!

Чьи-то грубые руки схватили меня под мышки, крепко встряхнули и больно впечатали в стену. Не ожидая подобного поворота событий, я не успел сгруппироваться, отчего снова получил по затылку. Из глаз опять сыпанули искры, а в голове разом вспыхнули тысячи звёзд.

Зрение ещё не вернулось ко мне, а я уже ощутил движение воздуха возле лица и через доли секунды тяжёлый кулак врезался в челюсть. Что-то хрустнуло, во рту появился солоноватый привкус. Я хотел сплюнуть, но не успел. Второй удар отправил меня в нокаут.

На этот раз меня привели в чувство брызги холодной воды. Я несколько раз моргнул, открыл глаза. Рядом со мной на коленях сидела та самая девушка. Распущенные волосы почти касались моего лица. В руках она держала перекрученный платок, с которого капала вода.

Я приподнял голову. Благодетельница заботливо подставила узкую ладошку, чтобы я мог осмотреться.

В центре большой пещеры весело трещит костёр, над ним на вертеле жарится полтуши какого-то животного. Багровые искры шальными мухами летят к невидимому потолку, где умирают, запутавшись в паутине темноты. Дым от огня молочной рекой стелется по каменному полу и исчезает в противоположной от входа стене. Сам вход представляет из себя узкую щель в складке горной породы, сквозь которую дневной свет просачивается серыми сумерками. Вокруг походного очага сидят какие-то люди в шинелях без погон, гражданских пальто и шубах. Угловатые тени пляшут на каменных стенах со следами копоти на гладкой поверхности.

Никакая естественная полость не может похвастаться такой фактурой. Всегда будут какие-то шероховатости, трещины, сколы и выступы, а здесь стены выглядят так, будто их тщательно отполировали. Наверное, проделанное природой углубление в скале оказалось недостаточно велико и его вручную довели до нужного объёма. А может, это выход из какого-нибудь тоннеля, ведь дым уплывал не на улицу, а прятался в глубине горы.

Додумать я не успел. Возле блондинки появился бородач в расстёгнутом полушубке. Высокий, крупный, голова большая, с копной чёрных с проседью кудрявых волос. Лицо широкое, смуглое, наполовину заросшее усами и курчавой бородой. Глаза, как угли, так и сверкают из-под пепельных бровей. Одним словом — цыган, только золотой серьги-кольца в ухе не хватает и ножа за поясом.

Он зарычал, потянул ко мне руки, но девушка оттолкнула его:

— Хватит, Янек! Угомонись! — крикнула она по-немецки с польским акцентом. Голос её дрожал от волнения, синие глаза метали молнии, грудь высоко вздымалась.

— Тебе что его жалко, Марика? Дай, я этого гада задавлю! — рявкнул бородач и снова потянулся ко мне.

Заступница выпрямилась, упёрлась в грудь бородатому узкими ладошками и с силой толкнула:

— Не пущу! Он спас мне жизнь! А ты? Где был ты, когда я задыхалась под снегом?

Янек даже не шелохнулся. Схватил девушку огромными лапищами и, невзирая на обрушившийся сверху град ударов, переставил в сторону. В меняющемся свете костра он походил на медведя: такой же большой и косматый, медлительный с виду, но в каждом движении чувствуется сила.

Цыган повернулся ко мне. Добродушная улыбка сразу спряталась в бороде, лицо искривила злобная гримаса. Усы зашевелились, под ними появился глубокий провал, из которого с рёвом вырвался пахнущий луком воздух.

— Убью, тварь!

Огромный кулак завис над моим лицом, словно таран у ворот. Я зажмурил один глаз, ожидая в любой миг почувствовать дикую боль, услышать хруст сминаемого хряща, снова ощутить привкус железа во рту от хлынувшей туда крови.

Уши заложило от женского крика. Марика хотела запрыгнуть Янеку на спину, но её схватили за руки и посадили на пол. Она попыталась вырваться, но после пары безуспешных попыток обмякла и вроде как потеряла сознание. Ну, или сделала вид, что потеряла в надежде отвлечь на себя внимание.

— Оставь его! — раздался простуженный бас из глубины пещеры. — Мы ещё ничего не узнали. Потом, если от него не будет толку, можешь с ним разделаться, а пока он нужен живым.

Я повернул голову. Говорил здоровенный парень славянской внешности, в бушлате, чёрных штанах и такого же цвета ботинках на толстой подошве. Бескозырка с золотыми буквами «Сторожевой» и якорями на ленточках, полосатый треугольник тельника в расстёгнутом вороте, синий штурвал поперёк розы ветров на тыльной стороне левой ладони. Однако! Велика ты мать-природа и тайны твои непостижимы! А моряка-то сюда каким ветром занесло?

Цыган послушался, но сделал это с явным неудовольствием, метнул в меня ненавидящий взгляд. Наверное, в другом мире, полном магических сил и воздействий, от меня осталась бы кучка дымящегося пепла, а так ничего, только ощущения не очень приятные. Всё-таки человеческие глаза уникальны: они не только дарят нам наслаждение красотой мира, но и передают весь спектр бушующих внутри нас эмоций. Причём, иногда с печальными последствиями для тех, кто принял на себя всю энергетику подобных посланий. Недаром ведь в старину боялись сглаза и порчи.

— Поднимите его, приведите ко мне! — прохрипел матрос.

Те же хлопчики, что удерживали Марику, бросились ко мне, без лишних церемоний заломили руки за спину и подтащили к главному. Тот пристально глянул на меня, словно сканировал до самых костей, упёрся ладонью в колено, выставляя напоказ татуировку «Л Ё Х А» на пальцах правой руки, слегка подался вперёд.

— У тебя есть два варианта, гнида, — он чиркнул слюной сквозь зубы, метя в костёр. — Рассказать мне всё, что знаешь и, возможно, остаться в живых или проорать заздравную Гитлеру и сдохнуть, как твой солдат. Выбирай.

— Нет, это ты выбирай, — ответил я на чистом русском. У матросика глаза стали по пять копеек, тех ещё — совковых, а челюсть отвисла чуть ли не до земли. — Или приказываешь отпустить меня и приносишь извинения полковнику советской разведки, или будешь иметь дело с орлами товарища Сталина. Они тебя, Алёшенька, — сказал я на манер Высоцкого в роли Глеба Жеглова, — из-под земли достанут и передадут свинцовый привет прямо в тупую голову. Считаю до трёх, два уже было. Ну!

— Отпустите! — глухим голосом повелел командир интернационала.

Помощники быстро выполнили приказ. Я выпрямился, потирая запястье правой руки: после медвежьей хватки широкоплечего прибалта на коже отпечатались синюшные следы.

«Синяки останутся», — подумал я с оттенком лёгкого сожаления.

Моряк смотрел на меня, чуть сощурив глаза чайного цвета. На лице отражалась противоречивая гамма эмоций: от недоверия до любопытства.

Я решил не тянуть кота за хвост и сразу перешёл в наступление:

— Что, Алексей, Алёшенька, сынок, не ожидал здесь увидеть советского разведчика? Думал, один такой в тылу врага, да? Ошибаешься. На самом деле таких, как ты, много, только настоящие трудяги невидимого фронта не лезут на рожон, а работают по-тихому. Ты вообще соображал, что делаешь, когда брал в плен штандартенфюрера СС?

— Так я, это, не думал…

— Не думал он! — рявкнул я и посмотрел по сторонам в поисках чего-то похожего на стул. — Я так и буду стоять или твои гаврики постараются для гостя?

Морячок мотнул головой. Парень в серых брюках, чёрном пальто с накладными рукавами и вязаной шапочке вскочил на ноги, выхватил из-под себя пустой снарядный ящик и с грохотом опустил за моей спиной.

Я обратил внимание на его руки в гловелеттах из трикотажных перчаток. На правой все ногти были жестоко вырваны с корнем, на левой остались только на большом и указательном пальцах.

Я кивнул ему и заскрипел импровизированным стулом. Немного повозился в поисках удобного положения, упёрся ладонями в колени и вперил тяжёлый взгляд в Лёхину переносицу.

— Ну так что, Алёшенька? Так и будем в молчанку играть или ты мне всё-таки объяснишь мотивы своего поступка?

— Для начала я бы попросил вас представиться, — прохрипел морячок, доставая кисет из кармана. — И… откуда вам известно моё имя?

Он извлёк из мешочка газетный обрывок, согнул по длинному краю, ровным слоем рассыпал в желобке щепотку табака. Заскорузлые пальцы ловко скрутили цигарку, розовая лопата языка прошлась влево-вправо, пока бумага не потемнела от слюны. Ещё несколько ловких движений — и вот уже склеенная самокрутка торчит из уголка рта.

«Первый шок прошёл, сейчас покурит — мозги совсем прочистятся», — подумал я и медленно процедил, едва шевеля губами:

— Забыл, где я работаю?

Я помолчал, придавая банальной фразе зловещий оттенок.

Морячок издал странный звук: то ли подавился, то ли сдавленно кашлянул. Достал из кармана коробок, чиркнул спичкой, поднёс дрожащий огонёк к закрученному в спираль кончику самодельной папиросы. Дешёвая бумага вспыхнула, несколько быстрых затяжек — и вот уже трещит тлеющий табак.

Алексей деликатно выпустил дым в сторону. По тому, как подрагивали руки, я понял: мой посыл не остался без внимания.

— Расслабься, Алёша, — я принял нормальное положение и мягко улыбнулся: — В следующий раз думай, прежде чем делать наколки на видных местах.

Он глянул на ладонь с буквами и спрятал её за отворот бушлата.

Я встал, скрипнув «стулом», прошёлся по кругу, внимательно вглядываясь в лица людей. Костёр резко очертил морщины и складки, нарисовал мешки под глазами, плясал в глазах язычками огня.

Из всех русским был только моряк. По крайней мере, мне так показалось. По характерным чертам лица к немцам приписал троих, включая и того парня без ногтей. Только у них оказались квадратные челюсти с массивными подбородками. Типично немецкая порода.

С прибалтом тоже всё понятно: внешне он смахивал на Вертера из «Гостьи из будущего» — такой же светловолосый и чуть заторможенный. Ещё на взгляд определил одного итальянца и француза. Этих вообще ни с кем не спутаешь.

Цыган — он и есть цыган. Если судить по имени — чех, а так чёрт его знает, откуда занесла нелёгкая. Остальных условно записал в западных славян типа поляков, сербов и прочих восточных европейцев.

Другое дело — девушка: красавица, кровь с молоком, всё при ней. Ничего лишнего, идеальные черты лица и пропорции, хоть сейчас на обложку журнала. Попади она в моё время — контракты с мировыми домами моды ей были бы обеспечены.

— Меня зовут Максим Максимович Исаев, — заговорил я по-немецки, полагая, что большинство меня поймёт. Мысль назваться ещё одним псевдонимом Штирлица пришла не случайно. Раз уж моё нынешнее тело внешне похоже на Тихонова, то почему бы и дальше не развить эту тему? — Я полковник советской разведки, работаю здесь под прикрытием, выполняя особое задание Партии, а ты, — мой палец нацелился в лоб моряку, — пустил всё насмарку.

Алексей закашлялся, поперхнувшись табачным дымом.

— Это моя вина, — пророкотал Янек. Теперь на его лице не осталось и намёка на злость, напротив, оно приняло добродушное выражение. — Я так-то спешил к Марике, но увидел вас и решил взять языка. Простите, если перестарался.

— Ничего, — буркнул я, потирая занывший затылок. — Живы будем — не помрём. Что с моим водителем? Убит?

— Нет, — ответил немец без ногтей. — Я дал ему снотворное. Командир предложил вас завербовать, а без шофёра вам трудно было бы вернуться обратно.

Я посмотрел на Алексея другими глазами. Тот уже закончил дымить махоркой, плюнул в ковшик ладони, где и затушил зашипевший окурок.

«А морячок-то засланным оказался. Не прост парень, ой, как не прост».

— Вот оно как? И чего вы хотели добиться вербовкой?

— Ми хотель, — заговорил француз, но Алексей взмахом руки велел ему заткнуться.

— Мы хотели получить от вас информацию и оружие.

— Да? Для каких целей, позволь спросить, и как вообще вы тут оказались?

Моряк обвёл широким полукругом сидевших у костра людей.

— Этих везли в Дахау. Грузовик замыкал колонну, что-то случилось с двигателем, и они остались в горах одни. Пока шофёр копался в моторе, двое охранников решили позабавиться, — он мотнул головой в сторону Марики, — отдали оружие третьему, вытащили девчушку из кузова и стали приставать. Янек первым набросился на оставшегося солдата. Жюльен и Бернардо, — матрос ткнул пальцем на француза с итальянцем, — выскочили из машины. Пока они душили насильников, я дрался с водителем и разбил ему голову о радиатор. Вот так у нас оказалось три карабина, четыре «парабеллума», несколько гранат и примерно полсотни патронов.

— Понятно. И как давно это произошло?

— Два дня назад.

— Ну, допустим, — я вперил в Алексея тяжёлый взгляд. — А откуда у Марики лыжи?

— Мы их нашли в кабине под сиденьем, решили с собой взять, мало ли пригодятся. В горах никогда не знаешь, чего ожидать. А она просто решила покататься. Женщина, что с неё взять.

Я помолчал, глядя на девушку. Та перехватила мой взгляд и покрылась румянцем: видно, не каждый день её спасает красивый парень. Это я сейчас себя имел в виду, а не Валленштайна, хотя тот тоже выглядит вполне себе ничего.

И всё-таки странный народ эти женщины. На дворе война, враги под боком, а она решила на лыжах покататься. Здорово, да?

— Хорошо, тогда ответь на такой вопрос: тебя сюда каким ветром занесло? Вряд ли немцы позволяют пленным морякам щеголять в форме, да ещё и с бескозыркой на голове.

Моряк хлопнул рукой по колену.

— Да понимаешь… понимаете, товарищ полковник…

— Можно без чинов и на «ты». Ситуация к задушевному разговору очень располагает. Я ухмыльнулся. Улыбнулся и Алексей, но тотчас стал очень серьёзен.

— Я сам не могу понять, как здесь очутился. Ещё недавно мой катер отбивался от атаки «мессеров». Бомбы так и сыпались с неба. Со всех сторон росли огромные буруны, обрушивая на корабль тонны воды. Я стоял на корме у зенитного пулемёта, ловил этих сволочей в круг прицела и слал им от нас горячие гостинцы.

Одна из бомб упала возле самого борта. Я помню взрыв, помню, как осколки дырявили железо, помню дрожь палубы под ногами. Потом передо мной выросла зелёная стена, и я оказался в ледяной воде. Кажется, я барахтался, пытаясь выбраться на поверхность, и вроде бы у меня это получилось, но, когда я увидел свет и сделал глубокий вдох, передо мной оказалась дорога в горах и сломанный грузовик с пленниками.

Я присвистнул. Оказывается, я здесь не один путешественник в пространстве. Правда, у меня случай вдвойне тяжёлый: я ещё и во времени переместился.

— Предположим, я тебе поверю, хотя история с твоим появлением отдаёт откровенной бредятиной. Прошло два дня, как вы освободились, и что — вас никто не искал?

— Почему? — встряла в разговор Марика. Пока я допрашивал моряка, она подобралась ближе и села рядом со мной. — Искали. В тот же день машина с солдатами приезжала. Они по горам целый день ползали, иногда стреляли куда-то. Мы только слышали, не видели: боялись из пещеры вылезти. Вечером Янек сходил на разведку, сказал, что они грузовик с телами шофёра и охранников забрали. С тех пор больше никого не было.

Я кивнул. Снова посмотрел по сторонам, вглядываясь в лица. Мне всё равно нужны помощники для задуманной операции. Почему бы не использовать этих людей? Да и морячок не просто так здесь оказался.

С виду они вроде бы ничего, наверняка, винтовку в руках держать умеют, а если нет — Алексей с ними позанимается. Снабдить их оружием и провиантом для меня не проблема.

Скоро на фабрику повезут первую партию из пятисот заключённых, вот я и проверю партизан в деле. Заодно и отряд увеличится, если дело выгорит.

Я озвучил созревшую в голове идею, на что услышал в ответ одобрительный рёв десятка глоток. Даже Марика не осталась в стороне, её тоненький голосок звучал, как партия скрипки в духовом оркестре.

Обсуждение деталей заняло немного времени. Да и о чём пока говорить? Так, расставить точки над кое-какими буквами, да сделать первые наброски: чего привезти, когда, в каком количестве.

Главенство в операции я оставил за собой, попутно назначив Алексея начальником отряда. Вернее, официально закрепил в этой должности, поскольку его спутники и без меня признали за ним лидерство.

В случае гибели командира его обязанности брал на себя Янек. Он понравился мне и внешне, и по характеру: решительный, бесстрашный, волевой. Такой пойдёт до конца, не струсит, не предаст в последнюю минуту, а мне другого и не требовалось.

В игре, что я задумал, никто не имел права на ошибку, а в награду получал смерть. Шансов выжить у этих людей практически не было. Спасти пленников они ещё могли, а вот штурмовать превращённую в крепость фабрику…

По сути, я обрекал людей на верную гибель, да и они, я думаю, прекрасно понимали, чем рискуют, и добровольно шли на это. В любом случае они должны были умереть. Судьба не оставила им шанса на счастливое избавление. Их везли в Дахау, а они убили охранников и сбежали. За это полагается казнь, значит, сдаться властям они не могут. Им оставалось сидеть в горах и ждать мучительной смерти от голода и холода, а тут появился я и предложил другой способ перехода в иной мир: быстрый, с оружием в руках и с пользой для общего дела. Тоже мне демон-искуситель, блин.

Морально я себя чувствовал архипрескверно. Читать, как люди решают чужие судьбы, — это одно, а самому оказаться в этой шкуре — совсем другое. К тому же Марика запала мне в душу и, кажется, в сердце.

Умом я, конечно, понимал: фактически она годится мне в прабабки, но, видя её такую молодую, такую красивую и обалденно сексуальную, я отбросил логику в сторону и просто хотел наслаждаться моментом.

Судьба закинула меня во времена её молодости, следовательно, и она, и я в одинаковых возрастных категориях. И мне плевать, что я родился в конце девяностых этого века, а она в начале двадцатых. Живу-то я здесь и сейчас и любить хочу здесь и сейчас, и какая разница сколько лет ей будет, когда я издам первый крик от шлепка акушерки в роддоме Љ 2 города-героя Волгограда.

Эти мысли пришли мне в голову, когда я уже ехал в Берлин. Шофёр спокойно посапывал носом на заднем сиденье. Пауль перестарался: дал слишком большую дозу снотворного. Кстати, об этом я не спросил. Где они взяли медикаменты? Наверное, там же, где и всё остальное: под сиденьем или в автомобильной аптечке, если они существовали в те годы.

Я снова вернулся к мыслям о Марике. Она мне определённо нравилась, и я был не прочь с ней замутить. Война — не помеха. Разве люди не любили в то время? Наоборот, когда смерть подстерегает на каждом шагу, простые радости жизни ценятся на вес золота. Хотя нет, они бесценны! Ведь настоящие чувства нельзя купить, продаётся только их видимость, да и то не всегда.

Чем больше я думал о девушке, тем больше склонялся к мысли, что обязан её спасти. Возможно, в этом и крылась моя миссия. А что? Вдруг она должна стать матерью будущего гения?

За окном давно уже проплывали равнины с аккуратными деревеньками и маленькими городками. Цифры на верстовых столбах указывали на близость Берлина.

«Опель» без труда обгонял одинокие грузовики и редкие легковушки, обдавал облаками снежной пыли понурых лошадей, запряжённых в покрытые брезентом сани. Временами по встречке двигались колонны «боргвардов». Дуги каркаса выпирали под тентами подобно рёбрам, отчего железные работяги смахивали на тощих коров.

Всё чаще встречались на обочинах передвижные зенитные установки, возле которых возились орудийные расчёты. Спаренные стволы скорострельных пушек зорко вглядывались в низкое небо, наводчики сидели на местах, держа ноги на педалях поворотных устройств, а руки на колёсиках маховиков.

В тридцати километрах от Берлина я догнал колонну грохочущих танков. Железные коробки неторопливо плыли по дороге, занимая большую часть полосы. Навстречу двигался пехотный полк. Солдаты громко топали сапогами по стылому асфальту, выбивая искры шипами на подошвах. Места для манёвра оставалось не так и много.

Плестись в конце лязгающих гусеницами панцервагенов я не хотел. Ждать, когда закончится серая лента из одинаковых с виду солдат, мне тоже не улыбалось. Я перестроился, взял курс на узкий просвет между железной и живой змеями. «Опель» покатил вперёд, громко крякая хриплым сигналом. Прижимаясь ближе к бронеходам, я за несколько секунд проскочил узкий перешеек и снова оказался на просторе.

Нога автоматически нажала на педаль, белая стрелка быстро полезла по шкале спидометра. Вскоре обе колонны остались позади, а там и вовсе скрылись за поворотом.

За окном промелькнул очередной указатель в чёрно-белую полоску. Я машинально отметил белые цифры в синей табличке, если им верить — мы недавно пересекли границу лесной зоны пригорода.

Впрочем, вид выстроившихся вдоль дороги деревьев говорил сам за себя. До этого глазу было не за что зацепиться: всё деревеньки да поля, а теперь хоть какое-то разнообразие, и на Россию похоже — те же заснеженные ели, да голые берёзы с осинами. Только вот неправдоподобно ровная дорога всё портит. Сравнение, я имею в виду.

За спиной раздался протяжный стон. Я посмотрел в узкий овал зеркала на лобовом стекле. Водитель очухался и теперь сидел, обхватив голову руками.

— Что произошло? — спросил он слабым голосом, глядя куда-то в пространство перед собой.

— Ты потерял сознание, — ответил я, осторожно принял вправо и встал на присыпанной порошей гравийной обочине. Заглушил двигатель, повернулся к шофёру: — Мы чуть не разбились. Хорошо, серпантин остался позади, а то бы лежали сейчас в пропасти с раздробленными костями или ещё того хуже — дымились, обугленные. Тут, куда ни глянь, со всех сторон повезло: ты в отключке педаль газа не зажал, «опель» врезался в сугроб, а не в скалу, я машину водить умею.

Последний пункт я упомянул не для красного словца. В годы войны примерно тридцать процентов командного состава Красной Армии не имело навыков управления автотранспортом. Думаю, у немцев с этим дела обстояли не лучше.

— А девушка, что с ней?

— Какая девушка? Я так искренне удивился, что сам Станиславский не посмел бы бросить знаменитое: «Не верю!».

Шофёр поморщился, массируя виски.

— Ну, та, что на лыжах спасалась от лавины.

— Э-э, голубчик, да ты совсем плох.

Я покачал головой, хотел приложить ему руку ко лбу, но передумал: раз не было в вермахте подобных отношений между офицерами и нижними чинами, так и я не буду новые порядки вводить. Ещё ляпнет где-нибудь не к месту о такой заботе, потом проблем не оберёшься. Давно известно: всё, что выходит за рамки обычного, наводит на определённые размышления. В Абвере тоже не дураки сидят: два плюс два сложить умеют. Отдувайся потом на допросе у стервятников Канариса.

— Ты давно медкомиссию проходил? С сердцем, сосудами всё в порядке?

— Да, господин штандартенфюрер, в порядке, — кивнул унтершарфюрер. — Медкомиссия прошлым летом была. — Он опять замычал и схватился за голову. — Не знаю, что со мной случилось.

— Думаю, это от перемены давления. Горы там, всё такое… ну, ты меня понимаешь.

Немец кивнул, но я по глазам видел: ни черта он не понял.

— Ближе к равнине спустились, тут тебя и шарахнуло. Даю отпуск на два дня, отлежись, а потом к доктору. Только не вздумай ему говорить о галлюцинациях, иначе быстро отправят куда следует, а мне толковые шофёры во как нужны. Я чиркнул ногтем по горлу, к счастью, водитель смотрел в пол и не заметил оплошности.

«Внимательнее, Саня, внимательнее, — подстегнул я себя. — Мало что самому надо вернуться в Россию, нужно ещё Марику из-под огня вывести».

Я выпрямился, повернул ключ в замке зажигания, «опель» негромко зашелестел двигателем. Включив передачу, я мельком глянул в боковое зеркало, вывернул руль и плавно сработал педалями.

Колёса зашуршали по мёрзлому гравию, несколько камушков барабанной дробью ударили в днище. Выплюнув облачка белёсого дыма, автомобиль вывернул на дорогу и покатил, быстро набирая скорость.

— Приедем в город, я тебя у площади высажу, — сказал я, наблюдая за пассажиром в зеркало заднего вида. — До казармы сам доберёшься. Начальнику гаража скажешь: машина остаётся в моём распоряжении. Извозчиков мне больше не надо, сам справлюсь. Если у него возникнут вопросы, пусть свяжется со мной по телефону, но лучше ему по пустякам меня не беспокоить. Всё понял?

— Так точно, господин штандартенфюрер.

По Берлину мы ехали молча: мне говорить не хотелось, шофёру тоже было не до разговоров. Он сидел с зелёным лицом и каким-то отсутствующим взглядом.

Я неторопливо крутил баранку, внимательно впитывая панорамы города. За окнами кипела жизнь. Куда-то спешили люди. Женщины всё больше в пальто и шубках, на ногах полусапожки или элегантные ботиночки на невысоком каблучке. Шляпки причудливых форм, в руках сумочки. Мужчины поголовно в фетровых шляпах с поясками на тульях, в мешковатых пальто ниже колена, широких брюках по щиколотку. Цвета однотонные серых и тёмных оттенков. Кожаные ботинки на толстой подошве с круглыми носами и массивными каблуками. Такими, наверное, гвозди хорошо забивать вместо молотка.

Позвякивая колокольчиком, стуча колёсами по рельсам, мирно катились трамваи. Часто попадались смешные двухэтажные автобусы, не такие зализанные с боков, как в Лондоне, а угловатые — будто рубленные топором. Тарахтя моторами, проезжали автомобили, реже грузовики, всё больше роскошные «хорьхи», «мерседесы» да «майбахи». Чувствуется столичный дух.

Идиллию мирной жизни нарушали военные патрули, колонны марширующих солдат с автоматами за спиной, умело замаскированные орудия ПВО и плавающие в небе чёрные точки аэростатов заграждения.

Впереди показался ангароподобный павильон Александерплацбанхов и выбегающая из него стальная река железнодорожной эстакады. «Опель» нырнул в тень этого моста, над головой загрохотало: на вокзал, пыхая паром и протяжно свистя, вкатывался пассажирский состав.

Ещё несколько метров по прямой, и я остановил машину на углу Кайзер Вильгельм и Дирксенштрассе. Справа из сверкающего стеклянными стенами эллинга торчал хвост железной змеи. Она только что перестала ползти и теперь отдыхала, расслабляя стальные мускулы.

Окна последнего вагона чем-то напоминали телевизоры в магазине электротехники. По ним транслировали одну и ту же картинку: длинную цепочку людей. Тёмные фигурки кочевали из экрана в экран, на доли секунды исчезая в зелёных промежутках между ними.

Слева проскрежетал по путям старый трамвай. Едва он вывернул на Вильгельмштрассе, шофёр на заднем сиденье завозился, щёлкнула дверная ручка, в салон ворвалась струя морозного воздуха и шум большого города. За спиной раздался громкий рык, потом смачные шлепки, будто переспелые фрукты шмякнулись на дорогу. Резко запахло кислятиной.

Держа руки на руле, я смотрел прямо перед собой. Беднягу полоскало, как после попойки. Я не желал наблюдать за этим процессом, с лихвой хватало звукового сопровождения.

Наконец сзади послышалось тяжёлое дыхание и прерывистый голос:

— Прошу прощения, господин штандартенфюрер, я не специально и всё уберу, только, пожалуйста, не наказывайте меня.

Я покосился на зеркало, где маячило зелёное отражение унтершарфюрера. Он вытер губы рукавом и прикрыл рот ладонью, чтобы неприятный запах не тревожил благородный нюх начальника.

— Вон из машины, — произнёс я холодным голосом, стиснул руками руль, да так, что кожа перчаток противно скрипнула.

Повторять не пришлось, водитель выскочил на улицу, при этом чуть не поскользнувшись на привете из желудка, нетвёрдой походкой пересёк улицу и поплёлся к казарме, держась ближе к стенам домов.

«Неплохо, Саня, очень неплохо. Настоящий германский офицер, холодный, брезгливый и чопорный до отвращения».

Я перегнулся через сиденье, захлопнул дверь и направил машину к особняку.

Дом, как обычно, пустовал. Признаюсь, меня это очень обрадовало: видеть никого не хотелось, особенно баронессу. Перед глазами до сих пор стоял образ польской красавицы. Никогда не верил в любовь с первого взгляда, а зря. Оказывается, она существует и доказательство этому — я сам.

Об оставшейся в Волгограде подруге я даже не вспоминал. Во-первых, она мне устроила скандал из-за пустяка и сказала, что между нами всё кончено, а во-вторых, нас теперь разделяли добрые семь десятков лет с гаком.

К тому же после знакомства с Марикой я сам себя не узнавал. Ещё вчера я думал только о том, как вернуться в родное время, а сейчас все мысли были о ней. Я втрескался по уши, как мальчишка!

Что самое примечательное, раньше мои интересы к девушкам не простирались дальше секса. Даже со Светой. Я просто хотел приятно провести с ней время, перепихнуться разок-другой и всё. Сейчас даже не было намёка на похоть.

Я пробовал мысленно раздеть Марику, ничего не получилось. Словно какой-то предохранитель стоял в голове. Как только я пытался представить её обнажённой — тонкая проволочка перегорала, картинка гасла — и всё. Зато в одежде всё было нормально. Я даже ради эксперимента мысленно забросил нас на далёкий тропический остров. Кругом пальмы, белый песок, наше бунгало под соломенной крышей на берегу. Веранда на сваях уходит далеко в море. Волны с шумом разбиваются о потемневшие от времени брёвна, солёные брызги взлетают высоко вверх, ветер подхватывает их и швыряет нам в лицо. Мы весело смеёмся. На мне синие с белыми лодочками трусы по колено, чёрные ласты, на лбу маска для ныряния. Рядом Марика в индийском сари придерживает руками широкополую шляпу.

Во как! Я в трусах, а она в сари! Пробовал представить её в бикини — ни фига не получилось. Сари исчезло, так вместо него парео появилось, причём не полупрозрачный платок на бёдрах, а полноценное платье, да ещё в несколько слоёв. Единственное, чего я добился — оголил левое плечо.

Чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о Марике, я приступил к работе. Слишком много требовалось сделать за короткий промежуток времени.

Два дня назад от доктора Кригера я узнал, что первая партия заключённых прибудет на фабрику через неделю. У меня оставалось трое суток, чтобы найти оружие и доставить в горы. Остальное время я планировал потратить на тренировку отряда. Да и с едой у ребят дела обстояли неважно. Горные козлы, конечно, вкусные, ну так ведь это просто повезло, что явившиеся за пленниками немцы застрелили пару-тройку скотинок для развлечения.

Часы убегали, как сквозь пальцы песок. Ближе к ночи я составил подробный план действий на случай успеха и провала моего предприятия, придумал, как помочь Марике, и сделал наброски будущего, если путь домой для меня будет закрыт. Разумеется, ей в этом будущем отводилась главная роль, причём я даже не допускал и мысли о неудаче. Я был уверен, что смогу пробудить в девушке ответные чувства.

Потратив на сон около пяти часов, я с удвоенной энергией взялся за дело. Разжиться провиантом, оружием и боеприпасами не составило труда. Правда, для этого мне снова пришлось вернуться в горы.

Передо мной, как перед любимчиком Гитлера, открывались любые двери. В комендатуре маленького городка в баварских Альпах мне выдали со склада три десятка ящиков с патронами, три кофра с гранатами М-24 и с полсотни машинен-пистолей модификации 1940 года, известные в народе как МП-40, или «шмайсер».

Ещё я прибрал к рукам захваченные в Северной Африке базуки. Они оказались здесь по ошибке, и военный комендант попросту не знал, что с ними делать. Я выпросил «образцы секретного оружия» под предлогом исследования и для попытки создать нечто подобное в лабораториях фабрики и приказал положить к остальному грузу, куда кроме вооружения входили коробки с тушёнкой, галетами и рыбными консервами. Комендант насылался отправить со мной несколько канистр спирта, но я отказался, сказав, что у нас этого добра и так навалом.

Вот чего у немцев не отнять, так это исполнительности. Приказал штандартенфюрер доставить всё это в указанную точку — яволь, герр официрен! — всё быстро собрали, привезли, выгрузили. И неважно, что там кругом горы и никого рядом нет. Начальству видней, раз надо — значит, будет.

С Алексеем и его ребятами я обговорил место и примерное время доставки ещё там — в пещере. Оставался, конечно, риск, что какая-нибудь мелочь помешает исполнить задуманное, но я надеялся на провидение, и оно — спасибо ему — не подвело.

Пустой грузовик с парой солдат вернулся, как по расписанию. Сказали храбрые баварские парни, что управятся за три часа, так оно и вышло. Хоть бы на минуту опоздали: мало ли там отлить захотелось, ну или ещё какая причина нашлась. Так нет же! Я прямо позавидовал немецкой пунктуальности. Вот нам бы так научиться. Это ж какая бы жизнь тогда в России началась. Э-эх, мечтать не вредно.

Выслушав рапорт обершутце, я дождался, когда тот выйдет за дверь, встал из-за стола, сжал пухлую руку коменданта в своей ладони и поблагодарил за отличную работу. Заливаясь соловьём, я расхваливал майора за непревзойдённые организаторские способности. Поросячьи глазки немца за круглыми стёклами очков стали маслеными, пухлое лицо расплылось в довольной улыбке, а я продолжал лить воду на мельницу его тщеславия.

Наконец поток моего красноречия иссяк. Пообещав непременно доложить фюреру о том, какие люди служат во славу Германии, я крикнул: «Хайль Гитлер!» — и твёрдым шагом покинул кабинет.

* * *

Остаток этого и два следующих дня я провёл с партизанами под предлогом проверки, как идёт реализация моего плана. На самом деле у меня была другая причина: из Берлина я захватил кое-какие вещи Винкельшлиффер — она с Марикой одного роста и комплекции — и хотел свозить девушку в маленький городок в предгорье.

Марика сразу же согласилась и побежала вглубь пещеры переодеваться. Янек вызвался охранять её — от кого? — встал к ней спиной и, распахнув шубу, как ширму, стоял так, пока она не переоделась.

Мы все присвистнули от восхищения, увидев Марику: короткое приталенное пальто бежевого цвета, под ним широкие складки длинного платья из светлого шёлка, аккуратные белокожие ботиночки со шнуровкой и высоким каблуком и в довершение гардероба — женская шляпка с цветочками на тулье.

Лёха высказал сомнение, предположив, что наша прогулка может плохо кончиться, но я его убедил: дескать, немецкому офицеру и его даме ничего не грозит, если они будут вести себя подобающим образом. После короткого спора с матросом я усадил смеющуюся Марику в машину, и мы поехали на первое свидание.

Городок встретил нас опрятными улочками, чистой от снега брусчаткой и толпами горожан. По узким лабиринтам дорог тарахтели старинные автомобили, цокали копытами запряжённые в кареты лошади. Средневековые дома с черепичными крышами тесно жались друг к другу и благодушно взирали глазницами окон с отремонтированных фасадов.

В центре города на вершине холма возвышался древний замок с круглыми башнями флигелей и нацистскими знамёнами над конусными крышами. Эти флаги, развешанные повсюду плакаты с портретом Гитлера и германский орёл над входом в комендатуру были единственным напоминанием об идущей войне. Ни армейских патрулей, ни марширующих солдат, ни колонн военной техники — ничего.

Местные жители степенно гуляли, здороваясь друг с другом на старинный манер: женщины слегка приседали в полупоклоне, мужчины приподнимали шляпы. Дети катались по льду закованной в гранит речки — она проходила по городу, деля его на две неравные части — многочисленные магазинчики, лавочки, мастерские ремесленников и кафе заманивали посетителей затейливыми вывесками: на заржавелых от времени цепях покачивались жестяные или деревянные часы, сапоги, перчатки, ножницы, кренделя, окорока и даже разрисованные торты.

Мы заглянули в местное фотоателье. Седой фотограф с морщинистым лицом землистого цвета, в чёрном, лоснящемся на локтях и животе сюртуке, долго колдовал над древним, как и он сам, аппаратом. С головой накрывшись тёмным покрывалом, он снял крышку с объектива, плавно провёл ею по воздуху и, прикрыв глаз фотокамеры, проскрипел дребезжащим голосом:

— Через час будет готово, господин штандартенфюрер.

Марика вытащила меня на улицу. В тридцати шагах отсюда на кованом кронштейне покачивалась отчеканенная на листе червлёной меди чашка кофе.

— Ох, чего-то так горяченького захотелось, — вздохнула Марика, глядя на меня смеющимися глазами.

— Заглянем? — предложил я, и она потянула меня к двери в кафе.

Серебряный колокольчик мелодично звякнул, когда мы вошли в пропитанное вкусными запахами помещение. У меня сразу потекли слюнки, да и у Марики дела обстояли не лучше.

Из-за высокой кассы с круглыми кнопками и ручкой на боку выглянуло грушеподобное лицо хозяина с розовой лысиной и полоской редких волос на висках. Щёточка рыжих усов шевельнулась, оголив в широкой улыбке прокуренные зубы:

— Что будет угодно господину офицеру и его даме? — спросил он, услужливо кланяясь.

— Две чашечки кофе и какие-нибудь пирожные, — высокомерно ответил я, помогая Марике снять пальто.

— Сию минуту! — опять поклонился хозяин и попятился к входу в служебное помещение.

Нитяные шторы зазвенели трубочками из цветного стекла, когда толстяк раздвинул их задом и скрылся за прозрачным занавесом. Мы заняли свободный столик с застиранной, но чистой скатертью из белого льна. В центре — плетёная вазочка с искусственными подснежниками, напротив каждого стула — серо-зелёные квадраты полотняных салфеток с бахромой по краям.

Я помог девушке сесть, сам устроился на венском стуле с выгнутой спинкой и высокими ножками. Осмотрелся. Стены из красного кирпича с вензелями завода изготовителя, белые швы подчёркивают каждый кирпичик, пол мозаичный из каменных плит. Окна полукруглые с решётками из витых прутьев.

Десять столиков, включая наш, посетителей четверо: дама в синем атласном платье с квадратными плечами, с ней двое мальчиков лет пяти — судя по всему близнецы. Оба нарядно одеты, чисто умыты и тщательно причёсаны. Похоже, отмечают день рождения: уплетают торт с шоколадными машинками и фигурками зверей.

Через два столика от них — спиной к витрине с рогаликами пирожных, клиньями вишнёвых пирогов и шарлоток на фарфоровых тарелочках — сидит румяный бюргер в застёгнутом на все пуговицы чёрном костюме. Пьёт кофе, сосредоточенно глядя в стену.

Снова раздался хрустальный звон, и владелец кафе выплыл из-за прилавка с серебряным подносом в руках. Он составил на стол две чашечки с коричневой бурдой — судя по запаху суррогатом из цикория — две тарелочки: одна с башенкой безе для прекрасной дамы, другая с кремовым пирожным для господина штандартенфюрера, поклонился и, шаркая, попятился к кассе.

Мило беседуя, мы провели в кафе полчаса, затем побродили по улочкам, любуясь красотами старинных зданий. Я читал ей стихи Пушкина и Лермонтова, она декламировала строфы Мицкевича и Красиньского. Заглянули к старому фотографу за отпечатанным снимком, на котором статный офицер застыл рядом с присевшей на краешек кресла красивой дамой, и вернулись в горы.

Возле пещеры, полный радужных надежд и ожиданий, я поцеловал Марику в щёчку и покатил в Берлин, где сразу заглянул в лабораторию. Там давно уже всё было отремонтировано и готово к испытаниям новой партии монстров.

За столом, где Валленштайн записывал результаты экспериментов, теперь сидел его ассистент и что-то читал. Услышав хлопок двери, он поднял голову, увидел меня и с радостным возгласом поспешил навстречу:

— Рад видеть вас, господин барон. Как ваше здоровье? Видно, вы сильно тогда ушиблись, раз так долго не появлялись в лаборатории.

Мейнер остановился в двух шагах от меня. Я стянул с рук перчатки, зажал в кулаке, быстрым шагом прошёл к столу.

— Лаборатория закрывается, — я сел на стул, мельком глянул на обложку книги. Фридрих читал «Майн кампф» — готовился к вступлению в ряды НСДАП. — Распоряжение фюрера. Ему не нужны универсальная вакцина и газ, его интересуют полчища вервольфов Кригера.

Ассистент от растерянности открыл рот и захлопал глазами. Я несколько раз шлёпнул перчатками по раскрытой ладони, потом бросил их на стол и кивнул на стул у шкафа с медицинскими склянками.

Гауптман схватил стул, подтащил к столу, сел. Я побарабанил пальцами по обложке книги, обвёл ногтем тиснёное название, несколько раз глубоко вздохнул, потом посмотрел ассистенту в глаза и медленно, будто взвешивал каждое слово, заговорил:

— Меня не было так долго, Фридрих, потому что я ездил в Бергхоф, а потом побывал с экскурсией на фабрике. Фюрер очень недоволен побегом оборотня и тем, что зверь натворил, но он обрадовался, узнав, чего стоило уничтожение одной особи. Он потребовал наладить массовое производство вервольфов и назначил куратором проекта Шпеера.

— Но как же так, герр Валленштайн? — гауптман провёл рукой вдоль стены с клетками. — Это ваше открытие! Вы столько сил потратили, вы придумали, как сделать монстров. И после всего, что вы сделали, вас хотят задвинуть в сторону?

Я помотал головой:

— Не задвинуть, а заменить на более опытного в таких делах человека. Я учёный, Фридрих, а не хозяйственник. Я могу ковыряться в трупах, изучать препараты, исследовать свойства изменённых тканей, но я не способен управлять махиной завода. Ты понимаешь меня?

Мейнер кивнул, зажал сцепленные в замок ладони между колен и низко опустил голову.

— А что будет со мной, с вами, с остальными сотрудниками? — спросил он, не отрывая глаз от пола.

— Я буду работать на фабрике в отделе новых разработок, — сказал я, вставая из-за стола, — а вы можете делать всё, что захотите, если вас не отправят на фронт. Ладно, Фридрих, принеси мне ключи от кабинета.

Ассистент пошаркал к выпирающей из стены дверке с ребристым верньером, набрал код, повернул ручку и вернулся обратно со связкой ключей. Мы вместе прошли в угол за железным шкафом для документов, Мейнер загремел ключами, толкнул дверь, и отступил в сторону.

Я первым вошёл в темноту кабинета. Под ногами захрустело стекло. Щёлкнул выключатель, ярко вспыхнул потолочный светильник, и мы увидели разбитое вдребезги оборудование, расколоченную мебель. На полу сверкали осколки лабораторной посуды, темнели следы от высохших лужиц, всюду валялись растрёпанные книги, листки исписанной бумаги. Косо висели на одном гвозде металлические полки — на стенах остались горизонтальные полосы в тех местах, где когда-то они находились — в углу лежал опрокинутый сейф, из которого торчала сорванная с петель дверца.

— Что здесь произошло? — строго спросил я, повернувшись к ассистенту.

— Господин барон, на той неделе заходила ваша жена, просила отдать ей артефакт, — ответил ошеломлённый Фридрих, растерянно глядя на беспорядок.

— Зачем?

— Я не знаю, — пожал он плечами. — Я сказал ей, что не могу это сделать без вашего разрешения, и она ушла.

Давя каблуками осколки, я прошёл к растерзанному сейфу, заглянул. Там, кроме скомканных листов бумаги, ничего не было. Рядом в куче мусора блеснули прозрачными стенками две уцелевшие шприц-ампулы со свастикой в венке из волчьих следов на одном боку и готической надписью: «Вервольф» на другом.

«О-о! Никак та самая вакцина! Надо бы прихватить на всякий случай».

Я присел, словно что-то хотел разглядеть в этой мешанине из кусочков стекла, бумаги, деревянных щепок и пыли, незаметно сгрёб пухлые тюбики из мягкого пластика в ладонь, спрятал в рукаве шинели.

— Как часто ты приходил в лабораторию? — спросил я, выпрямившись.

— Я был здесь каждый день с утра и до позднего вечера.

— И что — ты ничего не заметил?

— Никак нет, господин барон. Всё было в порядке, а к вам в кабинет я не заглядывал.

— Поня-я-я-тно. Ладно, прибери здесь всё. — Я повернулся, хрустя битым стеклом, пошел к двери, но на пороге остановился и бросил через плечо: — Хотя нет, оставь, как есть. Ты свободен.

Я обогнул серую громаду шкафа, взял со стола перчатки и покинул лабораторию.

Дома меня тоже ждал сюрприз. В кабинете Валленштайна я обнаружил такой же разгром, как и в здании на Курфюрстендамм. Ящики выдернуты из стола и лежат на полу, бобина с плёнкой валяется в камине. Вернее, почерневшая измятая жестянка, сама плёнка и тетради сгорели, остались только обугленные кусочки коленкоровых обложек.

Хорошо, записная книжка всегда со мной, я носил её, как некий талисман. Из-за неё я здесь оказался… Так, стоп! Я попал в это время из-за браслета. Вот чёрт, я про него совсем забыл!

Я бросился к столу, поднял опрокинутое кресло, достал из внутреннего кармана книжку. Надо вспомнить, как он выглядит, сделать набросок.

На полу россыпью лежали перьевые ручки. Я взял одну, откинул крышку чернильницы. Упс! Пустое дно глянуло на меня чёрным глазом. Что делать? Что делать? Думай, Саня, думай. Карандаш! Я упал на колени, заползал, как ребёнок, на четвереньках. Ага, щас! Разбежался! Нет здесь карандашей!

Вот, блин, попал так попал. Ногтем скрести что ли? Эй, а это что такое? За ножкой журнального столика что-то блеснуло. Я подполз ближе, вытащил на свет голубоватый кристалл в виде черепа со следами клея на обратной стороне. Ого! А вот это уже интересно. Я сунул камень в карман, снова полез под стол и сгрёб в ладонь перочинный ножик: узкий, с цилиндрической ручкой, чем-то похожий на хирургический скальпель. То, что надо!

Я вернулся к столу, перевернул книжку и на задней обложке нацарапал свёрнутую в рулон волну с летящими на пенистых гребнях черепушками. Отодвинулся, посмотрел критически. М-да! Художник от слова худо. Ну да ладно, как смог. Настоящего браслета нет, так, может быть, хоть этот поможет.

Сунув книжку в карман, ещё раз оглядел разгромленный кабинет. То ещё зрелище. Хорошо! Я хлопнул в ладоши и энергично потёр ими. Делать здесь больше нечего, поеду в горы, пора настоящим делом заняться.

Под ровный рокот мотора, не отвлекаясь на дорожные препятствия типа ям и канав — ну нет их в Германии — я анализировал сложившуюся ситуацию. Дела складывались интересным образом. В основе моего плана лежал артефакт, вернее, его свойства. Я хотел уничтожить обломок камня, а потом вплотную заняться запасами вакцины на фабрике, но кто-то меня опередил и спутал все карты.

Хотя, почему кто-то? Тоже мне секрет Полишинеля! Это благоверная Валленштайна неожиданно вступила в игру. Но для чего? Может, она догадалась, что я не её муж? Возможно. Тогда что в кабинете барона делал кристалл из перстня Шпеера? Я вынул камушек из кармана, повертел его перед глазами, любуясь игрой света в гранях.

Получается, что Сванхильда и Макс действуют заодно. Интересно, что их объединило?

Я вспомнил день нашей встречи с оберфюрером и разговор после стычки с подвыпившими франтами. Тогда он с ненавистью высказался о богатых прожигателях жизни. Несомненно, с его точки зрения Валленштайн тоже относился к этой категории: титул, деньги, положение в обществе, Гитлер не обделяет вниманием, если не сказать больше.

По сравнению с Максом Валленштайн просто счастливчик, баловень фортуны! Оберфюрер происходил почти из низов: мать прачка, отец слесарь на ремонтно-механическом заводе. Типичный представитель пролетариата, человек, который сделал себя сам.

Как ещё он должен относиться к тому, кто в силу рождения и путём удачной женитьбы получил больше возможностей и обошёл его в борьбе за благосклонность фюрера? Правильно! Ненавидеть и страстно желать мести. Недаром у Макса было такое счастливое лицо, когда австрийский псих отчитал меня, как щенка, и назначил его куратором проекта.

Ну ладно, с этим понятно: деньги, власть и всё такое. А что Сванхильда? Какой прок ей выступать против мужа? Может, она решила, что он женился на ней из-за денег? Так большинство великосветских браков на этом основаны.

Измена? Тоже не вариант. Валленштайн был помешан на работе и всё время пропадал в лаборатории. Стоп! А почему я думаю об измене в этом ключе? А если это барон рогоносец, а третий в треугольнике — Шпеер?

Тогда всё логично! Эти двое объединились, чтобы испортить жизнь Валленштайну, а теперь уж и мне. Сванхильда крадёт основной компонент в производстве оборотней и громит лабораторию, Шпеер уничтожает всю документацию, бедняга барон не справляется с заданием фюрера, отправляется в застенки папаши Мюллера и — вуаля! Счастливые любовники падают друг другу в объятья.

Я врезал руками по рулю. Этот вариант событий не входил в мои планы. Нет, не потому, что мне жалко Валленштайна, он та ещё сволочь и должен получить по заслугам, просто я хотел уничтожить артефакт, а вместе с ним и всю наработанную на фабрике вакцину, а эта су… мымра всё испортила. Где мне теперь его искать?

Размышления неожиданным образом прервались в городке на границе Тюрингии и Баварии. Я остановился у перекрёстка со всех сторон зажатого фахверковыми домами. Выкрашенные в коричневый цвет перекрещенные балки каркаса отчётливо выделялись на белых стенах, высокие крыши с мансардными окнами в несколько ярусов придавали зданиям забавный вид.

Эсэсман в зимнем камуфляже и белой каске поверх шерстяного «чулка» с прорезью для глаз стоял ко мне лицом. В поднятой руке трепетал красный флажок. Слева от солдата мёрз мотоцикл с пулемётчиком в коляске. Тот сидел, вцепившись в рукоятку МГ-42, и вертел головой, посверкивая стёклами защитных очков.

За спиной регулировщика грохотала гусеницами по брусчатке колонна тяжёлых танков. Прямоугольный корпус, шахматное расположение катков, плоская, чуть скошенная вперёд башня и длинный ствол пушки без труда выдавали хищников Великой войны. «Тигры» своим ходом добирались с завода до ближайшей железнодорожной станции.

Столпившиеся на тротуарах зеваки радостно кричали торчащим из люков танкистам, мужчины махали шляпами, мальчишки провожали колонну восторженными взглядами и что-то оживлённо обсуждали, тыча пальцами в бронированных монстров. Женщины и девушки посылали воздушные поцелуи, одни вытирали слёзы умиления, другие — те, что помоложе, — с весёлым визгом подскакивали на месте, игриво помахивая ручкой.

Ревя семисотсильным мотором, последний танк скрылся за углом высокого дома с остроконечной крышей. Эсэсман скрутил флажок, сунул за пояс, похлопал руками в трёхпалых рукавицах.

Схватив мотоцикл за «рога», топнул по рычагу. Труба глушителя с треском выплюнула сизые кольца. Мотоциклист покрутил рукоятку газа, добавляя трескотни, оседлал железного коня. «Цундап», взревев мотором, выплюнул белую струю дыма и помчался догонять колонну, царапая шипами колёс ледяной глянец брусчатки.

Я дождался, когда он скроется за поворотом, включил передачу и, под ровный шум мотора, вернулся к прежним думам. Городок давно уже остался позади, мой «опель» шуршал колёсами по автобану, всё ближе подбираясь к темневшим на горизонте предгорьям Альп, а я всё терялся в догадках: что могло сблизить Макса и Сванхильду. Любовная версия выглядела логично, но казалась мне не совсем убедительной: слишком уж это просто, банально и… пошло в конце концов.

А может, я всё это выдумал, и они друг с другом никак не связаны? Ага! А за каким тогда Винкельшлиффер стащила артефакт из лаборатории? Перед подружками похвастаться?

Я скрипнул зубами от злости и так сильно сжал руки на руле, что захрустели костяшки пальцев. Эта коза австрийская спутала мне все карты. Я-то надеялся уничтожить артефакт вместе с фабрикой и вернуться домой, а теперь возвращение откладывается!

А насколько оно, кстати, откладывается? И почему я решил, что, разрушив производство вервольфов, вернусь обратно? Я что, видел какую-то бумагу, где это написано? Или, как в компьютерной игре, ко мне после очередного успешного квеста подошёл какой-нить чувак с базукой за спиной и автоматом в руках и голосом Джигурды поведал страшную тайну: мол, иди туда, сделай там то-то и то-то, и будет тебе счастье в виде призового геймплея и опупенного бонуса в сто тысяч птс, так что ли?

Напридумывал всякую хрень, обнадёжил себя и радуюсь, сам не знаю чему. Может, я навсегда здесь застрял, тогда тем более надо жить и действовать по совести. А что она мне подсказывает? Правильно. Спасти невинных людей и всё равно взорвать эту проклятую фабрику.

Глава 6

Шоссе всё выше карабкалось в горы. В двадцати километрах отсюда начинался опасный серпантин, но я не собирался подниматься по нему. Меня интересовала неприметная дорога, почти тропа, которую я обнаружил во время прогулок с Марикой. Она была достаточно широка для того, чтобы по ней без проблем мог проехать автомобиль. Не знаю, как насчёт грузовика, но «опель» чувствовал себя на ней превосходно.

В этом месте не было снега, ветер сдувал его, и под колёсами хрустел мелкий щебень. Иной раз, особенно, когда я добавлял газу, камни вылетали, словно из пращи и дробно били по днищу и колёсным аркам. В такие мгновения казалось, что это рассерженные гномы каким-то чудом зацепились за кузов и злобно лупят по нему тяжёлыми молотками.

Машину сильно потряхивало на разбросанных всюду глубоких рытвинах. Каждый раз, когда передние колёса попадали в ямки, руль вырывался из рук и «опель» норовил прыгнуть в сторону, как строптивый жеребец, но я держал его в узде.

А вот и знакомый выступ скалы в виде носа знаменитого «Арго». Впечатление усиливалось наползающими с боков горными складками, похожими на окаменевшие волны, да и снег в ложбинках напоминал клочья морской пены.

Я завернул за естественную ширму, развернулся на маленьком пятачке и заглушил двигатель. Выступ прекрасно закрывал от посторонних глаз как «опель», так и узкую тропинку, змеёй убегавшую в расселину среди скал. Я стал карабкаться по ней с ловкостью муфлона и осилил большую часть опасного пути.

Протяжный клич беркута доносился сквозь заунывный свист ветра. Гордая птица, широко распластав крылья, парила в восходящих потоках воздуха, зорко высматривая добычу среди камней.

— Стой! — услышал я резкий окрик и от неожиданности чуть не сорвался вниз: нога соскользнула с торчавшего из горы пласта, потревоженные камни с грохотом покатились по ложбинке. Усиленный эхом звук напоминал шум ливня, щедро сдобренного раскатами грома.

Сколько раз здесь ходил, никто никогда меня не окликал. Неужели морячок дозор выставил? Я скосил глаза влево, откуда донёсся голос, увидел какое-то движение и повернул голову. Из-за похожего на древний щит камня выглядывал Алексей и широко улыбался.

— Испугались, товарищ полковник?

— С чего ты взял? — спросил я, взобрался на ровную площадку с метр в поперечнике и пожал протянутую руку.

— Так я же видел, как вы вздрогнули, и нога у вас сорвалась. Так только с перепугу бывает, — сказал моряк, идя на полшага впереди меня.

Мы прошли ещё несколько метров, протиснулись в узкую щель между скалистыми складками и оказались в пещере, где я впервые познакомился с Марикой и партизанами. Не знаю: искусственно был проделан этот проход или природа так постаралась, но благодаря ему временный лагерь оставался тайной для непосвящённых.

Внутри каменного мешка было прохладно и довольно темно: костёр слабо теплился, и я несколько секунд стоял на месте, давая привыкнуть глазам. Постепенно окружающее пространство приобрело глубину и резкость, я различил тёмные фигуры вдоль стен и направился к ним.

— Ну что, хлопцы, готовы? — спросил я, поздоровавшись со всеми за руку, последней я пожал узкую ладошку Марики, задержав её в руке дольше обычного.

— А как же? — прогудел Янек, поглаживая курчавую бороду. — Мы завсегда готовы, особенно, если дело касается фрицев.

Я повернулся к моряку:

— Ты дозор выставил? — Тот кивнул, а я задал новый вопрос: — С оружием всё в порядке? Обращаться с ним все умеют? — И снова молчаливый кивок. — Ну, тогда присядем на дорожку, если я правильно рассчитал, скоро всё начнётся.

Мы сели вокруг костра, куда уже подкинули дров. Огонь с весёлым треском набросился на свежую пищу, сразу повеяло теплом, в пещере стало светлей, а на стенах заплясали тени. Я будто невзначай оказался рядом с Марикой. Фиалковый запах её волос щекотал ноздри, будоражил воображение, и я едва удержался от желания обнять её за талию.

Всегда поражался тому, как женщинам удаётся в любой ситуации выглядеть сногсшибательно. Даже на необитаемом острове они найдут тысячу способов, как сохранить естественную красоту, в отличие от нас — мужиков. Мы-то ведь сразу отпустим бороды, отрастим львиные гривы и мало чем будем отличаться от обезьян. А они будут волосы золой мыть, сделают настои из лепестков, чтобы пользоваться ими вместо парфюма, смолой заменят крем для депиляции, но сохранят за собой звание прекрасных соблазнительниц.

Говорят, на войне обостряются все чувства, а желание любить и быть любимым проявляется с утроенной силой. Я знал об этом из книг и фильмов, но не верил. Ну, не укладывалось у меня в голове: как можно думать о бабочках-цветочках, когда вокруг свистят пули, с воем падают бомбы, а смерть каждый день собирает богатый урожай. Видимо, поэтому судьба дала мне шанс испытать всё на своей шкуре.

На моё счастье Марика оказалась ко мне неравнодушной. Может, помогло её чудесное спасение из снежного плена, может, сказалось моё высокое звание и ореол советского разведчика, сиявший надо мной с момента вынужденного «разоблачения».

Какой смысл гадать? Главное, мы чувствовали друг к другу симпатию, которая в скором времени грозила перерасти в нечто большее. Я, как умелый садовник, холил и лелеял в душе девушки зарождающуюся любовь, чтобы со временем сполна насладиться её щедрыми плодами.

Исходя из этих соображений, я не решился обнять Марику. Зачем? Мы ещё не настолько близки, чтобы распускать руки, да и лучше обниматься наедине, а не в компании братьев по оружию.

Через пару минут я хлопнул себя по коленям и громко сказал, встав во весь рост:

— Так, ребята, посидели и будет, пора браться за дело. Ещё раз всем проверить оружие и амуницию.

Пещера сразу наполнилась гулом голосов, бряцаньем автоматов и скрипом ремней. За время моего отсутствия партизаны неплохо приготовились: запасные магазины были до отказа набиты патронами, а сами железные пеналы, полные фасованной смерти, лежали в узких кармашках брезентовых подсумков.

Вскоре небольшой отряд уже был готов идти за мной хоть к чёрту на кулички, осталось дождаться сигнала дозорного — и вперёд!

Потянулись томительные минуты ожидания. Я обошёл всех бойцов моей команды, лично проверил у каждого оружие и экипировку, лишь бы не оставаться наедине с Марикой. Я не хотел сейчас давать волю чувствам, скоро идти в бой, а там нужна ясная голова и твёрдая рука. Не до любовной лирики. Потом, когда мы победим, а я нисколько в этом не сомневался, можно будет позволить себе поцелуи и всё, что положено в таких случаях.

Вооружённые до зубов партизаны чем-то напоминали героев голливудских боевиков: те тоже обвешивались опасными железками по самое не хочу. Каждый нацепил на себя по шесть полных подсумков: два на поясном ремне спереди, два сзади и ещё два на груди. Я так и не понял, как они умудрились их там закрепить. Две пары «колотушек» за поясом и три автомата: один на шее, два других за спиной, довершали грозный облик борцов за свободу.

С той стороны убежища донёсся шум падающих камней, потом раздались торопливые шаги, и в пещере показался тёмный силуэт.

— Едут! — крикнул он и снова исчез в узком проходе. Партизаны вскочили на ноги, похватали оружие и друг за другом направились к выходу.

Я и матрос первыми вышли из пещеры.

— Куда? — спросил я, прикрывая слезящиеся глаза. С непривычки дневной свет казался ослепительным, пришлось несколько раз сильно зажмуриться и поморгать, чтобы скорее вернулось нормальное зрение.

— Курс на десять часов, товарищ полковник, — ответил Алёша, рукой показывая направление.

Я глянул в ту сторону. Суровые складки скал с чёрными щётками лесов, белые проплешины снега, серые и коричневые выступы горных пород, ледяные шапки вершин и над всем этим пронзительно-синее небо без единого облачка.

Мы шли по едва заметной тропе, по которой, наверное, и горные козлы передвигались с трудом: так узка и местами крута она оказалась. Тащиться по ней обвешанными оружием и забитыми до отказа подсумками означало в любой миг сорваться в глубокую пропасть, но нам выбирать не приходилось. Грузовики с пленными ехали к фабрике по другой дороге, а добраться до неё можно было только в этом месте.

Наконец трудный подъём остался позади, наша кучка отчаянных безумцев заняла удобные для атаки места и замерла в ожидании. В качестве основного оружия мы решили использовать автоматы, но они совершенно не годились для начала боя.

Чтобы операция увенчалась успехом, надо остановить колонну. «Духи» в горах Афгана особо не парились, били из РПГ по первой и последней машине — и привет, карасики! А мы чем хуже? Я тихим свистом подозвал Янека, ему как самому сильному доверили нести одну из базук. Остальные я решил оставить на всякий случай: мало ли пригодятся при штурме фабрики — ворота выбить или ещё что в этом роде.

Сзади зашуршали камушки, чуть позже слева от меня возник цыган с гранатомётом в руках. Я взял тяжёлую трубу с деревянными рукоятками и поручил Янеку следить за девушкой: оберегать её от неприятностей и шальных пуль. Он чуть ли не бегом отправился обратно, чтобы изображать из себя ангела-хранителя в надежде на благодарный взгляд или сестринский поцелуй.

Прошло ещё несколько минут. Беркут с прежним величием нарезал круги над ступенчатым ущельем, как воплощение спокойствия. Солнце ярко светило в прозрачном небе, но толку от него не было никакого. Я лежал на голых камнях, чувствуя, как тепло медленно покидает тело. Оно, словно вода в клепсидре, плавно перетекало в громаду скалы, всё больше делая меня похожим на гигантскую ящерицу: я старался не шевелиться лишний раз, чтобы не дать лазейку крепнущему морозцу.

Холодный ветер завывал в расщелинах, со скоростью курьерского поезда срывался с отрога ближайшей скалы и вместе со снежной пылью растекался по маленькому плато, где мы замерли в ожидании атаки. Он трепал волосы, швырял порошу в лицо, запускал костлявую руку за воротник и шарил по спине, вызывая мурашки. Я всматривался слезящимися глазами в извилистую ленту шоссе в пятидесяти метрах под нами, держа руку на стылом боку гранатомёта.

Скоро в противный свист ветра и пронзительный крик пернатого хищника вклинился посторонний звук. Низкий и басовитый, он походил на далёкое рычание горного медведя.

Я ткнул Алексея в бок, одними губами прошептал: «Слышишь?» и сосредоточился на расплывающейся от накативших слёз дороге. Она проходила по широкому выступу ущелья, обрывом уходившему в глубокую пропасть, и, благодаря частым ветрам, была чиста от снега. Ещё в первые секунды появления на позиции я выбрал для себя ориентир: росшую из трещины в скале кривую сосенку и теперь ждал, когда первый автомобиль каравана достигнет заданной точки.

Рёв моторов становился всё громче. Соскучившееся без дела эхо с радостью подхватило его, раздробило на миллиарды осколков и с ловкостью умелого циркача жонглировало ими.

Спустя четверть минуты из-за поворота показался полугусеничный «ханомаг» с реактивными установками по бокам. В открытом корпусе семь пехотинцев: один стоит за укрытым бронещитками пулемётом, остальные сидят на узких скамейках вдоль угловатых бортов.

Бронетранспортёр полз с черепашьей скоростью. За ним нанизанными на нитку бусами плелись тентованные грузовики с зигзагом на радиаторной решётке — «опели». Всего я насчитал пять штук, значит, наш отряд мог пополниться человек на семьдесят, не больше. Замыкал колонну «R-75» с пулемётчиком в коляске и ещё одним пехотинцем позади мотоциклиста.

Я дождался, когда «ханомаг» приблизится к дереву, привстал на колено, холодная тяжесть базуки навалилась на плечо. Через несколько мгновений в прорези визира показался передний край моторного отсека.

Я замкнул контакты. Ракета с рёвом вырвалась из ствола, и через секунду реактивные установки на борту транспортёра громыхнули так, что подо мной задрожала скала. Броневик вспыхнул облаком огня и дыма, из которого во все стороны полетели какие-то железки.

Слева и справа захлопали одиночные выстрелы «маузеров»: морячок и француз били из трофейных карабинов. Лёха стрелял по экипажу мотоцикла, а Луи дырявил кабины грузовиков.

Я отбросил дымящуюся трубу, подхватил автомат, перевалился через край плато и покатился вниз. Впереди меня шумным потоком неслась каменная река, отдельные куски щебня выскакивали из общей массы лососями на нересте и снова сливались с грохочущей лавиной.

Из кузовов и кабин «опелей» горохом посыпались пехотинцы. Они пытались спрятаться за колёса, но падали сражённые злобно жужжащими пулями.

Вот один из немцев выхватил из сапога «штильхандгранат», дёрнул запальный шнур.

Трррр!.. — огрызнулся мой автомат. Пехотинца отбросило на борт грузовика, он зацепился рукавом за обвязку тента да так и остался висеть. Граната выпала из мёртвой руки. Пару секунд спустя раздался громкий хлопок, осколки защёлкали по камням и застывшим машинам. Один просвистел возле моего уха и вонзился в кучу щебня.

Я вскочил на ноги; петляя, как заяц, и стреляя короткими — в два-три выстрела — очередями, добрался до первого грузовика в цепочке, прижался к остывающему мотору. За спиной чадил горящий бронетранспортёр, языки пламени с треском лизали развороченные борта, пожирая пузырящуюся краску.

Я поменял магазин, передёрнул затвор и, держа ствол перед собой, медленно пошёл в обход «опеля». На плато всё ещё подавали голос «маузеры», неподалёку трещали «шмайсеры», щёлкали по камням пули и с истерическим визгом уходили в рикошет. Иногда хлопали гранаты, разбивая куски гранита в каменную крошку и пыль.

Выстрелы раздавались всё реже, а когда я поравнялся с задним бортом и вовсе затихли. Я постоял немного, прислушиваясь к шорохам внутри кузова, вдруг там кто-то щёлкнет затвором или лезвие ножа со змеиным шипением полезет из ножен.

Тихо. Только слышны чьи-то сдавленные голоса. Кто-то шепчет чуть слышно, а что — не разобрать. Я сделал шаг, просунул в кривую щель ствол автомата и резким рывком отбросил брезентовый клапан в сторону.

Пронзительный вопль врезал по ушам. Из темноты кузова на меня прыгнул пехотинец с ножом в руках. Он яростно клацал зубами и дико ворочал горящими злобой глазами. Не ожидая атаки, я не выстрелил и уже в следующий миг очутился на земле.

Немец взмахнул ножом, короткий солнечный блик на отполированном до блеска лезвии — и железо громко лязгнуло о железо. Сыпанули искры. На месте, где стальной зуб скользнул по затворной коробке, осталась глубокая вмятина.

На моё счастье клинок попал в щель между складным прикладом и корпусом автомата. Резким рывком я обезоружил врага, врезал ему стволом по зубам, отшвырнул «шмайсер» и обеими руками вцепился в фашиста.

Мы катались по земле, рыча, как звери, и молотя друг друга. В какой-то миг он положил меня на лопатки, схватил руками за горло и начал душить.

Я елозил ногами, выскребая каблуками канавки в каменном крошеве, хватал солдата за руки, пытался выдавить ему глаза. Бесполезно! Силы стремительно таяли, я задыхался и хрипел, шаря руками по земле. Пальцы нащупали кусок гранита, я собрал остатки сил, схватил обломок глыбы и обрушил на каску противника.

Бумммц! Немец обмяк. Я сбросил его с себя, снова поднял камень и опустил на голову фрица. Потом ещё раз, ещё и ещё. Кровавые ошмётки летели во все стороны, внизу противно чавкало и хлюпало, мои руки, лицо, одежда давно уже перепачкались в крови, а я всё орал, бил и никак не мог остановиться.

Кошмар закончился, когда Алексей вырвал булыжник из моих рук и стащил меня с трупа.

— Товарищ полковник, успокойтесь! — закричал он, тряся меня за плечи. Видно, я всё ещё был не в себе, потому что моряк отвесил мне сухую затрещину и сильно встряхнул за грудки.

— Всё кончено, товарищ полковник! Всё! Мы победили!

Сидя на холодных камнях, я смотрел в одну точку и ничего не видел, кроме кровавых кругов. Они водили хоровод, расходились и снова сбивались в кучку. В голове стоял звон, кровь гулко стучала в ушах.

Кто-то снова встряхнул меня за плечи, и я услышал встревоженный голос Марики:

— Кровь! У него везде кровь! Что с ним? Он ранен?

— Да ничего с ним не случилось, — пробасил в ответ морячок и сказал с нескрываемой иронией: — Товарищ полковник в шоке. Ты лучше, вон, фрица пожалей, вишь, как начальство его уделало.

К этому времени я уже пришёл в себя, круги перед глазами исчезли. В нос сразу шибанул тошнотворный запах смерти, горящей резины и чего-то ещё не очень приятного. Я посмотрел на свои руки, они были липкими и красными от крови. Память сразу вернулась ко мне, вспышками стробоскопа замелькали события недавнего прошлого: картинки одна страшнее другой сменяли друг друга. Я внутренне собрался и глянул на убитого немца, но при виде розовой каши вместо лица и белеющих осколков черепа не сдержался и со звериным рыком блеванул под ноги Марике.

Я ещё отплёвывался и вытирал губы рукавом, а морячок уже подсел сбоку и с участливым видом спросил:

— Что, товарищ начальник, первый раз?

Я кивнул, глубоко дыша, словно только что вынырнул со дна реки.

— Ничего, я, когда первого завалил, два дня есть не мог. Стоило запах еды учуять — сразу полоскало. Потом нормально — пообвык. И у вас пройдёт, будете фрицев, как орешки, щёлкать. А вот с девушкой зря вы так. Она беспокоилась о вас, переживала, а вы ей здрасьте пожалуйста.

— Всё сказал? — спросил я с хрипотцой в голосе и так глянул на матроса, что тому стало не до шуток. — Тогда заткнись, без тебя тошно!

Я уже совсем пришёл в себя, встал на ноги, хотел извиниться перед Марикой, но её звонкий голосок журчал где-то в конце колонны.

Рядом молча переминался с ноги на ногу Алексей. До парня дошло, что он позволил себе лишнего. Я видел, как он мялся, не решаясь снова заговорить, и пришёл на помощь:

— Ладно, проехали. Я не сдержался, ты сболтнул не подумав. Бывает. Пошли, посмотрим на пополнение что ли?

Я подобрал закатившуюся за колесо фуражку, протёр лицо и руки снегом из канавки на склоне, нагнулся за автоматом. Металлолом. От стойки прицела до стопора затворной коробки наискось шла глубокая борозда. На всякий случай подёргал затвор — тот даже не двигался — швырнул оружейный хлам на дорогу и поковылял за матросом.

О недавнем бое почти ничего не напоминало. Разве что догорающий «ханомаг» и трупы немцев рядом с грузовиками и мотоциклом.

Освобождённые пленники сиротливо жались у последней машины. Ветер трепал их полосатые робы, и я даже отсюда видел, как бедняги трясутся от холода.

С бывшими узниками о чём-то говорила Марика. Янек и ещё несколько партизан стояли рядом, внимательно следя за новобранцами.

Я понимал, что силой такой укреплённый объект, как фабрика, нам ни за что не взять, и надеялся на военную хитрость и внезапное нападение. Довольно призрачные преимущества, но и они могли растаять как дым, если бы кто-то из освобождённых сбежал.

Добраться отсюда до фабрики не так и сложно: всего несколько часов быстрого шага — и ты у цели. Я нисколько не сомневался, что среди узников найдутся желающие купить, если не свободу, то вполне сносную жизнь в заключении, а потому велел не спускать с них глаз до начала атаки. Там уже война расставит всё по местам: кто в тебя стреляет — те и враги. К ним не побежишь с белым флагом в руках: не они, так свои пристрелят. С предателями у всех разговор короткий.

Я подошёл к цыгану, спросил вполголоса:

— Сколько их?

— Пятьдесят. Из них двое тяжелораненых и два трупа, — также тихо ответил он.

— Итого сорок шесть. Неплохо. — Я пожевал губами, обдумывая возникшую мысль, потрогал выбитые пулей щепки, что иглами дикобраза торчали из досок кузова. — Как думаешь: машины в порядке?

— А что с ними будет? Двигатели вроде целы, кое-где тенты продырявило, так это не проблема.

— Понятно. Ты, это, возьми с собой кого-нибудь, сходите в пещеру за тушёнкой для пополнения и оружием. На всё полчаса. Давай мигом.

Янек кивнул, хлопнул прибалта по плечу, позвал с собой ещё одного партизана и побежал к склону.

Я направился к столпившимся вокруг девушки арестантам, протиснулся сквозь плотные ряды, встал рядом с Марикой и громко сказал:

— Товарищи! Сегодня для вас счастливый день. Запомните его на всю жизнь, неважно короткую или длинную, — это второй день вашего рождения. Мы спасли вас от кошмарной участи стать лабораторными крысами. На вас собирались проводить исследования, испытывать новые вакцины, хотели мучить бесконечными опытами и, в итоге, зарезать на операционном столе.

Я смотрел на худых людей в одинаковых тюремных робах и полосатых шапочках. У всех на груди нашивка с восьмизначным номером и перевёрнутым треугольником с литерой. Треугольники отличались по цвету и буквам внутри. Несколько человек вместо треугольника носили звезду Давида. На измождённых лицах ясно читалась решимость и желание отомстить, глаза горели ненавистью, только у двух или трёх они были тусклыми и лишёнными жизни.

— Мы спасли вас для того, чтобы вместе с вами прекратить бесчеловечные эксперименты. Здесь недалеко находится фабрика смерти, где уже загубили десятки жизней. Её надо разрушить сейчас, иначе потом будет поздно. Вместо вас привезут ещё сотни, тысячи несчастных, их кровь будет и на ваших руках, если вы нам не поможете.

В ответ на мой сигнал трое партизан щёлкнули затворами автоматов.

— Мы не звери, но другого выхода у нас нет: тот, кто с нами не пойдёт, навсегда останется здесь, — сказал я и снова окинул взглядом узников. В их настрое ничего не изменилось, только один как-то странно забегал глазами и поспешил отвести их в сторону, когда я посмотрел на него. — Сейчас каждому выдадут по банке тушёнки, — по толпе прошел радостный гул. — Оружие получите непосредственно перед началом штурма. Вопросы есть?

— Нет! — крикнул кто-то из толпы.

— Вот и отлично. Думаю, по машинам лучше разойтись сейчас: здесь довольно холодно, а на вас из одежды только дерюга.

Новобранцы, толкаясь и шумно гомоня, побежали к грузовикам. Скоро на горной дороге, кроме кучки партизан и меня, никого не осталось.

Мы стащили в одно место трупы, раздели их и сбросили в пропасть. Мои люди быстро переоделись, и вскоре передо мной стоял отряд немецких пехотинцев. Я отошёл на пару шагов, критически осмотрел новоявленных наци. Что-то в них было не так, какая-то деталь резала глаз, но я никак не мог понять какая.

Я сделал шаг назад, склонил голову набок и вцепился пальцами в подбородок. Точно! Как это сразу до меня не дошло? В прошлой жизни мне довелось много военной кинохроники и фотографий пересмотреть, так вот там все немцы были бритые, а мои парни сплошь гламурные красавчики с брутальной щетиной. Ладно, обмануть охрану и так сойдёт, а там заварушка начнётся и по фиг всем будет бородач ты или у тебя подбородок лысый, как яйцо.

С горы посыпались камни. Я поднял голову, увидел Янека с двумя коробками тушёнки в руках. На каждом плече у него висело по три автомата, ещё два болтались на груди. Он спускался с красным от напряжения лицом, сильно отклонившись назад и ставя одну ступню боком, чтобы замедлить скольжение по склону.

За ним обвешанные оружием, как новогодние ёлки игрушками, осторожно переставляли ноги прибалт и француз. Они с железным лязгом сгрузили автоматы на каменистую обочину и со стонами повалились на дорогу.

— Давай помогу, — я протянул Янеку руки, чтобы взять коробки, но тот мотнул головой, дотащил их до грузовика и аккуратно поставил рядом с колесом.

Я свистнул, жестом подозвал партизана с нашивками капрала на рукаве шинели. Путаясь в длинных полах, вцепившись в ремень висевшего на плече автомата, он подбежал, громко топая сапогами.

Я с хрустом порвал картон упаковки, зашуршал промасленной бумагой, вытаскивая похожие на снарядные гильзы увесистые банки. Бросив их одну за другой «капралу», я кликнул ещё помощников и стал им по очереди выдавать жестянки. Бойцы быстро вскрывали крышки складными ножами и передавали распечатанную тушёнку оголодавшим узникам.

Марика в это время занималась переписью пополнения. В одной из машин она обнаружила сумку-планшет с номерами пленников и теперь напротив каждой последовательности цифр ставила имена и фамилии. Я так и не понял: зачем ей это, но мешать не стал. Раз хочется — пусть пишет. Большая часть этих парней — если не все — скоро погибнут, а так, глядишь, хоть какая-то память останется. Вдруг этот список найдут через много лет после войны. Может, кто-то благодаря ему наткнётся на след давно пропавших родственников.

После обеда мы устроили новобранцам небольшие испытания: выдали каждому автомат и заставили сделать несколько выстрелов по банкам. Результаты нас мало обрадовали: реально способных бойцов оказалось не больше десяти, остальные палили в белый свет, как в копеечку, в лучшем случае их пули выбивали облачка пыли из камней, на которых стояли банки.

В итоге «снайперы» оказались в первом автомобиле, остальных разместили по мере убывания способностей, в последнюю машину посадили тех, кто ни разу не попал даже в землю рядом с мишенями.

Закончив с тестами, я собрал партизан на военный совет возле всё ещё коптящего «ханомага».

— Слушайте сюда, хлопцы, каждый из вас возьмёт по четыре ствола. Оружие подкреплению дадим незадолго да штурма фабрики. Думаю, раньше вооружать их нет смысла: опасно, да и вдруг кто-нибудь сбежать надумает. — Я помолчал: вдруг кто-то возразит, но партизаны придерживались со мной одного мнения. Выждав ещё несколько секунд, я показал на прибалта: — Валдис, ты со мной на мотоцикле, сядешь в коляску. Стрелять из пулемёта умеешь?

— Да, умею, — ответил тот с характерным акцентом.

— Хорошо, — кивнул я и посмотрел на француза: — Луи, сядешь за руль первой машины. Ты, ты, ты и ты, — мой палец поочерёдно показал на двух поляков, серба и немца в гловелеттах, — все остальные «опели» ваши.

Я повернулся к моряку:

— Теперь ты, Алёша. Тебе, как земляку, самое трудное задание. На мотоцикле раньше катался?

— Было дело, товарищ полковник, — кивнул матрос.

— Вот и отлично, будешь рулить. Потом, как заварушка начнётся, пойдёшь со мной в самое пекло. Справишься?

— Не волнуйтесь, товарищ полковник, — улыбнулся моряк, — всё будет в лучшем виде.

— Действовать будем следующим образом…

Я нагрёб кучу плоских камушков, выложил из них по кругу шесть столбиков. Сантиметрах в десяти перед ними поместил круглый голыш, за ним расставил в ряд пять крупных камней.

— Вот это наша колонна, — мой палец проплыл над цепочкой из щебня и завис над серым кругляшом, — а это мой мотоцикл. Основной проблемой для нас будут сторожевые вышки. Эти я беру на себя, — двумя щелчками я разбил дальние столбики. — Остаётся ещё четыре. Лучше всего их протаранить на машинах. Луи, твоя вышка первая слева. Эта и эта — ваши, панове. Ты, Густав, снесёшь последнюю. Как управитесь — сразу в бой. Эрих отвечает за массовку: его новобранцы стрелять толком не умеют, но для создания паники сойдет. Вопросы есть? — я обвёл камрадов внимательным взглядом. — Тогда за дело.

Я отправил партизан разносить оружие по машинам, а сам повернулся к цыгану. Тот стоял с недовольным видом, видно, расстроился, что для него не нашлось задания.

— Янек, у меня к тебе просьба.

Его хмурое лицо сразу просветлело, губы расплылись в довольной улыбке. Впрочем, в этом я не был уверен до конца, поскольку курчавые усы и борода почти полностью скрывали рот.

— Да, командир.

— Останься в пещере с Марикой. — Я пресёк резким жестом его протесты и продолжил: — Если мы оттуда не вернёмся, я хочу, чтобы ты о ней позаботился. У меня в машине лежат её новые документы, по ним она чистокровная немка, постарайся вывезти её в безопасное место. Сделаешь?

Янек молчал, сосредоточенно кусая ус и глядя куда-то в сторону.

— Я тебя спрашиваю: сделаешь?

— Ох, командир, не нравится мне это, — пробурчал Янек, так и не повернувшись ко мне. — Моё место там, а ты меня оставляешь здесь дивчину караулить. Разреши мне идти с вами, прошу тебя.

Я покачал головой:

— Нет, Янек, это не обсуждается. Ты останешься здесь с Марикой. Мне больше не на кого положиться.

Цыган хотел что-то сказать, но передумал, махнул рукой и, повернувшись ко мне спиной, побрёл к склону горы.

Теперь оставалось решить вопрос с Марикой. В том, что это будет непростой разговор, у меня не было сомнений.

Набрав полную грудь воздуха, я резко выдохнул и решительно направился к хлопотавшей у грузовиков девушке. После короткой беседы я всё-таки убедил её остаться в пещере, правда, моё лицо горело от крепких пощёчин, в ушах звенело от крика, а в памяти крутились обидные слова и эпитеты, какими она меня наградила.

К тому времени партизаны закончили с погрузкой оружия, подогнали один из «опелей» к догорающему бронетранспортёру и, зацепив трос за буксировочный крюк, оттащили его в сторону.

Я направился к «БМВ». С обеих сторон коляски обрезками водосточных труб торчали базуки, саму люльку уже оккупировал Валдис. Вцепившись руками в пулемёт, он проверял подвижность оружия и сектор обстрела.

Алёша на корточках сидел возле мотоцикла и что-то разглядывал в моторе, тыча в него пальцем. Услышав шаги за спиной, он обернулся, резво вскочил и дёрнул ногой рычаг.

Мотоцикл громко зарычал, с треском выдал очередь из глушителя, а потом затарахтел с каким-то металлическим дребезгом. Словно в ответ на его призыв грузовики дружно взревели двигателями, наполнив ущелье механическим грохотом.

Я повернулся, чтобы проститься с Марикой. К тому времени она уже с помощью Янека взобралась на маленькое плато, где мы устроили засаду, и ждала, когда я посмотрю на неё. Заметив это, она сделала руками неприличный жест и повернулась ко мне спиной.

Пожав плечами, я крикнул: — По машинам! — сел позади матроса и дал отмашку.

Алёшка крутанул ручку газа, «семьдесят пятый» откликнулся бодрым рыком и, словно застоявшийся конь, рванул с места в карьер. Я схватился одной рукой за пассажирское кольцо, другой вцепился в плечо Валдиса и только благодаря этому удержался в седле.

Мотоцикл бодро трясся на каменистых неровностях дороги. На поворотах я оглядывался назад и видел, как за нами, выстроившись в цепочку утками-переростками, ползли «опели», покачивая брезентовыми фургонами.

Через пятнадцать минут мы добрались до тоннеля. С клиновидных камней свисали длинные сосульки с руку толщиной. Казалось, это скала распахнула ненасытную пасть и терпеливо ждала, когда жертвы сами залезут ей в рот.

В кабинете доктора Кригера половину стены занимал план фабрики с подробным указанием подъездных путей. Всего к объекту шли две дороги: одна для приёма важных гостей и делегаций — по ней я и приехал в первый раз — вторая для доставки грузов и биологического материала для экспериментов.

Я тогда долго изучал схему, на которой с немецкой педантичностью все квадратики зданий были заштрихованы в разные цвета. Красный обозначал производственные помещения, синий — казармы для пленников, зелёный — загоны для оборотней, жёлтый — домики для персонала. По всей карте чья-то щедрая рука рассыпала какие-то закорючки и геометрические фигуры. На мой вопрос доктор любезно пояснил, что это условные обозначения точек секретной связи, караульных вышек, пулемётных гнёзд, складов оружия и прочей важной информации, без которой наша авантюра была обречена на провал.

Мы въехали в тоннель и сразу оказались в кромешной тьме. Чуть ли не распластавшись на руле, матрос буквально нащупывал дорогу: закрытая маскировочным щитком фара давала мало света. Его едва хватало, чтобы держать курс и не врезаться в сочащиеся влагой стены.

Крупные капли скапливались на полукруглом потолке и время от времени падали в скопившиеся на полу лужи. Несколько капель тяжело шлёпнулись на мою шинель, одна угораздила в темечко, и я даже сквозь фуражку ощутил весомый удар.

Я обернулся в надежде разглядеть грузовик, ну или хотя бы свет его фар, но кроме ослепляющей темноты ничего не увидел. Зато я всем телом впитывал дрожание холодного воздуха от усиленного эхом рёва моторов. В ушах стоял постоянный гул, словно я летел в самолёте с отвратительной шумоизоляцией, сидя напротив двигателей.

Но вот вдали показалось светлое пятнышко. Из булавочной головки оно за несколько секунд выросло до размеров яблока, чуть позже стало диаметром с футбольный мяч и продолжало расти, пока не превратилось в огромный портал. В косых лучах рассеянного света струились какие-то испарения, на полу пятнами слюды блестели лужицы, ледяные копья грозили пронзить нас, как только мы окажемся под ними.

Ещё когда выход из тоннеля был не больше бутылочного горлышка, матрос прибавил газу, теперь мотоцикл и вовсе мчался на всех парах. Грузовики тоже ускорились.

Через полминуты караван снова оказался на свободе. После холодной и влажной тьмы каменной кишки воздух показался мне особенно вкусным. Я не дышал, а пил его большими глотками, не боясь захлебнуться. Давно забытое ощущение детского восторга переполняло меня. В последний раз я так сильно радовался, когда в три года впервые взял новогодний подарок из рук Деда Мороза. Помню, тогда я долго не мог успокоиться, мне хотелось петь и кричать от счастья, ведь я дотронулся до самого сильного волшебника в мире и не замёрз, а получил много вкусных конфет, большую шоколадку и солнышко мандаринки в шуршащем пакете.

— Тормози! — крикнул я, хлопнув рулевого по плечу, потом повернулся и замахал рукой, давая знак Луи остановиться.

«БМВ» так лихо свернул на обочину, что чуть не врезался колесом люльки в похожее на помятую бумагу тело горы. Несмотря на это Валдис сохранял полное спокойствие. Я даже позавидовал ему, представив, какие слова сказал бы матросу, если б сидел в коляске, а не позади его.

Алексей обернулся и, улыбаясь во весь рот, спросил:

— Ну и как вам, товарищ полковник, здорово я, да?

— Слышь ты, байкер хренов, высший пилотаж в бою показывать будешь, а здесь давай без выкрутасов, нам ещё до объекта добраться надо.

— Понял, товарищ полковник, без выкрутасов. — Морячок как-то разом сник и уже без прежнего энтузиазма спросил прибалта: — Ну, а тебе-то понравилось?

— Всё нормально, Алёша, — тягуче ответил Валдис. — Я в Таллине так же катался. Девушкам очень нравилось, они сначала визжали, потом целоваться лезли, но ты не думай, я тебя целовать не буду.

За спиной раздался скрип тормозов, захлопали дверцы кабин.

— Отставить разговорчики! — прикрикнул я, слезая с мотоцикла.

Возле грузовика Луи уже собрался почти весь отряд, Густав и Эрих бежали к «могучей кучке» и скоро должны были влиться в её состав. Я тоже ускорил шаг и в метре от партизан на ходу заговорил:

— До фабрики чуть больше километра, за следующим поворотом её уже будет видно. Сейчас раздадим оружие и запасные магазины. Все помнят, что должны делать? Никто ничего не забыл? — В ответ прозвучало дружное «да» на трёх языках. — Вот и хорошо! За работу, парни! Давай, давай, давай!

Я первый заскочил в кабину грузовика Луи, схватил несколько автоматов и подсумков с запасными магазинами, проскользнул между каменной грудью скалы и хлопающим на ветру брезентом и с грохотом откинул задний борт.

Сквозь пулевые отверстия в фургон проникали узкие солнечные лучи. Они лазерами охранной системы прошивали насквозь серый полумрак, из которого проступали полосатые робы пленников.

Ещё там на месте засады мы разделили нашу маленькую армию на отряды. Я выкрикнул фамилию белоруса, назначенного старшим группы Луи, бросил ему под ноги боеприпасы с оружием и отправился за новой партией.

Мы вооружили бывших заключённых за считанные минуты. Партизаны сразу разбежались по машинам, я вернулся к мотоциклу, и колонна снова двинулась в путь.

По этой дороге я как-то раз ездил в сопровождении коменданта фабрики и доктора Кригера. Мне, как высокому гостю и отцу технологии, они хотели показать всё, что успели сделать за столь короткий срок.

Сама фабрика располагалась в кратере давно потухшего вулкана. Когда-то здесь было живописное озеро с кристально чистой водой, но немцы быстро осушили его и приступили к строительству.

Первоначально здесь хотели построить завод по производству какого-то секретного оружия, но то ли денег не хватило, то ли Гитлера не заинтересовал этот проект — от дальнейших работ отказались. На тот момент большая часть запланированных зданий уже была построена, как и необходимая для нормальной работы инфраструктура.

Всё-таки немцы народ экономный и просто так деньгами не раскидываются. Раз фюреру стала не нужна дорогостоящая игрушка, почему бы не отдать её другому? Тут и нарисовался Кригер с идеей создать производство вервольфов в горах.

За поворотом открылся вид на широкую пробоину в стене кратера, в которой, как в прорези прицела, виднелись вершины стальных ангаров и ажурные силуэты сторожевых башен.

Дорогу преграждали деревянные ворота, таранить такие на мотоцикле — всё равно что с разбегу врезаться головой в бетонную стену.

Я нагнулся к прибалту, одной рукой держась за кольцо пассажирского седла, другой вцепившись в запасное колесо люльки:

— Давай базуку!

Валдис неторопливо вытащил гранатомёт, с той же неспешностью протянул его мне. Схватив трубу, я прижал деревянный упор к плечу.

— Лёха, пригнись!

Растопырив локти в стороны, матрос распластался на бензобаке. Гранатомёт оглушительно ухнул, дымный след от ракеты перечеркнул пространство, и ворота серым грибом взрыва взлетели к небу. Обугленные деревяшки ещё падали на землю, а мы уже пробили облако из дыма и пыли и ворвались на территорию фабрики.

На вышках отбойными молотками застучали пулемёты. Солдаты брали упреждение, но так ни разу и не попали в мотоцикл. Пули со свистом пролетали мимо, щёлкали по камням, рикошетили от стен зданий.

Валдис подал мне новую базуку, сам вскинул на плечо другой гранатомёт. Мы выстрелили одновременно. Две дальние вышки с грохотом превратились в тучи пыли, из которых вылетели дымящиеся обломки.

Проскочив открытое место, Алексей заложил вираж и направил «БМВ» на высыпавших из казармы пехотинцев. Загрохотал пулемёт Валдиса, гильзы потекли золотистым дождём; со звоном ударяясь о край коляски, они сыпались на дно и там, позвякивая, перекатывались от борта к борту.

Пока мы отвлекали огонь на себя, грузовики подшибли остальные вышки, проскочили под градом рушащихся брёвен и замерли, дымя разбитыми радиаторами. Из фургонов горохом посыпались арестанты. Стреляя куда глаза глядят, они разбежались, как тараканы по щелям, и отовсюду палили по метавшимся на площади немцам.

Лёшка выжимал из мотоцикла всё, на что тот был способен. Из-под колёс летели фонтаны снежной пыли и каменная крошка, двигатель выл, временами переходя с хрипа на стон, а Лёха носился по двору, словно фурия.

Я чувствовал себя ковбоем на родео и едва держался в седле, не забывая палить из автомата короткими очередями. Щурясь от порохового дыма, я радовался каждому удачному попаданию и даже кричал от азарта, воспринимая происходящее, как компьютерную игру. Думаю, в противном случае мне было бы трудно спустить курок, да и осознание того, что в любой момент можно схлопотать пулю, храбрости не добавляет. Не знаю кому как, а мне точно.

В какой-то миг в воздухе что-то прошелестело и один из «опелей» с грохотом превратился в огненный гриб. Я повернул голову. Из узкого просвета между домами с лязгом выползал короткоствольный танк с маленькой башней.

«Это ещё что такое? Раньше здесь танков не было!»

— Стой! — хлопнул я рулевого по плечу и, не дожидаясь полной остановки, спрыгнул на землю. — Валдис! Прикрой!

Пока эстонец с матросом дырявили пехоту немцев, я схватил последний гранатомёт, присел на колено позади тарахтящего мотоцикла и шмальнул по танку. Дымный след перечертил площадь наискось, грохнул взрыв, и в следующий миг плоская башня взлетела на воздух от сдетонировавшего боекомплекта, а изуродованная машина застыла, охваченная пламенем.

— За мной! — крикнул я и бросился к стоявшему в отдалении танку с открытыми люками. Может быть, партизаны грохнули танкистов, когда те выскочили из казармы вместе с пехотой, или техника была неисправна, но бронеход стоял без движения и в нём, по ходу, никого не было.

— Стрелять из пушки умеешь? — спросил я моряка, когда мы, полусогнувшись и по-заячьи петляя, бежали к танку.

— Угу! — коротко ответил Лёха, послав очередь в окно соседнего дома. Стекло со звоном брызнуло осколками, из комнаты вывалилось на улицу тело в серой шинели, повисло на раме. Автомат зацепился ремнём за обшлаг рукава и остался висеть, касаясь стволом земли.

— Валдис, займёшь место командира, будешь наводчиком, а я сяду за рычаги.

В старших классах школы я летом часто пропадал в деревне у бабушки. Там жила одна стройная дивчина, но речь сейчас не о ней, а об её отце — трактористе. Как-то он взял меня в поле, и я полдня пахал на гусеничном тракторе. Годом позже я купил игру — танковый симулятор — и до полуночи засиживался за компом, круша всевозможные танки и рассекая по виртуальным пространствам России, Северной Африки и Европы. Думаю, с таким багажом знаний справлюсь и с этой махиной.

Последний рывок — и вот мы уже у цели. Прогрохотав подошвами сапог по броне танка, мы нырнули в железное чрево и сразу почувствовали себя в относительной безопасности.

Наш маневр не остался без внимания. Стоило нам забраться в пахнущее маслом и бензином нутро машины, как по броне защёлкали пули. Впечатление было такое, словно мы спрятались от дождя в железном фургоне и в это время пошёл град. Воздух сразу наполнился неприятным гулом, казалось, даже стенки башни дрожали от непрерывной чечётки, которую смерть выплясывала над нашими головами.

Глаза быстро привыкли к полумраку. Узкая панель приборов, прямые рычаги поворотов прямо передо мной, чуть в стороне — два изогнутых от коробки передач. Ноги сами нащупали перекладины жёстких педалей.

Всё до боли знакомо! Именно на таком танке я выиграл три крупных сражения в компьютерном баттле и получил за них бонусы в тысячу двести очков и переход на новый уровень.

Открыв краник подачи топлива, я нажал и повернул вправо флажок переключателя массы и утопил до отказа кнопку стартёра. Танк ожил, кабина сразу наполнилась грохотом и просачивающимися откуда-то выхлопными газами.

Педаль сцепления оказалась очень тугой, мне пришлось немало постараться, чтобы надавить на неё, толкнуть вперёд первый рычаг коробки передач и поставить второй в положение «I». Кнопки на клаве жамкать гораздо легче!

Добавив газу, я заставил танк тронуться с места. Тяжёлая машина плавно набрала ход и устремилась к ближайшему дому. Я не стал сворачивать — короткоствольная пушка давала возможность крушить любые преграды, не боясь повредить ствол — и с ходу протаранил здание. Нас тряхнуло в жёстких неудобных креслах, обломки забарабанили по броне, в приоткрытый люк наводчика и смотровую щель механика-водителя влетели белые клубы известковой пыли. Я закашлялся, видимость упала почти до нуля, но я по-прежнему пёр, не меняя курса.

Танк пробил заднюю стену дома и, вместе с кирпичными осколками и крупными глыбами камня, вылетел в переулок. За ним остались развалины да горы строительного мусора, из которых торчали обломки стропил.

— Заряжай! — заорал я, почти не слыша свой голос из-за грохота двигателя, и разогнал панцеркампфваген ещё быстрее. Меня интересовало третье здание промышленного комплекса, где в блестящих металлических ёмкостях хранились запасы вакцины. Без неё фабрика не могла работать, разве что проводить эксперименты над уже трансформированными монстрами да выращивать паразитов в аквариумах Кригера.

Внезапно из просвета между бараками выкатился «тигр». Наш Т-III был ничто по сравнению с ним, но мы могли хотя бы вывести из строя его ходовую.

Лёха рванул рычаг электроспуска. Пушка выплюнула снаряд с гулким звуком, со звоном и едким облаком пороховых газов выбросила гильзу из казённика. Я видел в смотровую щель, как он пролетел по прямой и врезался в щель между щитком и гусеницей.

Взрывом повредило опорные катки, вышибло несколько траков. Стальная лента мгновенно раскатилась, прогрохотав свободным концом по борту. «Тигр» замер на месте, словно опешив от неожиданности, но уже через секунду зажужжал электроприводами. Угловатая, чуть скошенная к пушечному стволу, башня начала плавное движение.

— Снаряд! — крикнул я, но Валдис уже и без моей команды подал остроконечный боеприпас. Алексей опустил фугас на лоток, толчком кулака дослал в казённик и положил ладонь на рычаг электроспуска.

— Огонь!

Пушка рявкнула ещё раз, и в тот же миг по танку врезали чудовищным молотом. Голова чуть не лопнула, как переспелый арбуз. Внутрь корпуса повалил дым, а потом в отсеке появились рыжие языки пламени.

— Вон из машины! — заорал я не своим голосом и с каким-то спокойствием отметил, что ничего не слышу. Я посмотрел на матроса, тот как-то весь обмяк и казался тряпичной куклой. Перегнувшись через рычаги, я положил руку ему на шею. Пульс бился тоненькой ниточкой.

Выбравшись из неудобного места механика-водителя, я подхватил морячка под мышки и потащил к люку. Валдис уже выбрался наружу и по кому-то расстреливал патроны.

К тому времени, как я вытащил Алексея из танка, внутри начался серьёзный пожар. Огонь все ближе подбирался к снарядам, первые языки уже лизали бок одного из них, грозя вскоре превратить боеукладку в охренительный фейерверк.

Матрос всё ещё был без чувств. Я взвалил его на спину и потащил к ближайшему дому, следя боковым зрением за эстонцем. Тот добивал выползающий из немецкого танка экипаж. Каким-то чудом наш выстрел угодил прямо в стык корпуса и башни, намертво заклинив последнюю. Наводчик «тигра» не успел точно навести орудие на цель, снаряд мощной пушки прошёл по касательной, но и этого хватило, чтобы превратить Т-III в металлолом.

— Отходим!.. — хрипло прокричал я, сгибаясь под тяжестью матроса. Пот градом катил по моему лицу, смешивался с кровью из многочисленных ссадин и царапин, розовыми каплями падал на шинель.

Валдис попятился за мной, продолжая огрызаться огнём. Танкисты «тигра» уже валялись в разных позах возле своей машины, теперь он бил по окнам домов, откуда по нам стреляли пехотинцы.

Со стороны ворот доносился дробный перестук пулемётов, громкие хлопки карабинов и торопливый треск «шмайсеров».

«Живы, ребята! Значит, ещё повоюем!»

Я затащил моряка в руины снесённого дома, положил на кучу битого кирпича.

— Валдис! Пригляди за ним! — крикнул я и высунулся на улицу. По стене сразу защёлкали пули, кроша кирпич и выбивая фонтанчики пыли.

Я отпрянул, прижался спиной к обоям в мелкий цветочек. По мне стреляли со второго этажа дома напротив.

Выхватив гранату из-за пояса, я скрутил колпачок, выдернул запальный шнур. Досчитав в уме до трёх, выглянул и швырнул «колотушку» в третье окно справа. Через две секунды там грохнул взрыв — и на дорогу с тяжёлым шлепком рухнуло тело.

В следующий миг я уже мчался по улице, прижимаясь к домам на противоположной стороне. Валдис отвлекал на себя внимание, стреляя по окнам. Битое стекло со звоном осыпалось на дорогу, пули цокали по стенам, откалывая куски штукатурки и разбивая деревяшки рам на острые щепки.

Поравнявшись с застывшим «тигром», я повернул направо и навскидку выстрелил по выскочившим из соседнего дома пехотинцам. Трое повалились на брусчатку, со стуком выронив автоматы из рук, четвёртый скрылся в подъезде, куда я тотчас зашвырнул гранату.

В тёмном провале с белевшим внутри гребнем лестницы сильно громыхнуло и оттуда, вслед за вылетевшим облаком пыли, неровно выкатилась немецкая каска.

С площади по-прежнему доносились звуки боя, но уже не такие интенсивные, как раньше. Мой отряд таял на глазах, скоро отвлекать внимание будет некому, а я ещё ничего не сделал!

Я планировал уничтожить ёмкости с вакциной, но, поскольку они представляли собой огромные цистерны, я мог их только взорвать. Гранаты для этого не годились, даже связка из пяти штук не могла нанести серьёзный вред. Здесь нужны магнитные мины!

Я знал, где их взять, но до склада оставалась сотня метров. Пулемётные вышки стояли по всей территории фабрики, мы уничтожили часть, оставшиеся прекрасно простреливали подступы к складу.

Осторожно выглянув из-за угла, я оценил ситуацию: на вышках — пулемётчики, в двадцати метрах от склада гусеничный «кеттенкрад», пулемёт в багажном отсеке смотрит на вход.

«Тебя-то за каким хреном здесь оставили?» — подумал я о проклятом мотоцикле и посмотрел в другую сторону.

В самом конце улицы скорострельная пушка «флаквирлинг-38». Четыре ствола нацелены на «кеттенкрад». Рядом с зениткой никого нет, видимо, расчёт погнали на защиту площади, а мотоцикл остался на случай прорыва обороны силами противника.

Держа автомат наготове, я отступил на несколько шагов назад и юркнул в узкий просвет между близко стоящими домами. За спиной грохотали выстрелы, Валдис всё ещё прикрывал меня, хоть и давно потерял из виду.

В трех шагах передо мной неожиданно распахнулась дверь, на улицу выскочил пехотинец, я сшиб его выстрелом из автомата и заскочил в дом. Там за перевёрнутым столом прятались ещё трое. Я шмальнул очередью поверх голов и прыгнул в соседнюю комнату, откуда сразу метнул гранату. Грохнул взрыв, жалобно звякнули выбитые окна, из дверного проёма выкатилось облако серой пыли. Я высунул руку с автоматом, наугад прошёлся по комнате, разнося в щепки мебель, дырявя стены и кроша остатки стёкол.

Заменив магазин, швырнул ещё одну «колотушку», дождался, когда она рванёт, выскочил в гостиную, где в воздухе плавала белая взвесь и воняло сгоревшей взрывчаткой, и дал короткую очередь. На полу присыпанные пылью и кусочками штукатурки валялись два трупа, третий, перегнувшись через стол, касался пальцами пола.

Хрустко ступая по битому стеклу и острым щепкам, поскрипывая песком и цементной пылью, я осторожно пересёк комнату, выскочил через изрешечённую дверь во внутренний двор, забежал в следующий дом. До заветной зенитки оставалось ещё четыре здания и, возможно, несколько засад.

К счастью, на пути к цели мне больше никто не попался и я, с треском ломая на бегу двери и со звоном вышибая оконные рамы, добрался до последнего дома.

Вот и нужная комната с жёлтыми в синий цветочек обоями и простой, без изысков, мебелью. Из окна хорошо видна четырёхствольная пушка болотного цвета: квадратная станина с закреплёнными на кронштейнах стульями (железные диски с перекрестьем стальных пластин вместо спинки). Два, по бокам от спаренных стволов, прикрыты угловыми пластинами кожуха, на них обычно сидят заряжающие. Третий — для стрелка — торчит за казённиками. Перед ним два металлических блина — маховики наводки — один параллельно земле, второй перпендикулярно ему. На полметра выше их прицельное устройство в виде многосекторного диска, из пола станины выпирает пара квадратных педалей для ведения огня. Магазины — гипертрофированные рожки от «калашникова» — торчат из ствольных коробок, запасные ждут своей очереди в гнёздах лафета под нижними стволами.

Я сделал несколько глубоких вдохов, собираясь с силами. Второй попытки не будет, надо всё сделать с первого раза!

Окно с треском вылетело на мостовую. Спрыгнув на землю, я бросился на место наводчика, крутанул колесо горизонтальной наводки, вдавил обе педали. Четыре ствола разом выплюнули пламя, а вместе с ним рой двадцатимиллиметровых пуль. Горячие гильзы, с грохотом ударяясь о лафет, отлетали в стороны и, подскакивая, со звоном раскатывались по улице.

Крупнокалиберные боеприпасы изрешетили гусеничный мотоцикл рваными пробоинами, мгновенно превратив «кеттенкрад» в груду бесполезного металла.

Мигом затарахтели пулемёты на вышках. Тяжёлые пули забарабанили по броне зенитки, высекая искры и оставляя глубокие вмятины.

Вращая оба маховика, я развернул орудие в сторону левой вышки. Стволы снова загрохотали, красные следы трассеров перечеркнули пространство. Снаряды чудовищной бензопилой прошлись по деревянным столбам, кромсая их в щепки. Лишившись поддержки, башня со скрипом завалилась набок и с грохотом рухнула в туче пыли, погребя пулемётчика под обломками.

Стрелок со второй вышки не унимался. Пули сыпались горохом, звонко щёлкали по лафету и листам защиты и с каким-то злобным жужжанием уходили в рикошет.

Я быстро направил стволы на огневую точку, нажал на педали, но в ответ раздались глухие щелчки. Я стёк со стула. Прячась от свинцового града за звенящей бронёй, заменил магазины с одной стороны, переполз на другую и сделал то же самое.

Теперь обратно на место наводчика и… Огонь!

Словно смерч пронесся по крышам домов, разбрасывая в стороны куски черепицы, обломки кирпича и дерева. На конце этой прямой находилась чёртова вышка, которая через пару секунд превратилась в кучу расщепленных брёвен под пробитыми насквозь листами железа.

Я убрал ноги с педалей. Дымящиеся стволы замолчали. В звенящей тишине отчётливо раздался дробный стук двигателя и громыхание сапог. Из дальнего переулка на улицу выкатился лёгкий бронеавтомобиль, за которым бежала группа пехотинцев. Они двигались со стороны ворот, а значит, все мои помощники были убиты или взяты в плен.

Не дожидаясь, когда пехота начнёт стрелять, я крутанул колёса маховиков. Стволы послушно заняли нужную позицию. Пушка снова заговорила. Броневик мгновенно стал похож на решето, двигатель вспыхнул, чуть позже грохнул взрыв, и панцерваген опрокинуло на бок.

Рядом с ним лежали солдаты в разных позах. Тех, кто ещё стоял на ногах, я добил очередью из автомата, спрыгнул с зенитки и бросился к складу.

Прижимаясь к фасадам домов, держа автомат наготове, добежал до ровной площадки с приземистым зданием посередине. На вид шириной десять, длиной пятьдесят метров, железная крыша синего цвета с потёками ржавчины в некоторых местах. Стены толстые из серых валунов, окон нет, дверь дубовая, обита жестью, круглые головки заклёпок делают её похожей на люк броненосца. Амбарный замок выделяется чёрным пятном.

Я выглянул из-за угла. Чисто. Пригибаясь к земле, добрался до двери, выстрелом сбил замок и очутился внутри пахнущего ружейной смазкой помещения. Дневной свет выхватил из темноты часть уходящих в глубину стеллажей, несколько брёвен перекрытия и рёбра стропил.

Я притворил за собой дверь, нашарил на стене поворотный выключатель, щёлкнул барашком. Вспыхнувшие цепочки ламп высветили ряды полок с дощатыми ящиками. На зелёных боках тускло блестели металлические застёжки, белели буквы и цифры маркировки.

Патроны складировали отдельно от снарядов и гранат, те в свою очередь тоже занимали строго определённое место. Некоторые ящики были настолько велики, что не влезали на полки и просто высились штабелями на полу.

В первую очередь я набил опустевшие магазины патронами, потом перешёл к ящикам с гранатами, сорвал с одного крышку, сунул по штуке за голенища сапог и еще с полдесятка за пояс и ремни портупеи.

Обыскав всё хранилище в поисках магнитных мин, я, наконец, нашёл нужные ящики: узкие, длинные, внутри разделены фанерными перегородками на десять отсеков. В девяти уложены «вальтом» похожие на воронки боеприпасы с ножками на раструбе, в десятом — покрытая слоем парафина коробка с капсюль-детонаторами.

Я вытащил две мины, скрутил с длинных ручек защитные головки. Нарушив защитный слой коробки, вынул из гнёзд пару детонаторов, снарядил ими запалы и навернул жёлтые кругляши на место. Судя по маркировке на боеприпасах, они должны взорваться через семь секунд после выдёргивания запала. Маловато, но, думаю, времени хватит, чтобы найти укрытие.

К ручкам мин крепились брезентовые ремешки, просунув левую руку в обе петли, я приподнял боеприпасы — килограмм семь, наверное, будет — взял автомат наизготовку и двинулся к выходу.

На улице затрещали автоматные очереди. Я спрятался за штабелем из ящиков для бронебойных снарядов, на всякий случай положил перед собой гранату и приготовился к бою.

Отрывистые команды на немецком языке прозвучали совсем рядом. Потом снова прогремели выстрелы и, вместе с топотом сапог и лающими словами, покатились куда-то в сторону.

«Опа! Значит, я всё ещё не один. Хорошо! Надо быстрее рвануть эти цистерны и дёру отсюда».

Я подождал ещё немного, потом осторожно выглянул на улицу. Площадка перед складом пустовала. Тенью проскользнув за дверь, я, короткими перебежками от дома к дому, побежал к цеху с цистернами.

Мины негромко стукались друг о друга, оттягивали руку, брезентовые ремни быстро натёрли кожу. Она сильно саднила, в нескольких местах выступили капельки крови. Гранаты в голенищах мешали, ещё одна всё время норовила выскользнуть из-под ремня портупеи. В итоге я убрал её за спину, сунув за пояс.

А вот и третий промышленный корпус: двухэтажное здание из бетонных блоков, окна узкие, длинные, серые от пыли. Крыша плоская, тоже из бетона. Сбоку красный зигзаг пожарной лестницы с решетчатыми площадками на каждом этаже. Запасная дверь заперта изнутри на засов.

Вход — широкие железные ворота коричневого цвета, на левой половине белой краской намалёван номер корпуса. Под ним чёрные линии щелей обозначили прямоугольник калитки.

Я осторожно выглянул в проулок, посмотрел по сторонам. Никого. В сотне метров отсюда торчит вышка, тёмная чёрточка пулемёта наклонилась вниз, рядом серое тело кулем висит на перилах. С востока доносится стрёкот автоматов, слышны редкие хлопки гранат. Давайте, парни, продержитесь ещё немного.

Последний рывок — и я прижался к воротам спиной, дёрнул за ручку. Закрыто. Странно, ведь до этого калитку никогда не запирали. Ладно, попробуем по-другому.

На вид замок не отличался особой надёжностью, но дверь открывалась наружу, значит, выбить её нельзя. Стрелять тоже не хотелось, поскольку запас патронов не бесконечен, а после диверсии меня вряд ли отпустят без боя.

Оставалось использовать гранаты или одну из мин. Рисковать я не мог: вдруг вторая не сработает, как надо, и решил попытать счастья с гранатой. Я пристроил «колотушку» так, чтобы боевая часть оказалась напротив замка, открутил колпачок, дёрнул запальный шнур и спрятался за угол.

Через пять секунд грохнул взрыв. Я выскочил из укрытия, рванул на себя изуродованную дверь и в тусклом свете запылённых окон увидел ряды вертикальных и горизонтальных цистерн, соединённых переплетениями труб разного диаметра. Блестящие стенки сверкали изморозью, от труб поднимался лёгкий парок. В больших количествах вакцина становилась нестабильной и могла самопроизвольно взорваться, поэтому её охлаждали жидким азотом.

По всему периметру здания на высоте двух метров от пола шёл настил из перфорированной листовой стали, к нему, из дальнего угла цеха, вела наклонная лестница с металлическими ступенями. По этому помосту ходили техники, когда проводили плановый осмотр оборудования или списывали показания с каких-то циферблатов на боках ёмкостей.

Я быстро скрутил предохранительный колпачок с первой мины, прикрепил её к пузатому боку горизонтальной цистерны. На ходу скручивая жёлтый кругляш с рукоятки второго боеприпаса, подбежал к той, что могучим столбом упиралась в бетонную плиту крыши.

Клац! Широкие ножки взрывчатки крепко примагнитились к заиндевелой стенке. Я сжал колпачок в ладони и только собрался выдернуть запал, как сзади раздался женский крик.

Я повернулся. В дверях стоял доктор Кригер с Марикой. Он прятался за девушкой, держа её за намотанные на кулак волосы, а пистолет в его руке смотрел на меня.

— На твоём месте я бы этого не делал, — сказал он и дернул рукой. Марика взвизгнула, изогнувшись, схватила его запястье, но Кригер врезал ей пистолетом по рёбрам. Из глаз Марики брызнули слёзы, она охнула и опустила руки. Он протолкнул её вперёд на несколько шагов. — Отойди от мины! — Ствол пистолета дёрнулся в сторону, показывая направление.

Я остался стоять на месте.

— Отойди от мины, — повторил он и приставил «парабеллум» к виску Марики. — Не заставляй меня делать это. Подумай, что будет с её головкой, если я спущу курок. Ты ведь не хочешь, чтобы она такая молодая, такая красивая умерла здесь.

— С чего ты взял, что она мне интересна? — спросил я, всё ещё сжимая шарик в ладони.

— Я видел фотографию. Вы хорошо смотритесь вместе. Статный немецкий офицер и красивая девушка. Любовь на войне — это так прекрасно.

— Это всё ложь! Я врал ей, чтобы получить то, что хотел! — крикнул я, чувствуя, как ладони намокают от пота. Марика смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них ясно читалась боль и нежелание верить моим словам. — Она для меня ничего не значит!

— Давай проверим.

Кригер резко сдвинул пистолет в сторону. Выстрел прогремел в нескольких сантиметрах от лица Марики. Пуля хлёстко ударила в стену, кусочки бетона брызнули в стороны, несколько осколков пробарабанили по цистернам.

Марика вскрикнула, а я сразу разжал пальцы. Жёлтый шарик повис, качаясь, как маятник, и постукивая по стенке резервуара.

— Два шага вперёд! — приказал Кригер, снова приблизив оружие к голове девушки.

Я медлил, оставаясь на месте и прикидывая шансы. Их почти не было. Низкорослый Кригер занял удачную позицию: Марика идеально прикрывала его своим телом. Разве что выстрелить в руку с пистолетом, но я не Клинт Иствуд, да и здесь не кино.

— Живо! Ну! — Кригер вдавил воронёный ствол в висок Марики. Она закричала, а в воздухе запахло палёными волосами.

Я сделал два маленьких шага и остановился.

— Бросай оружие! — приказал доктор, наведя «парабеллум» на меня. — Шутить со мной не советую: я многократный чемпион Германии по пистолетной стрельбе. Помнишь кубки у меня в кабинете?

Я кивнул, не сводя глаз с коротышки.

— Как раз за это. Медленно сними с себя автоматы и положи на пол. Потом, так же медленно, достань гранаты и подними руки.

— Не делай этого! — крикнула Марика, но тут же взвизгнула от резкого рывка за волосы. Кригер наотмашь врезал ей рукояткой по лицу, на щеке сразу появилась кровавая ссадина.

Я дёрнулся к мине.

— Стоять! — чёрный глазок дула уставился мне в переносицу. — Оружие на пол!

Я медленно снял с себя автоматы, с грохотом опустил на бетонную плиту пола. Потом одну за другой вытащил гранаты из-за пояса и ремня портупеи, бросил их рядом, поднял руки над головой.

Кригер, наполовину высунувшись из-за живого прикрытия, покачал головой:

— Не пойдёт, — он взглядом показал на мои ноги: — Доставай! И ту, что за спиной, тоже.

Я вытащил гранаты из голенищ, бросил в общую кучу. Протянул руку за спину.

В этот миг дверь распахнулась. На пороге возник цыган. Сильно наклонившись в сторону, держа в одной руке автомат стволом вниз, он чудом стоял на ногах. Левой руки нет — её оторвало взрывом — из окровавленных лохмотьев торчат куски розового мяса, белеет обломок кости. Оружейный ремень волочится по земле, волосы на голове слиплись, чумазое от пороховой гари лицо сверху вниз перечеркнули тёмные дорожки. Уцелевший рукав шубы наполовину оторван, сквозь прореху видна потемневшая от пота и крови рубаха.

Янек дико зарычал и попытался поднять автомат. Кригер нацелил на него «парабеллум», пистолет загрохотал, и на груди Янека появились три маленьких дырочки.

Я выхватил «колотушку» из-за пояса, с силой швырнул. Граната с глухим стуком ударилась в голову доктора, отскочила на пол. Колени Кригера подогнулись, и он без чувств рухнул вместе с Марикой.

— Беги! — заорал я, дёрнул запальный шнур и кинулся к другой мине. Боковым зрением я видел, как Марика освободила волосы и что-то искала в карманах коротышки. — Да беги же ты, дура! — рявкнул я, активируя второй боеприпас.

Марика наконец-то бросилась к двери, я за ней, подобрал с пола гранату, взял автомат Янека и выскочил за порог.

Едва мы нырнули за угол, внутри цеха раздалось два громких взрыва. Послышалось сильное шипение и шум, словно где-то лилась вода. Позднее из узкой щели под воротами полезли белые струйки дыма. Я так и представил, как из пробоин хлещет жидкий азот, растекается широкими лужами, превращаясь в густой туман. Как похрустывает, покрываясь ледяной коркой, тело Кригера. Так бы и долбанул молотом, чтоб осколки в разные стороны.

— Ты почему сразу не побежала? — накинулся я на Марику. — Тебе по двадцать раз надо повторять?

Она повернулась ко мне, и я отшатнулся. Передо мной стояла настоящая фурия. Добавить молнии из глаз, тени на лицо и чтоб волосы развевались, как на ветру, — стопроцентное сходство, хоть в кино снимай.

— Сначала ответь: ты Кригеру правду сказал?

А в глазах боль, отчаянье, надежда и слёзы на ресницах, и губы дрожат.

— Ну, конечно, нет, дурёха, — прошептал я и прижался губами к её губам.

— Я нашу фотографию искала, — сказала она, переведя дух после долгого поцелуя.

— Искала она…

Договорить я не успел. В ста метрах отсюда загрохотали выстрелы, и в стену над моей головой ударили пули. Я выпустил очередь в пару выскочивших из проулка солдат. Первый тут же упал, выронив автомат из рук, а второй юркнул обратно.

Не дожидаясь, когда за нами явятся другие пехотинцы, я схватил подругу за руку и побежал к оружейному складу. Там я надеялся пополнить запас гранат и разжиться ещё парой автоматов.

Мы пересекли улицу, заскочили в узкий просвет между домами. Я шёл впереди, держа «шмайсер» перед собой. Сзади, отстав на один шаг, кошачьей походкой кралась Марика, зажав в узкой ладошке рукоятку трофейного «парабеллума».

Внезапно в метре передо мной распахнулась дверь. Из дома с голубенькими шторками на окнах выскочил немец с капральской нашивкой на рукаве.

Время сразу изменило ход, стало тягучим, словно кисель. Я видел, как рот фашиста медленно открывается, как глаза постепенно становятся большими. Он что-то кричал, но я слышал какой-то замедленный рёв.

Полы шинели разошлись подобно занавесу в театре и, словно артист на сцене, появилась нога в заправленной в чёрный сапог штанине цвета фельдграу. Капрал чуть наклонился вперёд, воронёное дуло его автомата плавно взмыло на уровень груди.

Я надавил на спусковой крючок, но почему-то загрохотало у меня за ухом. Время тут же вернулось в привычное русло. Левое плечо немца отбросило назад, он с криком повалился на спину. Ещё один выстрел — и на лбу между глаз появилась аккуратная дырочка.

— Спасибо! — прохрипел я, не оборачиваясь. Резко выдернул пустой магазин, с громким щелчком вогнал новый в ребристую горловину. В подсумках оставалось ещё пять полных — итого сто шестьдесят патронов, плюс несколько свинцовых гостинцев в обойме «парабеллума», если, конечно, там что-то осталось.

Спереди послышался лай собак, топот армейских сапог, хлёсткие отрывистые команды. Я с разбегу высадил дверь ближайшего дома, вихрем промчался по пустым комнатам, с треском вылетел в разбитое окно и приземлился кувырком. Стоя на одном колене, повёл автоматным стволом из стороны в сторону. Чисто!

За спиной раздался стук женских ботинок и частое дыхание. Марика не отставала от меня ни на шаг, что сильно облегчало задачу.

Я снова рванулся вперёд, как спринтер на стометровке. Мозг лихорадочно искал выход. На складе боеприпасов нам делать нечего: наверняка там уже устроили засаду и ждут, когда я туда сунусь. Собаки нам спрятаться не дадут, да это и не спасёт. Выйти, как вошли, не получится. Что делать?

«Думай, Саня, думай!» — подстегнул я себя, выбивая дверь в очередной дом.

А собачий лай доносился уже с трёх сторон. Похоже, нас окружали и, если я срочно не найду способ выбраться отсюда, скоро к нам с Марикой придёт песец.

Сказать по правде: умереть я не боялся, какое-то шестое чувство подсказывало мне, что этого не произойдёт. Нет, не в том плане, что я бессмертен, как Маклауд, а потому, что я находился не в своём физическом теле, а значит, смерть, как момент остановки сердца, мне не грозила.

Я больше боялся за Марику. Ну вот за каким её на фабрику понесло? Ведь я велел ей оставаться в пещере.

Так я её и спросил, остановившись на секунду передохнуть и чуть не выругался, услышав ответ. Она сказала, что хотела спасти меня! Хрупкая девушка отправилась спасать здоровенного мужика. Это нормально? Куда мир катится? Что за бабы пошли? Куда не плюнь, везде одни амазонки! Этак ещё немного времени пройдёт и мы — мужики — будем дома сидеть — жёнам носки с шарфами вязать да ждать, когда они вернутся домой с добычей вроде мамонта или военного трофея.

Я бы с Марикой охотно поговорил на эту тему, да только момент сейчас не совсем подходящий. Ну ничего, вот выберемся отсюда, уж я ей объясню о разделении гендерных ролей в нормальном человеческом обществе. Ещё как объясню… нам бы только до спокойного места с кроватью добраться, она у меня на всю жизнь запомнит, что это удел рыцарей спасать принцесс, а потом срывать с них поцелуи и одежду, а не наоборот. А то ишь чего выдумала! Тоже мне Зена — королева воинов!

Я вышиб ногой дверь в какую-то комнату со скромной обстановкой. С кровати вскочил человек в пижаме. Судя по одежде на спинке стула — рабочий ночной смены. Хлопая спросонья глазами, прижимаясь спиной к стене в зелёных обоях, осторожно перебирая по ней руками, он медленно продвигался к выходу, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания.

Но я и так на него не смотрел: мой взгляд магнитом притягивал видневшийся в окне бронеавтомобиль — восемь колёс, танковая башня с мортирками на бортах смещена вперёд, угловатый корпус с длинной кормой, покатым носом и выступающими по бокам трапециями колёсных щитков. Очень похож на «пуму», но, если мне память не изменяет, эти машины пошли в серию в сорок третьем году.

Прототип, наверное, подумал я, вылезая во двор через окно. Пока помогал Марике, немец выскользнул из комнаты и побежал с криками:

— Сюда, охрана! Сюда!

— Надо было его прихлопнуть, — буркнул я, залез на бронемашину и протянул спутнице руку. — Стрелять из пушки умеешь?

Она помотала головой.

— А из пулемёта?

И снова отрицательный ответ. Язык так и чесался ляпнуть: «Какого тебя сюда понесло?», но вместо этого я сказал:

— Не страшно, сейчас научу.

Я помог ей забраться в пропахшее соляром стальное нутро машины, в полутёмной тесноте башни наскоро показал, как заряжать и вести огонь, где находятся кнопки запуска дымовых гранат, а потом нырнул на место водителя.

Холодный дизель взревел разъярённым бизоном и громко затарахтел. Внезапно из комнаты, где мы только что были, по нам открыли огонь. Пули посыпались горохом, броня откликнулась барабанной дробью, отсек наполнился гулом. Я с треском включил передачу, топнул по педали газа и, не успев до конца вывернуть руль, снёс угол дома. Кирпичи загрохотали по корпусу, задние колёса подпрыгнули на обломках стены и «пума», рыча мотором, выскочила на толпу пехотинцев с собаками.

Сквозь узкую смотровую щель я мало что видел: ограниченная домами полоска дороги, разбегающиеся фигурки животных и людей. Колёса то и дело на чём-то подскакивали, и я не хотел думать о том, что или кто под них попадает.

Я вёл броневик к основному выезду с фабрики. Машину бросало из стороны в сторону, она скребла бортами по стенам, тёрлась колёсами о штукатурку, оставляя на ней чёрные полосы. Немцы выбегали отовсюду: они, словно тараканы, лезли изо всех щелей, стреляли вдогонку, бросали гранаты, но крепко сработанный корпус оберегал нас от неприятностей.

Не вписавшись в очередной поворот, я на полном ходу протаранил какой-то дом и резко вдарил по тормозам. Прямо на нас двигался «тигр», грозно лязгая гусеницами и ревя мощным мотором.

— Ставь завесу! — заорал я не своим голосом, с треском врубая задний ход.

Марика послушно нажала кнопки. Мортирки громко захлопали, дымовые гранаты, кувыркаясь, полетели в стороны, волоча за собой клубящиеся хвосты, ударились в стены, отскочили на середину дороги. Бурый дым быстро растёкся по земле и начал подниматься в воздух. Вскоре колыхающаяся преграда выросла до крыш и стала медленно приближаться к нам.

Сбавив обороты до максимума, «пума» осторожно ползла назад. За пределом видимости раздалось громкое: буум-бдз! Пробив огромную брешь в завесе, рядом с броневиком промчался снаряд и врезался в какой-то дом в конце улицы. Громыхнул взрыв, кирпичные осколки в тучах пыли полетели в стороны, оголив здоровенную дыру.

— Огонь! — рявкнул я громче взревевшего двигателя.

Марика дёрнула рычаг электроспуска, пушка протяжно ухнула, звякнула вылетевшая из затвора гильза, и башня наполнилась дымом и запахом сгоревшего пороха.

В это время «пума» кормой налетела на фонарный столб, тот переломился, как спичка, и рухнул на броневик. У меня было ощущение, словно я нацепил кастрюлю на голову, а какой-то доброхот со всей дури лупанул по ней поварёшкой.

В ушах всё ещё звенело, а я уже воткнул первую передачу и бросил бронированную машину в проулок. Мы не проехали и ста метров, как справа по курсу домик для персонала с грохотом превратился в развалины.

«Пума» проскакала по горе из дымивших кирпичей и резко затормозила, клюнув тупым носом: с трёх сторон на неё пёрли танки, полностью отрезав путь к центральным воротам. У того, что приближался слева, срез пушки с грохотом окутался дымом, и ещё один дом стал строительным мусором.

— Да, ё… — дальше я выдал столько эмоциональных по накалу фигур речи, что у Марики не только уши завяли и скрутились в трубочку, но и волосы встали дыбом. Она такой экспрессивной лексики в жизни не слыхивала, да и вряд ли когда ещё столько услышит. Закончил я вполне цензурным: — Понаехали сюда, сволочи!

— Тот коротышка хвастал о танковом взводе, — сказала Марика, с лязгом вгоняя снаряд в казённик. — Говорил: вызвал его на помощь, и скоро от партизан здесь мокрого места не останется.

Она тонким пальчиком вдавила кнопку разблокировки, когда зелёный огонёк погас — резко дёрнула рычаг. Ухнула пушка, «пума» мягко присела на задние колёса, снаряд прошелестел в миллиметрах от танковой брони, и через секунду далёкая вышка разлетелась на горящие куски. Немногим раньше вылетевшая с пороховыми газами гильза прогромыхала по латунному жёлобу в короб, звякнула о бок «подружки» и закатилась в угол. Марика закашлялась, я тоже: отдающий чесноком дым сильно драл глотку и разъедал глаза.

— Вот ублюдок! Даже после смерти умудрился нагадить. Ничего, мы ещё посмотрим, от кого тут мокрое место останется.

Пока «тигры» приближались, лязгая гусеницами и выбрасывая облака сизого дыма, я развернул бронеавтомобиль и бросил его в просвет между пока ещё целыми домами. Мы только скрылись в проулке, как один из танков проделал выстрелом огромные дыры в нескольких зданиях. Бронебойный снаряд пронзил стены, как шило стопку бумаги, и взорвался внутри какого-то дома, сорвав крышу и вынеся окна.

Я добавил газу. Броневик ответил бодрым рыком, но уже в следующий миг сзади раздался оглушительный взрыв. Бумм! Мне показалось, будто машине отвесили здорового пинка: она резко дёрнулась и встала почти поперёк улицы. Марика чуть не выбила зубы о казённик пушки, а я так сильно приложился о руль, что едва не влетел лбом в наклонную бронеплиту.

В салоне слабо светилась лампочка аварийного освещения, сильно пахло дымом, палёной изоляцией и ещё какой-то гарью. Двигатель заглох, я вдавил кнопку электростартера, но ничего не произошло.

— Вылазь, приехали! — заорал я, не слыша свой голос. В ушах стоял непрерывный звон, голова гудела, как колокол, а грудь наливалась болью.

Я с трудом встал с неудобного сиденья, открыл люк. Внутрь вместе с морозным воздухом проник узкий столб дневного света, в котором птичьим пухом плавали прослойки дыма.

Я помог Марике выбраться из подбитой машины, сам наполовину высунулся из люка и оценил объём разрушений: по корме словно врезали гигантским молотом, из моторного отсека торчат какие-то железяки, их с треском лижет пламя, густой дым чёрным столбом поднимается в блёклое небо. Рядом валяется оторванное колесо, ещё одно висит под углом в сорок пять градусов и непонятно как держится на оси.

«Тигры» надвигались. И хотя их ещё не было видно, лязг гусениц и клокотание двигателей раздавались всё ближе.

— Быстрее! — поторопил я Марику, полностью выбравшись из подбитой «пумы». Заметив какую-то тень в конце переулка, вскинул автомат. Трескучая очередь вспорола морозный воздух, и на дорогу вывалилось тело в шинели и каске болотного цвета.

Я только спрыгнул на кучу битого кирпича, как раздался шелестящий свист.

— Ложись! — заорал я, как сумасшедший, сбил Марику с ног и накрыл её собой. Секунду спустя громыхнуло так, словно рядом ударила молния, земля затряслась, а потом с неба обрушился град из обломков.

Я пошевелился, стряхнув с себя кусочки камней, штукатурки и обгорелые щепки, с трудом поднялся. Повсюду плавала известковая пыль, забивала лёгкие, мешала дышать. Меня шатало из стороны в сторону, звенящая голова напоминала переспелую тыкву: только тронь — и она брызнет оранжевыми ошмётками, из ушей что-то текло. Я мазнул ладонью по щеке, посмотрел на троившиеся в глазах пальцы, и не сразу понял, в чём они вымазаны.

Три Марики уже стояли на ногах и что-то говорили мне, дёргая за рукав и тыкая пальцем в сторону. Я ничего не слышал, кроме басовитого гула, но по содроганию земли понял: Марика показывала на танки, вернее, на место, откуда они должны вот-вот появиться.

Она потащила меня за собой. Я ковылял за ней, спотыкаясь на каждом шагу и еле переставляя ноги, но не выпускал оружие из рук. В глазах уже не троилось, слух начал возвращаться: сквозь непрестанный гул я различал хруст камней под ногами, скрип битого стекла и нарастающий рокот моторов. Зато зрение ещё не пришло в норму. Остался какой-то муар, как будто я смотрел на мир сквозь полиэтиленовую плёнку.

Вверху затрещал автомат. Пули защёлкали по стенам, в лицо брызнула кирпичная крошка. Марика пригнулась, вскинула руку, «парабеллум» несколько раз дёрнулся и затих. С крыши свалился «шмайсер», а потом с глухим шлепком на дорогу рухнуло тело.

Впереди неожиданно появились четыре пехотинца. Я, не целясь, выпустил длинную очередь от бедра. Аккуратные стежки пулевых отверстий прошили немцев наискось. Они ещё падали, а я уже рывком втащил Марику в соседний дом.

В это время ухнула пушка одного из «тигров». Снаряд угодил в полыхающую «пуму», боеукладка рванула с таким оглушительным грохотом, что я, грешным делом, подумал о пробудившемся вулкане. Взрывом башню зашвырнуло в наше укрытие, она пронеслась в метре от меня, пронзила пушечным стволом стену и застряла в змеившейся трещинами пробоине.

На какой-то миг наступила тишина, потом раздался противный скрип, и проломленная крыша с треском рухнула в дом.

Не знаю, что со мной произошло, но мир как-то сразу изменился: из цветного он мгновенно стал сумрачным, наполнился похожими на свистящий шёпот звуками. Очертания предметов размылись, вокруг каждого появилось тёмное сияние с извилистыми протуберанцами.

Кое-где на стенах проявились знаки в виде стилизованного под стрелу глаза с чёрным солнцем вместо радужки. Они чем-то напоминали наскальные рисунки, и, казалось, были нарисованы коптящим факелом.

Все петроглифы указывали в одну и ту же сторону. Я сделал шаг в том направлении, но неожиданно для себя преодолел около двух метров, словно находился на Луне. Двигаясь по указаниям «стрелок», я оказался в соседней комнате, где увидел ещё один загадочный символ, который показывал на заваленный обломками угол.

Под завалом пульсировало зеленоватое свечение. Я хотел рассмотреть, что там такое светится, но не успел: меня поволокло назад с огромной силой, будто где-то включился гигантский пылесос.

Спустя мгновение губы обжёг солёный поцелуй, чуть позже грудь пронзила сильная боль, я сделал громкий вдох, открыл глаза, увидел Марику. Слёзы ручьями бежали по её чёрным от копоти щекам, пыльные волосы, свернувшись в дреды, висели дохлыми змеями.

— Матка боска, ты жив! — всхлипнула она и провела рукой по лицу, оставляя грязные разводы. — Вставай, милый, надо бежать.

С улицы по-прежнему доносился металлический лязг и рокот моторов, слышались далёкие голоса.

— Что произошло?

Я приподнялся на локте и тут же упал на кучу щебня, сильно приложившись затылком о бревно. Уткнувшись расщеплённым концом в землю, оно висело под углом, зацепившись за стену скрученными в спираль скобами. Грудь болела так, будто её раскурочил щипцами хирург-садист в надежде добраться до сердца. Расстегнув пуговицы, я раздвинул края шинели и мундира. На белом полотне рубашки ягодами на снегу проступили багровые пятна.

«Значит, я всё-таки сломал рёбра. Плохо! Очень плохо! Перевязать бы, да где тут бинт возьмёшь».

— Тебя бревном по голове приложило. Ты, наверное, с минуту пролежал без сознания. Я уж думала, что осталась одна. Вставай, Максим, прошу тебя.

Марика потянула меня за руку. Я сжал зубы, чтобы не застонать, встал, стараясь не думать о боли и сломанных ребрах. Подумаешь, ерунда какая, главное, жив и с Марикой всё в порядке.

Вспомнив о странных рисунках, посмотрел на уцелевшие стены — ничего.

«Неужели мне всё привиделось?»

А голоса раздавались всё ближе, я уже различал похрустывающие шаги и слабое позвякивание, с каким откидные приклады «шмайсеров» ударялись о пряжки ремней, короткие очереди в подозрительные кучи хлама. Медлить нельзя, надо действовать!

Я бросился в соседнюю комнату, подбежал к завалу, из-под которого недавно вырывалось зеленоватое свечение.

— Помоги!

Вдвоём мы вывернули упавшие крест-накрест обломки стропил, отбросили в сторону куски штукатурки и битый кирпич. Под слоем песка и пыли проступал круглый вал с четырьмя лучами внутри.

Я смахнул с него серый налёт, увидел покрытый чёрной краской металл с рыжими пятнышками выбоин. Марика выскребла тонкими пальчиками песок из секторов, я схватился за маховик, с усилием повернул. Раздались щелчки и тихое шипение, под песком проступил квадрат примерно в метр по диагонали.

Я рывком открыл люк, песок с краёв тонкими струйками просочился в провал, привалил крышку к стене. Из чёрной дыры пахнуло подземельем. Вниз вела узкая железная лестница, виднелись три трубчатых перекладины, остальные терялись в темноте. Я подобрал кусок кирпича, бросил в распахнутую пасть люка. Обломок с металлическим стуком проскакал по ступенькам, звонко ударился о каменное дно.

— Ну, хоть воды нет. Лезь быстрее, а я пока делом займусь.

Марика торопливо чмокнула меня в губы и стала спускаться в холодную тьму.

А я не терял времени даром: взял выкорчеванные из мусора брёвна, приставил к стене над лазом так, чтобы сбить крышкой люка. Рядом с кучей кирпичного щебня валялась почти целая полоса розовых обоев с букетами из жёлтых и красных цветов. Я накинул её на бревна, когда на улице раздались отчётливые голоса:

— Пойди проверь, вдруг они там засели.

— А чего сразу я? Пойди ты проверь, я прикрою.

— Я в прошлый раз дом осматривал, теперь твоя очередь.

Спор прекратил мощный взрыв и дрожь земли под ногами. С грохотом рухнула наполовину разрушенная стена, и я увидел взметнувшийся над крышами огненный гриб в клубах чёрного дыма. Это полыхали достигшие критической точки запасы вакцины.

Глава 7

Довольный результатом, я мышью проскользнул в узкую щель между стеной и навесом, резко рванул маховик. Тяжёлая крышка мягко ударилась резиновой прокладкой о жёлоб. Сверху загрохотало. Я в полной темноте задраил люк, цепко схватился за боковины лестницы, не чувствуя холода металла, и стал спускаться, нащупывая перекладины ногами. Наконец подошвы сапог гулко стукнули о твёрдую поверхность. Я развёл руки в поисках стен. Пусто!

— Марика! — позвал я шёпотом, продолжая ощупывать тьму.

— Я здесь! — донеслось откуда-то слева.

Я нашарил в кармане зажигалку. Достал. Чирк! Сыпанувшие искры на доли секунды выхватили девушку из темноты. Чирк! Чирк! Маленький огонёк заплясал над кончиком фитиля.

Я поднял руку, слабое пятно света отвоевало у мрака немного пространства. Ни стен, ни потолка. Что это? Бомбоубежище? Подземный склад? Странно. Ни о том, ни о другом Кригер не упоминал.

Я сделал шаг в сторону. Пламя самодельной свечи задрожало, прыгающее пятно света выхватило из тьмы небольшой участок шершавой стены с чёрной коробкой, от которой куда-то вверх уходил толстый кабель. И он и коробка отбрасывали на стену косые тени. Я подошёл ближе. Пятно расползлось в стороны, тени почернели и выросли.

Коробка оказалась выключателем с плоской кнопкой в центре. Я вдавил её пальцем, вверху что-то защёлкало, а потом одна за другой стали загораться лампы в похожих на жёлуди плафонах. Цепочка огней становилась всё длиннее, пока не скрылась вдали за плавным поворотом.

— Где мы? — спросила Марика, глядя по сторонам. Облачка её морозного дыхания быстро таяли в сухом воздухе.

Я тоже осмотрелся: высокий тоннель пять метров в ширину, на стенах следы от горнопроходческих инструментов, в полу блестят нитки рельсов, в трёх метрах от нас четыре ржавые вагонетки с треугольными кузовами стоят в очередь.

— Не знаю, — сказал я, пряча зажигалку в карман. — Судя по всему в штольне. Наверное, здесь хотели сделать подземный ход на случай нештатной ситуации, ну или что-то в этом роде. Пойдем лучше посмотрим, что в вагонетках.

Мы двинулись к вагончикам, каждый шаг отдавался звенящим эхом, и мы невольно старались ступать как можно тише.

Вскоре мы осмотрели маленький состав. Две первые вагонетки оказались полны камней, в третьей лежал плоский деревянный ящик, а в четвёртой куча старых лопат и какие-то тряпки.

Я наклонился к сцепке, вытащил стальной палец из проушины, навалился на кузов. Сцепка с грохотом разъединилась, колёса со скрипом сдвинулись с места, и вагонетка немного переместилась по рельсам. Я порылся среди лопат, выбрал ту, что получше, и вернулся к остальным вагончикам. Камни меня не интересовали, они везде одинаковые, а вот ящик… в нём могло быть что угодно, и я непременно хотел узнать, что там лежит.

Лопата со звоном вонзилась в щель под крышкой, небольшое усилие — и часть ржавых гвоздей со скрипом вылезла из дерева. Теперь ящик напоминал острозубую пасть какого-то чудовища. Я воспользовался лопатой, как рычагом, вскоре сорванная крышка хлопнулась на дно вагонетки, а я чуть не заорал от радости: в ящике оказалось полно динамита.

Я быстро перетащил взрывчатку на дно нашей вагонетки, откуда заранее выбросил тряпки и прочий хлам. Туда же положил лопату — вдруг пригодится — и отправился с Марикой в путешествие.

Тоннель шёл с небольшим наклоном, но чем дальше мы продвигались, тем сильнее становился уклон. Вагонетка быстро набрала ход и теперь мчалась, дробно стуча колёсами по рельсам. Холодный ветер свистел в ушах, трепал волосы, норовил залезть под шинель. Марика, съёжившись, сидела, обхватив колени руками. Я обнял её, прижал к себе, чтобы хоть как-то согреть.

Не знаю как, но я снова оказался в мире со странными ореолами вокруг предметов и таинственными знаками на стенах. Оказывается, здесь даже люди выглядели иначе: Марика буквально светилась изнутри, от неё исходило такое яркое сияние, что я прикрыл глаза и чуть не вскрикнул от удивления — ладонь была объята голубоватым пламенем.

Я посмотрел на вторую руку. Её также лизал холодный огонь. Интересно, а голова моя тоже пылает, как факел, или эти спецэффекты только для рук? Эх, ну почему в реальной жизни нельзя сделать, как в компьютерной игре? Вот жамкнул бы сейчас кнопку — и на тебе: вид от третьего лица. И сверху, и сбоку, и кругом провернуть, а для особо фанатичных, чтоб ещё и снизу посмотреть можно было. Взгляд из подземелья. Ага!

Всегда поражался тому, как приходят в голову мысли. Умные годами ждёшь и дождаться не можешь: они, видно, все по высоколобым мужам разбрелись, в очередь там стоят, а дурные — так аж наперегонки лезут. Иной раз не успеваешь от них отбрыкиваться, такое нашествие устроят.

Вот и сейчас взбрела мне одна мыслишка. Ну, я руку-то вперёд вытянул, сделал пальцами замысловатый жест и ляпнул первое, что на ум пришло: какую-то хрень на непонятном языке.

Из ладони с шипением вырвался шар белого пламени, помчался кометой, щедро сыпая искрами и волоча за собой дымный хвост. Пролетев сотню метров, фаербол взорвался фейерверком. На месте взрыва в воздухе сразу появилась воронка. Переливаясь неоновыми цветами, она непрерывно вращалась, образуя что-то вроде тоннеля.

Я взобрался на край несущейся на полном ходу вагонетки, подождал, когда до странного явления останется пара метров, оттолкнулся и прыгнул в центр портала.

Едва я влетел в раструб воронки, за спиной раздался оглушительный хлопок. Я оглянулся, но ничего не увидел, кроме стремительно смыкающихся стенок «червоточины».

Полёт длился недолго: секунд тридцать, может чуть больше. Неожиданно впереди забрезжил яркий свет. Он прорывался сквозь узкую вертикальную щель. «Кошачий зрачок» с каждым мгновением расширялся, пока не превратился в идеально круглое отверстие.

Я вылетел из него со скоростью пули и сразу ощутил упругое сопротивление. Воздух вокруг меня настолько сгустился, что я почти мгновенно потерял импульс и завис посреди огромного зала. Впрочем, довольно скоро я начал быстро двигаться к гранитному полу.

Стрельчатые окна с цветными витражами пропускали достаточно рассеянного света, и я вертел головой, чтобы лучше разглядеть детали готической архитектуры. Два ряда высоченных восьмиугольных колонн шли вдоль всего помещения, за ними просматривались каменные кружева стен, статуи уродливых химер и горгулий. Каждую колонну венчал пучок нервюр, чьи ребристые звёзды едва угадывались в сером полумраке свода. В конце зала, в кругу жертвенных светильников, возвышался алтарь. В золотых чашах полыхало чадное пламя, отбрасывая длинные тени от собравшихся вокруг святилища людей в длинных сутанах с надвинутыми на глаза капюшонами.

Склонив головы к тесно сжатым ладоням, фигуры мерно покачивались, читая нараспев не то молитвы, не то заклинания. Я не различал слов, а слышал только змеиный шёпот, который нарастал с каждой секундой. При этом тёмно-фиолетовые, почти чёрные, тени этих людей, становясь всё больше, скручивались в тугие жгуты и тянулись к алтарю.

В центре гранитного жертвенника лежал небольшой предмет. Какой-то внутренний голос подсказал мне, что это найденный Валленштайном артефакт, и я до рези в глазах стал всматриваться в камень, спрятавшись за ближайшей к алтарю колонной.

Сначала ничего не происходило, но вот из камня вырвались маленькие язычки чёрного пламени. Со временем они превратились в высокую тёмную фигуру: козлиные ноги, круто загнутые к горбатой спине рога, длинные руки вздуваются чудовищными буграми мышц, суставчатые пальцы загнулись крюками и заканчиваются острыми когтями.

Голоса людей усилились, шёпот перешёл в крик. Теперь слова звенящими стрелами уносились к потолку и бились там подобно мухам, влипшим в паутину. С каждым затухшим отзвуком тьма в соборе сгущалась, пока не стала такой плотной, что её можно было попробовать на ощупь. Мрак над рогатой головой собрался в тяжёлые тучи; подсвеченные изнутри частыми сполохами молний, они водили над козлоногой тенью дьявольскую карусель.

Почти все адепты неведомого бога забились в конвульсиях и только один, что стоял ко мне спиной, сохранял спокойствие. Подняв обе руки, он выкрикнул короткое и хлёсткое, как удар хлыста, заклинание.

Тень обрела плоть, с оглушительным рыком спрыгнула с алтаря. Топая копытами, бросилась к человеку, сорвала когтистой лапой капюшон, рассыпав по плечам гриву рыжих волос. Чуть позже на пол соскользнул плащ, обнажив женское тело.

Адепты по-прежнему выли заклинания, склонив головы к сцепленным в замок ладоням. Демон одной рукой обнял женщину за талию, другой накрыл её грудь и припал к шее. Незнакомка страстно вскрикнула, запрокинула голову, и я чуть не обомлел, узнав в ней Сванхильду.

Тем временем оргия набирала обороты. Тварь бросила жену Валленштайна на жертвенник и под исступленные вопли чернокнижников овладела ею со звериной жестокостью.

Но, похоже, Винкельшлиффер это нравилось. Обняв ногами мускулистый торс, она крепко держала монстра за рога и двигалась в такт вместе с ним, постанывая от удовольствия. Её глаза были закрыты, губы искусаны до крови, на теле блестели капельки пота.

Чудовище с мордой летучей мыши двигалось всё быстрее, по спине, покрытой коричневой шерстью, пробегали волны наслаждения, а из уродливой пасти вырывались какие-то хрипы.

От острых когтей на груди и животе Сванхильды остались багровые следы, на которых выступили гранатовые зёрнышки крови. Монстр слизал их длинным языком, потом просунул его в рот любовнице и припал к нему уродливыми наростами, что были у него вместо губ. Омерзительный поцелуй длился долго. Наконец Сванхильда оторвалась от любовника и с громким всхлипом сделала глубокий вдох. Козлоногий не стал ждать, когда она отдышится, и снова засунул язык в её рот. Теперь он значительно увеличился в размерах и напоминал вздыбленное естество.

На этот раз поцелуй сильно смахивал на оральный секс, причём язык так глубоко проникал в горло жены Валленштайна, что та хрипела, а на глазах у неё выступили слёзы.

Ритуал подходил к логическому концу. Движения чудища ускорились, женщина тоже быстрее задвигала бёдрами. Адепты перестали выкрикивать отдельные слова и фразы, а просто выли что-то однообразное.

Оргазм настиг обоих любовников одновременно. Сванхильда забилась в конвульсиях и закричала, мощные ягодицы чудовища напряглись, оно ещё глубже вонзило живое копье в лоно жрицы, запрокинуло голову и ответило ей трубным рёвом.

В этот миг тучи над алтарём ускорили хоровод, образовав небольшой смерч, из которого вырвалась ослепительная молния и с оглушительным треском ударила в артефакт. Камень вспыхнул, как магний в лоточке фотографа, с грохотом развалился на мелкие кусочки и вместе с чудовищем мгновенно исчез.

Святотатцы и Сванхильда без чувств повалились на пол. Немного погодя на левом запястье женщины появилось серебристое пятнышко, похожее на лужицу расплавленного металла. По сверкающей глади побежали волны, заставляя пятно расти в размерах и вскоре оно полностью обхватило руку. После этого волны не исчезли, наоборот, они стали ещё сильнее, и блестящая поверхность покрылась буграми, из которых проступили черепа: двенадцать маленьких и один крупный с «зонненрадом» посреди выпуклого лба.

«Вот он мой обратный билет! Другого шанса не будет!» — подумал я, сделал шаг к неподвижным телам и замер от громкого эха. Когда последний отзвук затерялся среди колонн, я продвинулся ещё на пару шагов и снова застыл, как изваяние.

Эхо дразнилось, щекотало нервы, нагоняло дрожь, заставляя поверить, что я здесь не один, пока окончательно не растворилось в сгустившейся тьме.

Я воровато оглянулся. Мне казалось: за мной настороженно следят чьи-то глаза, чьи-то чуткие уши ловят каждый шорох и даже слышат торопливый стук моего сердца. Задержав дыхание, я внимательно вслушивался в тишину. Рогатый демон исчез, но мрак остался. Горящие чадным пламенем светильники отогнали его от алтаря, но не могли полностью справиться с ним.

Я приблизился к обнажённой Сванхильде. На её лице застыла маска недавно пережитого блаженства, а поза, в которой она лежала, была настолько бесстыдна, что я невольно прикрыл ладонью глаза.

Скажу честно: я не ханжа, но подсматривать за спящими, особенно, когда они без одежды, — не в моём стиле. Да и намного приятнее видеть женщину полуприкрытой невесомой полупрозрачной тканью, чтобы воображение дорисовало подробности, чем лицезреть их в самом что ни на есть распутном виде.

Я осторожно прикоснулся к браслету, хотел снять его, как вдруг сзади раздался какой-то шорох и быстрое цоканье когтей. Резко выпрямившись, я оглянулся: узкая полоска света трепещет, как и сердце в моей груди, за ней шевелится липкая тьма. Смахнув со лба холодный пот, я несколько раз глубоко вдохнул и снова потянулся за украшением.

Шорох и цоканье повторились, на этот раз гораздо ближе и с разных сторон. В темноте раздались свистящие голоса, будто сотни змей собрались в храме со всей округи и перешёптываются между собой. У меня волосы на голове встали дыбом, спину продрал мороз, кожа покрылась пупырышками. Губы непроизвольно зашевелились, произнося какое-то заклинание, пальцы левой руки сложились особенным образом, из горла вырвался лающий звук, и от меня во все стороны хлынула волна белого пламени.

Холодный магический огонь на пару секунд выхватил из тьмы оживших демонов. Большая часть средневековых монстров ещё отходила от долгого сна: их движения были замедлены, покрытые трещинами пласты камня отваливались струпьями от чёрного тела и кожистых крыльев. Те, что уже пришли в себя, быстро перебирали когтистыми лапами, спускаясь по колоннам головой вниз.

Твари пронзительно закричали, распахнули перепончатые крылья и ринулись в атаку. Я на полном автомате совершил какие-то пассы руками и швырнул в нечисть огненные шары. Один из фаерболов угодил в близко подлетевшее ко мне чудище. С треском вспыхнула шерсть, запахло палёным мясом, а монстра, с обожжённым боком и пробитым крылом, отшвырнуло далеко в сторону.

Ещё одна острозубая пасть мелькнула в сантиметре передо мной, в лицо омерзительно пахнуло тухлятиной. Я увернулся и тут же послал сгусток энергии в змееподобное тело с короткими лапами, драконьей головой и пронизанными ниточками сосудов кожистыми крыльями. Горгулья вспыхнула, с дымным следом спикировала на пол и догорала там, корчась и пронзительно вопя, пока не сдохла.

Жонглируя огненными шарами, сбивая напирающих отовсюду тварей, я попытался сорвать браслет, но тут раздался женский крик. Что-то сильно встряхнуло меня, правая щека вспыхнула, как от пощёчины, потом ещё одна мощная встряска, и я снова очутился в стучащей колёсами вагонетке.

Перед глазами всё расплывалось, в ушах звучал растянутый голос, словно кто-то проигрывал запись на низкой скорости воспроизведения. Передо мной нависло цветное пятно, вот от него отделилось пятнышко поменьше, раздался сухой треск, и лицо обожгла звонкая оплеуха. Зрение и слух сразу вернулись. Я увидел Марику, она трясла меня за грудки, громко крича:

— Максим! Максим! Да очнись ты!

«Какой Максим? Почему? Меня зовут Саня. Саня Грач».

Она отвесила очередного леща, да такого, что у меня искры сыпанули из глаз, а мозги мгновенно прочистились. Я сразу вспомнил, где нахожусь, и почему она зовёт меня чужим именем.

Марика снова замахнулась, но я перехватил её руку:

— Хватит! Ты мне так челюсть свернёшь. Что случилось?

— Сам посмотри!

Я вытянул шею и от души помянул строителей тоннеля со всеми их родственниками: через двести метров рельсы упирались в завал из камней, скреплённый сколоченными крест-накрест досками.

Памятуя, как я отбивался от монстров в таинственном замке, я вытянул вперёд левую руку, сделал несколько магических пассов, громко выкрикнул пришедшее на ум заклинание и… ничего не произошло. Из ладони не вырвались огненные шары, не полетели к груде камней, шипя и разбрызгивая искры. Я потряс рукой, будто встряхивал градусник, попробовал ещё раз — бесполезно. Видимо, сверхспособности проявлялись только в мире полутеней и загадочных символов на стенах.

— О-о, да я, похоже, сильно тебя приложила, — сказала Марика и поцокала языком.

Я посмотрел на неё. Она сидела на дне грузового корыта, крепко вцепившись руками в края ржавых бортов. Пол в тоннеле не отличался особой ровностью, отчего вагонетка покачивалась на ходу. Встречный ветер трепал волосы девушки, всё это делало её похожей на отчаянного безумца, решившего пересечь океан в ванной.

— Тебе весла для полного счастья не хватает, — сказал я, громко хохотнув.

— Какого весла?! Совсем спятил?! Да сделай уже что-нибудь!

— Весло! — заорал я, как полоумный, хлопнув себя по лбу. — Чего я сразу не сообразил?!

Я схватил со дна лопату, перегнулся через борт и сильно заскрежетал ею по бетону, рассыпая фонтаны искр. Я старался, как мог, но вагонетка и не думала сбавлять ход.

До преграды оставалось совсем немного; я надавил на лопату изо всех сил, скрежет усилился, искр стало ещё больше. Кажется, скорость немного упала, но продолжить эксперимент не удалось: черенок с треском переломился, а я чуть не вылетел за борт. Спасибо Марике: она кошкой прыгнула на мои ноги и не дала мне сделать кульбит. Правда, я больно стукнулся о борт коленкой, но это сущие пустяки по сравнению с разбитой вдребезги головой и переломанными костями.

Отбросив бесполезную палку, я схватил со дна динамит и тут же швырнул обратно: слишком поздно. Завал уже близко, раньше надо было бомбы кидать, а не дурью маяться. Нас может взрывом покалечить: даже если я до предела оборву запальный шнур, всё равно времени не хватит.

— Прыгай! — заорал я, схватив Марику за плечо.

— Не могу! Боюсь! — закричала она, вцепившись в меня мёртвой хваткой.

— Прыгай! Разобьёмся же!

Я попытался приподнять её, но она будто приросла к вагонетке.

— Не-е-т! Не буду-у-у!

— Ну и чёрт с тобой, дура!

Мы повалились на дно вагончика, я крепко обнял девушку, прижал её спиной к себе и постарался сгруппироваться. Я только зажмурился в ожидании удара, как вагонетка с грохотом влетела в затор. Нас швырнуло вперёд, больно приложило о ящик и железную стенку, потом отбросило назад и сильно шмякнуло о днище.

Сверху с грохотом посыпались камни. Вагонетка задрожала, отзываясь глухим звоном на каждый удар.

Досталось и мне: пара увесистых булыжников отсушила ногу, ещё один припал по локтю. Руку словно током шибануло, острая боль пронзила предплечье, пальцы сразу онемели. Я не то что не мог ими пошевелить, я их просто не чувствовал.

— Ты как? — спросил я, когда затих последний раскат камнепадного грома, а вращавшееся до этого колесо, издав прощальный скрип, остановилось.

Марика пошевелилась.

— Нормально. Пусти, ты мне волосы прижал.

— Ах да, конечно, извини.

Я приподнял руку, Марика дёрнула головой, высвобождая волосы, потом осторожно села. Треугольный кузов покачнулся. Опиравшаяся на его стенку пирамида потеряла равновесие, булыжники со стуком раскатились по бетону и замерли шарами на бильярдном столе.

— Вставай, приехали! — Марика выпрыгнула из вагонетки, несколько раз присела, разминая ноги.

Я тоже выбрался из ржавого корыта и громко присвистнул: задние колёса шахтёрского вагончика висели в воздухе, а сам он держался в пробоине на честном слове. Спустя секунду раздался скрежет, и вагонетка с грохотом встала на рельсы, а камни обрушились лавиной на дно и бетонный пол.

— Нам очень повезло, милая, мы чудом остались живы, — сказал я, когда затихло эхо обвала, и потянулся к Марике за поцелуем, но вместо этого нарвался на звонкую оплеуху. — За что?!

— За то, что чуть не угробил! Ещё бы больше клоуна изображал!

— Много ты понимаешь, — буркнул я, потирая горевшую щёку и едва увернулся от новой затрещины. — Ну всё, всё, успокойся. Хватит, всё позади.

Я прижал Марику к себе и гладил по волосам, пока она плакала. Наконец её плечи перестали вздрагивать, она ещё раз шмыгнула носом и провела тонкими пальчиками под намокшими ресницами.

— Всё? — я приподнял её лицо за подбородок. Она молча кивнула, сжав губы в тонкую полоску. — Больше драться не будешь?

Марика помотала головой, а потом несколько раз стукнула меня по груди:

— Ну почему, почему, почему?

— Что почему? — обхватив её кулачки ладонями, я прижал их к сердцу и заглянул в глаза.

— Почему ты не такой, как все? Ты другой, я чувствую это. Ты не так говоришь, не так ведёшь себя, ты даже думаешь по-иному. Ты как будто пришёл сюда из другого мира.

Я прижал палец к её губам.

— Тщ-щ! Тихо! Даже у стен есть уши. Это и в самом деле так заметно?

Она кивнула.

— Давай присядем, я всё тебе расскажу.

Я оглянулся в поисках удобного места для посиделок. Прочная рама наполовину засыпанной вагонетки подходила лучше всего. От крепления кузова до сцепного крюка шла широкая площадка из наваренного поверх толстых швеллеров листа металла. Её-то мы и приспособили под сиденье, всё одно лучше, чем на ногах стоять.

— Ну, рассказывай. — Марика опёрлась локтями на колени, обхватила лицо ладошками и стала похожа на маленькую девочку в ожидании сказки на ночь.

— Да рассказывать особо и нечего. Я из будущего.

Марика скорчила недовольную рожицу:

— Максим, я не дурочка и тоже читала «Машину времени» Уэллса. Если ты хотел произвести на меня впечатление, то ты ошибаешься…

— Я не обманываю тебя и на самом деле прибыл из будущего. Из двадцать первого века.

— Да ну?! — Марика хитро усмехнулась. — А чем докажешь?

— Да чем угодно! Если хочешь, могу назвать дату окончания войны.

— Хочу!

— Седьмого мая сорок пятого в Реймсе в 2:40 по среднеевропейскому времени подпишут акт о капитуляции Германии. Восьмого мая того же года в Карлсхорсте в 22:43 пройдёт повторное подписание акта о безоговорочной капитуляции, которое и будет считаться основным. У нас — в России — День Победы станут отмечать девятого мая из-за двухчасовой разницы во времени между Берлином и Москвой.

— Это правда, Максим, ты не лжёшь? — спросила Марика дрогнувшим голосом.

— Правда! Так всё и будет, но перед этим война сожрёт ещё миллионы жизней, разрушит тысячи городов и сотни тысяч домов. Искалечит судьбы почти всех людей на планете.

— А что будет с Гитлером, когда он подпишет капитуляцию? Его расстреляют?

Я молча помотал головой.

— Но почему его оставят в живых?

Марика смотрела на меня полными слёз глазами. В них читалось столько боли и разочарования, что я почувствовал, как сжалось моё сердце, обнял её за плечи и крепко прижал к себе.

— Не расстраивайся. Этот гад отравит себя и свою жену — Еву Браун — тридцатого апреля сорок пятого. Позднее их трупы сожгут во дворе бункера, обгоревшие останки захоронят в безымянной могиле, спустя двадцать пять лет тела эксгумируют, сожгут дотла, а пепел выбросят в реку.

— Правда?

— Правдивее не бывает, — ответил я, а сам подумал: «Знала бы ты, родная, сколько версий на самом деле».

— Расскажи ещё о будущем, пожалуйста.

Я рассказал ей о научных открытиях, о полётах в космос, исследованиях морских глубин, о компьютерах, Интернете и прочих интересных вещах. Только о бомбардировке Японии, Карибском кризисе и непрекращающихся локальных войнах не стал рассказывать. С неё хватит и тех кошмаров, что уже выпали на её долю. Зачем ей знать о глупости человечества и его страсти размахивать горящим факелом, сидя на пороховой бочке? Пусть верит в светлое будущее, до которого не так и много: всего каких-то два с лишним года.

А потом она спросила, как я сюда попал, и мне пришлось выкручиваться: не говорить же ей, что занимался мародёрством могил. Сказал, что случайно нашёл браслет, нацепил на руку и переместился в конец сорок второго.

— Ой, как интересно! — Марика чуть не захлопала в ладоши, в глазах вспыхнул огонёк женского любопытства. — А он красивый?

— Кто? — спросил я, глупо хлопая ресницами.

— Браслет этот.

— Да так себе, ничего особенного. Брутальный.

Марика удивлённо посмотрела на меня, явно не понимая смысла последнего слова.

— Ну, грубый, жёсткий. Понимаешь? С черепами, с «солнечной свастикой». Для металлистов в самый раз.

— А зачем он им? Для переплавки?

— Кому? — опять ступил я.

— Ну, металлистам этим. Они его с другими металлами плавить будут?

Тут я понял, о чём речь, и громко захохотал. Эхо сразу подхватило смех, ухающей волной погнало по тоннелю. Когда последние отзвуки затихли за поворотом, я прочитал короткую лекцию о культуре будущего, где упомянул не только о металлистах, панках и прочих любителях жёсткой музыки, но и о попсе. Даже напел кое-что из репертуара Джексона, Меркьюри, Мадонны и других звёзд мировой сцены. Попытался изобразить кое-что в стиле дэт-ме́тал, но быстро закашлялся и захрипел, да и Марике этот лай не понравился. Она быстро зажала уши ладошками, замотала головой:

— Прекрати! Как можно это слушать и тем более петь?

— Не знаю, — пожал я плечами, — как-то можно, наверное, ведь в наше время это слушают и поют. Хотя, подобное исполнение было очень популярно в конце двадцатого века. Сейчас (я и не заметил, как заговорил о будущем в настоящем времени) всё настолько перемешалось, что рока и ме́тала как таковых нет, всё настолько опопсело в угоду массам, что иной раз противно становится.

Я чуть не сплюнул под ноги, но вовремя остановился: ведь я из будущего, а мы там, типа, все культурные должны быть.

— А как тебя на самом деле зовут?

— В смысле? — я так вытаращился на Марику, что глаза чуть не вылезли из орбит. — Я же сказал… ещё там… в пещере.

Марика хитро усмехнулась.

— Ты сказал: тебя зовут Максим Максимович Исаев, ты полковник советской разведки и прибыл в Германию с секретным заданием. А несколько минут назад ты признался, что попал сюда из будущего. Неувязочка, товарищ «полковник». Она засмеялась, и её смех зажурчал весенним ручейком.

— Ну, это… — я почесал кончик носа, — на самом деле так звали персонажа серии книг о советском разведчике. В Германии он работал под псевдонимом Макс Отто фон Штирлиц. Просто немец, в чьё тело я попал, очень похож на актёра, который сыграл Штирлица в сериале «Семнадцать мгновений весны». А так я мог бы назваться Всеволод Владимирович Владимиров — это настоящее имя литературного героя.

Марика помолчала, внимательно изучая моё лицо, потом прикоснулась к нему, провела тонкими пальчиками по лбу, носу, губам.

— А ты, настоящий, как выглядишь? Лучше или хуже, чем сейчас.

Я замялся, не зная, что сказать. Вроде не урод, но и на Валленштайна не похож. Да и как можно сравнивать? Главное в людях не внешность, а их внутренний мир, душа. Можно быть невероятным красавцем, но абсолютно бесчувственным, жестоким эгоистом, заправской сволочью и нарциссом. А можно иметь совсем невыразительную внешность, но быть прекрасным человеком.

— А ты представь, что это я и есть. Ведь ты меня настоящего всё равно никогда не увидишь. А имя я тебе назову. Хочешь?

Марика кивнула.

— Меня зовут Александр Грачёв, для друзей просто Саня Грач. Можешь звать по имени или по прозвищу, мне без разницы.

— Саня, — повторила Марика на плохом русском, словно пробуя имя на вкус. — Хорошо звучит, — сказала она, вернувшись к смеси из польского и немецкого языков. — Жаль, я действительно никогда не увижу тебя настоящего, но ты мне и такой нравишься. Я… — она неожиданно покраснела и опустила глаза. — Я люблю тебя, Саня, очень люблю.

Я потянулся её поцеловать, но в это время с десяток лампочек лопнули с громкими хлопками. Нас сразу окружила темнота. Вдали отсюда рассеянные сумерки намекали, что тоннель не обесточен, просто мы стали жертвой обстоятельств.

— Что это было? — прошептала Марика.

— Не знаю. Сейчас попробую в другой мир попасть, может, оттуда что увижу.

Но как я ни пытался, у меня ничего не вышло. Видно, пока не от моей воли зависит перемещение в иное пространство. А от чьей тогда? Хороший вопрос, самому бы узнать.

Предположим, на фабрике меня контузило и на время сознание Валленштайна пробило поставленную мной блокаду. Допустим. Тогда, как объяснить события в тоннеле? Браслет каким-то образом постарался, чтоб я увидел процесс его появления на свет? Интересно, очень интересно. Аж до чёртиков.

— Не получается! Не могу на ту сторону попасть! Я со злости сильно ударил кулаком по руке и затряс отбитой ладонью.

— Как тогда в вагонетке? Ты ведь это не просто так делал, да? Ты же не сумасшедший? — в голосе Марики прозвучала и скрытая боль от грядущего разочарования, и надежда на то, что я её не обманул, и любовь вперемешку с обещанием, что она всё равно останется со мной, даже если я всё выдумал.

— Я нормальный, — ответил я слишком резко, если не сказать — грубо. — Выберемся отсюда — расскажу, как нашёл люк в этот тоннель и почему изображал из себя фокусника, а не пытался остановить вагонетку.

Я нащупал зажигалку в кармане, чиркнул кресалом, поднёс пляшущий огонёк к наваленным в кучу камням. Пламя, резко дёрнувшись в сторону, затухло. Повторный эксперимент показал тот же результат.

— Марика! Выход сразу за этим завалом. Помоги мне!

Мы стали на ощупь разбирать камни. Через полчаса сквозь щели в каменной преграде повеяло свежим воздухом, но мы так и не добрались до цели: маленькие булыжники кончились, остались огромные валуны, которые я не мог сдвинуть в одиночку, а от Марики толку было, как от комара.

Из глубин тоннеля долетели обрывки команд и далёкий топот множества ног. У меня оставался автомат с тремя запасными магазинами и одна граната — маловато для нормального боя. Зато в вагонетке полно динамита!

Я сунул зажигалку Марике:

— Посвети!

Подрагивающее пятно света упало на дно вагончика, высветив обломки деревянного ящика и ощетинившуюся красными трубками взрывчатки россыпь камней. Я вытащил несколько шашек с чёрными буквами «ТНТ» на боках, сунул в карман шинели и полез за новой партией, как вдруг Марика, вскрикнув, выронила зажигалку.

— Ты что творишь?! Я упал на пол и зашарил по нему в поисках источника огня.

— Горячо! Пальцы обожгла!

Она тоже встала на колени. Я слышал её дыхание, лёгкие шлепки ладошек по камням и холодному бетону. В кромешной темноте мы ползали возле вагонетки, пытаясь найти иголку в стоге сена. Несколько раз я коснулся нежной руки, а однажды мы так стукнулись лбами, что в глазах сразу посветлело, только пользы от этого света не было никакой.

Я привалился спиной к вагонетке, правой рукой схватился за лоб, а левой опёрся об пол и тотчас отдёрнул её: ладонь саднило от лёгкого ожога. Осторожно, едва касаясь шершавого бетона кончиками пальцев, я стал ощупывать место рядом с собой и вскоре наткнулся на зажигалку.

Шаги раздавались всё ближе, ещё немного и погоня окажется в зоне видимости, хотя с этим как раз и была проблема. Для пехотинцев — не для нас — нам темнота играла на руку.

Я вытащил из кармана несколько динамитных шашек, подсвечивая себе зажигалкой, воткнул в щели между валунов, поджёг фитили. Искрящие огоньки побежали по бикфордовым шнурам, быстро сжирая фору в пятьдесят секунд.

— Давай за мной! — Я схватил Марику за руку, потащил за собой. Мы спрятались за вагонетку; я посадил подругу на пол, спиной к колесу, а сам сел сбоку от сцепки, откуда хорошо просматривался поворот. — Закрой глаза и крепко зажми уши, — прошептал я, сдергивая оружие с плеча.

Топот ног усилился. Скоро в сумерках показалось несколько тёмных фигур. Я вскинул «шмайсер», нажал на спусковой крючок. Автомат с треском задёргался в руках, факел дульного пламени вырвал из темноты сжавшуюся в комок Марику, отбросил блики на моё лицо. Тонкие пунктиры трассеров вспороли тьму, и пули защёлкали по стенам. Двоих пехотинцев как ветром сдуло с линии огня, третий с хрипом выронил оружие и кулем повалился на пол.

В ответ злобно застрекотали автоматы. Пули звонко застучали по железу, с визгом рикошетили от камней и бетонного пола.

Я обхватил голову руками, вжался носом в колени. В этот миг громыхнул взрыв, вагонетку сильно тряхнуло, справа экспрессом промчалась туча пыли с каменной шрапнелью и булыжными бомбами. В нос шибануло резким запахом сгоревшего динамита.

В тоннеле раздались лающие команды, затрещали автоматы, редко захлопали пистолетные выстрелы.

— Вставай! — заорал я, дёрнув Марику за рукав. Не дожидаясь, когда полностью осядет пыль, затащил её на гору из рассыпавшихся в щебень валунов, толкнул в сумеречный провал и выпустил остатки магазина по преследователям. Потом поджёг фитили у двух шашек, бросил самодельные бомбы в сторону немцев и отправился следом за девушкой.

Я только спрыгнул на пол, как за стеной из камней один за другим громыхнули два взрыва, раздались стоны и крики о помощи. Я осмотрелся. Мы оказались в тупике: тоннель упирался в скалу, выхода на поверхность не было, если не считать нескольких расщелин в потолке, сквозь которые сюда проникал дневной свет.

— Что за… — я еле сдержал в себе матерное слово, рывком выдернул из МП-40 магазин, с громким щелчком вогнал новый и повернулся лицом к пролому, из которого доносился топот сапог и бряцанье оружия.

В этот миг со мной что-то произошло: сердце забилось с бешеной скоростью, кровь ударила в голову, но страха не было, наоборот, появилась какая-то лёгкость. Мозг заработал со скоростью сверхмощного процессора, обрабатывая триллионы операций в секунду. Я видел и слышал всё: от падающих с потолка капель воды, до шуршащих в трещинах пещерных насекомых.

Вот из завала медленно показалась голова преследователя. Автомат в моих руках глухо тявкнул и дёрнулся. Из рыжего факела вылетели три тёмно-серые пули и, оставляя в воздухе спиральные следы, неторопливо поплыли к пехотинцу. Бдууумц! Пробитая каска плавно взлетает в воздух, она ещё не сделала полный кувырок, немец с дырками в голове и груди ещё не осел на пол, а я уже выстрелил по другой цели. И снова короткий рывок автоматного ствола, и снова пули чертят в воздухе дорожки. Вот уже двое отправились на тот свет. Кто следующий?

Три заторможенных фашиста появились из пробоины, как выдвижные мишени на полигоне. На дульных срезах их «шмайсеров» распустились бутоны красных гвоздик, из которых с черепашьей скоростью вылетели тупорылые пули. Они буравили воздух, оставляя за собой голубоватые следы, и с низким жужжанием медленно приближались ко мне.

Я снова нажал на спусковой крючок. Автомат послушно отстучал очередь с длинными интервалами между выстрелов. Ответные гостинцы ударили первого фашиста в грудь, второго в плечо и руку, а третьему свинцовый подарок угодил в шею, откуда брызнул рубиновый фонтан.

Пока пехотинцы с растянутыми хрипами и долгими криками падали на камни, я уворачивался от их пуль. Одна из них чиркнула по руке, и наваждение прошло. Мир вернулся к прежним скоростям, и я почувствовал, как в животе заворочался скользкий комок страха.

— Саня, сюда! — крикнула Марика.

Я обернулся, она выглядывала из скалы. Времени удивляться не было, я выпустил очередь и отступил на несколько шагов. Из пролома вылетела граната, со звонким стуком ударилась в пол и, подскакивая, подкатилась к моей ноге.

Схватив М-24 за деревянную рукоятку, я швырнул её обратно. «Колотушка» с громким хлопком взорвалась в воздухе, нашпиговав осколками вылезших из пробоины фрицев. Трое солдат повалились замертво, ещё двое со стонами упали на камни.

Я подбежал к Марике, следом за ней протиснулся в узкую щель и громко присвистнул от удивления: мы оказались в той самой пещере, где я познакомился с партизанами.

«Так вот куда уходил дым от костра», — подумал я и крикнул:

— Наружу, быстро!

Марика побежала к выходу, громко постукивая башмачками по каменному полу. Я попятился за ней, ловя одним ухом шаги девушки, другим доносившиеся из тоннеля звуки. Опасаясь, что пещерный сумрак помешает вовремя заметить пехотинцев, я до рези в глазах всматривался в скалу, держа палец на спусковом крючке.

— Саня!

Я оглянулся. Наполовину скрывшись в подсвеченной дневным светом трещине, Марика манила меня рукой.

Едва я шагнул в ту сторону, как в пещеру проник первый пехотинец. Короткая очередь отбросила его к стене. За ним уже лез второй, которого я тоже подстрелил, а третий, не желая схлопотать пулю, бросил сперва гранату.

Хлопок взрыва я услышал, когда бежал к машине. Бросив автомат Марике, я выдернул гранату из-за пояса, швырнул её на пассажирское сиденье, чтобы не мешалась, и прыгнул за руль.

Ключ попал в замок зажигания со второй попытки. Стартёр затрещал, но холодный двигатель упорно не хотел заводиться. Я ещё потерзал аккумулятор, а потом так сильно треснул себя по лбу, что в глазах потемнело. Подсос! Я дёрнул за ручку под приборным щитком. Снова затрещал стартёр, оживший двигатель рявкнул, выплюнул из глушителя струю чёрного дыма и зарычал, позвякивая клапанами.

— Лезь в машину! — заорал я, высунувшись из окна.

В ответ Марика сбила выстрелом выскочившего из пещеры пехотинца и попятилась, не спуская глаз с зияющей трещины в скале.

Я с хрустом врубил заднюю передачу, вдавил педаль газа в пол. Колёса завращались с бешеной скоростью, фонтаны щебня загромыхали по днищу, и машина прыгнула к девушке, чуть не сбив её с ног.

Марика сразу плюхнулась на сиденье, и я погнал хлопающий дверью «опель» вниз по склону. Возле пещеры затрещали автоматы, пули застучали по железу, на заднем стекле появилась аккуратная строчка из белых звёздочек, а в салоне запахло бензином.

«Запасную канистру пробили, сволочи!»

«Опель» мчался с горы не разбирая дороги. Руль больно бил по ладоням, рвался из рук, но я крепко держал его, не давая стальному жеребцу проявить характер.

Погоня давно уже осталась позади, а я всё ещё не мог прийти в себя. Сердце пойманной птицей билось где-то под горлом, кровь стучала в висках, а в ушах звенело так, словно рядом взорвалась граната. Время от времени перед глазами появлялись чёрные точки. Они плыли ровными рядами, потом роились очнувшимися от весеннего тепла мухами и внезапно исчезали на несколько минут до нового появления.

Примерно через полчаса «опель» как-то странно задёргался, переходя с бодрого рыка на сердитый хрип. Я глянул на приборную панель: стрелка топливного указателя подрагивала на нуле, рядом теплилась оранжевая точка.

Спустя минуту мотор громко чихнул и затих. Шурша колёсами, машина прокатилась по инерции ещё несколько метров и замерла, пощёлкивая остывающим двигателем.

— Приехали! — я с досады сильно врезал по рулю, распахнул дверь, вылез из тёплого салона. Мороз сразу проник под тонкое сукно шинели. Я поёжился, поднял воротник, хотел глубже натянуть фуражку, но вспомнил, что потерял её где-то на фабрике.

Марика тоже вышла из машины. Встретившись у багажника, мы уставились на ровный ряд пулевых отверстий, одно из которых пробило бензобак. Последняя капля драгоценного топлива набухла на краю чёрной дырочки, повисела, увеличиваясь в размерах, и шлёпнулась на стылый асфальт, расплывшись тёмным пятном.

— Покатались и хватит! — я сплюнул на землю, пнул ни в чём неповинное колесо. — Пошли, тут до ближайшего города по дороге километров пятнадцать, часа через три будем на месте.

Я забрал у Марики автомат, повесил на плечо. Гранаты на месте не оказалось: во время гонки она свалилась на пол, закатилась под сиденье и крепко застряла там, зацепившись за что-то деревянной рукояткой. Мне пришлось изрядно постараться, чтобы извлечь её на свет. В итоге, я сунул «колотушку» за пояс, взял в руку ладошку Марики, и мы потопали в город.

Природа как будто специально старалась для нас: с трёх сторон открывались прекрасные виды — за спиной горы держат на плечах низкое небо, справа — холмистой грядой темнеет далёкий кряж, слева — стада облаков пасутся на широкой груди обветренного плато. В другое время мы обязательно бы отдали должное этой красоте, но сейчас нас, как мотыльков на свет, тянуло к ступенчатой полоске на горизонте.

Вокруг не было ни души, даже птицы и те куда-то исчезли. Не тронутый звериными лапами снег манил первозданной чистотой, он словно просил, чтобы на нём оставили неровные строчки следов, но мы шли, не сворачивая с шоссе. Холод сковал наши движения, мы скукожились, сохраняя остатки тепла, и машинально переставляли ноги, мечтая скорее оказаться среди людей.

По дороге то и дело проносились белые вихри позёмки. Нанесённый с обочин снег долго не задерживался на серой ленте шоссе: ветер смахивал его невидимой метлой, швырял ледяную крупу в лицо и с залихватским свистом уносился в клубах снежной пыли.

Полоса на горизонте неуклонно росла в размерах. Через два часа она разделилась на отдельные здания, которые с каждой минутой становились выше.

Продрогнув до самых костей, с окоченевшими руками и ногами, мы наконец-то вошли в город. Он встретил нас безлюдными улицами: окна во многих домах разбиты, на стенах кровь, на дорогах валяется обувь, одежда и всякая утварь.

— Что здесь произошло? — спросила Марика, прильнув ко мне телом. Я почувствовал, как она дрожит и крепче прижал к себе.

— Не знаю. Давай зайдём в этот дом и посмотрим.

Мы проковыляли через дорогу, нырнули в чёрный провал подъезда и замерли на несколько секунд, привыкая к темноте.

Держа автомат перед собой, я стал подниматься по лестнице с коваными перилами на второй этаж. Марика шла на шаг позади меня, сжимая в ладошке рукоятку гранаты. Я дал ей М-24, предупредив, чтобы она использовала её вместо дубинки.

На лестничную площадку выходило три двери. Две из них были заперты, зато третья оказалась приоткрытой. Я толкнул её кончиком автоматного ствола, дверь с тонким скрипом отворилась, открывая вид на маленький коридор, куда выходили санузел, кухня и комната.

Осторожно перешагнув порог, я вошёл в однокомнатную квартиру, постоял, прислушиваясь. Тишина. Ни скрипа, ни шороха, даже вода не капает из крана.

Я жестом приказал Марике следовать за мной и первым делом проверил кухню. Полный разгром. На полу разбитая посуда и сплющенные жестянки из-под круп. Сами крупы лежат тут же вперемешку с сахаром и мукой, что просыпались из лопнувших бумажных пакетов.

Настенные шкафчики распахнуты, покосившиеся дверцы чудом держатся на уцелевших петлях. Повсюду: на полу, на стенах, на потолке глубокие борозды от когтей.

Я повернулся. Стараясь не шуметь, пошёл в комнату. Там тоже полный бардак: в углу застыл изувеченный буфет — рядом с ним осколки фарфорового сервиза — кровать переломлена пополам, постельное бельё свалено в кучу, матрас и подушка распороты, кругом комья ваты и птичий пух. На полу — ковёр песочного цвета, весь в бурых пятнах, изодранное в клочья женское платье тоже в крови. И опять те же следы: чуть изогнутые полуметровые полосы в четыре ряда.

— Саня, мне страшно, — прошептала Марика, прижавшись ко мне. — Кто это сделал? Где все? Что с ними случилось?

— Не знаю, — мрачно ответил я, а сам подумал: вервольфы. Но как? Почему? Ведь я взорвал ёмкости с вакциной. Взорвал, ну и что? А сколько этих тварей уже было создано?

Так, Кригер хвастался мне, что готовых монстров отправляют на склад, где их держат в анабиозе. Охладители… Я замер, ухватив за хвост мелькнувшую мысль. Вот чёрт! Охладители! Я разбудил этих тварей, уничтожив цистерны с вакциной. Похоже, склад и казармы запитаны в одну систему охлаждения, взорвав ёмкости, я выпустил весь жидкий азот, температура в криогенных камерах повысилась, и вервольфы пришли в себя. Охрана была занята боем с партизанами, эти твари воспользовались моментом и сбежали.

Я схватил Марику за плечи:

— Ты понимаешь, что я наделал?

Она помотала головой, глядя на меня испуганными глазами.

— Я открыл ящик Пандоры!

На улице кто-то закричал, загрохотали выстрелы, захлопали гранаты. Мы подбежали к окну и стали свидетелями скоротечного боя между вервольфом и отрядом из десяти пехотинцев.

Не обращая внимания на град пуль и осколков, монстр в два прыжка оказался среди врагов. Когтистые лапы так и замелькали в воздухе. Шинели быстро превратились в лохмотья, фонтанирующие кровью конечности полетели в стороны. Несколько обезглавленных трупов осели на дорогу, а сшибленные головы, подскакивая, покатились по улице.

Двое чудом уцелевших солдат кинулись наутёк.

— Аввууу! — завыло чудовище, встав на задние лапы и запрокинув голову к небу, потом опустилось на четвереньки и гигантскими скачками помчалось за беглецами.

Нагнав солдат, оборотень с хрустом перекусил шею одного из них, второго с треском разорвал пополам и стал жрать громко чавкая, сопя и причмокивая.

Я услышал не то вскрик, не то стон и какой-то шорох, повернулся. Марика сидела, прижавшись спиной к стене, поджав колени к подбородку и уткнувшись бледным лицом в узкие ладошки.

Я присел перед ней, дотронулся до руки:

— Эй! С тобой всё хорошо?

Она посмотрела на меня сквозь растопыренные пальцы, едва заметно кивнула.

— Кто это сделал? — спросила она дрожащим голосом.

— Ты сама всё прекрасно видела. Вервольф.

Марика открыла лицо, прижала тесно сжатые ладошки к губам и помотала головой.

— Ты не понял, Саня. Кто создал этих монстров? Какое чудовище догадалось впустить ЭТО в наш мир?

Я взял её ладошки в свои руки.

— Это сделал я, Марика.

Секунду мы смотрели друг другу в глаза.

— Нет, — прошептала она, — ты лжёшь. Ты всё выдумал, ты такой же глупый, как и все мужчины: примеряешь на себя чужие дела и грехи, чтобы произвести на меня впечатление. Верно?

В её голосе прозвучало столько надежды, что мне захотелось ответить: «Да! Я глупый, потому что люблю!» Но вместо этого я сказал правду:

— Нет, не верно. Это сделал я.

Марика вздрогнула. Её глаза потускнели, лицо как-то сразу осунулось, стало мертвенно бледным, неживым. Она застыла каменным изваянием и несколько секунд сидела не шелохнувшись.

— Марика, — прошептал я, потянувшись к ней.

— Пусти! — она оттолкнула меня, резко вскочила на ноги. — Зачем? Почему?

— Выслушай меня.

— Не хочу ничего слышать! Ненавижу! Убийца-а-а! Звонкий крик ударился в потолок, зазвенел бьющимся стеклом.

— Тише! — зашипел я, делая безумные глаза. — Он нас услышит.

Я подкрался к окну, прижался плечом к стене и выглянул на улицу.

Монстр ворочал головой, насторожив уши, как собака, цокал когтями, ходя по кругу, нервно нюхал воздух. С окровавленной морды свисали тяжи розовой слюны, на брусчатке повсюду виднелись красные отпечатки лап.

Я отпрянул, схватившись за автомат. Хотя какой от него прок? Я видел, как пули пехотинцев дырявили шкуру чудовища, не причиняя тому вреда. Раны затянулись с поразительной скоростью, лишь колтуны слипшейся шерсти говорили о недавних ранениях.

«Вот, гад, его свинцом нафаршировали по самое не хочу, а он бегает с прежней проворностью, хотя нет — вроде прихрамывает на правую ногу».

— Боишься? — выкрикнула Марика. В её глазах кипела ненависть, щёки пылали от гнева, а губы искривились в презрительной усмешке. — Так тебе и надо, мразь! Бойся, создатель, своего детища! Пусть эта тварь сожрёт тебя! Пусть!

Стёкла задрожали от оглушительного рыка. Я выглянул. Вервольф огромными скачками двигался к нашему укрытию. В считанные секунды он пересёк улицу, мощным толчком оттолкнулся от земли, с треском вышиб оконную раму и в туче сверкающих осколков влетел в комнату. Перекатившись по полу, встал на задние лапы, выпятил мощную грудь, поднял волчью морду к потолку и протяжно завыл.

Марика пронзительно завизжала, швырнула гранату в лоб чудовищу и забилась в угол, обняв прижатые к подбородку колени. «Колотушка» с глухим стуком отскочила от прочного черепа, стукнулась рукояткой о половицу, подпрыгнула и, ударившись цилиндром об пол, подкатилась ко мне.

Хрустя битым стеклом, царапая доски когтями, монстр двинулся к девушке.

— Эй! Я здесь! — крикнул я, лязгнув автоматным затвором.

Вервольф коротко рыкнул, скользнул по мне мутным взглядом, продолжая движение. Марика ещё сильнее вжалась в угол, прикрыла глаза руками, что-то быстро шепча.

— Стой, тварь! — заорал я и спустил курок. Автомат затрещал, пули злобными шершнями вонзились в бедро монстра, с хрустом разрывая плоть и брызгая кровью. Вервольф взвыл, присев на раненую ногу, резко развернулся и бросился на меня.

Я всадил оставшиеся пули ему в грудь, отпрыгнул в сторону. Чудовище врезалось головой в стену, куски штукатурки и раскрошившиеся кирпичи с грохотом упали на пол, подняв тучи пыли.

И всё-таки тварь зацепила меня. Острые когти распороли подсумок, два магазина с металлическим стуком свалились под ноги, третий повис, зацепившись выступом донца за растрепанный брезент. Я схватил его, быстро перезарядился. Пыль от разбитой стены ещё не осела, а я уже подскочил к мотавшему головой монстру и всадил все тридцать два патрона в левое ухо, снеся при этом половину черепа.

Мёртвая туша рухнула на пол. Почти сразу раздалось какое-то шипение и треск. Монстр изменялся на глазах. Через несколько секунд на месте оборотня оказалось мужское тело с жутко изуродованной головой. Вместо лица была кровавая каша, но я и так знал, кто это, заметив буквы на пальцах правой руки.

— Марика! — я сделал шаг к девушке.

— Оставь меня! Видеть тебя не хочу! — крикнула она, встала на ноги и, пошатываясь, двинулась к выходу.

— Ты можешь уйти, Марика, но что ты будешь делать одна в чуждой тебе стране?

— Мне всё равно, лишь бы не видеть тебя, убийца! Ты создал этих тварей, привёл их в наш мир, чтобы они убивали людей, сеяли хаос и разрушения. Ты…

— Хватит! — мой голос прозвучал, как удар хлыста. Я подошёл к ней, хотел взять за руку, но она отвесила мне звонкую пощёчину.

— Не трогай меня! Уйди!

Я выставил руку ладонью вперёд, спокойно сказал:

— Выслушай меня, хорошо? Потом иди куда хочешь, я тебя не держу. Договорились?

Марика немного подумала, склонив голову набок и кусая губу, резко кивнула.

Я продолжил:

— Вервольфов создал я, но не тот, что сейчас перед тобой, а другой — Отто Ульрих фон Валленштайн. Это тебе понятно?

Марика снова кивнула. Я заметил, что ненависти в глазах стало меньше, но во взгляде всё равно чувствовалась напряжённость.

— Я же пришёл в этот мир, чтобы исправить сотворённое Валленштайном зло и стараюсь изо всех сил. Ты, если хочешь, можешь мне помочь. Откажешься — я не обижусь. Дальше пойду по выбранному пути до конца. Я всё сказал. Теперь ты свободна.

Я развернулся и медленно пошёл к телу моряка. Оставлять здесь полные магазины я не хотел да и не имел права. Кто знает, сколько патронов ещё потребуется.

«Надо обыскать пехотинцев», — подумал я, засовывая длинные «пеналы» в карман шинели. Сзади раздались лёгкие шаги, я повернулся и лицом к лицу столкнулся с Марикой. Она смотрела в пол, теребя тонкие пальчики.

— Прости, не знаю, что на меня нашло. Я столько наговорила зря, ведь это и так понятно: ты здесь ни при…

Я не дал ей закончить, прижал к себе и впился в её губы поцелуем. Не знаю, сколько прошло времени, но я оторвался от неё, лишь почувствовав головокружение от нехватки воздуха. Мы оба глубоко вдохнули, словно поднявшиеся с глубины ныряльщики, и снова слились в поцелуе.

Наконец я отстранился от Марики:

— Пора! Нам ещё многое надо сделать.

Мы вышли из квартиры с прежней предосторожностью. Я велел девушке оставаться в подъезде, а сам выскочил на улицу, обогнул дом, старясь ступать как можно тише, обыскал тела пехотинцев. Вылазка оказалась удачной: четыре гранаты, десять полных магазинов, автомат для моей спутницы. Остальное оружие было или раздавлено мощными лапами, или располосовано острыми когтями, а у двух «шмайсеров» стволы вообще были свёрнуты набок.

Вернувшись к Марике, я отдал ей оружие, три запасных магазина и две гранаты, велел идти рядом со мной и смотреть во все глаза.

Мёртвый город производил неприятное впечатление. Откуда-то доносился скрип, словно кто-то качался на ржавых качелях, где-то хлопали ставни, в подворотнях свистел ветер, шуршал мусор, перекатываясь по брусчатке.

— Каков наш план? — шёпотом спросила Марика, когда мы прошли целый квартал. Держа МП-40 в руках, она зорко всматривалась в окна домов, вглядывалась в темноту подъездов, прислушивалась к шорохам.

— Найти машину и добраться до Берлина, — ответил я, оглядываясь по сторонам. Мне всё время мерещилось, что за нами наблюдают.

— А потом?

— Не знаю, я так далеко в будущее не заглядывал. Нам бы отсюда живыми выбраться, там видно будет. Знаешь, кого превратили в оборотня? — неожиданно спросил я.

— Нет, — помотала головой Марика.

— Лёху-моряка. Когда вервольф трансформировался обратно, я заметил буквы на руке и обо всём догадался. — Я внезапно остановился, схватив Марику за руку: — Погоди! Я же взорвал цистерны с вакциной, как из Лёхи сделали оборотня?

— Саня, мне больно, — Марика сердито шлёпнула меня по руке.

Я посмотрел на неё, на свою ладонь на её запястье, опять на неё. Мозг лихорадочно решал другую проблему, и я не сразу понял, чего она хочет.

— Мне больно, — повторила Марика, снова шлёпнув мою руку, теперь гораздо сильнее.

— Извини, я не хотел.

Я разжал пальцы, и мы двинулись в путь, внимательно глядя по сторонам и вслушиваясь в каждый звук.

Мысли о трансформации моряка в оборотня не давали покоя. Я пытался найти ответ, но кусочки мозаики никак не хотели складываться в одну картину. Получалось, что я уничтожил на фабрике не всю вакцину, но этого просто не могло быть. Кригер в своих рассказах ни разу не упомянул о каких-то тайных запасах. К тому же он хвастался, что его усовершенствованным вервольфам после гибели не возвращается человеческий облик. Выходит, Алёшу превратили в монстра с помощью украденной из лаборатории Валленштайна вакцины. Тогда кто её украл? Кригер? Маловероятно. Шпеер? Не в его интересах везти шприц-ампулы на фабрику. Тогда кто?

Мороз постепенно крепчал. Я подул на замёрзшие руки, растёр лицо и уши. Марика сделала то же самое, и теперь её щёки пылали румянцем, а кончики ушей краснели в просветах между спутанными локонами.

— Знаешь, какая во всей этой истории приятная новость? — неожиданно спросил я, целясь в окно на втором этаже, где промелькнула чья-то тень. Спустя секунду на подоконник запрыгнула кошка, и я опустил автомат на уровень груди.

— Нет, — пожала плечами Марика.

— Вервольфы Кригера до сих пор находятся в анабиозе или погибли в результате диверсии. Понимаешь, что это значит?

Она помотала головой, обходя кучу из разбитого стекла и черепицы.

— Это значит, что кроме доктора никто не знает, как сделать монстров долгоживущими и практически не уязвимыми — это раз. И очень скоро кроме покойников и нас в этом городе никого не останется — это два.

— С чего ты взял? — она вскинула автомат и замерла в напряжённой позе. Я тоже подобрался, заметив движение в соседнем доме. Там кто-то шевелился, шурша одеждой. Мы с минуту вглядывались в разбитые окна до рези в глазах, но как оказалось — это ветер играл занавесками.

— Вервольфы вырезали всё население этого городка и либо отправились дальше, либо остались здесь, — сказал я, когда мы снова двинулись в путь. — Поскольку срок действия вакцины ограничен, они в ближайшее время подохнут, как мухи, и перевоплотятся. Думаю, я так легко разделался с тем оборотнем только потому, что он уже начал отдавать концы. Иначе… — я цикнул зубом и помотал головой, — мы бы с тобой не разговаривали.

Чем ближе приближались к ратуше — я вел Марику в центр города, надеясь разжиться там автомобилем, а ещё лучше бронетранспортёром — тем больше нам попадалось разорванных и обезглавленных тел, встречались и целые, но очень редко. Улицы и стены домов были обильно вымазаны кровью. В воздухе висел приторно-сладкий запах смерти. Всюду валялись оторванные конечности и какие-то тряпки. Нашлось и несколько голых босяков, в одном из которых я узнал Валдиса.

Возле дома с детской площадкой во дворе мы наткнулись на игрушечную коляску с куклой. Рядом лежало худенькое тельце в коротеньком коричневом пальто и чёрных полусапожках. Голова девочки была неестественно вывернута, часть лица отсутствовала, из дыры в груди белыми клыками торчали обломки рёбер.

Марика уткнулась лицом в моё плечо, я услышал всхлипы, крепче прижал её к себе, ускорил шаг. И плевать мне, что под ногами громко заскрипело крошево из стекла, битого кирпича, штукатурки и черепицы.

Вскоре наше путешествие по мёртвому городу закончилось. Я оказался прав: в ратуше размещалась комендатура, возле которой стоял «хорьх» с раскрытыми дверцами и наполовину вывалившимися на дорогу трупами двух солдат и офицера.

Я освободил транспорт от мертвяков, помог Марике сесть в салон, завёл двигатель и направил машину к шоссе на Берлин.

Рыча мотором, «хорьх» медленно крался по улицам. Разогнаться мешали брошенные автомобили с продавленными крышами и выбитыми стёклами, трупы животных и людей. Повсюду валялось оружие, обломки мебели, разбитая вдребезги кухонная утварь.

Во многих домах полыхали пожары, пламя с треском вырывалось из окон, к небу тянулись густые столбы чёрного дыма. Не хватало привычного для таких случаев шума: воя сирен, гомона зевак, деловых окриков пожарных бригад. Не шипело пламя под струями воды, не суетились медики над спасёнными из огня, не мельтешили репортёры с блокнотами и громоздкими фотокамерами в руках.

Город напоминал одну большую декорацию для фильмов о зомби или смертельном вирусе, случайно вырвавшемся из пробирок сверхсекретной лаборатории. Повсюду кровь и неподвижные тела. Встречались даже трупики птиц, хотя, как они погибли, я не понимал. Неужели оборотни сшибали их в прыжке? Да ну, не может быть. Скорей всего их убило шальными пулями или рикошетом.

После первых ста метров Марика упала на заднее сиденье. Я подумал: ей стало плохо, и хотел остановиться, но она крикнула, чтобы я прибавил скорость. Дескать, ей хватило на сегодня картин апокалипсиса, и она скорее хочет оказаться на природе.

Прошло долгих двадцать минут, прежде чем мы выехали за пределы города. Едва «хорьх» вырулил на шоссе, я крутанул ручку стеклоподъёмника: мне казалось воздух в салоне пропитан липким запахом мертвечины. Холодный воздух шумным потоком ворвался в открытое окно. Я пил его большими глотками, но мне всё равно чудилось, что от нас несёт трупным смрадом.

За городом Марика немного повеселела. Я следил за ней в зеркальце на лобовом стекле, с удовольствием отмечая перемены в её лице. Чтобы отвлечь девушку от мрачных дум, я стал болтать с ней о всякой ерунде, говорил о каких-то несущественных пустяках, вспоминал забавные случаи из той ещё — волгоградской — жизни.

Мои усилия не пропали даром: печальные морщинки постепенно разгладились, зеленоватая бледность сменилась румянцем, а на щеках появились знаменитые ямочки — признак лёгкой улыбки.

Глава 8

Несколько часов пути пролетели незаметно. В ближнем пригороде столицы нас трижды останавливали военные патрули. Удостоверение штандартенфюрера СС всегда производило нужное впечатление несмотря на то, что лицо было в пороховой гари и копоти, шинель перепачкана в пыли, а на распоротом рукаве засохли следы крови. Патрульные салютовали мне и, возвращая документы, желали скорее добраться домой и отдохнуть. Наверное, в Берлине уже знали о нападении на фабрику.

В город мы въехали затемно.

Последние километры до особняка дались с особым трудом. Видимо, меня накрыл запоздалый отходняк. Тяжёлый бой, счастливое избавление от плена и пережитый в мёртвом городе стресс давали о себе знать.

Я закимарил за рулём и чуть не врезался в фонарный столб. Меня встряхнул испуганный крик Марики. Открыв глаза за секунду до катастрофы, я резко дёрнул руль. Взвизгнув резиной, «хорьх» круто вильнул в сторону и пронёсся в опасной близости от чугунного светильника, напугав бродячего пса. Тот сразу перестал метить территорию и вывалил огромную кучу на бордюр.

Больше я так не рисковал, да и негде было: через пять минут мы выехали на залитую лунным светом Александерплац, а ещё через две остановились возле особняка.

Я поймал в овале зеркала взгляд васильковых глаз Марики.

— Выходи и жди меня на крыльце. Я поставлю машину за углом и вернусь.

Марика кивнула, щёлкнула замком двери. Я дождался, когда она выйдет, включил передачу и лихо, с заносом, развернулся: не смог устоять перед соблазном — выпендриться захотелось. Что ни говори, а женская красота страшная сила: на раз-два из любого мужика барана делает. Вот было бы здорово, если б обратный процесс шёл с такой же скоростью. Только вот я не знаю ни одного случая, когда бараны превращались в мужчин. А зря!

Припарковав «хорьх» за углом, я выскочил из салона и чуть ли не бегом вернулся к парадному входу. Марика ждала на крыльце, постукивая ботиночками друг о друга.

Звякнув ключами, я отпер тяжёлую дверь. Дом встретил нас тёмной прохладой и тишиной. Я пошарил по стене, щёлкнул выключателем и зажмурился от яркого света. Спустя секунду, приоткрыл один глаз, осмотрелся: в прихожей ничего не изменилось, все вещи на местах, значит, в моё отсутствие в доме никто не хозяйничал. Лучше, конечно, проверить детально и желательно начать с кабинета, но это потом. Сейчас надо помочь Марике раздеться, самому снять шинель, привести себя в порядок, перекусить. Нет. Сначала перекусить, а потом уже всё остальное. Думаю, Марика тоже не прочь поужинать. Я так и спросил, на что, естественно, получил утвердительный ответ.

Я повесил свою шинель и куртёшку Марики на рогатую вешалку в углу, помог девушке снять ботинки, сам скинул сапоги, взял из баронского кабинета канделябр и повёл гостью на кухню.

Мы шли внутри шара жёлтого света, пламя свечей колыхалось, и наши тени дрожали на стенах. Отзвуки шагов звенели под потолком, постепенно растворяясь в узорах лепнины. Боковым зрением я видел блики на красивом лице Марики, пляшущие огоньки в её глазах. Она всю дорогу вертела головой, охала да ахала, любуясь красотой интерьера, особенно притягательном при таком освещении.

На кухне я щёлкнул выключателем, и вся романтика сразу исчезла струйками дыма от задутых свечей. Марика села на стул, сложила ручки на коленях и стала наблюдать за мной.

А я уже вовсю хозяйничал: зажёг плиту, достал из холодильника окорок, масло, каретку с яйцами. Нарезал мясо тонкими ломтиками, кинул на шипящую сковороду, обжарил с двух сторон, влил туда десяток разболтанных яиц.

Пока готовился ужин, Марика нарезала толстыми кусками хлеб, положила в деревянную мисочку, поставила на стол. К тому времени, как я принёс тарелки с дымящейся яичницей, она уже схомячила один ломтик хлеба и принялась за другой. Я только поставил на стол тарелку, как она схватила вилку с ножом и жадно накинулась на еду.

— Не спеши, сейчас открою бутылку, и мы выпьем по бокалу вина.

Я с треском сорвал с горлышка защитную упаковку, вооружился штопором и с громким хлопком вытянул пробку.

— За что? — спросила Марика, накалывая на вилку кусочек жареного яйца.

Я так и застыл с пустым бокалом в одной руке и открытой бутылкой в другой.

— Да за что угодно. Хотя бы за счастливое бегство с фабрики.

— Вот именно — бегство. Мы с тобой сбежали, а сколько там хороших парней полегло? За это пить не хочу.

— Тогда за наше знакомство, мы ведь его так и не отметили.

— За знакомство? — Марика, хитро прищурившись, посмотрела на меня, чуть склонив голову на бок. — Ну, если твоё спасение от разъярённого Янека можно назвать знакомством, — я согласна.

Я быстро наполнил бокалы. Мы чокнулись. Марика лишь немного отпила и поставила бокал на стол, зато я осушил свой до дна и плеснул ещё. Пить очень хотелось, а это вино оказалось недурным на вкус и прекрасно утоляло жажду. Расправившись со второй порцией «Паласио де Монсалюд», я последовал примеру Марики и тоже набросился на еду.

Позднее, когда голод принял наши жертвы и, умиротворённый, отправился спать, мы взяли с собой бутылочку с бокалами и плавно перебазировались в кабинет Валленштайна. Там я разжёг в камине огонь, откинув кочергой в угол обгоревший бокс из-под киноплёнки, придвинул к очагу кресла.

Марика деликатно не заметила царивший повсюду бардак и примерно через полчаса спросила, где здесь можно «почистить пёрышки». Я отвёл её на второй этаж в просторную комнату в конце крыла: голубовато-серый кафель стен, мраморный пол, почти треть которого занимает ванна с бронзовыми ногами в виде крокодильих лап и торчащим из борта медным смесителем с крестообразными вентилями. Овальное зеркало в ажурной металлической оправе, под ним стеклянная полочка ломится от всяких баночек и тюбиков, рядом деревянная вешалка-стойка, на которой розовое махровое полотенце и женский халат.

Марика пустила воду, покрутила вентили, настраивая нужную температуру. При этом она подставила ладошку под тугую струю, отчего сверкающие брызги разлетались во все стороны.

Несколько капель попали мне на лицо. Я, как настоящий джентльмен, промолчал, закрыл за собой дверь и отправился в ванную комнату барона. Мне тоже хотелось смыть с себя грязь, пыль и пороховой нагар.

Лёжа в облаках душистой пены, я вернулся к мыслям о Сванхильде. Мне никак не давала покоя оргия в старинном замке и появившийся после неё браслет. Зачем он ей? Для чего? На самом деле вызвать демона в наш мир? Тогда в какое время и в каком месте нашего шарика? И где сейчас сама Сванхильда? М-да! Одни вопросы и никаких ответов. Знать бы ещё, где их искать. Ладно, как говорила Скарлетт О» Хара: «Об этом я подумаю завтра», а сейчас у меня полно других дел.

Я сполоснулся под душем, быстро вытерся мягким полотенцем и облачился в домашнюю одежду барона из байковой ткани аквамаринового цвета — этакую помесь пижамы и делового костюма.

Выйдя из ванной комнаты, я чуть не столкнулся с Марикой. С тюрбаном из полотенца на голове, в розовом халате пониже колена и мягких тапочках на босу ногу она выглядела такой «уютной», такой нежной и милой, что мне захотелось её обнять. Я не стал противиться спонтанному чувству, со свойственной каждому мужчине уверенностью притянул девушку к себе и поцеловал.

— Саня, я хочу от тебя ребёнка, очень хочу, — прошептала Марика, переведя дыхание после долгого поцелуя. Я ничего не сказал в ответ, просто снова припал к её мягким губам, потом взял на руки и понёс в спальню.

Я не девственник, честно скажу, но, уложив Марику на кровать, я оробел, хотя раньше никогда не испытывал сомнений в таких ситуациях. Оказавшись с девушкой вдвоём, я быстро лишал её одежды и вёл себя как заправский Казанова, заставляя любовницу стонать от наслаждения, ну или делать вид, что ей приятно.

Признаюсь, дважды я уличил временных подружек в симуляции, но, естественно, не сказал им об этом. Просто я с ними потом больше не встречался. Думаю, любой на моём месте поступил бы так же. Слышать от девицы: «О, да, милый, ты просто бог!», а в глазах читать: «Ну ты и лошара!» — мало кому доставляет удовольствие.

Сейчас я снова превратился в неопытного юнца и не мог заставить себя развязать пояс её халата, не говоря уж о том, чтобы поцеловать девичью грудь или прикоснуться к шелковистому бедру. Что со мной случилось? Ума не приложу.

— Ты что — никогда этим не занимался? Марика нежно прижалась ко мне всем телом, взъерошила влажные волосы и поцеловала в кончик носа.

— Э-э… да нет…

— Ой, да ладно, хватит мне заливать, я же вижу. Хочешь, открою страшную тайну? — прошептала она с заговорщическим видом. Я громко сглотнул и ответил кивком. — У меня тоже это в первый раз. Давай я тебе помогу.

Она встала на колени и на матрасе сразу образовалась маленькая ложбинка. Слегка прикусив нижнюю губу и не сводя с меня глаз, Марика плавным движением потянула за кончик широкого пояса. Махровый бант развязался. Передёрнув плечами, она скинула халат, чуть подалась ко мне, взяла мою ладонь в руки, прижала её к высокой груди и слегка сжала тонкие пальчики.

Я послушно ответил на прикосновение и чуть усилил нажим.

— Поцелуй меня.

Я потянулся к её губам, но узкая ладошка накрыла мой рот.

— Да не здесь, дурачок… там…

Запустив пальцы в волосы, она толкнула мою голову к своей груди. Я схватил губами коричневую вишенку соска, слегка прикусил его.

Марика вздрогнула, чуть слышно застонав от удовольствия.

Смелость сразу вернулась ко мне, а вместе с ней раскованность и опыт. Я стал ласкать грудь девушки, потом переместил поцелуи на живот и, подчиняясь давлению нежных рук, постепенно опустился к восхитительной тайне, от которой любой мужчина сходит с ума.

Я целовал шелковистую кожу бёдер, зарывался носом в ароматный треугольник курчавых волосиков, играл языком с набухшей, исходящей соками, «орхидеей». Почти доведя Марику до финала, я переключался на бёдра, не забывая ласкать грудь. Потом снова возвращался губами к лону и, чутко уловив момент, прекращал сладостные пытки, давая девушке немного остыть.

Когда же она взмолилась о пощаде, переходя с крика на стон, я сыграл финальный аккорд своей пьесы. Марика запрокинула голову, зажав простыню в кулачках, дугой выгнулась на кровати и неуловимым движением повернулась на бок.

Я поцеловал её круглую попку. Легкая судорога проскользнула по телу Марики, она вздрогнула, прерывисто выдохнула и накрылась одеялом.

Сам сгорая от возбуждения, я терпеливо ждал, не решаясь дотронуться до любимой. Спустя несколько минут она повернулась ко мне, её рука скользнула по моему животу, опустилась ниже, и я ощутил нежные прикосновения.

Потратив еще какое-то время на ласки, мы слились в объятиях. Покачиваясь на волнах блаженства, я целовал лицо и шею Марики, покусывал мочку её уха и что-то шептал. Она отвечала мне тем же, вонзала в меня ноготки и сильнее сплетала ноги на моей спине.

Чередуя темп и интенсивность, мы быстро приближались к совместному оргазму. Наконец я почувствовал нарастающее напряжение внизу живота. Мои движения ускорились, дыхание стало прерывистым. Марика тоже задышала чаще, положила ладошки на мои ягодицы и подгоняла меня до тех пор, пока я не выстрелил накопленный заряд.

Достигнув оргазма, я не останавливался. Лишь когда Марика испытала наслаждение, я, обессиленный, упал рядом, дыша, как загнанный конь, но зато со счастливой улыбкой на лице и неописуемой лёгкостью во всём теле.

После короткого отдыха мы повторили, а потом ещё раз и ещё. Уже засыпая, Марика поцеловала меня, положила голову мне на грудь и прошептала:

— Спасибо, Саня. Эта ночь лучшая в моей жизни. Если у нас родится мальчик, я назову его твоим именем.

— А если девочка?

— Я дам ей имя Любовь, пусть она всегда напоминает мне об этой сказке.

Удивительно, говорят, мужчины после секса всегда хотят спать, а мне, наоборот, не спится. У меня всегда такой прилив бодрости после этого, что я горы готов свернуть. Может, я неправильный какой, а?

Марика мирно посапывала у меня на плече, а я пялился в потолок и никак не мог заснуть. В попытках справиться с бессонницей я взялся считать баранов, но, когда счёт перевалил за тысячу, бросил никчёмное занятие.

Осторожно убрав руку из-под головы Марики, я встал с кровати, оделся и, стараясь не шуметь, покинул спальню.

Вопрос, где провести остаток ночи? — для меня не стоял. Вернувшись в кабинет Валленштайна, я разворошил угли в камине, подбросил дров. Присев на корточки перед очагом, раздул пламя и, когда оно, потрескивая, заплясало на поленьях, взял со стола записную книжку барона. (Её я заблаговременно положил туда, когда забирал канделябр перед тем, как идти на кухню).

Сидя в кресле, я перелистывал страницы в надежде найти какой-нибудь знак или хотя бы намёк на дальнейшие действия. Вдруг я что-то упустил, не заметил, читая её раньше. Фабрика разрушена, Марика спасена, а я ни на йоту не приблизился к возвращению домой. Значит, здесь не всё ещё сделано, я не достиг поставленной цели, и путь назад для меня закрыт.

Не достиг цели… Хорошо, а кто-нибудь сказал мне: в чём она заключается? Что я должен сделать? Гитлера убить, чтобы занять его место и повернуть ход истории в другую сторону? Самому поучаствовать в этой войне? Или найти браслет и расправиться с ним, как Фродо с кольцом в романе Толкиена?

Я внимательно вчитывался в каждое слово, изучал каждый рисунок до мельчайших подробностей, тщетно силясь найти скрытый смысл. Зря! Его там просто не было.

Устав от бесполезного занятия, я ещё раз бегло перелистал книжку и повернулся в кресле, чтобы положить её на стол. Неожиданно она выпала из рук и шлёпнулась на пол страницами вниз.

Я наклонился за ней, хотел захлопнуть, но что-то заставило меня взглянуть на открытые страницы. Получалось сродни гадания на книгах. В детстве я часто этим баловался: брал любой том из шкафа, раскрывал наугад, загадывал номер строки сверху или снизу, и смотрел, что ждёт меня в будущем.

Я замер, наткнувшись на любопытную запись:

«Чёртов Сталинград! Холодно, голодно и постоянно стреляют. Пули всё время свистят где-то рядом, заставляя вжиматься в промёрзшую землю и прятаться за любым укрытием.

Русские совсем не дают покоя. Каждый день атакуют, несмотря на потери. Мы их столько уже положили, а они всё идут и идут! Убьёшь одного, взамен приходит двое, убьёшь этих двоих — приходят четверо, и так до бесконечности. Если это будет продолжаться и дальше — Германия долго не продержится.

Но ничего, у меня есть способ всё исправить. Сегодня, 27 декабря 1942 года, — величайший день в истории. Сегодня исполнится мечта всей моей жизни, сбудется всё, о чём я грезил долгие годы, к чему шёл, замерзая в горах, проводя дни и ночи за лабораторным столом, переживая из-за каждого неудачного эксперимента и радуясь самому незначительному успеху. Сегодня свершится возмездие и меня радует мысль, что это я приложил к этому руку. Это я создал основу будущего мира и это мне предстоит править им вместе с…»

Последнее слово я не успел прочитать. Буквы задрожали, расплылись, как расплываются чернила от капли воды. Чуть позже и остальные строчки исчезли, словно их здесь никогда и не было.

Я поморгал, внимательно осмотрел страницу с обеих сторон. Она была девственно чиста и ничто на ней не напоминало о недавнем видении. Покачав головой, я еле удержался от соблазна покрутить пальцем у виска. Двадцать седьмое декабря послезавтра. Как я мог прочитать о нём сегодня, да ещё и в настоящем времени? Бред!

Так! Это всё от переутомления, сейчас перемешаю угли в камине и спать. Завтра будет трудный день. Надо придумать: как вытащить отсюда Марику и как вернуться домой самому.

Я взял кочергу, присел перед камином, помешал горящие угли. Огонь затрещал, за низкой решёткой полыхнуло пламя. В следующий миг рыжие языки взметнулись к закопчённому своду и сплелись в рогатую голову демона — любовника Сванхильды. Изрыгая дымные клубы, огненная пасть распахнулась с оглушающим рыком. Я даже испугаться не успел, а она уже нависла надо мной и проглотила, как рыба наживку.

Всё произошло настолько стремительно, что я не успел ничего понять. Ещё недавно я был в кабинете Валленштайна, а теперь очутился непонятно где, висящим в воздухе в сотне метров от земли. Невесомость мгновенно кончилась — и сила тяжести сразу взяла своё. Барахтаясь, как младенец в воде, и громко крича, я рухнул на землю, полежал несколько секунд, приходя в себя, встал. Сначала на четвереньки, потом во весь рост. Огляделся.

Я как будто попал в Инферно. Вокруг всё в багряных тонах, для полноты картины не хватает кипящих лавой вулканов, горячего пепла с кровавого неба, бродящих повсюду грешников, вернее того, что от них осталось: полуистлевших скелетов с кусками гниющей плоти. Приглядевшись, я заметил, что нахожусь на всё той же старушке Земле, только восприятие мира изменилось, словно я смотрел на него сквозь красные светофильтры.

Я оказался посреди перепаханного взрывами, изрытого гусеницами танков, поля. На горизонте видны обгоревшие остовы домов, за спиной возвышается какой-то курган, весь в уродливых шрамах траншей и фурункулах капониров. В воздухе висит полное безмолвие. Звенящая тишина действует угнетающе, словно предрекая грядущую беду.

Неожиданно твердь под ногами задрожала. Раздался далёкий грохот, и на пределе видимости показалась серая туча пыли. Она быстро приближалась. Через некоторое время я уже смог различить мчавшиеся вперёди танки и отставшие от них точки пехотинцев.

Не сбавляя ход, стальная лавина огрызнулась огнём. Послышался нарастающий свист, и земля за моей спиной встала на дыбы. Тем временем железная армия дала ещё один залп. Последовавшее за ним землетрясение едва не сбило меня с ног, а просвистевшие вблизи осколки чуть не отправили на тот свет.

Сзади раздался рёв тысяч и тысяч глоток, лязг металла, рокот двигателей, грохот выстрелов и громыхание взрывов. Впереди тоже всё взрывалось и горело.

Прошла мучительно длинная минута, и я очутился в центре чудовищной мясорубки. Танки таранили друг друга, давили гусеницами пушечное мясо, не разбирая, где свой, а где чужой. Солдаты сходились в рукопашную и чуть ли не зубами вгрызались в горло врагу.

Кровавая бойня кипела вокруг меня под сопровождение артиллерийской канонады и треска выстрелов. Небо то и дело перечеркивали пунктиры трассеров, параболы сигнальных ракет и светящиеся траектории снарядов.

Я сделал шаг назад, ещё один и ещё. И так пятился, пока не наткнулся на что-то спиной. Оглянувшись, я нос к носу столкнулся с вервольфом. Шкура на вытянутой морде пошла складками, острые клыки оголились — и монстр обдал меня рычащей волной зловония вкупе с целым водопадом брызг.

Весь в липкой слюне, задыхаясь от запаха тухлятины, я, не отрываясь, смотрел в его глаза. Живые, человеческие… мои глаза! Я смотрел на него, а он на меня, и я воспринимал это, как отражение в зеркале. Я решил проверить догадку, поднял правую руку. Оборотень сделал то же самое. Тогда я подпрыгнул, он и это повторил. Я протянул к нему подрагивающие пальцы, дотронулся до кончиков острых когтей.

Мир взорвался атомной бомбой. Огненный вихрь помчался от нас во все стороны, сметая всё на своём пути. Многотонные боевые махины переворачивало и поднимало в воздух, словно детские игрушки, с людей срывало одежду вместе с кожей и мясом, кости мгновенно обугливались и превращались в пепел.

Оборотень вспыхнул. Я видел, как он горит: шкура сползала длинными языками, расплываясь пылающей лужей по земле, голова и плечи провалились в грудную клетку, тело исказилось, как пластмассовая игрушка в костре, постепенно сминаясь в бесформенный комок.

Я сам ощущал дикую боль, видел, как пламя лизало меня, слышал, как трещали волосы и лопалась обугленная кожа. Чуял запах горелого мяса и кричал, кричал, пока не охрип, пока не задохнулся вонючим дымом, пока не рухнул на истоптанную тысячами ног землю, корчась в предсмертных судорогах.

Я очнулся на полу перед камином, с шумом втянул в себя воздух, закашлялся, чувствуя тупую боль в груди, прикрыл лицо руками. Перед глазами всё ещё стояли картины апокалипсиса и тот оборотень. Кто это? Неужели я? Да ну, не может быть! Это всё от переутомления. Просто сон нехороший приснился. Бывает.

Я помассировал веки, посмотрел покрасневшими глазами на каминные часы. Семь утра — подходящее время для дела.

В гардеробной на втором этаже я выбрал для себя комплект обмундирования из десятка висевших на плечиках кителей и сложенных в аккуратную стопку галифе, переоделся. Влез в новые — до хруста — сапоги (их тут в ряд стояло несколько пар), нацепил фуражку с отполированным до блеска орлом и черепом со скрещенными костями, накинул на плечи пропахшую нафталином шинель — в них у барона тоже не было недостатка — и потопал в спальню к Марике.

Она спала, разметавшись на кровати. Я не стал будить любимую, осторожно поправил одеяло, поцеловал в губы и на цыпочках вышел за дверь. Стараясь не греметь сапогами, спустился по лестнице, пересёк парадную; стоя на крыльце, сделал большой глоток морозного воздуха. Лёгкие благодарно расправились, мучившая до этого грудная боль куда-то исчезла, и я ощутил себя самым счастливым человеком на свете.

Впитывая каждой клеточкой тела свежесть раннего утра, я посмотрел по сторонам. Невидимое пока солнце окрасило город в серый цвет, обещая через час-полтора выглянуть из-за крыш. Старый трамвай, позвякивая, вкатился на площадь, проехал её по диагонали и скрылся в каньоне Ратхаусштрассе, помаргивая сигнальными фонарями. На вокзале недовольно заворчал паровоз, рядом с ним пыхтел ещё один и тонко посвистывал, стравливая избыточное давление. Оттуда же доносился неясный гул голосов и звонкие крики мальчишки — разносчика газет. В окнах домов светились редкие огни, ветер гонял вихри позёмки по стылой Александерплац. Торопливо шагали ранние пешеходы, кутаясь в шубы и пальто. В сумеречном небе с граем кружили вороны, на деревьях переругивались галки; голуби, воркуя, бегали по тротуарам в поисках случайной крошки.

Я спустился с крыльца, неторопливо дошёл до машины; хлопнув дверцей, сел в холодный салон. Двигатель завёлся на удивление быстро: всего со второй попытки. Я подождал пару минут, следя за датчиком температуры, потом с усилием воткнул первую передачу и направил фырчащий мотором и стреляющий глушителем «хорьх» в сторону лаборатории. Захотелось снова побывать на «месте преступления», вдруг увижу какие-нибудь пропущенные детали, ещё раз поговорю с Фридрихом, может, он что вспомнил, если его, конечно, не забрали на фронт.

Лаборатория встретила тишиной, запахом пыли и медикаментов. Мейнера на месте не оказалось — наверное, гауптман уже трясся в вагоне где-нибудь на просторах оккупированной Белоруссии или Украины. В кабинете Валленштайна всё осталось, как было: тот же бардак на полу, повисшие на одном гвозде полки, развороченный сейф в углу. Я внимательно просмотрел уцелевшие бумаги, пролистал книги в поисках заметок на полях и других записей, порылся в кучах мусора — ничего, что могло бы помочь найти следы Сванхильды и Шпеера. После кабинета обыскал стол, за которым Валленштайн записывал ход экспериментов над оборотнями, на всякий случай заглянул в клетки и вольер, где содержались вервольфы. Правда, долго там не задержался: вонь стояла такая, что вышибало слёзы. Зато она хорошо прочистила мозги, и я быстро набросал в уме намётки нового плана.

Больше меня в лаборатории ничего не держало. Я отправился домой и на обратном пути заглянул в полуподвальный магазинчик, где купил для Марики бутылку настоящего французского шампанского и коробку швейцарских конфет. Седой старик с лысиной в виде тонзуры, тощими усами, крючковатым носом и бородавкой на подбородке запросил баснословную сумму.

— Контрабанда, — прошамкал он, поддёрнув чёрный нарукавник и в очередной раз застегнул непокорную пуговицу на жилетке из синего бархата.

Порывшись в бумажнике, я вывалил на прилавок всё до последнего рейхспфеннинга, забрал похрустывающий бумагой пакет с нацистским орлом с одной стороны и черно-белым портретом Гитлера с другой и вышел из тесного помещения.

К десяти утра улицы заметно оживились. Появилось больше машин, по тротуарам бегали дети, подростки кучковались у фонарных столбов, дымя одной папироской на всех. Почтенные фрау спешили в магазины отоварить оставшиеся карточки, не менее почтенные бюргеры торопились по делам: одни с портфелями в руках, другие со свёрнутыми в рулон газетками. Из казарм на перекрёстки выползли военные патрули, офицеры проверяли у горожан документы, солдаты молча глазели по сторонам, вздыхая, как лошади, и топча снег шипованными подошвами.

За квартал до особняка навстречу мне проехал чёрный «мерседес» с затемнёнными стёклами. В таких машинах обычно перевозили в тюрьмы выявленных шпионов и коммунистов. На Мюнцштрассе находилось местное отделение политической полиции, туда, наверное, и направлялся немецкий «воронок», доставляя в застенки очередную жертву.

Со скоростью сорок километров в час мой «хорьх» вкатился на площадь, сделал «круг почёта», следуя указаниям дорожных знаков, завернул за угол особняка, рыкнул мотором напоследок и затих.

Перегнувшись через спинку водительского кресла, я взял с заднего сиденья пакет с гостинцами, запер дверь машины и через минуту поднялся на крыльцо. Сначала хотел сделать Марике сюрприз, палец сам потянулся к кнопке звонка, но потом я вспомнил, как гремит гонг, и отказался от этой затеи: огрести пару-тройку затрещин от разъярённой женщины мне как-то не улыбалось. Гораздо лучше пройти на цыпочках в кухню, достать бокалы, раскрыть коробку конфет, подготовить бутылочку шампанского — фольгу там с горлышка снять и всё такое — потом позвать Марику, и устроить праздничный салют пробкой в потолок.

Я по-тихому вошёл в дом и сразу почувствовал тревогу: пустая вешалка в углу, на полу следы армейских сапог, красные кляксы густым веером, кое-где гипсовая лепнина сбита со стен и растоптана в крошево, шёлковая драпировка местами изрезана.

— Здравствуй, Отто!

Я вздрогнул, повернулся на голос и увидел Шпеера в дверях кабинета. Тот стоял со скрещенными на груди руками, привалившись плечом к косяку. На левом запястье тускло поблёскивал браслет с черепами.

«Ого! Вот это подарок».

— Не ожидал меня здесь увидеть? А зря! Фюрер велел следить за тобой, чтобы ты дел не натворил. Вот я и слежу.

— Я вижу, как ты следишь, — хмуро сказал я и указал на испорченную стену: — Твоя работа?

— Ну что ты, Отто, нет, конечно. Это твоя девица во всём виновата: одного лягнула, другого укусила, третьему головой нос разбила, бедняга в крови чуть не захлебнулся. Строптивая она у тебя, — Макс покачал головой, — просто жуть. А что ты в дверях стоишь? — он улыбнулся, отделился от косяка и развёл руки в дружеском жесте. — Проходи, чувствуй себя как дома.

— Я и так у себя дома, — сказал я, с огромным удовлетворением отмечая, как с самодовольного лица оберфюрера сползает идиотская улыбка.

«Думал, один такой остряк? Ну-ну!»

Я вошёл в кабинет. От прежнего беспорядка не осталось и следа: ящики задвинуты в стол, книги расставлены по местам, ручки торчат из гнёзд подставки. Будто и не было обыска и сожжённых тетрадей барона, даже обгорелая жестяная коробка из-под киноплёнки исчезла из камина, в котором опять полыхал огонь. Чудеса, да и только!

Я бросил фуражку донышком на каминную полку, чуть не уронив на пол бронзовый канделябр на три свечи, поставил на стол шуршащий пакет, достал бутылку шампанского, рядом положил конфеты. Потом скинул шинель на спинку кресла у камина. Интересно, зачем Шпеер снова сюда пришёл?

— Сванхильда дала мне ключи, сказала, чтобы я всё тут подготовил к её приезду, — ответил Макс на невысказанный вопрос. По лицу догадался что ли?

— Хм! И давно ты у моей жены на побегушках? — Я взял шампанское, зашуршал жёлтой фольгой, срывая её с горлышка. — Будешь?

Макс прищурился, словно пытался прочитать этикетку на бутылке.

— «Вдова Клико»?! — он причмокнул губами, покачал головой с видом знатока. — Хороший выбор. Где взял?

— Где взял, там уже нет, — грубо ответил я, скомкал сорванную фольгу и бросил золотистый шарик в огонь. — Так ты будешь или как?

— Конечно, буду! Что за вопрос? Кто от такого предложения откажется? А ты, я вижу, балуешь эту польскую шлюшку. Она в постели хороша, да? Лучше Сванхильды?

— А тебе какая разница? Или ты уже успел попробовать мою жену? — Я поставил пока ещё не открытую бутылку на стол, распечатал коробку конфет. Внутри под тончайшей пронизанной прожилочками-паутинками белёсой бумагой в фигурных гнёздах лежали двадцать «морских ракушек» из тёмного и белого шоколада. — Принеси бокалы. Думаю, ты знаешь, где их взять.

— Не беспокойся, знаю, а с твоей женой у меня ничего не было и быть не могло. Она, в отличие от тебя, хранит верность… мужу.

Я усмехнулся, вспомнив оргию в замке, но Шпеер этого не видел, потому что в это время выходил из кабинета.

Макс вернулся через несколько минут с двумя тонкостенными фужерами на длинных ножках в правой руке, поставил их на край стола, подвинул ближе ко мне. Я ослабил проволочную петельку мюзле, с лёгким хлопком достал пробку, разлил шипучее вино по бокалам. Струйки пузырьков сразу побежали со дна, исчезая в оседающей шапке пены.

Указав гостю взглядом на его фужер, я поднял свой и спросил:

— За что пьём?

— За успех, — ответил Шпеер и сделал большой глоток.

Я пригубил шампанское. Любуясь бегущими пузырьками, задал ещё один вопрос:

— За успех чего, если не секрет?

— Хватит строить из себя невинного мальчика! — резко сказал Шпеер, поставив недопитый бокал на стол. — Думаешь, я не знаю, чем ты занимался всё это время? Я следил за каждым твоим шагом, Отто, и всё видел…

— Ничего ты не видел и ничего не знаешь! — сказал я издевательским тоном. — Если бы ты курировал проект, как велел тебе фюрер, то не проморгал бы заговор Кригера, который мне, — я тоже вернул бокал на стол и ткнул себя в грудь, — удалось раскрыть в последнюю минуту.

Шпеер удивлённо уставился на меня.

— Какой заговор? Ты в своём уме?

— А такой! Он перехитрил нас, Макс, и, по сути, создал новый вид вервольфов. Эти твари теперь подчиняются только ему, исполняют только его команды и практически неуязвимы. С помощью этой девчонки… кстати, куда её повезли?

Шпеер растянул губы в неприятном оскале:

— Думаешь, такой хитрый, да? Решил мне зубы заговорить и узнать, куда твою польскую шлюху утащили? Не получится.

Я пожал плечами:

— Пфф! Не хочешь говорить и не надо. Мне она и нужна-то была, чтобы сведения из неё вытащить, так я это и до тебя успел сделать.

— Какие сведения? — сразу насторожился Шпеер.

— Никакие. — Я взял свой бокал в руки, подал Максу его. — Давай лучше о Кригере поговорим.

— Давай, — легко согласился Шпеер, беря фужер у меня из рук.

Я отсалютовал бокалом и выпил шампанское, не сводя глаз с оберфюрера. Тот сделал то же самое. Мы одновременно поставили пустые фужеры на стол, и я снова наполнил их игристым вином. Затем взял одну конфету из коробки, откусил немного на пробу. Шоколад оказался отменным на вкус. Я съел её всю целиком, взял ещё одну и пододвинул коробку ближе к Максу.

Он взял белую конфету:

— Спасибо! Не люблю тёмный шоколад, — впился острыми зубами в волнистый край «ракушки», захрумкал с довольным выражением на лице. — Так что ты там хотел про Кригера сказать?

Я не торопился с ответом. Сперва показал ему на фужер с пузырящимся шампанским, позже сам ополовинил бокал с благородным напитком и лишь после этого заговорил:

— Кригер задумал переворот. Он сам захотел стать во главе Германии и с помощью его, — я нацелился указательным пальцем в грудь Шпееру, — повторяю, его, а не моих, оборотней, намеревался убрать фюрера.

— Ты в своём уме, Отто? — Шпеер глянул на меня с нескрываемым сожалением. Обычно так доктора в психушках смотрят на пациентов.

— Макс, я тебе дело говорю. Я сам видел подробный план у него в кабинете, — соврал я, не моргнув глазом, допил спиртное и поставил фужер на стол.

— Но ведь тогда фюрер в опасности, его надо предупредить, надо как-то остановить Кригера, — с тревогой в голосе сказал Шпеер.

«Попался, дружок! Я и не таким, как ты, лапшу на уши вешал».

— Успокойся, Макс. — Я присел на краешек стола. — Кригер уничтожен вместе с его вервольфами, «гениальными» планами и фабрикой. Всё уже позади.

Шпеер ошалело уставился на меня. Я давно, да что там, вообще никогда не видел, чтобы люди так выпячивали глаза.

— Но…Ик!.. Грыыэээ!.. — Макс прикрыл рот ладонью. — Прости, это всё шампанское.

Я небрежно махнул рукой, мол, не стоит извинений.

— Как тебе это удалось? — спросил Шпеер и снова рыгнул. На этот раз гораздо громче.

— С помощью польской шлюхи, как ты выражаешься, и её дружков.

Макс опять посмотрел на меня глазами филина.

— Не беспокойся, о них я тоже позаботился. Они не опасны, как и Кригер, а полячку я сюда привёз, чтобы выведать у неё, где прячутся остальные подпольщики. Да-да, Макс, представь себе: у нас в Германии с начала войны орудует коммунистическое подполье, а гестапо об этом и знать не знает. И вряд ли сможет когда узнать, если с этой девкой что-то случится.

Шпеер хитро улыбнулся и помотал головой:

— Это ты зря, Отто. У Мюллера работают профессионалы, им твою шлюху расколоть — раз плюнуть.

— А вот и нет, Макс. Они там, в этом подполье, все фанатики и не боятся ни боли, ни пыток, ни смерти. Я сам видел, как они бросались под кинжальный огонь, лишь бы спасти товарища или выполнить поставленную задачу. Она предпочтёт сдохнуть, но ничего не скажет этим костоломам. Здесь другой подход нужен.

— Например, любовь? — осклабился Шпеер.

— Хотя бы. Я уже наладил неплохой контакт, а ты всё испортил. Но, думаю, дело поправимо, если ты мне скажешь, куда её повезли.

Вместо ответа оберфюрер оглянулся по сторонам, делая вид, что чего-то ищет.

— Отто, у тебя были превосходные сигары. Не угостишь?

— Конечно, Макс. Они в столе. Бери, если хочешь, а я пока разолью остатки шампанского по бокалам.

Шпеер подошёл к столу, взялся за бронзовую ручку в виде капли, с шорохом выдвинул ящик наполовину. Склонившись над ним, он стал рыться в наваленных как попало бумагах в поисках сигар.

«Пора!»

Я схватил бутылку за горлышко и со всей дури врезал ему по затылку. От удара толстое зеленоватое стекло разлетелось на осколки, а мне почудилось, что я услышал хруст черепной кости.

Шпеер треснулся лбом о край ящика и рухнул на пол, раскинув руки и глядя остекленевшими глазами в потолок. Под головой сразу образовалась красная лужица, сначала маленькая, она с каждым мигом становилась всё больше, пока не добралась до резной ножки стола. Но и после этого она продолжала расти и вскоре почти вплотную приблизилась к моим ногам.

Я сорвал заветный браслет с руки оберфюрера, схватил с каминного кресла шинель, влез в рукава. Нацепил на голову фуражку, сунул во внутренний карман записную книжку барона — вдруг ещё пригодится — и выскочил на улицу.

За время, что я пробыл в особняке Валленштайна, двигатель не успел остыть. «Хорьх» завёлся с пол-оборота. Круто вырулив от тротуара, я чуть не влетел в грузовик с солдатами, лишь резкий рывок руля спас меня от столкновения. Гудящий, как пароход, трёхосный «хеншель» так близко пронёсся от моей машины, что я разглядел вмятинки на двери, трещины в досках кузова и пятнышки ржавчины на плоских колпачках брезентовых ремешков тента. Визжа колёсами, «хорьх» заскочил на бордюр, промчался несколько метров по гранитному поребрику и вернулся на дорогу, тяжело осев на правый бок и скрипнув рессорами. И всё это под молчаливыми взглядами берлинцев. Никто из них не закричал, не замахал руками, ругая «тупого водилу». Даже проходившие вблизи от дороги пешеходы не прыгнули в сторону. Они продолжали идти тем же курсом с прежней скоростью, словно для них моё художественное вождение было обычным делом.

Я так и не понял, с чем это связано: с эсэсовскими номерами на машине или с тем, что они верили в невозможность наезда на пешеходов. Ну, не принято у них такое в Германии, запрещено сбивать людей — и точка. А раз такого порядка нет, значит, автомобиль нарушителя должен таинственным образом исчезнуть, раствориться, рассыпаться в прах, короче, сделать всё, что угодно, но оставить человека в неприкосновенности.

Разбираться в особенностях поведения аборигенов я не хотел, да и не до того сейчас. Скорее бы добраться до Беркаерштрассе, дом тридцать два.

На этот раз удача благоволила мне — видно, просила прощения за косяк с Марикой — и ниспослала лёгкую дорогу без проблем в виде придирчивых патрулей и перегороженных улиц.

Я довольно быстро доехал до бульвара Курфюрстендамм, ещё с десяток минут покрутился по берлинским улочкам и затормозил напротив четырёхэтажного краснокирпичного здания с белыми балконами, где до войны располагался дом престарелых еврейской общины Берлина. Дом стоял на перекрестке, имел форму клина с закруглённым острием, а потому в этом месте балконы изгибались плавной дугой.

Любоваться архитектурой мне было некогда, да и не за тем я сюда приехал. Я хотел встретиться с начальником шестого управления РСХА бригадефюрером СС Вальтером Шелленбергом, хоть и знал из прочитанных ещё в той жизни книг, что он частенько отсутствовал на месте: то инспектировал концлагеря вместе со своим шефом Гиммлером, то летал с ним в «Вольфшанце» к Гитлеру, то ещё куда-нибудь ездил по делам патрона или по своим делишкам. Лягушка-путешественница, одним словом.

Я выскочил из машины, подождал пока протарахтит тяжелогружёный «крупп» с квадратной кабиной, прямоугольным — будто рубленным топором — моторным отсеком, высокой радиаторной решёткой и цельнометаллическим бампером (этакий немецкий вариант советского КРАЗа) и пересёк припорошенную снежком Гогенцоллерндамм.

Бригадефюрера я застал в его рабочем кабинете. Правда, для этого пришлось подняться на четвёртый этаж, пройдя по одинаковым коридорам с рядами однотипных дверей. Я шёл и всё время смотрел по сторонам, шутка ли — оказался в здании одной из могущественных спецслужб нацистской Германии. Под ногами тихо поскрипывал деревянный пол, на светло-серых оштукатуренных стенах мягко теплились двурогие бра с матовыми чашами плафонов, под потолком сияли круглые светильники. В конце каждого коридора сверкал распростёртыми крыльями бронзовый орёл, а по бокам от него, в наклонных никелированных гнёздах, стояли красные полотнища с чёрным пауком свастики внутри белого круга. На лестничных клетках Гитлер с портретов в полный рост сурово взирал на каждого, кто поднимался по ступенькам, или спускался, спеша покинуть это здание. В коридорах из одних дверей в другие сновали десятки людей в чёрной форме с красной повязкой на левом рукаве и сдвоенной руной «зиг» в правой петлице. Одни тащили серые картонные папки с выглядывающими по бокам белыми уголками документов, другие несли свёрнутые в рулон карты, третьи — распухшие от бумаг кожаные портфели.

Кордоны из рослых эсэсовцев постоянно преграждали путь, но и здесь удостоверение с фамилией любимчика фюрера работало без заминки. Двухметровые блондины вытягивались по струнке, заметив «корочки» в моих руках, двери открывались, как по мановению волшебной палочки, и я без труда переходил с одного секретного уровня на другой, ещё более засекреченный.

А вот и нужная дверь из морёного дуба с обыкновенной табличкой «В. Шелленберг».

И снова взмах удостоверением перед синими глазами светловолосого арийца. Щелчок каблуками, рука стража взмывает в нацистском приветствии. Ответный салют. Дверь открывается, и вот я в святая святых SD-Ausland или просто — службы внешней разведки СД.

Простой кабинет в двадцать квадратных метров с широким трёхстворчатым окном в полстены, паркетным полом и друзой хрустальной люстры под трёхметровым потолком. Напротив двери, спиной к окну, за широким, заваленным бумагами, столом сидит бригадефюрер и что-то пишет, поскрипывая пером. Справа от него поблёскивают стеклянными дверцами два шкафа с бумажными папками на полках, между ними на деревянном постаменте белеет гипсовый бюст Гитлера. Слева — карта Мира во всю стену. Материки, крупные острова, моря и океаны густо утыканы флажками со свастикой, с десяток красных треугольничков торчат на белом поле Антарктиды.

Вкусно пахнет кофе, хотя чашки на столе нет, наверное, адъютант унёс её в свою каморку через вон ту неприметную дверь в углу. Окно закрывают полупрозрачные занавески, почти у самого потолка чернеет толстый рулон светомаскировочной шторы, тонкий шнурок с пластиковым кольцом свисает паутинкой до середины оконного проёма.

Услышав едва различимый скрип дверных петель, Шелленберг перестал писать и поднял голову. Обычный человек с простым, зауженным к подбородку, усталым лицом. Волосы аккуратно зачёсаны набок, уши чуть топорщатся, полноватые губы с опущенными вниз уголками изогнуты в неизменной полуулыбке. Правый глаз слегка навыкате. Не будь Шелленберг в эсэсовской форме, я бы ни за что не принял его за начальника могущественной структуры: он больше походил на инженера или школьного учителя, чем на военного преступника.

Дверь закрылась за моей спиной, и я остался один на один с бригадефюрером. Шелленберг вставил ручку в конус держателя, положил руки на стол перед собой ладонями вниз.

— Чем обязан, барон? — услышал я тихий голос.

Во даёт! Я только вошёл, ещё не представился, а он уже знает, кто я такой! Однако, в СС мух не ловят. Секунду спустя до меня дошло, что шеф внешней разведки наверняка знал о моём реципиенте всё, ведь тот был любимчиком Гитлера, а таких людей принято знать в лицо и собирать о них всю доступную, и не очень, информацию.

— Хайль Гитлер! — вытянулся я, вскинув правую руку.

— Хайль! — кивнул Вальтер Шелленберг и снова повторил: — Чем обязан?

Не дожидаясь разрешения, я подошёл к венскому стулу напротив громоздкого стола бригадефюрера, сел. Хозяин кабинета покосился, но промолчал, а я положил фуражку на краю чёрного зеркала столешницы, сцепил руки в замок.

— Бригадефюрер! Думаю, вы в курсе, что я в начале декабря встречался с вашим шефом в Бергхофе?

Шелленберг медленно прикрыл глаза, что, по-видимому, означало «да».

— Надеюсь, для вас не секрет, о чём мы говорили тогда?

И снова начальник шестого управления молча дал понять, что прекрасно осведомлён о событиях того вечера.

— В тот раз фюрер совершил большую ошибку, назначив Шпеера куратором проекта. Совершенно случайно я узнал о его сговоре с профессором Кригером: они хотели устроить вооружённый переворот, используя моих вервольфов для свержения фюрера. К счастью, я вовремя вскрыл этот гнойник и уничтожил заразу ещё до того, как она причинила непоправимый вред Германии.

Шелленберг коротко кашлянул в кулак.

— И зачем вы мне это говорите, барон? Такими делами занимается гестапо, это хлеб Мюллера, и я не собираюсь отбирать у него лакомый кусок. Вы обратились не по адресу. — Бригадефюрер усмехнулся и похлопал ладонью по столу: — Здесь располагается служба внешней разведки, а вам надо в бывшую школу прикладных и декоративных искусств на Принц-Альбрехтштрассе, восемь. Это на другом конце города.

— Я прекрасно знаю, где находится гестапо, бригадефюрер. И, поверьте, при других обстоятельствах, несомненно, обратился бы к Мюллеру, но сейчас это дело касается вас больше, чем шефа четвёртого управления.

Шелленберг изобразил на лице удивление и спросил с усмешкой:

— Да что вы говорите? И почему это заговор против фюрера касается меня больше, чем старины Мюллера?

— Вы верите в мистику? — проигнорировал я его вопрос.

Бригадефюрер с полминуты сканировал меня взглядом, а потом медленно заговорил, словно взвешивал каждое слово:

— Допустим, я верю в некоторые вещи, которые на данном этапе развития науки не поддаются объяснению. Но какое отношение это имеет к делу?

Я поддёрнул рукав кителя, чтобы браслет на моей руке был виден ему.

— Эта вещь и руна на ней вам о чём-нибудь говорят?

Шелленберг подался вперёд, его глаза сузились и словно лазерные целеуказатели неподвижно уставились на череп посередине браслета. Через секунду он вернулся в прежнее положение.

— Обыкновенный браслет с черепами. И это не руна, а древнескандинавский магический символ «валькнут». Одни называют его узлом падших, другие — узлом избранных. Не вижу в этом ничего необычного.

«Какой «валькнут»? На черепе был «зонненрад»!» — чуть не сказал я и глянул на браслет. Посреди лба действительно красовались три взаимно переплетённых равносторонних треугольника вместо кривоколенной свастики.

Я посмотрел на собеседника округлившимися глазами и, глотая окончания слов, торопливо сказал:

— Бригадефюрер! Надо спешить, времени почти не осталось! Ещё утром на черепе был «зонненрад», — я постучал пальцем по браслету, — а теперь вместо него появились эти треугольники. Послезавтра, если вы мне не поможете, свершится неповторимое!

Я не на шутку разволновался и, видимо, это волнение передалось Шелленбергу.

— А что будет завтра? — спросил он серьёзным голосом.

— Конец света! Дайте мне десять минут, и вы всё поймёте.

Начальник шестого управления вяло шевельнул рукой, поставил локоть на стол и обхватил пальцами подбородок. Я кивнул, удобней устроился на стуле и рассказал ему всё: от атаки на фабрику до разбитой о голову оберфюрера бутылкой. Не забыл упомянуть и о том, как на руке Сванхильды появился браслет. Сказал и о Марике, правда, ей в моём повествовании была отведена особая роль: будто бы только с её помощью я смогу найти портал, через который Шпеер и сотоварищи хотят привести демона в этот мир.

— Теперь вы понимаете, насколько это серьёзно, и что мне без вашей помощи не обойтись? — закончил я и перевёл дух.

Шелленберг встал из-за стола, сцепил руки за спиной, несколько раз прошёлся по кабинету, потом подошёл к окну и посмотрел в него, перекатываясь с пятки на носок.

— А почему вы думаете, что я вам поверю? — спросил он, не поворачиваясь ко мне.

— Хотя бы потому, что вы с этого августа, по поручению Гиммлера, зондируете политические возможности сепаратного мира с Западом. Если с фюрером что-то случится до того, как вы договоритесь, — вам вряд ли удастся уцелеть при последующей делёжке власти: Канарис и Мюллер сожрут вас, бригадефюрер.

Выбросив единственный козырь, я поднял ставки в игре до максимума, одновременно лишив себя возможности отступления. Теперь оставалось дождаться ответного хода и уже тогда решить, что делать дальше. Хотя чего тут решать? И так всё понятно: если Шелленберг не поведётся на мой блеф, то Марике придёт конец, а я не смогу вернуться домой.

Молчание слишком затянулось. Бригадефюрер по-прежнему стоял ко мне спиной, делая вид, будто разглядывает что-то в окне. Я сверлил его затылок взглядом, чувствуя, как по спине катится капелька холодного пота.

«Нервы ни к чёрту. Вернусь в родное время — куплю успокоительное».

Начальник службы внешней разведки коротко кашлянул, повернулся ко мне — я сразу вскочил со стула — громко, с посвистыванием, втянул носом воздух и сказал скрипучим голосом:

— Это всё наглая ложь. Не знаю, откуда вы это взяли…

Я заметил, как бьётся у него под глазом синяя жилка, как едва уловимо подрагивают пальцы правой руки и выдал скороговоркой:

— Нет, бригадефюрер, это правда, как и всё, что я вам сказал до этого. Хотите знать, откуда мне это известно?

Шелленберг кивнул, и я продолжил:

— Я заглянул в будущее, когда лежал оглушённый взрывом в горах Баварии. Третий рейх рухнет в мае сорок пятого под натиском Красной Армии, англичан и американцев. Берлин превратится в развалины, а Гитлер трусливо покончит собой тридцатого апреля того же года. Победители жестоко разделят наш фатерлянд на части, миллионы немцев окажутся на грани голодной смерти, орды коммунистических варваров заполонят города и веси, будут грабить, жечь и убивать. Вы этого хотите?

Шелленберг помотал головой.

— Есть шанс всё исправить, но для этого надо остановить Сванхильду и заговорщиков. Если они вызовут демона с его ратью — весь мир погибнет, потому что с тварями из Инферно нельзя договориться. Они не остановятся, пока не превратят Землю в безжизненный камень.

Я облизнул пересохшие губы и продолжил с прежним напором:

— Другое дело, бригадефюрер, если вы поверите мне и выступите со мной заодно. Тогда вы сможете взять власть в свои руки и станете спасителем нации… да какое там — всего мира!

Шелленберг усмехнулся.

— Зря смеётесь. Я не преувеличиваю и я не сумасшедший. Понимаю, вам трудно в это поверить: какие-то демоны, магические браслеты и прочая чушь. — Я сокрушённо махнул рукой: — Эх! Да что я вам говорю. Если б вы хоть раз видели трансформацию человека в оборотня — вы бы так сейчас не улыбались.

— Простите, Валленштайн, я что-то не понял: к чему вы приплели сюда ваших вервольфов?

— Да к тому, что всё это из одной оперы, бригадефюрер! До того, как я нашёл этот проклятый артефакт, оборотни были легендой, персонажем народных страшилок, фольклором, если хотите. Зато сейчас они стали реальностью, и я сражался с некоторыми из них перед тем, как вернулся в Берлин. Вы знаете, что они сделали с населением Бергвизебурга?

Начальник шестого управления вскинул правую бровь. Похоже, это стало для него новостью.

— Они вырезали всех за несколько минут. Всех до единого! Стариков, женщин, детей. Всех! Понимаете?

Бригадефюрер несколько раз постучал носком правого сапога по полу, изучая меня взглядом, потом вернулся в кресло и положил на стол сцепленные в замок ладони.

— Но ведь вервольфы — это ваше изобретение, барон. Или я что-то неправильно понял?

— Вы всё правильно поняли, бригадефюрер, и я не снимаю с себя ответственности. Кровь этих несчастных отчасти лежит на мне, но это не я выпустил «зверушек» на волю. Это сделал Кригер по наущению Шпеера.

— Но зачем? Вы утверждаете, что портал находится где-то в Сталинграде. Так?

Я кивнул. Шелленберг задал новый вопрос:

— Для чего тогда устраивать резню в центре Германии, если основные события должны развернуться в России?

— Чтобы отвлечь внимание от своих действий на востоке. Пока здесь шум да дело из-за небывалого по жестокости преступления против мирного населения, они там, под шумок, распечатывают портал и обрушивают мир в хаос.

Я замолчал. С моей стороны все ходы сделаны, теперь дело за Шелленбергом. На чью сторону он встанет? Выдвинутая мной версия достаточно хлипкая, малейший анализ может развалить её, как карточный домик, да только вот свидетелей не осталось — кроме Сванхильды, её я в расчёт не беру, — и никто не может подтвердить или опровергнуть мои слова. За мою версию говорят разгромленная фабрика и мёртвый город, против — здравый смысл и полное неприятие оккультизма. С последним, слава богу, в Германии всё наоборот: тут всё руководство Третьего рейха напрочь помешано на мистике, заговорах и прочей чепухе.

Шелленберг снял трубку телефона, плотно прижал к уху и что-то сказал в дырочки микрофона. Через несколько секунд дверь открылась, на пороге возник рослый эсэсовец, проскользнул к шефу и склонился над ним. Я не разобрал слов, хоть и старался. Бригадефюрер говорил очень тихо, явно не желая, чтобы я уловил нить чужого разговора.

Выслушав приказания, немец удалился. Шеф СД-Аусланд посидел в кресле ещё несколько секунд, явно что-то обдумывая, затем встал, мягкой поступью хищника обогнул стол и приблизился ко мне.

— Герр барон, думаю, вас не затруднит провести в этом здании ещё несколько часов.

— Разумеется, бригадефюрер. Я с удовольствием воспользуюсь вашим гостеприимством. Скажу честно: за последнее время я очень устал, и хороший отдых мне не помешает.

Шелленберг усмехнулся, хлопнул меня по плечу:

— Приятно иметь дело с понимающими людьми. Сейчас вас проводят в комнату отдыха, где вы сполна насладитесь покоем.

Начальник внешней разведки вернулся к столу, нажал скрытую под столешницей кнопку. Дверь отворилась, в кабинет вошёл дежуривший на входе синеглазый блондин в идеально отглаженной форме. Бригадефюрер бросил несколько отрывистых слов. Дежурный прищёлкнул каблуками, повернулся ко мне и вытянулся, плотно прижав руки по швам.

Я взял фуражку со стола, шагнул за провожатым к двери с массивной медной ручкой и замер, услышав за спиной:

— Постарайтесь отдохнуть как следует, Валленштайн. Если ваши слова подтвердятся, вас ждёт долгое путешествие.

Я кивнул, не оборачиваясь, и вышел из кабинета.

Двухметровый немец мерял коридор огромными шагами. Я с трудом поспевал за ним, едва не переходя с быстрого шага на бег. Встречавшиеся на пути подчинённые Шелленберга прижимались к стенам, провожая нас удивленными взглядами. Я попробовал взглянуть на странную пару из меня и эсэсмана со стороны и сам чуть не покатился со смеху: действительно, забавное зрелище.

Мы спустились на подземный ярус, где находились узкие одиночные камеры. Эсэсовец отпер дверь одной из них, подождал, когда я войду в бетонную клетушку четыре на два метра, и лязгнул засовами.

Оставшись в одиночестве, я вдохнул затхлый воздух, осмотрелся. Под потолком потрескивает яркая лампочка. Справа железная койка под серым одеялом, сразу за ней — в углу — эмалированный унитаз, чуть в стороне маленький рукомойник. Слева грубый деревянный стол и круглый табурет. Вся мебель прикручена к полу и отбрасывает длинные тени на шершавые стены и холодный пол.

Я лёг на кровать и сразу провалился в чёрную трясину беспамятства, по-другому это состояние не назовёшь.

Не знаю сколько прошло времени, но когда я проснулся, то почувствовал себя вполне отдохнувшим, бодрым и полным сил. Лампочка по-прежнему потрескивала под потолком, воздух всё так же пах плесенью.

Я встал, прошёлся по камере взад-вперёд, сделал несколько упражнений, разгоняя застоявшуюся кровь, отжался от пола двадцать раз, потом сполоснул руки и лицо холодной водой. Если Шелленберг захочет меня увидеть, а он захочет, можно не сомневаться, я должен выглядеть на все сто.

Валяться на жёстком матрасе больше не хотелось: во-первых, здесь койки не очень удобные, а во-вторых, лёжа я плохо соображал. Мозг отказывался работать на полную мощность, когда я находился в горизонтальном положении. Мне думалось намного лучше сидя или стоя. Возможно, вися на турнике вниз головой, я вообще бы побил все рекорды по быстродействию мыслительных операций, но до этого времени я не успел проверить эту теорию, а сейчас как-то не хотелось этим заниматься, да и негде. Всё-таки тюремная камера — не спортзал, шведские стенки здесь не предусмотрены. Единственное место, где в узилище можно повисеть — это виселица, но, думаю, здесь её нет, и, хочется верить, до столь радикального способа дело не дойдёт.

Я зашагал по камере, обдумывая сложившуюся ситуацию. Судьба опять привела меня к очередной точке бифуркации, предоставив на выбор два варианта: первый — Шелленберг принимает мою точку зрения и выступает в паре со мной, что толкает меня к новым приключениям, и второй — у меня появляется новый враг, и я навсегда исчезаю в этих застенках.

Естественно, я выбрал первый вариант и стал набрасывать в уме план будущей беседы поставив перед собой две основные задачи: убедить бригадефюрера в необходимости вырвать Марику из лап палачей Мюллера и найти способ быстро доставить нас до Сталинграда.

Я настолько увлёкся, что не слышал, как провернулся ключ в замке, как кто-то несколько раз позвал меня и отреагировал только на лёгкое прикосновение к плечу.

— Господин штандартенфюрер!

Я поднял голову. Передо мной стоял эсэсовец, тоже голубоглазый блондин, но у того, кто привёл меня сюда, была маленькая родинка на щеке, а у этого от уха до кончика губы тянулся розовый шрам, совсем ещё свежий.

— Недавно с фронта? — я указал взглядом на так любимое женщинами украшение мужского лица.

— Что?

— Я говорю: шрам на фронте получили?

— Нет. Несчастный случай на учениях. Мы отрабатывали тактику захвата забаррикадированных зданий. Клаус — мой напарник — заложил больше взрывчатки, чем положено, вот меня и приложило обломком двери.

Я встал на ноги. Конвойный был выше меня ростом сантиметров на двадцать и мне пришлось приподнять голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Хотите совет, молодой человек? — немец ответил кивком, и я продолжил: — Если вы мечтаете об успехе у женщин, никогда не говорите им правду о вашем шраме. Лучше придумайте какую-нибудь героическую историю и тогда, поверьте, у вас не будет недостатка в поклонницах.

— Спасибо, герр штандартенфюрер, я непременно воспользуюсь вашим советом.

— Вот и славно… — я помолчал, ожидая услышать имя сопровождающего.

— Гюнтер, — подсказал тот, правильно расценив паузу.

— Вот и славно, Гюнтер, — повторил я. — Ну, а теперь ведите меня к бригадефюреру… или вы должны отвести меня в другую камеру ещё хуже этой?

Гюнтер улыбнулся одними губами, но ничего не сказал в ответ.

— А-а, понимаю. Вам приказали не говорить со мной на тему моего заключения. Хорошо, тогда я тоже помолчу.

Я вышел из камеры, подождал, пока Гюнтер запрёт стальные засовы, и, следуя в шаге за ним, поднялся на четвёртый этаж.

Здание на Беркаерштрассе, тридцать два, как будто вымерло. Никто не выходил из дверей кабинетов, не толкался на лестницах, в воздухе не висел тихий гул голосов, не было привычного шарканья ног, только отзвуки наших шагов гулко звучали в пустынных коридорах, да мертвенный свет потолочных светильников неприятно резал глаза.

— А где люди, Гюнтер? Куда все подевались?

— Ночью принято отдыхать, господин штандартенфюрер, — назидательным тоном сказал эсэсовец, — только наш шеф работает допоздна. Многие в СД хотели перенять его привычку засиживаться на работе, но он чётко следит за соблюдением дисциплины и лишь в исключительных случаях требует от подчинённых задержаться сверх положенного времени.

Гюнтер довёл меня до дверей кабинета, встал на вытяжку у левого косяка и застыл подобно изваянию. Я стукнул в дверь и, не дожидаясь разрешения, распахнул её.

Шелленберг с карандашом в руке читал какое-то донесение на листе желтоватой бумаги, время от времени что-то там подчёркивая и делая на полях пометки. Заметив меня, он отложил документ в сторону, сунув его под кипу других бумаг, бросил карандаш на стол и устремил на меня взгляд уставших глаз.

— Прошу вас, Валленштайн, — он показал на стул для посетителей и сразу перешёл к делу: — Мы проверили вашу информацию. Всё обстоит именно так, как вы рассказали вчера…

— Позвольте уточнить, бригадефюрер, я разговаривал с вами сегодня, — сказал я, сев на стул.

Шелленберг поддёрнул рукав кителя, посмотрел на часы.

— Уже пятнадцать минут первого, стало быть, мы общались вчера. Но всё это не имеет значения. Вчера, сегодня… какая разница? Главное, вы говорили правду. Мои люди первым делом заглянули в ваш дом и обнаружили там оберфюрера в луже крови…

— Простите, что перебиваю, бригадефюрер, но я не могу не спросить: как он там?

Шелленберг несколько секунд смотрел на меня туманным взглядом, потом его глаза приобрели осмысленное выражение, а губы искривились в усмешке.

— Шпееру сейчас хорошо: с вашей помощью он отправился в лучший мир, и все тревоги и заботы для него уже позади. Ну, хватит о нём. Подтвердились ваши слова насчёт Кригера и фабрики. Вы действительно там неплохо поработали. Возобновить производство вервольфов в прежнем масштабе вряд ли удастся, но это и к лучшему. Признаюсь, ваши «зверушки» всегда нервировали меня. До сих пор не могу забыть, сколько сил потребовалось на усмирение сбежавшей твари. А ведь она была одна. Представляете, что могло произойти, если бы убежало несколько особей?

— Представляю, бригадефюрер. Возможно, вам это покажется странным, но я и сам не в восторге от своего изобретения. Более того, открою вам страшную тайну, — я привстал со стула и наклонился ближе к собеседнику: — Я очень рад, что доктор Кригер погиб, а фабрика получила такой ущерб. Надеюсь, теперь фюрер откажется от этого проекта и направит средства в реальные секторы военной промышленности.

Я сел на место. Шелленберг молчал, внимательно изучая меня, словно видел в первый раз.

— Хм, вы всё больше удивляете меня, Валленштайн: вас как будто подменили. Впрочем, это и не мудрено, если принять во внимание всё, что вы пережили. Ладно, давайте ближе к делу, времени у вас осталось не так и много.

Я закинул ногу на ногу, сцепил пальцы в замок на колене и всем видом изобразил готовность внимательно слушать.

— В особняке вас ждёт отряд бойцов. Им даны инструкции выполнять любые ваши приказы. Можете не сомневаться, эти ребята способны на всё, могут и луну с неба достать, если попросите.

— Спасибо, бригадефюрер, вы мне очень помогли. Надеюсь, ваши отношения с Мюллером не сильно испортятся после нашей вылазки?

— Если вы не проболтаетесь, когда вас схватят, то нет, — парировал он с холодной улыбкой и вернулся к прежнему занятию: ставить пометки на документах.

Я понял, что аудиенция окончилась, встал и направился к выходу, но возле двери повернулся и задал вертевшийся на языке вопрос:

— А как насчёт транспорта до Сталинграда?

Шелленберг, посмотрев на меня исподлобья, тихо проговорил:

— По-моему, я понятно вам объяснил: эти ребята исполнят любой приказ. Ещё вопросы есть?

— Никак нет, бригадефюрер!

— Ну так идите, не мешайте работать.

— Хайль Гитлер! — крикнул я так громко, что эхо зазвенело под потолком.

Шелленберг поморщился:

— Хватит, Валленштайн, у меня и без вас голова раскалывается. Идите уже, идите, — он раздражённо махнул рукой и, повертев в пальцах карандаш, склонился над донесением.

Глава 9

Как и обещал начальник шестого управления, в особняке меня ждала группа из пяти вооружённых до зубов парней в эсэсовской форме. Четыре роттенфюрера (чёрные погоны с белым кантом, два ряда двойного сутажного шнура в левой петлице, двойной серебристый галун в треугольном клапане под имперским орлом на левом рукаве) и рослый унтерштурмфюрер. Этот носил серебряные галунные погоны с зелёной окантовкой, диагональ из трёх серебристых четырёхугольных звёздочек в левой петлице и неизменного орла на рукаве кителя.

Ещё по пути домой я решил снять с себя надоевший до чёртиков мундир штандартенфюрера. Я очень устал за эти дни от постоянного напряжения и танцев на краю пропасти, а эта одежда никак не давала расслабиться, постоянно напоминая о войне.

Раньше я не ценил прелести жизни. Мне казалось, война привносит в существование особый смысл, заставляет ценить каждый миг, наслаждаться отпущенными судьбой моментами. Как же я заблуждался! Да, действительно, слыша грохот снарядов и свист пуль над головой, ты начинаешь больше любить жизнь, но что-то внутри всё равно умирает, черствеет душа, покрывается толстой коркой безразличия и жестокости. Со временем привыкаешь к смерти настолько, что её близость не страшит тебя, ты вообще перестаёшь её бояться. Вместе с этим страхом уходит радость жизни и, что по-настоящему страшно, теряется интерес ко всему.

За короткое время моего пребывания в прошлом я видел много молодых людей с потухшими глазами. Такие глаза обычно бывают у дряхлых стариков, уставших от всего и страдающих от нерасторопности небесного департамента по делам усопших. Обычно, когда у них там проходят забастовки, на земле выстраивается очередь из давно уже умерших духовно, зато физически ещё живых мертвецов.

Меня не прельщала перспектива стать таким вот зомби. Я хотел жить нормальной жизнью: любить и наслаждаться ответной любовью, носить модную, удобную одежду и не думать каждую секунду, что следующий миг может оказаться последним. Я хотел вернуть себе прежнюю беззаботную жизнь студента, но для этого мне надо было сначала освободить Марику, потом вместе с ней добраться до Сталинграда и там постараться вернуть истории прежний ход.

Итак, я решил переодеться, но, взглянув на парней в форме, отказался от этой идеи. Довольно странно увидеть в компании из пяти эсэсовцев одного гражданского. Наводит на ненужные мысли, не так ли?

Всё же я заглянул в кабинет Валленштайна, чтобы забрать шприц-ампулы с вакциной. Я их спрятал в узкой щели в полу за книжным шкафом, когда оставил вчера Марику одну, а сам снова поехал в лабораторию.

О, чёрт! Как я сразу не сообразил? Может, Шпеер за ними приходил в особняк, а я его спугнул? Ага! И чтобы лучше было искать, он развёл в камине огонь, да? Нет, тут что-то не так. Наверное, в прошлый раз он уничтожил не все документы или Сванхильда отправила его замести следы, ведь он потерял здесь камень из перстня. Если я видел обгорелые клочки тетрадных обложек, то и Шпеер их заметил и решил избавиться от них окончательно. Ладно, чего гадать, за чем бы он сюда ни пришёл, всё равно уже не узнать, ведь он унёс эту тайну с собой в могилу.

На полу тела оберфюрера уже не было, только лужа запекшейся крови говорила о вчерашней трагедии. Не глядя в ту сторону, я прошёл к шкафу, лёг на пол, выковырял из тайника ампулы и только собрался выйти к поджидавшим меня штурмовикам СС, как те сами вошли в кабинет.

— Минуту внимания, герр барон, — сказал унтерштурмфюрер, чьё грубое, будто высеченное из камня, лицо показалось мне знакомым. По любому я его где-то видел, ещё бы вспомнить где. — Для начала неплохо бы познакомиться, ваше имя нам известно, зато мы для вас тёмные лошадки. Начну с себя, — командир отделения протянул мне руку и слегка склонил голову: — Дитер.

— Очень приятно, — сказал я, пожимая его по-деревенски крепкую ладонь.

— Справа от меня Вольфганг, рядом с ним Юрген, у камина Томас, а там у двери Ганс.

Эсэсовцы по очереди подходили ко мне, пока все не обменялись рукопожатиями, а я внимательно вглядывался в их лица. Вольфганг — высокий парень с зелёными глазами, квадратным подбородком и пунцовыми ушками. Юрген на голову ниже его, лицо узкое, кончик носа заострён и сплющен с боков, на лбу и у тёмных глаз глубокие морщины, хотя на вид больше тридцати не дашь. Томас — рыжеволосый, коренастый немец, серые, немного впалые глаза, пористые щёки, носогубные складки чётко выражены, лицо скуластое в оспинах, зубы крупные. Ганс — самый молодой из них, лет двадцать ему, наверное, глаза каштановые, улыбчивые, волосы тёмно-русые, ямочки на щеках и подбородке, припухлые губы выступают вперёд, напоминая утиный клюв, нос внешне похож на грушу.

— Ну вот, со знакомством покончено, давайте обсудим детали предстоящей операции.

— Может, присядете, господа, — я указал на диван.

— Спасибо, мы постоим, — ответил за всех Дитер и скривил губы в улыбке. Желто-коричневые глаза остались при этом такими же холодными, а взгляд как будто прощупывал до костей.

От его оскала мне стало не по себе, в моём представлении так улыбались только законченные маньяки и психопаты.

— Ну, хорошо, как хотите, а я присяду.

Я прошёл к столу и растворился в объятиях слоноподобного кресла, откуда прекрасно видел всех эсэсовцев, даже прислонившегося к косяку Ганса.

— Прошу вас, Дитер, начинайте.

Унтерштурмфюрер тоже подошёл к столу, отодвинул в сторону письменный прибор из серого нефрита, вынул из кармана сложенный вчетверо лист бумаги, с хрустом развернул его и разгладил ладонью на полированной столешнице.

— Нам предстоит непростая операция, — сказал он, дыша на меня табачным перегаром. — По нашим данным объект доставлен в казематы главного управления гестапо. Вот здесь, на схеме, план подземного этажа с одиночными камерами.

Я вытянулся в кресле. На желтоватом листе бумаги с перекрещенными линиями заломов две чёрные карандашные прямые изображали коридор. С одной из сторон к каждому отрезку примыкали небрежно нарисованные прямоугольники с цифрами внутри.

Дитер обвёл коричневым от никотина ногтем прямоугольник с номером тринадцать:

— Наш объект находится тут. Часовые здесь, здесь и здесь, — на бумаге снова остались глубокие следы от ногтя, — по моим данным они стоят возле пустых камер. Нам придётся разделиться на пары. Я, Ганс и Вольфганг будем играть роль конвоиров. Юрген, Томас и вы, штандартенфюрер, изобразите из себя пленных.

Томас мгновенно подтянулся и крикнул:

— Есть!

Юрген скрестил руки на груди, сказал спокойно:

— Слушаюсь, герр унтерштурмфюрер!

Я заметил на тыльной стороне его левой ладони свежие ожоговые рубцы, а под ними татуировку свастики и полукруглую надпись «Gott mit uns».

Дитер посмотрел на меня:

— Штандартенфюрер, у вас найдётся гражданская одежда для моих парней?

— Они примерно одного со мной роста и телосложения, — пробормотал я, поглаживая подбородок. — Думаю, да, найдётся.

— Вам тоже неплохо бы переодеться… хотя можете оставить форму, только придётся снять на время железный крест и портупею.

Я сказал, что это не проблема, и начал неторопливо скручивать круглую гайку с нарезного стержня награды.

— Как только поравняемся с охранниками, вырубаем их без лишнего шума. Вольфганг, дверь в камеру берёшь на себя.

Зеленоглазый немец, ещё плотнее сжав бледные губы, молча кивнул.

— Обратно пробиваться будем с боем. Каждый пусть возьмёт с собой несколько полных магазинов. Хорошо бы запастись гранатами, но это вызовет лишние подозрения на входе, поэтому как-нибудь обойдёмся без них.

Я поинтересовался: почему обратная дорога будет сложнее пути вперёд? На что получил ответ, мол, придёт время, я сам всё узнаю, а сейчас мне бы лучше помолчать и сосредоточиться на обсуждении плана. Разумеется, Дитер сказал всё это в довольно мягкой форме, чтобы не ранить самолюбие офицера, но в то же время он чётко дал понять, что, несмотря на разницу в званиях, я здесь просто мальчик на побегушках.

Закончив с раздачей указаний, Дитер сложил лист с планом и, пряча его в карман, спросил:

— Штандартенфюрер, у вас есть машина?

— Да, она припаркована возле особняка, — ответил я, вставая с кресла.

— Хорошо. С вами поедут Юрген и Томас. — Он повернулся к ним и на каждого показал пальцем: — Вы оба головой отвечаете за сопровождение объекта и за безопасность штандартенфюрера Валленштайна.

И снова эти ребята ответили в свойственной им манере: Томас бодро с патриотическим надрывом, а Юрген так, словно делал невероятные усилия над собой.

— Я с Гансом и Вольфгангом поеду следом за вами, обеспечивая прикрытие. Вопросы есть?

Ответом стало дружное молчание.

— Тогда, штандартенфюрер, дайте моим ребятам одежду, и мы выдвигаемся.

Я поднялся с парнями на второй этаж, порылся в шкафу, ища что-нибудь подходящее. Юргену достался светло-серый костюм тройка: брюки с пятисантиметровыми манжетами, двубортный пиджак с широкими лацканами и чёрным воротником, жилетка с глубоким вырезом и приталенной шёлковой спинкой. Он быстро переоделся, но жилетку наотрез отказался надевать, сказав, что ему в ней тесно, дескать, он чувствует себя скованным и боится: как бы она не помешала драться, если до этого дойдёт дело.

С Томасом пришлось повозиться: мощные плечи и длинные руки забраковали все пиджаки из баронского гардероба. В итоге я нашёл какой-то свитер с красно-синими ромбами на груди и штаны в мелкую ёлочку из камвольной шерсти коричневого цвета.

На ногах эсэсовцы оставили сапоги, благо ширина брючин позволяла не заправлять их в голенища. А то бы смешно смотрелось, прямо как вчера из деревни приехали.

Закончив с маскарадом, наш маленький отряд сел в машины и отправился на юго-запад германской столицы.

Берлин как будто вымер: ни праздно шатающихся гуляк, ни поздно возвращающихся с работы, никого. Даже собаки и те куда-то подевались. Тишину спящего города нарушал только шум моторов наших автомобилей, топот сапог редких в это время военных патрулей да тихий писк катающихся по улицам пеленгаторов. Нам встретилось три таких машины с круглыми вращающимися антеннами на крыше, прежде чем мы, проехав по мосту через Шпрее и покрутившись по десятку улиц и улочек, остановились на углу главного здания гехайме штатсполицай на Принц-Альбрехтштрассе, восемь.

Здесь жизнь била ключом: одни «воронки» выезжали из ворот, другие закатывались туда, везя в чёрном чреве очередную жертву нацистского режима. В гестапо пытали круглосуточно и без выходных, стараясь во славу фюрера.

Я немного задержался в салоне «хорьха», снимая с себя шинель и портупею, чтобы выглядеть согласно легенде.

— Готовы? — спросил Дитер, когда все вышли из машин.

— Да! — ответили вразнобой его бойцы, а я молча кивнул.

— Тогда за дело!

Он первым направился к серому дому, в котором всё кричало о его принадлежности к высокому искусству: мансардная крыша вместо пятого этажа, рустованный фасад, вычурная лепнина под широкими трёхстворчатыми окнами, ростовые скульптуры над арочным порталом.

Первый этап операции прошёл как по маслу. Часовые на входе пропустили нас без проблем — сработал названный Дитером пароль — никто даже не покосился в мою сторону: подумаешь, арестовали штандартенфюрера — невелика птица. Гестапо работало с поразительной эффективностью, оперативно выявляя шпионов и прочих врагов рейха.

Зато внутри мы столкнулись с первыми трудностями. Когда-то широкое и просторное фойе теперь сузилось до размеров небольшого коридора из двух канцелярских столов, за которыми возвышались стеллажи с ячейками, половина из которых пустовала. Остальное пространство скрывали от глаз фанерные перегородки, задрапированные огромными нацистскими стягами.

Два эсэсмана с хмурыми лицами и автоматами на груди перегородили дорогу.

— Оружие на стол! — потребовал один из них.

Дитер ненадолго завис. Никто из нас не предполагал, что от него, Ганса и Вольфганга потребуют сдать оружие. Раньше, по словам того же Дитера, такого порядка не было. Мне пришлось поверить ему на слово, ведь я до недавнего времени как-то не интересовался историей пропускной системы в гестапо.

Хорошо ещё Юргена, Томаса и меня не стали обыскивать. Таким образом, нам удалось сохранить дополнительные магазины, а я уберёг нечто более ценное, чем несколько сотен грамм фасованной смерти.

— Пошевеливайтесь, унтерштурмфюрер, не задерживайте очередь!

Я оглянулся. За нами действительно скопилась группа из нескольких солдат, одного офицера и какого-то хлюпающего разбитым носом бедняги с кровоподтёком на скуле и синяком под глазом. Правда, за самовольство немедленно получил резкий тычок автоматным стволом между лопаток.

— Не оборачиваться! — прикрикнул Вольфганг, явно войдя в роль, снял с шеи ружейный ремень и с грохотом положил МП-40 на стол. Немного погодя Дитер и Ганс последовали его примеру.

Эсэсман сгрёб «шмайсеры» со столешницы, сунул в одну из пустых ячеек. Взамен бросил на исцарапанную поверхность металлический жетон с готической литерой и трёхзначным числом.

— Надеюсь, с нашим оружием ничего не случится? — с металлом в голосе поинтересовался Дитер, пряча жетон в карман.

Солдат одарил его хмурым взглядом, а в это время его напарник потребовал разоружиться стоявших за нами немцев.

Пройдя сквозь кордон, мы сразу повернули налево и потопали к темневшему вдали проходу, за которым начиналась лестница в подвал. Я ворочал головой по сторонам, когда ещё удастся побывать в самом сердце тайной полиции. Ладно бы здание сохранилось до наших дней, так ведь в пятидесятых годах его разобрали по кирпичикам, и даже улицу в Нидеркирхнерштрассе переименовали, чтобы уж никаких воспоминаний о кошмарах прошлого не осталось.

Вопреки ожиданиям, ничего особенного я не увидел. Интерьер мало чем отличался от конторы Шелленберга, разве что барельефы на стенах и скульптуры в простенках и углах выдавали бывшую школу декоративных и прикладных искусств.

Кабинетов на первом этаже было немного, я насчитал всего пятнадцать дверей, из-за которых доносились крики следователей, хлёсткие звуки ударов и глухие стоны допрашиваемых.

Мы преодолели уже половину пути, как вдруг дверь в одну из допросных отворилась, и в коридор вышел взмыленный гестаповец с забрызганной кровью потной рожей. Без кителя, в белой рубашке — три верхних пуговицы расстёгнуты, рукава закатаны по локоть — с тёмными пятнами пота на груди, спине и подмышками, широкие полосы красных подтяжек пристёгнуты никелированными зажимами к чёрным галифе, голенища сапог собраны в гармошку и, как и рубаха, все в бурых кляксах. Он прижался спиной к шершавой стене, сунул волосатую руку в карман, вытащил помятую пачку папирос и спички.

Пока он прикуривал, наш отряд поравнялся с пыточной камерой. Сквозь открытую дверь я увидел небольшой кабинет примерно три на пять метров с квадратной балкой посередине потолка. В центре комнаты на здоровенном крюке висит узник, подцепленный за связанные за спиной руки. Некогда жёлтая рубаха покраснела и на спине превратилась в лохмотья, в прорехах видна кожа в свежих синяках, порезах, рубцах и с отпечатками звеньев ржавой цепи, что железной змеёй замерла на полу.

Напротив двери плотно зашторенное окно. Под ним деревянная бандура напольного радиоприёмника. Из затянутого серой тканью динамика льётся классическая музыка. Похоже, «Полёт Валькирий» Вагнера.

В правом углу стол с разложенными на нём бумагами, печатной машинкой и лампой на краю. Её свет бьёт в глаза пленнику. За столом, спиной к портрету Гитлера, сидит следователь и что-то пишет. Слева от него, под портретом, стволом вниз подвешен за ремень «шмайсер», рядом косо висит коричневый подсумок с запасными магазинами.

На соседней стене, намного правее стола и почти под потолком, круглые часы с имперским орлом. Чуть ниже ряд из четырёх репродукций: два пейзажа с видами каких-то горных озёр, развалины старинного замка и ярмарка в средневековом городе. В стеклах картин отражается диван у противоположной стены, деревянное кресло в углу, металлический столик с окровавленными хирургическими инструментами и вертикальное полотнище со свастикой в белом кругу.

Заметив мой интерес, палач злобно зыркнул на меня. Зажав в зубах картонный мундштук папиросы, сердито выпустил дым из ноздрей, резко оттолкнулся от стены и с грохотом захлопнул дверь.

Экскурс в основы пыточного дела закончился, но и того, что я увидел, хватило, чтобы по спине побежал холодок, а волосы на голове зашевелились. Если нас схватят, висеть нам, как тот бедолага в допросной, или лежать на холодном полу головой между электропечей, а может, скрючиться в три погибели в каком-нибудь ящике с приспособлениями для вырывания ногтей, костедробилками, «испанскими» сапогами и прочими садистскими изобретениями.

Наконец показался крутой спуск в подвал: серый гребень ступеней уходит вниз, с обеих сторон посверкивают трубы поручней, две тусклых лампочки теплятся на наклонном потолке с чёрными пятнами плесени. Из подземелья ощутимо тянуло затхлой сыростью и смесью неприятных запахов.

Мы только ступили на щербатый бетон лестницы, как воздух в узком пространстве мгновенно наполнился позвякиванием амуниции, шорохом одежды и звонким стуком тяжёлых подошв. Где-то на полпути у меня возник новый план. Жутко рискованный, основанный на одних лишь предположениях, он давал дополнительный шанс спасти Марику и самим выбраться на волю. Я хотел сперва поделиться им с временными союзниками, но потом передумал: пусть всё будет так, как договаривались, а я, когда надо, внесу свою лепту.

Секунд через тридцать мы оказались в подвальной тюрьме. Длинный и узкий коридор упирался в фанерный стенд с прицепленным кнопками пропагандистским плакатом. На нём поверженного на землю красного дракона, с мордой отдалённо похожей на лицо Сталина, пронзили две руны «зиг»; сзади, на фоне разрушенных домов и зарева пожарищ, возвышался тёмный силуэт немецкого солдата с гранатой в поднятой руке. Надпись внизу плаката гласила: «Коммандо дер ваффен СС».

Сбоку от геббельсовского творчества (один под другим) висели два листа ватмана. На верхнем был начертан поэтажный план здания, на нижнем — пронумерованная схема тюремных камер. Правее их, на трёх вертикально приколотых листках бумаги, шёл список заключённых. (Некоторые фамилии вычеркнуты, рядом с ними кто-то торопливо дописал новые имена).

Под потолком, опираясь на поперечные балки, тянулись ряды чёрных труб. Толстые стены со следами досок опалубки были выкрашены в песчаный цвет. С обеих сторон в коридор выходили железные двери с полукруглым верхом, толстыми брусьями стальных засовов, заслонками «кормушек» и маленькими дырками смотровых глазков.

В полу решётки через каждые два метра, чтобы смывать кровь и следы жизнедеятельности. Воздух провонял блевотиной, глаза слезились от едкого запаха мочи и экскрементов: после пыток у пленников случались проблемы с недержанием, и они частенько ходили под себя, не успевая доползти до параши.

Разделившись на три группы, наш отряд направился к свободным камерам (у них двери были открыты), возле которых дежурили часовые.

Ганс и Томас начали первыми. Пока Томас отвлекал на себя внимание охранника, Ганс вытащил шило из-за голенища и с размаху вогнал его ничего не подозревавшему немцу в основание черепа.

Это послужило командой Дитеру с Юргеном. Те просто задушили свою жертву, перед этим сломав ей в короткой драке челюсть и пару рёбер.

Больше всего досталось мне и Вольфгангу, поскольку нам противостоял бугай с пудовыми кулаками. Первым же ударом здоровяк отбросил моего напарника к стене. Вольфганг сильно приложился затылком о шершавый бетон и, оглушённый, сполз на пол.

Я бросился противнику под ноги, обхватил его за левый сапог и вонзился зубами в бедро. Согласен, мало похоже на героическое поведение, но я далеко не Шварценеггер, а громила, которого я укусил, фактурой и ростом с Валуева будет. Он даже внешне чем-то на него смахивал.

Здоровяк заорал, дёрнул ногой, но я вцепился в неё мёртвой хваткой и ещё сильнее сжал челюсти. Продолжая орать, он хотел обрушить на мой затылок всю мощь своих кулаков, но в это время группа поддержки набросилась на него, как свора собак на медведя. Немец пролаял что-то вроде: «Ду армес шайзе!» — и мои помощники разлетелись в стороны, отброшенные чудовищным усилием.

Всё же они дали мне секундную передышку. Не разжимая зубов, я вытащил из кармана одну из шприц-ампул, сбил пальцем с иглы колпачок, с силой вонзил сверкающую сталь в бедро бугая и сдавил мягкие бока тюбика.

— А теперь бежать! Бежать! Бежааать! — заорал я, отвалившись от фрица, как насосавшийся крови клещ, и прытко поскакал на четвереньках в сторону каменного мешка, где томилась Марика. Дитер со своими людьми бросился за мной.

Пока дрались с громилой, Ганс отстегнул ключи от пояса погибшего первым охранника, отпер узилище с номером тринадцать. Мы забились в камеру, захлопнули дверь. Ганс дрожащими руками провернул ключ в замке, запирая её изнутри, и толкнул заслонку «кормушки». Тяжёлая пластина с грохотом стукнулась о железо двери, мы с Дитером столпились около небольшого отверстия, наблюдая за всем, что происходило в коридоре, остальные по звукам восстанавливали картину.

А там было на что посмотреть: вакцина действовала, на глазах трансформируя ткани бугая. Он орал как недорезанный, вцепившись руками в волосы и бешено вращая глазами. И без того уродливое лицо исказила мучительная гримаса, струйка слюны покатилась из уголка губ к подбородку. Его мышцы быстро наливались силой, резко увеличиваясь в размерах, одежда трещала по швам. В итоге она порвалась и повисла лохмотьями на покрывшейся серой шерстью мускулистой фигуре.

Трёхгранные когти с хрустом проткнули сапоги и вместе с оволосевшими пальцами вылезли наружу (мне это живо напомнило волка из мультика «Ну, погоди!», когда тот на катке натягивал детские коньки), чуть позже ступни стали ещё больше и обувная кожа, не выдержав, лопнула с громким хлопком.

Челюсти с треском вытягивались, приобретая характерную форму, зубы трансформировались в острые клыки, с которых на пол стекала желтоватая слюна, уши заострились и теперь сильно смахивали на волчьи.

Я оглянулся. Мои спутники стояли белые как мел, а на Дитере вообще лица не было. Он походил на привидение, и я всерьёз опасался, как бы с ним не случился удар.

Я снова посмотрел в «окно». Вервольф как будто стоял на цыпочках: колени направлены вперёд, пятки оторваны от пола, длинные руки чуть согнуты, когтистые пальцы нервно подрагивают, глаза горят желтым огнём, зубастая пасть оскалена, шерсть на загривке дыбом, а сам он как сжатая пружина.

Мокрый нос шевельнулся, оборотень по-волчьи втянул воздух, поднял морду к потолку и протяжно завыл.

Уже знакомая с тварями Марика никак не отреагировала на вой, зато Юрген с коротким стоном рухнул на пол, а Ганс, позеленев лицом, сполз по стене.

Монстр повернулся на шум, оскалил пасть и с оглушительным рычанием бросился к нашему укрытию. Я только успел отпрыгнуть вглубь камеры, оттолкнув Дитера, как с той стороны здоровенная туша с грохотом ударилась в дверь, уродливая лапа пролезла в прорезь «кормушки», и острые когти вспороли воздух в миллиметрах от моей груди.

Рука исчезла, дверь зазвенела под градом ударов. Чуть позже в дверном «окне» появился жёлтый глаз с чёрным кругляшком зрачка и уставился прямо на меня. Я слышал хриплое дыхание и цокот когтей, когда оборотень нетерпеливо переступал ногами, а потом раздался зубодробительный скрежет, словно гвоздём царапали по стеклу. Похоже, тварь хотела добраться до нас, вскрыв камеру, как консервную банку.

Поняв бесперспективность затеи, вервольф снова просунул лапу. Суставчатые пальцы хватали воздух, трёхгранные когти клацали друг о друга, зверь с пыхтением бился грудью в дверь, пытаясь вслепую схватить кого-нибудь из нашего отряда.

Я сорвал с Дитера ремень и со всего размаху врезал пряжкой по волосатой руке. Громко хрустнуло. Вервольф с воем вытащил руку из «окна», но вскоре вновь зашарил по воздуху, брызгая кровью из рассечённой кожи на бетонный пол и стены камеры. Несколько рубиновых капель попали мне на лицо и одежду. Я стёр «гостинцы» рукавом и чуть не отлетел в сторону, когда очнувшийся Ганс оттолкнул меня, бросившись к лапе с шилом в руке. Что-то прошептав, он с искажённым злобой лицом вонзил длинную иглу в руку монстра.

Оборотень взревел, тряся пронзённой насквозь ладонью. В это время в коридоре загрохотали выстрелы. Лапа мгновенно исчезла. Я бросился к освободившемуся «окну», увидел Вольфганга с автоматом одного из охранников. Прижавшись к стене, тот расстреливал магазин по приближающейся скачками твари. Пули жалили волколака в грудь, доставляя ему столько же вреда, сколько нам укусы слепней.

Зверь взвился в воздух в последнем прыжке, вытянувшись в струну преодолел оставшиеся метры. Мягко приземлившись, с рычанием встал на задние лапы и мощным ударом снёс Вольфгангу голову. Та с глухим стуком ударилась об пол и, подскакивая, откатилась в угол, где замерла, глядя в нашу сторону остекленевшими глазами.

Выпав из ослабевших рук, «шмайсер» с лязгом свалился под ноги. Фонтанируя «эликсиром жизни», труп стоял ещё несколько мгновений, а потом шумно рухнул перед чудовищем.

Вервольф издал победный вой и бросился к лестнице, откуда доносились крики и дробный перестук солдатских подошв. Я ещё успел заметить, как оборотень накинулся на выскочивших в тюремный коридор немцев. Солдаты открыли беспорядочную стрельбу, но он быстро расшвырял одних по сторонам, другим вскрыл грудь мощнейшими ударами, третьих четвертовал и бросился прочь из подвала собирать обильную жатву. Ему было здесь где разгуляться.

— Быстро на выход! — скомандовал я, заскрипев дверью. — Пока «зверушка» на свободе, им не до нас.

Мы вышли из камеры. В коридоре висел мерзкий запах скотобойни и сгоревшего пороха. Везде изуродованные трупы: вон у этого парня кишки розоватой кучей выпали из распоротого живота, а у того из огромной дыры в груди рёбра торчат корабельными шпангоутами, а тут вообще только верхняя половина туловища. Нижняя часть валяется в тридцати метрах отсюда и то не полностью: вторая нога повисла на открытой двери, зацепившись за край носком сапога. И ещё с два десятка таких «сюрпризов» в виде растерзанных солдат и отдельных фрагментов тел.

Повсюду на полу растеклись лужи гранатового цвета. Мы шлепали по ним, и брызги разлетались во все стороны, а потом за нами тянулись неровные цепочки красных следов.

Даже привыкшие ко всему эсэсовцы из моего отряда с трудом держались на ногах. Они выглядели сейчас не лучше студенток-первокурсниц из медакадемии на экскурсии в морге: такие же бледные и обнесённые. Того и гляди в обморок свалятся, возись потом с ними.

Покрикивая на них, я заставил каждого взять по два автомата. Можно было и больше, но я решил не перегружать людей: лучше пусть навесят на себя дополнительные подсумки с запасными магазинами — благо с ними тоже проблем нет.

Жетон от ячейки, где хранились сданные при входе автоматы, Дитер, по моему совету, сунул в карман немца со вспоротым брюхом и донельзя изуродованным лицом. Я полагал, эта уловка на какое-то время собьёт преследователей с толку.

Конечно, хотелось думать, что после произошедшего никто за нами не побежит, но врага всегда лучше переоценить, чем допустить непозволительную оплошность и поставить под удар всю операцию.

Я работал за себя и за того парня, вернее, за ту девушку. Марике стало плохо от вида шалостей оборотня и отвратительного запаха, она прислонилась к стене и стояла там с позеленевшим лицом, с трудом сдерживая рвотные позывы.

Наконец это испытание для всех закончилось. Я велел Дитеру и его людям топать к лестнице, а сам взял Марику за руку и повёл за собой, строго-настрого приказав не смотреть под ноги. Ещё не хватало, чтобы она потеряла сознание, нам и без этого проблем хватает.

Как я и предполагал, в фойе никого не было. Выстрелы и рёв вервольфа доносились откуда-то сверху. Интересно, как долго зверь ещё продержится? А подкрепление они вызвали или надеются своими силами справиться?

Не теряя времени, мы выбежали из здания и только расселись по машинам, как я получил ответ на последний вопрос. Возле входа завизжали тормозами чёрный «майбах» и пара грузовых «опелей». Из кузовов высыпали двадцать автоматчиков и четверо парней в противогазах и парой баллонов за плечами, от которых тянулся гофрированный шланг к железной трубе с перфорированным наконечником.

Огнемётчики в сопровождении групп из трёх пехотинцев первыми скрылись в доме. Чуть позже остальные солдаты забежали внутрь. Последним в здание гестапо вошёл командир группы захвата: офицер с орлиным носом и низко надвинутой на выпуклый лоб фуражкой. Свита из адъютанта и двух охранников ввалилась следом за ним, и на улице стало тихо.

Я так и представил себе, как эти парни идут по лестницам, осторожно шагая и чутко улавливая каждый звук. Огнемётчики держат оружие наготове, на концах длинных стволов пляшет желтоватое пламя, огненные капли изредка падают на ступени и горят крохотными костерками. Пехотинцы крепче сжимают «шмайсеры» вспотевшими ладонями.

Тишина. Оборотень уже расправился со всеми и замер, услышав осторожные шаги. Его грудь высоко вздымается, влажные ноздри нервно вздрагивают, чуя посторонний запах.

Вервольф делает шаг. Когти клацают по гранитной плите пола, и в этот миг из-за угла с низким гудением вырывается огненная струя. А потом ещё одна и ещё.

Воздух мгновенно наполняется запахом палёной шерсти и горелого мяса. Трещат автоматы, звякают, ударяясь об пол, дымящиеся гильзы, слышен топот солдатских сапог, отрывистые команды офицера и громкие хлопки его «люгера».

Объятый пламенем зверь громко рычит, и в этом вопле отчётливо слышится крик ярости. Тварь не сдаётся. Огненный ком прыгает на обидчиков, вот уже несколько из них вспыхивают факелами, падают на пол и катаются, закрыв лицо руками и воя от боли.

Шипящие струи пламени снова тянутся к оборотню, опять тявкают автоматы. Пули с глухим чмоканьем вонзаются в его тело, ударяются в стены, выбивая фонтанчики пыли и куски штукатурки, со звоном бьют стёкла, расщепляют оконные рамы и двери, с визгом рикошетят от пола, улетая в никуда, или находят себе новые жертвы.

Зверь мечется среди охотников огненным элементалем, каждое его прикосновение стоит им жизни одного из них, но и его силы тают. Получив ещё одну порцию огня и свинца, вервольф падает на колени.

Внезапно наступает тишина, её нарушает лишь треск полыхающей кожи да одинокий хлопок. Вскинув голову, оборотень бросает стекленеющий взгляд на худощавую фигуру офицера с дымящимся «люгером» в вытянутой руке. Немая дуэль длится долю секунды, и вот уже мёртвый зверь валится к ногам победителей.

Я тряхнул головой. Нарисованная воображением картинка была настолько реалистичной, словно я это видел воочию. Прекрасно! Для полного счастья не хватает ещё умом тронуться. Хотя, в этом есть свои плюсы. Говорят, у психов жизнь намного ярче и разнообразнее, потому что они не в силах отличить вымысел от реальности.

Из окон здания донеслись автоматные очереди, низкое гудение бушующего огня и звериный рёв. Я вздрогнул: события развивались точно по тому сценарию, что я недавно вообразил. Значит, либо я научился предвидеть будущее, либо просто обладаю незаурядной логикой. В любом случае пора отсюда сматываться.

— Поехали! — сказал я, врубая передачу. — Здесь скоро запахнет жареным.

* * *

Нам потребовалось меньше часа, чтобы добраться до западных окраин Берлина. Пустынные, залитые мертвенным светом улицы нагнетали тоску, меня била мелкая дрожь, усиливавшаяся по мере приближения к аэродрому. Странное дело, в гестапо меня так не колбасило, как сейчас. К чему бы это?

Даже воюя на фабрике я чувствовал себя иначе. Неужели я на правильном пути и скоро смогу вернуться в родной Волгоград? Ладно, чего там гадать, ещё немного и я сам узнаю, что меня ждёт. А пока надо взять себя в руки, нельзя давать волю эмоциям. Они, как известно, только и ждут, чтобы испортить любое дело.

Так, всё! Вдох-выдох. Молодец, Саня, дыши глубоко. Во, сразу легче стало и мандраж пропал. Ещё немного подышать. Порядок! К делу готов!

Впереди показался скованный льдом Хафель. Спустя три минуты мы въехали на широкий, с полукруглыми фермами, мост через реку. Далеко слева — в километре отсюда — река впадала в проточное озеро. Я не мог видеть его из-за сгустившейся тьмы (ватага серых облаков снова взяла луну в плен), а тусклого света звёзд едва хватало, чтобы разглядеть холодный блеск речного льда и пышные короны инея на прибрежных деревьях. Но мне это было и не нужно: ещё до моего путешествия в прошлое я катался по озеру на катере. Помню, тогда меня впечатлила площадь этого водохранилища, бороздившие его длинные баржи, полные разных грузов, и белоснежные трёхпалубные пассажирские суда. О прогулочных яхтах я вообще не говорю: их там как грязи, а все пригодные места на побережье заняты пирсами и береговыми причалами.

После моста мы ещё четверть часа ехали мимо спящих берлинских пригородов, пока не выскочили на Потсдамское шоссе, где дали волю моторам. Я разогнал «хорьх» до неприличных по тем временам ста тридцати километров в час. Непривычная к таким скоростям Марика вскрикнула, вцепившись в мою руку. Нас уберегла от катастрофы моя реакция и счастливая случайность: если б шоссе было чуть хуже вычищено от снега и льда всё кончилось бы трагедией, а так мы просто пережили несколько неприятных мгновений.

Правда, я велел Марике больше так не делать и довериться мне. Взамен она в характерной для всех женщин форме, с визгливыми нотками в голосе, потребовала сбросить скорость, что я и сделал с превеликим удовольствием. Несколько сэкономленных минут не стоят того, чтобы рисковать ради них жизнью, если мы и так едем играть в жмурки со смертью.

Прижавшись к обочине, я дождался, когда нас нагонит сильно отставший Дитер, пропустил его «опель» вперёд и поплёлся за ним со скоростью шестьдесят километров в час. Это дало мне возможность спокойно рассмотреть окрестности: справа темнела гряда леса с серебристыми эполетами снега на чёрных мундирах сосен, слева, насколько хватало глаз, простиралась чуть всхолмленная равнина.

Минут через пять впереди показался дорожный указатель «Гатов». Белые буквы на синем фоне слабо отсвечивали в лунном молоке, быстро увеличиваясь в размерах. Сразу от знака влево убегала прямая, как стрела, дорога. Её матовый блеск манил. Мы уступили настойчивому призыву, и несколько секунд спустя под колёсами заскрипело плотно укатанное снежное полотно.

Почти два километра мы плелись по залитому призрачным светом полю, приближаясь к густой стене леса, за которой шёл высокий сетчатый забор со спиралями колючей проволоки поверху. Он охранял военный аэродром от диких зверей и любителей побродить по закрытой территории.

Машины остановились возле пропускного пункта на секретный объект. Рядом с домишком два на два метра торчал полосатый столб с белыми дощечками, на которых чернели названия городов и цифры. Заострённые концы указателей смотрели в разные стороны. Я случайно наткнулся взглядом на табличку с надписью «Сталинград-2216». Число, по-видимому, означало расстояние до цели.

Скрипучая дверь распахнулась, на крыльцо выскочил солдат с карабином наперевес, в шинели и суконном кепи цвета фельдграу поверх натянутой на голову шерстяной балаклавы. Изо рта вылетело облачко морозного пара:

— Пароль!

— Сталин капут! — крикнул Дитер, высунувшись из окна. — Эти со мной, — показал он на мою машину.

— Проезжай! — махнул рукой охранник, приоткрыл дверь в будку и что-то сказал. Пару мгновений спустя на улицу выскочили четыре солдата и шустро сдвинули бревно на козлах в сторону.

Я выжал сцепление, включил передачу, добавив газу, следом за «опелем» вкатился на территорию авиабазы. Сразу за широкой разворотной площадкой, на которой стояла припорошенная снегом цистерна топливозаправщика, начинался военный городок. Справа от дороги, за белыми от инея скелетами лиственных деревьев, темнели длинные двухэтажные казармы для роты охраны и техперсонала. Слева ряд аккуратных ёлочек частично скрывал от глаз просторные домики для лётчиков и пехотных офицеров. Кое-где в просветах между домов виднелись зенитные установки с поднятыми в небо стволами и толстые рефлекторы передвижных прожекторов.

Сразу за городком расположились беговые дорожки и несколько площадок для занятий спортом, чуть в стороне возвышалось здание офицерского клуба с треугольной крышей и колоннами на входе. За досуговой зоной шли сложенные из бетонных блоков ремонтные цеха, где вовсю кипела работа: из приоткрытых ворот доносился визг электроинструмента и стук молотков, сквозь щели вырывались яркие всполохи сварки.

Ещё дальше, посреди большой насыпи, возвышалась ступенчатая пирамида с железным вагончиком на вершине, над которым вращалась вогнутая эллиптическая антенна, «просвечивая» пространство на десятки километров вокруг.

В ста метрах от радиолокатора начинался непосредственно аэродром: две длинные параллельные прямые ВПП, за ними частая гребёнка рулёжных дорожек, к которой примыкают три широких площадки для самолётов. Вдоль этих стоянок расположились склады продовольствия, запчастей, оружия и боеприпасов, толстые бочки топливных цистерн, стальные поленья ангаров и трёхэтажное здание диспетчерской со стеклянной рубкой управления полётами на плоской крыше.

Дитер включил указатель поворота, прижался к похожему на спящего медведя сугробу, рядом с каким-то строением из металла. Я тоже припарковался, вылез из машины и подошёл к унтерштурмфюреру.

— Дальше пойдём пешком, — сказал он и вытянул руку: — Во-он наш самолёт.

Я посмотрел в ту сторону. В самом начале белой от снега взлётной полосы поблёскивал стёклами квадратных иллюминаторов трёхмоторный Ю-52 с пулемётной турелью в районе хвоста, чёрными крестами на крыльях и бортовым номером «2287» на рёбрах гофрированной обшивки. Левее воздушного работяги темнели тяжёлые туши бомбардировщиков, за которыми едва различались зализанные силуэты истребителей. Возле «юнкерса» никто не суетился, двигатели не работали, и вообще ничего не говорило о том, что он готов к полёту, кроме железного короба на колёсах, от которого к моторам транспорта тянулись брезентовые шланги.

— Я полечу с вами. Наша первоочередная задача найти лётчика, пока мои люди отвлекают на себя внимание.

— Не надо никого искать, сам справлюсь, — ляпнул я, чем сразу заслужил удивлённый взгляд унтерштурмфюрера и поспешил добавить: — Ещё до войны учился в лётной школе. Сразу скажу: не ас, но «птичку» от земли оторвать смогу.

На самом деле я ни разу не управлял настоящим самолётом вживую. На компьютерных симуляторах «летал», не скрою, но это равносильно тому, как заниматься сексом с резиновой женщиной: результат один и тот же, а ощущения разные. Всегда хотел попробовать себя в роли пилота, потому и вцепился в этот шанс, как Тузик в грелку.

— Хорошо, тогда я займусь делом, а вы отправьте Юргена ко мне.

Дитер щёлкнул замком двери, сунул голову в салон и о чём-то заговорил с парнями. А я вернулся к «хорьху», передал Юргену приказ и помог Марике выйти из машины.

Ветер с залихватским посвистом нырял под крыльями дремлющих самолётов, путался в стойках шасси. На секунду бросив игры с мёртвым железом, он сорвал с сугроба снежную крупу, швырнул пригоршнями нам в лицо и, довольно хохоча, вернулся к прежним занятиям.

Я сразу скинул с себя шинель, набросил её на плечи Марики.

— Не спорь! — пресёк я слабые возражения. — К тому же мы скоро сядем в самолёт, а там не так холодно.

Ежась от крепкого морозца, я посмотрел, чем занимается Дитер. Тот вместе со своими людьми доставал какие-то ящики из багажника «опеля». Относительно узкие, длиной около метра, они сильно смахивали на тару из-под магнитных мин.

Мои предположения оказались верны: щёлкнув замками крышек, немцы поочерёдно разложили на дороге похожие на кухонные воронки боеприпасы. Пока его люди снаряжали мины запалами, Дитер подошёл ко мне:

— Готовы, штандартенфюрер?

Я промычал что-то невнятное, стараясь не так заметно пританцовывать на месте: пальцы ног онемели ещё в машине, и я пытался восстановить нормальное кровообращение. Да и стоять в одном мундире на морозном ветру — то ещё удовольствие.

— Может быть, всё-таки найдём пилота? Я скажу ребятам, они это мигом устроят.

— Не надо, — ответил я, с трудом разлепив посиневшие от холода губы. — Я справлюсь. Давайте уже займёмся делом, времени остаётся всё меньше, а нам до места ещё лететь и лететь.

— Хорошо, — кивнул Дитер. — Вы с фройляйн идите к самолёту, будьте готовы завести двигатели, как только увидите фейерверк.

Он вернулся к диверсионной группе, а мы с Марикой побежали к «юнкерсу».

Первым делом мы вытащили из моторов брезентовые рукава. Они были тёплые на ощупь, значит, тепловую пушку выключили недавно. Что ж, одной проблемой меньше: не надо заботиться о прогреве, провернул стартеры — и готово.

Намотав рукава поверх стального кожуха с прорезями воздухозаборников, мы ухватились за дышло и попробовали сдвинуть тяжёлую установку с места. Размером со строительный пневмокомпрессор, она весила с полтонны, если не больше, и никак не хотела двигаться. Мы изрядно намучились, прежде чем до меня дошло, что под колёсами могут быть тормозные башмаки.

Я глянул вниз, мысленно наградил себя нелестными эпитетами, самыми безобидными из которых были «осёл» и «тупица», и выдернул упоры из-под колёс. Дела сразу пошли на лад. Ещё раз навалившись на теплопушку, мы сдвинули её на несколько метров в сторону, полностью освободив взлётную полосу.

За левым крылом самолёта в гофрированной обшивке виднелись две длинные вертикальные щели. Я нащупал ручку замка, распахнул дверь, вытащил из салона узкую лесенку и приставил к борту.

— Прошу вас, фройляйн, — сказал я, вытянув вперёд руку и склонившись в шутливом поклоне.

Опираясь на мою ладонь, Марика с грацией королевы взошла по трапу на борт самолёта. Я следом за ней оказался внутри «юнкерса». Сквозь прямоугольники иллюминаторов в салон транспортника просачивались бледные лучи ночного светила. В серых сумерках грузового отсека чёрными кубами высились какие-то ящики, вдоль бортов тускло поблёскивали алюминиевые дуги откидных скамеек.

Мы потопали в кабину пилотов. Узкая дверь была открыта, по бокам дверного проёма выступали трубчатые каркасы кресел, в просвете виднелись квадратные стёкла кокпита, под которыми мерцала кругляшками циферблатов широкая приборная доска: она опиралась на железную коробку с торчащими из прорезей рычагами, какими-то тумблерами и краниками на передней панели.

Я посторонился, пропуская Марику вперёд, указал на место бортмеханика:

— Садись.

Марика села в жёсткое кресло с меховой накидкой, поставила ноги на педали (в узком пространстве между бортом кабины и железным коробом их больше некуда деть), и сложила руки на коленях, не решаясь взяться за штурвал.

— Саня, мне страшно, — сказала она дрогнувшим голоском, — здесь так много всяких ручек, переключателей и приборчиков. Боюсь, у меня не получится.

— Не бойся, тут ничего сложного нет. К тому же самолётом буду управлять я, ты мне просто поможешь, когда я скажу. Поняла?

Марика схватила мою руку, прижала к щеке.

— Поняла, но мне всё равно страшно. А вдруг у нас ничего не получится?

— Всё у нас получится, — сказал я как можно мягче. — Смотри внимательно и запоминай.

Я наскоро стал объяснять Марике назначение приборов, показывая, что и в какой последовательности делать. До конца лекции оставалось совсем чуть-чуть, когда грохнули первые взрывы, и на месте нескольких истребителей взметнулись огненные грибы. Чуть позже недалеко он нашего «юнкерса» рванули три или четыре бомбардировщика.

От яркого зарева на взлётном поле стало светло как днём. К тому же освещения добавили вспыхнувшие прожекторы: одни зашарили по аэродрому, другие пронзили небо белыми спицами.

Оглушительно завыли сирены, послышался сухой треск автоматных очередей, хриплый лай собак и крики людей. Длинные пунктиры трассеров вспороли облака, из которых сразу посыпался редкий снежок.

Я плюхнулся в кресло пилота, чуть не треснувшись коленкой о стойку штурвала, с удивительной для закоченевших пальцев лёгкостью быстро защёлкал тумблерами, подавая питание в бортовую сеть, и с воплем: «От винта!» завёл двигатели.

Достаточно прогретые, они запустились с пол-оборота, кабина тут же наполнилась шумом и гудением. Держа одну ладонь на штурвале, я положил вторую на рычаг управления закрылками, передвинул на отметку «угол 25» и стал ждать, когда приборы покажут нормальные для взлёта температуру и давление техжидкостей.

«Юнкерс» рычал, как зверь, мелкая дрожь пробегала по корпусу от двигателей до хвоста, заставляя вибрировать и наши тела. За грохотом моторов я не слышал выстрелов, но знал, что на аэродроме идёт настоящая война.

Масло нагрелось до нужной температуры, движки работали, как часы, а Дитер всё не появлялся. В общем-то, в России он мне не нужен, свою задачу он выполнил, а вот я рискую остаться здесь навсегда, если и дальше буду его ждать.

Я наклонился к Марике, крикнул, что скоро вернусь, а сам отправился втянуть трап и закрыть дверь.

Где-то не территории авиапарка грохнули взрывы, и ещё несколько самолётов превратились в пылающие обломки, добавив ярких красок ночной иллюминации.

Я добрался до двери, затащил лестницу в фюзеляж и только пристегнул её зажимами к стенке, как вспомнил о страховочном фале — я заметил его, когда мы скручивали брезентовые рукава теплопушки — одним концом он был привязан к хвостовому колесу, а другим цеплялся к стопорному кольцу в бетоне.

Спрыгнув на землю, я бросился к хвосту. Усиленный двигателями ветер трепал одежду и всё время норовил свалить меня с ног, пока я возился с тросом. Пальцы примерзали к железу, я содрал на них кожу в кровь, прежде чем отстегнул карабин от стойки колёсной опоры.

Пока я возился со страховкой, появился Дитер. Я ничего не слышал из-за оглушительного рёва моторов и если б не он, точно словил бы пулю. Дитер заметил бегущих к «юнкерсу» охранников раньше, чем те увидели меня, и высадил по ним весь магазин.

— Быстрее, штандартенфюрер! — рявкнул он, перезаряжая автомат. — Чего вы там возитесь?

— Фал! — заорал я, потрясая зажатым в руке тросом.

Вместо ответа Дитер сделал пару длинных очередей в сторону пылающих «мессершмитов». Там, на фоне рыжего пламени, бежали чёрные фигурки солдат. Несколько охранников упали, выронив автоматы из рук, остальные повалились на заснеженный бетон, прижимаясь ближе к шасси уцелевших самолётов.

— Это вам за Ганса, это за Юргена, а это за Томаса! — крикнул он, метнув в их сторону осколочные гранаты и рухнул на землю. Я отбросил трос и тоже бухнулся рядом с ним.

Три взрыва прогрохотали один за другим с небольшой разницей. Разлетевшиеся осколки посекли стоявшие рядом «хенкели». Несколько рваных кусочков металла угодили в топливные баки бомбовозов, откуда тонкими струйками потёк авиационный бензин. Часть осколков долетела до нас. Щёлкнув по бетону, они куда-то срикошетили, не причинив никакого вреда ни нам, ни нашему «юнкерсу».

Тёмные дорожки топлива быстро добрались до полыхающих «мессеров», вскоре по ним побежали красные язычки огня, и бомбардировщики с грохотом взлетели на воздух. Дохнуло жаром доменной печи, лицо опалило горячим ветром.

Дитер схватил меня за шиворот, рывком поставил на ноги и толкнул к самолёту. (Это меня и спасло: на то место, где я только что находился, хлопнулся дымящийся кусок фюзеляжа и чья-то обгорелая рука). Вдвоём мы запрыгнули в Ю-52 и я, лёжа на холодном полу, заорал что есть сил:

— Давай!

Марика передвинула вперёд рычаги управления двигателями и сняла тормоз, отчего самолёт сразу засеменил по взлётке. Боковой ветер подталкивал его вправо, поэтому она всё время подтормаживала левое колесо, выравнивая машину по центру полосы.

Ко времени, как я забрался в кресло пилота, «юнкерс» разогнался до сотни в час, а ветер подул нам навстречу. Всё складывалось очень хорошо. Я сдвинул РУДы до упора так, что их набалдашники почти коснулись приборной доски, а двигатели оглушительно взревели. Через несколько секунд, когда скорость достигла положенных ста пятнадцати километров в час, я плавно потянул штурвал на себя и оторвал «юнкерс» от земли.

В это время сзади загрохотал кормовой пулемёт. Пока я пробирался в кабину, Дитер нырнул сквозь узкую дверцу в хвостовой отсек, где по лесенке забрался в верхнюю открытую турель и вдарил по выбежавшим на взлётку охранникам. Пули щёлкали по бетону, со звоном кромсали самолёты, глухо чавкали, ударяясь в тела. Те, кому не повезло, остались лежать на полосе, остальные бросились врассыпную, беспорядочно стреляя в ответ. Их трассеры со всех сторон обгоняли нашего «старичка» и таяли где-то там в темноте.

Чёрная стена леса быстро приближалась, а я всё не набирал высоту: зенитные орудия аэродрома могли снять нас в любой момент, поднимись я хотя бы на сто метров.

— Мы сейчас разобьёмся! — закричала Марика, глядя испуганными глазами на стремительно растущие ёлки.

— Не дрейфь, старушка! — крикнул я в ответ и потянул штурвал на себя, одновременно добавляя оборотов. Ревущий двигателями самолёт пронёсся над острыми пиками хвойника, едва не касаясь колючих макушек колёсами шасси.

Впереди ночное небо под крутыми углами пронзили яркие кинжалы прожекторов. Они судорожно метались в попытках засечь беглеца, но он оставался вне зоны их видимости.

Сзади и сбоку загромыхали зенитки, огненные росчерки снарядов промчались намного выше «юнкерса» и улетели куда-то на север и восток. Снова затарахтел пулемёт Дитера, наверное, он лупанул по зенитчикам, чтобы те оставили нас в покое. Во всяком случае больше по нам не стреляли, если не считать несколько пролетевших слева тонких ниточек трассирующих пуль.

Я вёл крылатую машину на бреющем до тех пор, пока не кончился лесной массив, а потом заставил её набрать высоту.

— Пять минут, полёт нормальный, — сказал я, когда стрелки альтиметра застыли на отметке в пятьсот метров. На самом деле времени прошло немного меньше, но я всегда хотел произнести эту фразу не просто так, а по делу, и вот моя мечта осуществилась.

Подниматься выше полукилометра я не рискнул из-за отсутствия тёплой одежды и кислородных масок. Впрочем, без них мы спокойно могли занять эшелон и в три тысячи метров, а вот без кожаных курток с меховым подбоем сомневаюсь, что мы бы долго там продержались. Я и на этой-то высоте выбивал зубами чечётку, а там, наверное, превратился бы в кусок замороженного мяса.

Переведя штурвал в нормальное положение, я чуть потянул РУДы на себя, немного сбрасывая газ. Рычаг управления закрылками тихо щёлкнул шариком стопора, когда я поставил его на отметку «угол 10». Совсем убирать закрылки я не хотел, чтобы в случае чего у меня было время принять решение, всё-таки я не имею опыта реальных полётов, а в жизни, к сожалению, не бывает волшебной кнопки «перезагрузка».

В салоне раздался топот башмаков, пару секунд спустя Дитер с шумом ввалился в кабину, скрипнув пружиной откидного стула бортмеханика, грузно плюхнулся на обтянутую дерматином железку.

— Послушайте, Дитер, а если с аэродрома за нами погоню пустят? — этот вопрос вертелся у меня на языке всё время с момента взлёта и не давал покоя. — Я видел: там «мессеры» стояли.

— Не пустят. Часть самолётов мои парни взорвали, остальные я из пулемёта продырявил. Думаете, я просто так стрелял, когда мы взлетали?

— Но ведь они могут передать о нас по рации, — сказала Марика с тревогой в голосе. — Нас могут перехватить истребители с других аэродромов.

— Не могут, — с прежним спокойствием ответил Дитер. — Я лично взорвал радиорубку и электрогенератор, лишив их связи и электричества.

— А телефон? Они могут позвонить по телефону?

— Послушайте, штандартенфюрер, — неожиданно взорвался Дитер, — вам что — заняться нечем? Вы рулите… или как там это у вас называется — вот и рулите себе на здоровье! Я вам сказал: за нами никто не полетит, значит, так оно и будет. Возьмите вот лучше наденьте это.

В узком промежутке между мной и Марикой появилось что-то мохнатое. Я повернул голову, увидел в руках Дитера куртку с подкладкой из овечьей шерсти.

Передав управление самолётом Марике, я выбрался в проход, чуть не запнувшись об угол железного короба с рычагами, и лишь с третьей попытки попал в рукава. Металлическая капелька замка с весёлым «вжиком» взлетела к подбородку. Несколько энергичных взмахов руками, сильных хлопков по плечам и вот я уже снова радуюсь жизни, чувствуя, как организм наливается теплом.

— Эх, для полного счастья рукавиц не хватает!

Не успел я это произнести, как передо мной, словно по мановению волшебной палочки, появились лётные краги.

— Где вы это взяли? — спросил я Дитера, с удовольствием натягивая меховые перчатки на руки.

— В хвостовом отсеке. Фройляйн, прошу вас, — он протянул ещё один комплект краг Марике.

Та благодарно кивнула, дождалась, когда я сяду на место и лишь тогда спрятала озябшие ладошки в густом мехе перчаток. Её красивые руки сразу превратились в огромные лапищи. Дитер где-то там откопал ещё лётный шлем, нахлобучил девушке на голову. Марика сдвинула круглые очки со лба на глаза, окончательно превратившись в самое забавное существо на свете.

Я не сдержался и прыснул. Марика скорчила рожицу, высунув язык, чем вызвала ещё один приступ смеха, теперь уже со стороны Дитера. Вскоре мы уже хохотали втроём, иногда взвизгивая так громко, что даже заглушали шум двигателей.

Я досмеялся до икоты, чем вызвал новую волну веселья. В итоге Марика схватилась за живот, а Дитер сполз на пол, бил по нему кулаком, шмыгал носом и вообще производил впечатление парня, о каких обычно говорят, что у них справка есть.

— Уфф! Хватит! Ик!.. Давно так не смеялся.

Вытерев слёзы, я посмотрел на приборы — топлива в баках полно, моторы работают без сбоев — и повернулся к Марике:

— Эй, если хочешь, можешь поспать, я и один управлюсь, — потом бросил через плечо: — Унтерштурмфюрер, вы тоже отдыхайте. — Тот попытался возразить, но я твёрдо сказал: — Это приказ!

Дитер пожал плечами и ушёл в багажный отсек. Он там долго гремел какими-то железяками, но потом всё же затих, а через несколько минут оттуда долетел едва различимый за гулом моторов храп.

Марика отключилась намного быстрей. Дитер ещё возился в салоне, а она уже вовсю сопела, временами поклёвывая аккуратным носиком.

Ночь постепенно отступала, небо за бортом окрасилось в серый цвет, и видимость заметно улучшилась. Ещё через час я в деталях разглядел внизу заснеженные поля и леса, которые чередовались с аккуратными городками и деревеньками. С высоты они сильно напоминали какую-то компьютерную стратегию: такие же дома — вид сверху, — фигурки людей, машины, танки, мотоциклы. Все суетятся, куда-то бегут, машинки катаются, как заводные, словно невидимый игрок ткнул в экран зелёной стрелкой-курсором, щёлкнул кнопкой — и завертелась круговерть: боты побежали исполнять приказ демиурга — собирать ресурсы или крошить всё на своём пути.

Я недолго любовался «скриншотами»: самолёт попал в зону облачности, и всё вокруг стало молочно-белым. Поначалу я испугался, ведь пилот из меня никакой. Пока видел землю, хоть как-то ориентировался по ней. Хотя, если быть совсем откровенным, это мне нисколько не помогало. Летел, примерно прикинув направление и постоянно сверяясь по компасу.

Я стиснул зубы, до боли сжал пальцы на штурвале, лишь бы не давать волю панике. Дыхание участилось, на лбу выступили крупные капли пота. Я, не моргая, всматривался в мутную пелену, словно хотел пронзить её взглядом.

Минут через пятнадцать облака сгустились ещё больше, но мне уже было на них наплевать. Не знаю, что со мной такое произошло, но я почувствовал, что могу держать курс. Нет, не так. Я знал этот курс подобно голубю. Как будто в моей голове внезапно появилась «шишка направления». Я теперь не боялся заблудиться в бескрайнем небе, и был на все сто уверен, что в любом случае попаду в Сталинград.

Почувствовав себя Чкаловым, я полностью убрал закрылки, добавил газу и поднял «юнкерс» ещё на километр. Ну, захотелось мне посмотреть на землю с высоты орлиного полёта.

Мои мечты так и остались мечтами. Белая перина и не думала рассеиваться, по-моему, она ещё гуще стала, а внизу так и вовсе потемнела. Похоже, там шёл снег, и я правильно сделал, что вскарабкался выше, а то летел бы сейчас сквозь метель.

Ровный гул моторов навевал дрёму. Я боролся со сном изо всех сил: бил себя по щекам, щипал нос и уши. Хотел даже куртку скинуть, чтобы уж наверняка не упасть в объятья Морфея, но потом передумал: замерзая, человек быстрее теряет связь с реальностью, стоит в таком случае уснуть и проснуться уже вряд ли получится.

Борьба шла с переменным успехом. Кажется, один раз я всё-таки отключился на несколько секунд, а может, и больше.

Очнулся я, как от резкого тычка в бок, глянул осоловелыми глазами на приборную доску и мгновенно стряхнул остатки сна. Стрелки альтиметра крутились, отсчитывая быстро тающие метры.

Штурвал на себя, добавить тяги. Движки дружно загудели, увлекая крылатого работягу в родную стихию. «Юнкерс» вернулся в прежний эшелон, а я дал себе слово больше не спать, пока не сядем на землю.

На помощь пришла знакомая с первого курса система. Помнится, в начале студенчества я сильно загулял, радуясь новообретённой свободе, и к сессии пришёл с тремя долгами по пустяковым, в общем-то, дисциплинам: философии, истории и психологии.

Декан факультета, он же мой двоюродный дядька по совместительству, вызвал меня к себе. Я не больно-то и спешил к нему. Поболтал сначала с одногрупниками, отвесил комплименты паре симпатичных девчонок с исторического факультета (они жили в общаге в соседней комнате с Мишкой Теплаковым), пошатался по коридорам универа и всё-таки заглянул в деканат.

— Вот что, Саня, — сказал декан, захлопнув толстую тетрадь с коричневыми клеёнчатыми корками.

Как я потом узнал, в ней он ещё со школьных лет записывал свои стихи, очень недурные, между прочим. Я запомнил наизусть те из них, что о любви, и читал девчонкам при случае. Даже со Светой с помощью его творчества познакомился.

— Я понимаю, ты сейчас студент и у тебя весёлая, вольная жизнь, — продолжил дядька, сложив руки в замок и глядя на меня добрыми глазами сквозь стёкла очков. — Но, будь добр, измени отношение к учёбе. Игорь Петрович (так звали историка) и Маргарита Сергеевна (психологию у нас на первом курсе преподавала) согласны поставить тебе зачёт, если ты сдашь им в понедельник рефераты. А вот Соломон Моисеевич не соглашается ни в какую. Он требует, чтобы ты ему принёс все его лекции, переписанные тобой лично.

Я отмахнулся, мол, ерунда, возьму тетрадь у кого-нибудь — и всё.

— Нет, Саня, не ерунда, — твёрдо сказал дядя. Я даже опешил немного. Никогда его таким не видел. Он всегда такой мягкотелый: уси-пуси, тю-тю-тю, а тут чуть ли кулаком по столу не стукнул. — Ты своим разгильдяйством настроил против себя самого вредного человека в университете. Да у этого Соломона Моисеевича уникальная память. Он помнит почерки всех студентов, что когда-либо учились у него. Ты ему письменные работы сдавал?

— Ну, сдавал, — ответил я, начиная понимать, что меня ждёт.

Он полез в ящик стола и достал оттуда с десяток пухлых тетрадей.

— Это всё, чем я могу тебе помочь.

— Что это? — спросил я, не решаясь взять «подарок» в руки.

— Все лекции Соломона Моисеевича за пять лет.

— Но ведь у нас философия только один семестр и больше её не будет!

Дядя виновато развёл руками:

— Извини, Саня, но я ничего не мог доказать ему. Он упёрся, как баран, и твердит только одно: все лекции взамен на допуск к экзаменам.

Примерно за неделю я справился с заданием: спал по пять часов в сутки, исписал несколько ручек, выпил целую банку кофе, но принёс лекции этому Моисеевичу. А он даже не посмотрел на них, просто взял зачётку и поставил зачёт.

К чему я это рассказал? А к тому, что не спать мне в те дни помог кофе и музыкальный центр. Я врубал его на полную громкость, когда чувствовал, что скоро отключусь.

Конечно, в самолёте нет ни того ни другого, зато я песен знаю штук двести, если не больше. Вот я и начал их петь, чтобы не заснуть. Пел я смело, вполголоса, не боясь разбудить спутников; всё равно из-за шума моторов они бы ничего не услышали.

Когда закончилась хранившаяся в памяти классика рока, я перешёл на старые советские песни. Есть в них что-то особенное, под настроение с ними можно любое дело свернуть. В моём случае они сработали лучше любого энергетика.

Я пел, легко заменяя забывшиеся слова универсальным «на-на-на-на». Главное — мотив, всё остальное второстепенно!

И вот, наконец, настал черёд марша авиаторов, того самого, где «выше, выше и выше, стремим мы полёт наших птиц». Концерт неожиданно прервал чихнувший двигатель. Как раз на том самом месте, где я собирался спеть о пропеллерах, в которых «дышит спокойствие наших границ».

Левый движок заработал с переменным успехом, как-то странно прокручивая винт. Он то вращался с прежней скоростью, сливаясь в полупрозрачное колесо, то спотыкался, как уставшая лошадь, и я различал в сияющем диске чёрные росчерки лопастей.

Немного погодя к «захворавшему» присоединился и правый мотор.

Самолёт на миг потерял в тяге, на приборной панели заморгали лампочки, несколько раз вякнул бипер.

Я бросил взгляд на циферблаты датчиков: стрелка бензиномера дрожит возле нуля, указатель скоростемера застыл на отметке 300, время полёта по бортовому хронографу четыре часа.

Горючка на исходе, а мы пролетели всего половину пути! Полный пипец, особенно, если учесть, что взлететь-то я смог, а вот сесть… Я и на компьютерном симуляторе хреново с посадкой справлялся, чего уж говорить о настоящем самолёте. Да и где садиться-то? В чистом поле?

— Подъём! Тревога! Спасайся, кто может! Карррамба!

Марика от моих воплей так и подпрыгнула в кресле, а Дитер в грузовом отсеке с грохотом свалился на пол. Оба уставились на меня, хлопая глазами и дыша, как загнанные кони.

— Что случилось? — наконец-то спросила Марика.

— Да, штандартенфюрер, что произошло?

— Эй, Дитер, ты там видел парашюты? — спросил я, игнорируя вопросы.

— Где там?

— Где, где… — я еле сдержал рвущееся на волю слово. — В самолёте!

— Ну видел вроде, а что?

— Тащи сюда, потом объясню.

— Нет уж, герр штандартенфюрер, — голос Марики дрожал от негодования. — Потрудитесь сейчас объяснить. Я до сих пор не могу прийти в себя от ваших воплей и…

— Дитер! Чёрт бы тебя побрал! — заорал я, не обращая на подругу внимания. — Тащи скорей эти проклятые парашюты, пока мы не грохнулись!

На лице Марики отразился испуг.

— Мы падаем?! Почему? Нас подбили? Когда? Кто?

Я перегнулся через край кресла, схватил её за руку:

— Успокойся! Нас никто не подбил, просто бензин на исходе, вот и всё. Дыши глубже. Вот так. Молодец! Хорошо?

Марика кивнула, старательно пытаясь держать себя в руках.

В грузовом отсеке что-то шуршало, падало и гремело. Похоже, Дитер всерьёз взялся за поиски.

А что если он ошибся, и парашютов там нет? Так, Саня, сейчас не самый подходящий момент для паники. Надо бы Марику успокоить, а то что-то она совсем плоха стала. Как бы от страха в обморок не грохнулась.

— Марика, — я сильно сжал её руку. — Не волнуйся, у нас ещё есть время, мы всё успеем. Всё будет хорошо.

В этот миг левый мотор громко чихнул и заглох. Винт ещё крутился по инерции, но с каждым оборотом делал это всё медленнее, пока окончательно не застыл в одном положении.

Марика взвизгнула и побледнела так сильно, что мраморная скульптура по сравнению с ней выглядела румяной красавицей.

— Дитер! Где парашюты?! — рявкнул я, не отрываясь от штурвала.

В ответ донеслось кряхтение и опять что-то с грохотом упало на пол. Я хотел оглянуться, но моё внимание привлёк правый двигатель. Он заглох, как и левый. «Юнкерс», и до того уже потерявший в скорости, поплёлся, как черепаха, с каждой секундой теряя высоту.

Марика из последних сил балансировала на краю истерики. Молодец, девочка! Другая на её месте давно бы уже с катушек слетела, а эта ничего — держится.

Сзади раздалось надсадное кряхтение и противный скрежет металла. Я обернулся. Немец с красным от натуги лицом толкал здоровенную бочку.

— Дитер! Ты спятил? Зачем тебе это? Где парашюты?

— Лучше помогите мне, штандартенфюрер, — прокряхтел он, — прыгнуть мы всегда успеем.

— Возьми штурвал, Марика!

Марика никак не отреагировала. Я сильно тряхнул её и уже хотел ущипнуть, как вдруг она повернулась ко мне. В глазах испуг, бледные губы тесно сжаты, кожа на скулах натянулась.

Я ободряюще улыбнулся и сказал тихим, почти ласковым голосом:

— Возьми штурвал, ласточка. Вот так, да. Молодец, девочка, хорошо. Теперь смотри сюда, — я показал на компас. — Видишь эти буквы «SО»?

Марика кивнула.

— Следи, чтобы вот эти маленькие стрелочки были как раз между буквами. Поняла?

Марика снова кивнула.

— Умница! Я помогу Дитеру и вернусь.

Я щёлкнул замками страховочного ремня, покинул кресло, чмокнул Марику в щёку и потопал к немцу.

— Вот объясни мне: с чего ради ты вцепился в эту бочку? Там что парашюты лежат?

Дитер молча ткнул пальцем в зелёный бок бочки. «Люфтфархт бензин» прочитал я выведенную чёрной краской трафаретную надпись.

— Ну, авиационный бензин и что? Куда ты его заливать собрался? Или ты решил продырявить бак, чтобы плеснуть туда топлива?

— Толкайте, штандартенфюрер, — сказал Дитер.

Я пожал плечами и вместе с ним навалился на бочку. Тяжёлая, раза в три больше обычной ёмкости, она с ужасным скрипом сдвинулась с места.

— Может, всё-таки объяснишь, в чём твой план. Учти, я не смогу посадить самолёт. Нам всё равно придётся прыгать, и чем быстрее мы это сделаем, тем больше шансов у нас уцелеть.

— До войны я работал механиком на аэродроме, обслуживал самолёты. У 52-х есть аварийная ручная помпа. Видели лючок между креслами пилота и бортмеханика? Там она и находится. Если дотолкаем бочку до кабины, есть шанс пролететь ещё немного.

— Ну и чего ты молчал? А ну, навались!

Вдвоём мы кое-как притащили бочку к кабине. Я сорвал крышку люка. Под ней в небольшом углублении находилась ручка насоса с красным набалдашником. От сферической оболочки помпы куда-то вниз уходила стальная трубка топливопровода.

Дитер раздобыл где-то маленький ломик и двухметровый кусок резинового шланга. Пока он, вооружившись ломиком, как копьём, пробивал отверстие в трубке, я пытался гаечным ключом раскупорить бочку. Изрядно намучившись, я наконец-то сбил крышку с горловины. В нос сразу шибануло запахом горючки.

К тому времени Дитер пробил дыру в топливопроводе, воткнул туда один конец шланга, второй бросил мне. Я сунул его в бочку и крикнул:

— Давай!

Дитер сделал несколько качков. Помпа захлюпала, всасывая воздух вместе с топливом.

— Нормально, только надо входное отверстие уплотнить.

Я оглянулся в поисках чего-нибудь такого, чем можно обмотать конец шланга. Как назло, на глаза ничего не попадалось.

А топлива в баке оставалось всё меньше. Двигатель пожирал остатки с пугающей быстротой, и вот настал момент, когда последние граммы бензина сгорели внутри цилиндров.

Я не сразу понял, что случилось. Просто в какой-то миг в кабине стало тихо. Застывший в одном положении винт непривычно резал глаз, а уши уловили тонкий свист проникавшего сквозь щели воздуха.

Потеряв тягу, «юнкерс» пошёл вниз, довольно быстро теряя высоту. В этой ситуации опытный пилот спокойно мог пролететь ещё километров пятнадцать, найти подходящее место и сесть, сохранив жизнь себе и самолёту. Беда в том, что мы не асы и совершить такой трюк нам было не под силу.

Первым пришёл в себя Дитер, выхватил из-за голенища складной нож, швырнул на пол у моих ног:

— Шинель!

Я сразу понял его задумку. Схватил «финку» с накладками из резной кости на рукоятке, нажал кнопку. Острое лезвие с гравировкой «Дойчланд юбер аллес» над желобком-кровостоком с щелчком выскочило из ножа. Я протиснулся к Марике, присел возле неё на колено.

— Штурвал чуть на себя, вот так. Молодец, девочка! Держи самолёт ровнее, не дай ему свалиться в штопор, потеряем воздушный поток — нам крышка, — чуть слышно бормотал я, отрезая от шинели узкую полоску сукна.

Не знаю, слышала меня Марика или нет, но вела она себя отменно, словно понимая, что сейчас всё зависит от неё. От прошлой паники не осталось и следа. Движения чёткие, выверенные, дыхание спокойное. Лишь бы не сорвалась раньше времени.

Я хотел сказать несколько ободряющих слов, но потом передумал. А ну как сработает наоборот, и она опять изобразит из себя истеричку? Нет уж. Лучше отдам ленту Дитеру, а сам сяду на место пилота.

Так я и сделал. Дитер сразу выдернул шланг, обмотал вокруг него тряпицу, воткнул обратно, да ещё и пальцем поприжимал суконный валик, чтобы уж наверняка. Потом несколько раз дёрнул ручку насоса. Помпа без всхлипов всосала бензин, на что немец ответил радостным воплем.

Я принял это как руководство к действию. Щелчок «флажком» магнето — и вот уже двигатель довольно заурчал, спалив первые граммы бензина.

— Получилось! А я думала, уже всё, — голос Марики дрогнул: — У меня перед глазами вся жизнь пронеслась. Я так испугалась, мне никогда не было так страшно.

Она беззвучно заплакала, её худенькие плечи затряслись, а по бледным щекам покатились крупные слёзы. Я хотел сорвать краги, вытереть капельки солёной влаги с её лица, припасть к губам и целовать, целовать, целовать пока она не успокоится. Но суровая реальность такова, что у «пятьдесят вторых» не было автопилота, а бросить штурвал я не мог: Марика сейчас пребывала не в том состоянии, чтобы вести самолёт.

Тем не менее я протянул руку и дотронулся до её плеча:

— Успокойся, всё уже позади, слышишь? Всё будет хорошо, мы долетим до места, обещаю.

Стук ручного насоса сопровождал наш разговор. Дитер старался на славу, снабжая прожорливый мотор топливом. Через полчаса поменяемся местами, а пока гляну-ка на приборы. Маленькая стрелка альтиметра застыла напротив единицы, большая на нуле — значит, «юнкерс» снизился на пятьсот метров. М-да, хорошо я тогда решил подняться на полтора километра, хоть запас высоты обеспечил, а то полыхали бы сейчас наши тела вместе с самолётом.

Я передёрнул плечами, гоня прочь дурные мысли. Хотел было подняться выше, но потом передумал: не до экспериментов сейчас, всё-таки ручная помпа — это не электронасос, а ну как мотор снова заглохнет? Нет уж, увольте, я достаточно сегодня испытал, не на одну жизнь хватит. Да и этой высоты достаточно, чтобы прыгнуть с парашютом.

Я повернулся к немцу:

— Дитер, ты где парашюты видел? Надо бы приготовиться, а то, боюсь, горючка кончится, и нам уже подобный фокус не провернуть.

— В хвостовом отсеке, — бросил тот, поменял руку и с прежней скоростью взялся за перекачку топлива.

— Марика! Возьми управление на себя, я сейчас.

Марика уже пришла в себя, слёзы высохли, в глазах появились прежние весёлые искорки, а на порозовевших губах снова заиграла улыбка.

— Слушаюсь, герр штандартенфюрер!

Она улучила момент, когда Дитер опустил голову, и послала мне воздушный поцелуй. Я схватил его на лету, прижал к губам и сразу отправил ответный подарок. Марика расцвела, беззвучно прошептала: «Люблю» и снова чмокнула меня на расстоянии.

Обменявшись любезностями, я выбрался из кресла, протопал к двери в хвостовой отсек, с трудом протиснулся в узкий проём и оказался в небольшом — метра три в длину и полтора в ширину — отделении.

Я надеялся сразу увидеть парашюты, думал, они висят на лямках на каком-нибудь торчащем из стены крюке, но не тут-то было. Первое, что бросилось в глаза, алюминиевая лесенка, ведущая в турель. Никакой защиты, кроме узкого стекла у пулемётного гнезда, не было, поэтому по отсеку гулял холодный ветер.

Вдоль сужающихся к хвосту стен тянулись жестяные ящики наподобие тех, в которых перевозят инструменты. Может, парашюты внутри? Я щёлкнул застёжками замков, поднял крышку одного из них. Там лежали какие-то обрезки труб, слесарные инструменты. Гайки, шайбы, болты хранились в приклёпанных к стенкам коробочках.

В другом рундуке я обнаружил комплект лётного обмундирования. Так вот откуда Дитер куртку и шлем притащил.

Зато в первом ящике вдоль другой стены я нашёл, что искал. Как немец и говорил: парашютов было всего два. Значит, мне придётся прыгать с Марикой. Ну и хорошо, когда приземлимся, будет кого поцеловать.

Я вытащил парашютные ранцы на свет, запер сундук и уже собрался вернуться в кабину, как вспомнил, что не проверил соседний корф. По-такому это уже не имело значения: вряд ли там хранится что-то ценное, но поскольку излишнее любопытство всегда отличало меня от других, я не удержался и заглянул под крышку.

Там лежали, тускло поблёскивая полированными боками, какие-то металлические цилиндры вроде аквалангов. Сходства добавляли гофрированные шланги, которыми цилиндры соединялись с резиновыми респираторами. Наверное, прототипы кислородных масок для высотных полётов.

Хлопнув крышкой, я накинул хомутики на лепестки, щёлкнул замками. Забросил ранцы за спину и потопал в кабину, где Дитер по-прежнему качал бензин, а Марика вела самолёт заданным курсом.

— Может, помочь? — спросил я немца, сбросив ношу за его спиной.

Дитер на мгновение прервался, мельком глянул на меня и снова застучал рукояткой помпы.

— Не надо, штандартенфюрер, я не устал. Лучше сядьте за штурвал. Не имею ничего против вашей помощницы… но из нас троих… уф!.. вы больше подходите на роль пилота.

Я невольно расплылся в улыбке. Похвала приятно грела душу и ласкала слух. Вот уж не знал, что настолько падок на лесть.

— Да ладно, чего там. Подумаешь, несколько раз самостоятельно поднял самолёт в воздух. Тоже мне достижение, — фыркнул я, но всё-таки занял почётное место.

Марика прекрасно справилась с заданием: пока сидела за штурвалом, «юнкерс» ни на йоту не отклонился от курса и не вышел за границы эшелона. Неплохой результат для новичка.

За последующие несколько часов Дитер пять раз просил Марику подменить его на несколько минут. Как-то я тоже вызвался поработать насосом, но получил отказ и больше своих услуг не предлагал.

А потом случилось то, чего я никак не ожидал. Правда, сам я в событиях не участвовал, а узнал о них позже от Марики. Она приложила массу стараний и потратила уйму времени, чтобы привести меня в чувство. Поэтому, когда я пришёл в себя, на мне почти не осталось живого места.

Я очнулся от сильных ударов по щекам. Голова трещит, угрожая лопнуть в любой момент, в глазах туман, во рту слюна с привкусом железа, нос болит и вроде как немного распух. Холодно. Я не слышу гул мотора, и, кажется, лежу. Что-то мягкое и пушистое падает мне на лицо. Щекотно. Похоже, это снег.

Стоп! Почему я лежу? Какой снег в самолёте? Где я? Что произошло?

— Что произошло? — повторил я вслух у какого-то мутного пятна передо мной.

Пятно зашевелилось, приобретая резкость и ясные черты, и вскоре превратилось в Марику. Лицо встревожено, глаза круглые, губы приоткрыты. Она часто и нервно дышит. А над головой низкое серое небо, с которого сыплются крупные хлопья снега.

— Что случилось? — снова спросил я и поморщился от хлынувшего потока слов: — Не так часто. Я не понял и половины. Давай помедленнее, ладно?

Марика резким движением вернула под лётный шлем выскользнувшую прядь волос, села рядом со мной в сугроб и рассказала обо всём, что я пропустил, валяясь в отключке. В последнем, кстати, я не виноват. Это Дитер вырубил меня ударом трубы по затылку. Наверное, одной из тех, что я нашёл в хвостовом отсеке.

К слову, она и сама знала не так много, поскольку тоже какое-то время провела без сознания. Похоже, немец и ей врезал по голове.

Марика пришла в себя раньше. Я не стал вдаваться в подробности, почему это произошло. Возможно, Дитер её пожалел и треснул не так сильно, а может, шлем принял на себя часть удара. Да какая разница? Главное, это помогло, и мы сейчас живы, а не догораем в обломках самолёта.

Представляю, как она испугалась, когда увидела меня в роли овоща. А тут ещё и двигатель заглох, и самолёт несётся к земле. В общем, полный набор. Будь я девчонкой, точно впал бы в истерику и просто прикрыл глаза ладошками с воплем: «Помогите!»

А она такая худенькая, такая хрупкая с виду сделала то, на что не каждый мужик отважится: посадила «юнкерс» в чистом поле. Как она это смогла, до сих пор понять не могу. Просто чудо какое-то. Люди месяцами в авиашколах учатся, и то не у всех с первого раза получается нормально сесть. А тут абсолютно незнакомая с авиацией девушка, которая и самолёт-то впервые так близко увидела, взяла и совершила экстренную посадку.

А ведь потом она ещё выволокла меня из кабины и оттащила на безопасное расстояние от самолёта. И откуда у неё только силы взялись? Вот и думай после этого, кто из нас слабый пол.

Я пошевелился, приподнял голову, вытянул руку, чтобы ухватиться за Марику. Рукав куртки съехал вниз. Я сначала не понял, а когда до меня дошло, подскочил, как ужаленный.

Браслет исчез! Ещё недавно я не мог снять его, как ни пытался: он будто врос в кожу, а теперь его нет на месте. Только красноватый след на руке.

Это что же получается, Дитер каким-то образом снял с меня браслет? Но как ему это удалось? Может, он знал какой-то секрет?

Внезапно меня осенила догадка. Я притянул Марику к себе, сунул руку в один карман шинели, в другой, залез за отворот. Пусто! Записная книжка Валленштайна исчезла.

Я встал, опираясь на руку Марики, нащупал в кармане брюк ампулу с вакциной — целёхонькая. Огляделся. Самолёт рухнул где-то посреди голой равнины, пропахав в белой целине глубокую борозду и воткнувшись носом в какой-то невзрачный холмик. Пропеллеры сильно погнулись, а у правого движка винт вовсе закрутило в штопор. Левое крыло надломилось в районе моторной гондолы и воткнулось в снег, изображая горку. Шасси тоже досталось: одно колесо с колпаком обтекателя торчало метрах в двадцати позади самолёта, другое держалось на уцелевшем подкосе и временами качалось от ветра, тихонько поскрипывая.

Унылое зрелище. А если учесть, что вокруг, кроме разбитого воздухолёта, глазу не за что зацепиться, то и вовсе печальное.

Хотя нет, вон там на горизонте чернеет полоска леса. Слева, почти на пределе видимости, опоры ЛЭП расставили деревянные ноги, будто шагают куда-то строем. Справа, на два часа по воображаемому циферблату, темнеет серое пятно рощицы. Чуть сместись в сторону, и оно спрячется за обломки летающей машины.

По колено проваливаясь в сугробы, я подковылял к «юнкерсу». Его хвост высоко задрался вверх, и я сначала вскарабкался на сломанное крыло, а потом, проявляя чудеса акробатики, взобрался на борт и прошмыгнул в хвостовой отсек.

Там всё было кувырком. Вывалившиеся из открытого ящика обрезки труб, инструменты, болты и гайки бесформенной кучей лежали в углу переборки. Защёлки на ящике с «аквалангами» тоже оказались расстёгнуты, а крышка приоткрыта. Я приподнял её, просунув пальцы в узкую щель. Баллоны исчезли. Дитер забрал их с собой, как и книжку барона. Как-то странно всё это.

— Саня!

Цепляясь за выступы обшивки и рёбра шпангоутов, я добрался до двери и, схватившись за косяк, выглянул. Марика стояла возле самолёта, подняв лицо к хмурому небу.

— Почему он это сделал, Саня? Зачем он спасал нас в Берлине, если всё равно хотел убить?

— Не знаю. Подожди минутку, — сказал я и скрылся в чреве самолёта.

Через раскрытую дверь в грузопассажирский отсек намело снега, сапоги скользили по наклонному полу, я кое-как пробрался по белому ковру в кабину, хватаясь за всё, что попадалось под руку. В углу, со стороны кресла второго пилота, в узкой щели между листом обшивки и уголком раскоса застряло лезвие раскладного ножа, того самого, которым я отрезал полоску сукна от шинели. Видно, Дитер забыл о нём, когда удирал с самолёта, а может, просто не стал тратить время из-за пустяка. Когда он нас вырубил, счёт пошёл на секунды. Тут уж не до мелочей вроде «финки», надо вытащить «акваланги» и выпрыгнуть, пока высота позволяет.

Я выдернул нож и собрался выковырять компас из приборной панели. «Шишка направления» вещь, конечно, хорошая, но я как-то больше привык доверять технике. Моим надеждам не суждено было сбыться. Компас, как и остальные приборы, сильно пострадал при ударе «юшки» о землю.

Зато по остановившимся часам и застывшим цифрам на скоростемере я примерно определил расстояние полёта. Мы провели в воздухе семь с лишним часов, перемножаем на триста — получается, что, если я не сбился с курса, мы рухнули где-то километрах в двадцати от Сталинграда. Ну, хоть это радует.

Нажав на кнопку, я переломил нож, сунул в карман куртки и с прежними трудностями добрался до двери. Сел на порог, спрыгнул, чуть ли не до пояса провалившись в сугроб.

Марика схватила меня за руку, потащила из снежного плена. Непокорная прядь снова выскользнула из-под шлема, нависла на глаза. Марика так смешно пыхтела, когда сдувала её, что я негромко гыгыкнул.

— Ты чего? — спросила она и снова фыркнула, сгоняя надоевшие волосы. Тут уж я не выдержал и загоготал во весь голос. — Ну и выбирайся сам, раз такой хохотун, — она отбросила мою руку, обиженно поджав губы.

К тому времени я освободился больше чем наполовину и её помощь уже не требовалась. Правда, душил смех, но с этим я кое-как справился, выбрался из снежной ловушки, упал на спину и вдоволь просмеялся, глядя слезящимися глазами в свинцовое небо.

Под конец моей истерики Марика перестала дуться как мышь на крупу и давай лупцевать меня кулачками. Бесится, рычит, бьёт почём зря, а силёшки — ну вот на четверть пальца не наберётся. Мне от этого ещё смешней, а дыхалки-то уже не хватает. Лежу и не могу: в животе колики, из груди всхлипы какие-то вырываются.

Ну всё, думаю, хватит, а то ведь так и концы отбросить недолго. Схватил за руки, повалил на снег, сверху навис и выдохнул, запыхаясь:

— Снимай… шинель…

— Зачем? — удивилась она, высоко приподняв бровь, но всё же высвободила руки и стала расстёгивать пуговицы.

— Так надо, — сказал я уже более спокойно, вжикнул молнией, снял с себя куртку. — Надень лучше это. Если нарвёшься на красноармейцев, так у тебя будет больше шансов остаться в живых.

Марика одарила меня влюблённым взглядом:

— Я тебя одного не оставлю, пойду с тобой до конца и буду рядом, что бы ни случилось.

Я встал, покачивая головой:

— Нет.

— Но я…

— Не спорь, так будет лучше для всех. Ты всё равно не сможешь вернуться со мной в будущее. Твоё место здесь, а моё там. Понимаешь?

Марика села на снег, низко склонила голову. Я помог ей подняться, взял за подбородок, чтобы видеть василькового цвета глаза, в которых дрожали слёзы.

— Я люблю тебя и не прощу себе, если с тобой что-то случится, — прошептал я, выдыхая облачка морозного пара.

— Ты можешь остаться со мной, — робко сказала она. — Я стану тебе верной же…

— Нет, Марика, нет! Я бы очень хотел, но это не в моих силах! Я должен исполнить предназначение, должен сделать то, ради чего я сюда попал! Я не знаю, чем это закончится. Не знаю, что будет со мной потом. Может, я вернусь домой в будущее, а может, навсегда останусь здесь, и мои побелевшие кости найдёт какой-нибудь пионер через тридцать лет. Но я обещаю, — я взял её холодные ладошки в руки, прижал к груди, — если я выживу и останусь здесь, я найду тебя, где бы ты ни была, и ты станешь моей женой.

Марика всхлипнула, привстав на носочки. Я ощутил её дыхание на своих губах и в следующий миг мы слились в долгом поцелуе.

— Ну всё, всё, пора, — я отстранился от Марики, заглянул в прекрасные глаза и снова поцеловал. Второй поцелуй длился дольше первого, на этот раз уже Марика оттолкнула меня:

— Хватит! Не надо мучить друг друга!

Она отвернулась, глотая слёзы. Я тоже чувствовал себя не лучшим образом, хоть и понимал: другого выхода нет. Чтобы как-то скрасить неловкое молчание, помог ей переодеться, сам влез в рукава шинели.

— Давай-ка уберём это, — я показал на пришитого над карманом куртки орла со свастикой.

Марика, закусив губу, вцепилась в эмблему кончиками пальцев, резко дёрнула, как будто хотела вместе с тряпицей оторвать часть своей души. Наверное, ту самую, где поселился я.

— Давай помогу, — я достал «финку» из кармана уже её куртки, с щелчком извлёк лезвие, в два счёта спорол нацистскую символику и вернул нож на место. Марике он всяко нужнее, чем мне. — Вот и всё, делов-то, — я скомкал клочок вышитой серебряной нитью ткани, швырнул в оставленную самолётом борозду. — Ну что, пойдём?

Я поковылял впереди, прокладывая в сугробах дорогу. Следуя в метре за мной, Марика ступала в глубокие ямки моих следов.

Мутный глаз солнца равнодушно следил за нами из-за плотной пелены облаков. Ветер свистел где-то высоко над головой, изредка прижимаясь к земле, снимал с голубоватых барханов снежную пыль, закручивал в спираль или змейками гонял по холмистым просторам.

Мы шли наугад. Единственным ориентиром служил извилистый пунктир ивняка — кусты неровной строчкой пересекали поле по всей его бескрайней длине — и темнеющий вдали лес. Марика, когда тянула меня из сугроба, сказала, что вроде бы видела рядом с ним деревеньку, но не уверена:

— Некогда было разглядывать, что там внизу. Я больше думала, как посадить самолёт.

Я похвалил её, сказав, что лучше сосредоточиться на чём-то одном, чем распылять внимание на всякие мелочи. А деревня там обязательно должна быть, теперь я в этом был уверен, заметив серые штришки над лесом. Конечно, это могла дымить сгоревшая техника, но мне хотелось верить, что это мирный дым из печных труб.

Прошёл почти час, а мы едва одолели две трети пути. Сплошная белизна утомляла. Глаза радостно цеплялись за торчащие из сугробов пучки кустарников и пролетающих в небе птиц. Не представляю, что стало бы с нами, не будь тёмной полоски на горизонте. Она не только служила ориентиром, но и спасала от снежной слепоты. И это при том, что день сегодня был пасмурный. А если бы солнце ярко светило?

Но на этом наши приключения не кончились. Мы всё время шли, утопая по колено в сугробах, пока я не угодил в настоящую охотничью яму: запорошенную снегом полынью. И как я сразу не сообразил, что ивняк показывает границы речки? Да хоть бы приметы какие были: береговой склон там, ну или обрыв. Так нет ведь. Ровное поле без каких-либо намёков на западню. А кусты… Ну что кусты? Они разве всегда растут по берегам рек? Может, здесь низинка заболоченная, откуда я знаю.

В общем, попали мы в переплёт. Марика даже закричала, когда я стал исчезать у неё на глазах. Сначала ноги до середины бедра, потом я провалился по пояс и вот уже руки лежат на снегу, а сам я по грудь в ледяной воде. Дыхание сразу перехватило, голову как будто сдавил железный обруч, в глазах чёрные точки пляшут и сердце бешено бьётся. Шинель сразу потяжелела, да и сапоги свинцом налились, так и тянут на дно. Повис я на тёмной от расплескавшейся воды кромке льда и боюсь пошевелиться, а ну как она обломится, и меня течением под этот панцирь затянет.

Марика попробовала сунуться ко мне, но я гаркнул:

— Близко не подходи! Случись чего — водяному одного утопленника хватит.

Она как забегает по берегу, как замашет руками, как завопит:

— Что делать, Саня? Что делать?

— На месте стоять! И так холодно, а ты ещё ветер поднимаешь. — А сам чувствую: ноги судорогой понемногу сводит, да и руки устали такую массу на весу держать. Ещё минут пять, и я на корм рыбам пойду, если они, конечно, в этой речушке водятся. — Ты, это, сними куртку, ложись на живот и рукав к полынье брось. Попробую так выбраться.

Марика сразу бегать перестала. Замерла в трёх метрах от меня, лицо бледное, глаза испуганные, губы дрожат и слёзы в глазах. А плакать боится, типа, чтоб меня не расстраивать. Я ведь такой чувствительный, блин, мои нервы надо беречь. Ага!

Сбросила она рукавицы, вжикнула бегунком молнии, скинула куртку и легла на живот.

— Я сейчас, Саня, сейчас. Потерпи, миленький. Ты только не бросай меня, слышишь?

— П-ползи, д-давай, п-потом п-поговорим, — вытолкнул я, чуть не откусив кончик языка, отстукивающими чечётку зубами.

Марика поползла ко мне по-пластунски. Выбросит куртку на полметра вперёд, два раза подтянется на локтях, помогая себе ногами, и опять. Так и добралась почти до самой полыньи.

А я чую, что всё — писец мне пришёл: шинель как будто из чугуна отлили, а руки совсем уж ватными стали. Ну всё, думаю, добегался по другим временам, так и сгину непонятно где, и никто не узнает, что со мной стряслось.

И такая злость меня взяла. Я вцепился окоченевшими пальцами в лёд, попробовал подтянуться, да толстая корка подломилась, и я плюхнулся в воду, подняв тучу брызг. Тогда я стал биться о речное стекло грудью и отгребать в стороны намокший снег, будто поплыл брасом. Лёд с хрустом ломался, вода бурлила, а я на несколько сантиметров приблизился к берегу.

Марика бросила мне рукав куртки, я ухватился за него, как утопающий за соломинку, прохрипел:

— Тяни!

Она резко дёрнула. Куртка затрещала по швам, но прочные нитки выдержали. Барахтаясь в воде ногами, я на пределе сил помогал Марике, чувствуя стремительно нарастающую усталость. Проклятый лёд всё время ломался, я никак не мог заползти на него и словно ледокол пробивался к берегу.

— Ну, ещё разок, ещё! Давай, давай! Отползай!

Я сипло покрикивал, больше подстёгивая себя, чем свою помощницу. Она и так старалась изо всех сил. Лицо раскраснелось, шлем сбился набок, на глаза опять нависла солнечная прядь. Подтянет меня чуток, отползёт немного, сдует непокорные волосы и снова тянет.

Дела пошли намного быстрее, когда я нащупал кончиками сапог дно речушки. Всё ещё держась за рукав куртки одной рукой, я наполовину окоченевшими пальцами другой цеплялся за мокрый снег, заползал на лёд, который с сухим треском ломался под моей тушей. Барахтаясь в студёной воде, отталкивался ногами от дна и снова тюленем наползал на серебристый панцирь, давя его в сырое крошево.

Наконец я выбрался из западни. Марика схватила меня за воротник, потащила дальше на берег. Я извивался червём, отталкивался руками и полз, оставляя за собой мокрый след. Гигантский слизняк, блин. Оказавшись в безопасности, перекатился на спину. Снег подо мной напитался водой, налип толстым слоем на одежду.

Лежу, смотрю в свинцовое небо, раскинув руки, выдыхаю облачка морозного пара. Рожу всю от холода перекосило, губы синющие, дрожат, а сердце бьётся так часто-часто, и на душе хорошо, будто и не война сейчас, и я не в чужом для меня мире и времени, а у себя в родном Волгограде. И по фигу, что зуб на зуб не попадает. Жив, главное. Жив!

А тут и Марика нависла надо мной, улыбается, кончиком золотистой прядки лицо мне щекочет. Зубки белые, щёчки розовые и ямочки на них такие милые. И вся она такая нежная, такая своя, такая близкая, так и ждёт, когда я её поцелую.

И я понимаю, что хочу её поцеловать, хоть и скрючило меня всего в холодных судорогах. Хочу так, что внутри аж всё свербит, как будто в животе у меня какой-то механизм крутит без устали шестерёнки, а те зубчиками внутренности щекочут. Да только не могу я её приласкать. И рад бы, да не могу! Сердцем чую: вот оно счастье моё, любовь взаимная, протяни руку — возьмёшь. И ведь пойдёт она, куда позову, хоть на край света за мной отправится. А умом понимаю: нельзя! Ещё только шаг — и кувыркнусь я вместе с этим миром в бездонную пропасть, откуда уже никому не выбраться. Пресловутый континуум, будь он неладен.

А у Марики уже слезинки на глазах выступили.

— Ты чего это, — говорю, — плачешь что ли, глупенькая? Так ведь всё хорошо. Вот он я, целый и невредимый, благодаря тебе.

— Да нет, это от ветра, видимо. А сама отворачивается, чтобы я не видел, как она плачет.

— Ну всё, всё, будет.

Хотел погладить её, уже и руку протянул, да передумал. И так мне противно от этого стало. Да что ж я за сволочь такая, а? Девчушка ко мне со всей душой, а я её прочь от себя отталкиваю, хотя до этого шашни водил, поцелуйчики да обнимашки устраивал. То есть, пока мне это надо было, так будь добра, подруга, расстарайся, ублажи, да грусть-тоску прочь прогони. А как нагулялся, так о законах пространства-времени вспомнил и континуум приплёл. Ну точно — сволочь! Миропроходимец, блин! А ведь она мне поверила, каждому слову, как бы дико они для неё не звучали. А что я сделал в ответ? Поманил и бросил! Тварь!

И нет, чтобы сказать что-то хорошее, так вместо этого я возьми и брякни:

— Хорош потоп разводить. Всё уже позади. Пошли что ль.

Встал с кряхтением и потопал, не оборачиваясь, еле ноги переставляя. Даже куртку ей на плечи не накинул.

Глава 10

На морозе шинель быстро задубела, покрылась толстым слоем глянца и похрустывала при каждом движении. Галифе с треском сгибались в коленях, словно были сделаны из жести. Сапоги пудовыми гирями висели на ногах и казались отлитыми из бетона. Удивительно, как я с таким весом мог идти.

Но самое странное заключалось в другом: после такой купели по всем законам и правилам я должен был дать дубака. Должен, но не дал! Хотя поначалу был очень близок к этому, когда внутренности от холода скукожились и вместе с кишками запутались в рёбрах.

Зато сейчас в животе, словно печь затопили. Как тут не вспомнить о йогах и буддистских монахах, которые в горах Тибета на себе мокрые простыни сушат. Тепло откуда-то из глубины пупка потихоньку растекалось по телу. Быстрее бы уже до конечностей добралось, а то с ними совсем беда: скрючило, как у артритника, ладно хоть ноги ещё двигаются.

Марика плелась сзади, не сводя с меня глаз и готовилась в любую минуту прийти на помощь: плечо там подставить, или сбоку подхватить, чтобы не упал. Вот ведь дивчина, а! Я её отшил, можно сказать, куда подальше послал, а она всё-равно за мой следует. Хотя куда ей, собственно, деваться-то? Одной, в чужой стране, да ещё и где-то недалеко от линии фронта. Тут и за чёртом лысым увяжешься, лишь бы помог до безопасного места добраться.

У леса действительно оказалась деревня: два десятка полузанесённых снегом домиков с просевшими крышами, покосившимися оконцами и почерневшими от времени стенами. Из труб некоторых избушек валил дым. Где-то брехала собака, откуда-то сбоку раздавался скрип колодезного журавля. Кто-то прогремел цепью, стукнул ведром о ведро. Зажурчала вода, потом заскрипел под ногами снег, хлопнула дверь и снова стало тихо.

Ни машин, ни танков, ни мотоциклов. Ничего, что могло бы сказать о присутствии войск в деревне. Да и будь здесь немецкий отряд, нас давно бы уже остановили дозорные.

Я ускорил шаг, если так можно назвать попытки буратино двигаться чуть-чуть быстрее. Очень хотелось оказаться в тепле, выпить горячего чаю, закутаться в одеяло. А ещё бы лучше в баньку сходить, залезть в парилке на полок и лежать, впитывая жар каждой клеточкой замёрзшего тела.

А потом и перекусить бы не мешало. Я вторые сутки во рту маковой росинки не держал. Думаю, у Марики с этим дела обстоят не лучше. У меня даже слюнки потекли при мысли о еде, и перестали болеть натруженные мышцы.

До огораживающего деревеньку засыпанного снегом плетня оставалось не больше двадцати метров. Кое-где в прорехах белого полотна проглядывали вбитые в землю колья и огибающие их посеревшие от времени прутья. Уже хорошо просматривались трещины на бревнах ближних к околице домов, их некогда крашенные белой краской, а теперь облупившиеся рамы с заиндевелыми стёклами.

— Стой, гад! Хенде хох!

Я так и замер столбом, услышав русскую речь.

— Ты что не понял, сволочь? Шнель! Ну! И вы, барышня, тоже ручки-то поднимите.

Я кое-как поднял руки над головой, ледяная глазурь треснула, с хрустом осыпалась с шинели. Медленно повернулся. Слева от меня двое солдат в маскхалатах. В руках у каждого ППШ, за спиной белый вещмешок, на ногах плетёные из прутьев лозы снегоступы.

Оба молодые, наверное, со школьной скамьи на фронт ушли. Один — вылитый рязанский парень: лицо в веснушках, глаза голубые, клок русых волос выбился из-под капюшона. Другой — горец. Кустистая бровь во всю длину лба, чёрные пронзительные глаза, орлиный нос, красиво очерченные губы над выступающим вперёд подбородком с глубокой ямочкой.

Немного правее их ещё один, постарше. На вид около тридцати, усы будто гуталином намазаны, острые кончики вверх загибаются, и лицо такое знакомое. Стопудово я его видел, а где, вспомнить не могу. Хотя ерунда всё это. Я на свет спустя полвека после этой встречи появился, так что нигде мы с ним встретиться не могли.

Марика не разумела по-русски, но видя, что я сделал, тоже подняла руки над головой.

— Шихов, обыщи его! — сказал усатый, и я понял, откуда его знаю. Да это же Петрович! Только у нашего кашевара нос немного на утиный клюв похож, а у этого шибко пористый и больше на картошку смахивает. Зато голос — один в один, даже интонации те же. Неужели меня судьба с его отцом свела?

В голове мгновенно возник план действий. Рязанский парень ещё только двинулся ко мне, а я уже заговорил, с трудом шевеля замёрзшими губами:

— Синцов Пётр Евграфович, вы предельно пунктуальны.

— Товарищ старшина?! — Шихов замер в нерешительности, оглянулся на командира, не зная, что делать.

Грузин удивлённо хлопал глазами, а Марика, не понимая ни бельмеса, как сова, вертела головой, переводя взгляд с меня на солдат. Я продолжил прежнюю тактику, заметив, что пробный шар угодил в лузу:

— Старшина Синцов с бойцами, всё, как в шифровке. Ну что ж, старшина, веди нас в штаб. У меня для твоего начальства есть важная и совершенно секретная информация.

Пётр Евграфович оказался парень не промах, такого просто так на понт не возьмёшь, сам кого хошь облапошит. Я только дёрнулся, а он положил диск ППШ на ладонь, и вот уже ствол в кожухе с овальными оконцами смотрит мне прямо в грудь.

— Старшина Синцов! — сказал я сквозь зубы. Не от злости, нет, просто скулы свело от холода. — Я полковник советской разведки Исаев. Вот здесь, — я показал пальцем на голову, — находятся важнейшие сведения о планах командующего 6-й армией Паулюса. Без них генералу Чуйкову, возможно, не удастся удержать Сталинград. Вы можете обыскать меня, но ничего не найдёте. Можете пристрелить на месте, как вражеского шпиона, но тогда вы поможете немцам одержать победу на стратегическом рубеже. Решайте, старшина, выбор за вами.

Пётр Евграфович всё это время держал меня на мушке, но автоматный ствол слегка дрогнул, когда я упомянул командующего обороной Сталинграда.

— Шихов, обыщи пленников, — приказал Синцов. Правда, последнее слово он произнёс с каким-то сомнением что ли. Словно уже не был твёрдо уверен в том, кто перед ним стоит.

Парень даже сделать шаг не успел, как я продолжил гнуть свою линию:

— Старшина, ты зря теряешь время и своим упорством рискуешь провалить важнейшую операцию. Если это случится, я лично прослежу, чтобы тобой заинтересовались товарищи из определённых органов. Аббревиатура НКВД тебе о чём-нибудь говорит?

— Допустим, вы говорите правду, — Синцов опустил автомат, но держал его так, чтобы в любую секунду пустить в ход. Глядя на него, солдаты тоже убрали оружие. — И вы на самом деле полковник. Но тогда почему мне никто не сказал о встрече? Почему майор не озвучил это в приказе? Я мог бы пристрелить вас, и тогда ценная информация, которая, как вы говорите у вас в голове, умерла бы вместе с вами.

— Послушай, старшина, давай я отвечу на все твои вопросы в каком-нибудь доме, а? Видишь, девушка замёрзла, да и мне бы согреться не мешало.

Марика в самом деле выглядела не лучшим образом: нос красный, щёки бледные. Я опасался, как бы она не получила обморожение. О себе лучше промолчу: печка в животе потухла так же неожиданно, как и разожглась; последние крупицы тепла покидали коченеющее тело, и я держался из последних сил.

— Всего несколько минут, старшина. Ну, что тебе стоит?

Синцов на секунду задумался.

— Ладно, давайте зайдём в дом.

Я выдохнул с чувством огромного облегчения. Отдых и обжигающий губы кипяток — вот и всё, что нам сейчас было нужно.

— Но перед этим я вынужден вас обыскать. Обоих, — с нажимом сказал старшина.

— А чёрт с тобой, обыскивай, — кивнул я и улыбнулся, хотя вряд ли так можно назвать жалкую попытку растянуть застывшие губы. — Всё равно ничего не найдёшь.

По знаку Синцова красноармеец Шихов обыскал сначала меня. Потом, покраснев до ушей, приблизился к Марике. Та хоть и порядком замёрзла, сразу встрепенулась, когда безусый юнец протянул руки к её куртке.

— Тылько доткноньть до мни, смарки, одразу траскну! — сказала она по-польски.

Разведчик покраснел ещё сильнее, опустил руки и оглянулся, словно ища поддержки у товарища — грузин во все глаза таращился на Марику, разве что языком не цокал от восхищения — и командира.

— Смелее, — подбодрил я его, а сам на немецком попросил спутницу умерить девичью гордость и позволить солдату выполнить приказ.

Старшина сделал стойку, едва услышал вражескую речь, но я сразу продублировал сообщение по-русски.

Красный как рак Шихов торопливо обыскивал девушку, едва дотрагиваясь до куртки. Ножа не нашёл. Он, видно, выпал из кармана ещё там у реки. Марика терпела его прикосновения, но лишь до тех пор, пока дело не дошло до штанов. Она так сильно толкнула красноармейца, что тот хлопнулся задом в сугроб под дружный хохот старшины и второго солдата.

Шихов вскочил на ноги, сдёрнул автомат со спины, навёл на девушку.

— Отставить! — громовым голосом рявкнул Синцов, мгновенно перестав смеяться.

— Товарищ старшина, а чего она дерётся, — обиженно протянул рязанец, вешая ППШ на плечо.

— Понравился ты ей, Ваня, — с кавказским акцентом сказал боец с орлиным носом. — Тебя девушка на свидание пригласила, а ты не понял. Обижаться начал, нехорошо, э!

— Помолчи, Резо. Неизвестно, как бы ты отреагировал, свалившись в сугроб, — повернулся к нему Синцов.

Грузин широко улыбнулся:

— Я бы, таварищ старшина, обрадовался. Упасть в снег от руки такой девушка — счастье! У нас в Грузии…

— Хватит, Резо, слышали мы про твою Грузию. Там и горы высокие и реки быстрые, и невесты одна другой краше.

— Правильно гаварите, таварищ старшина! Приезжайте ко мне домой после войны, мама вам такие хачапури сделает, пальчики оближешь! М-мм! — он даже причмокнул от удовольствия.

— Хорошо, Резо, приеду, надо только дожить до победы.

— Доживём, таварищ старшина, ещё как доживём! — воскликнул грузин, взмахнув рукой. — И ты, Ваня, приезжай, и вы, таварищ полковник, — только форму эту проклятую снимите! — и девушка ваша пусть приезжает. Мама всем будет рада…

— Всё, всё, Резо, угомонись. И ваши и наши — все приедем, — сказал старшина, подзывая к себе Шихова. — Ну, Ваня, что нашёл?

— Кроме этого, ничего, — ответил разведчик, протягивая командиру моё удостоверение.

— Так, так, — протянул старшина, разглядывая подмокший прямоугольник из серого картона с тремя строчками печатных букв и фашистским орлом с зажатой в когтях свастикой внутри венка. — Что это?

— Удостоверение на имя штандартенфюрера СС Отто Ульриха фон Валленштайна, — сказал я. — А что ты ожидал увидеть, старшина? Красные «корочки» со звездой? Давай уже веди нас в дом, пока девчушку совсем не заморозил.

Синцов махнул рукой. Всё ещё красный Шихов пошёл впереди к ближайшему дому, из трубы которого валил дым. За ним, ступая след в след, двинулись я и Марика. Гоношвилли и старшина замыкали колонну.

Хозяйка — седая бабулька с пуховым платком на голове, в валенках на босу ногу, старой домотканой юбке серого цвета и меховой жилетке поверх белой холщовой рубахи встретила нас с веником у порога. Она увидела гостей в окно и заранее приготовила метёлку, чтобы мы смахнули снег в сенцах.

Красноармейцы сняли снегоступы, поставили их в угол, потом поочерёдно обмели одежду и обувь, причём Резо ещё и за Марикой поухаживал: смахнул с неё снег.

А я почистить шинель не смог, поскольку последние силы оставили меня. Так и осел кулем на дощатый настил пола и только благодаря Ване — тот успел подхватить меня, когда я падал — избежал удара головой о бревенчатую стену сруба.

Под цепким взглядом старшины Иван снял с меня задубевшую шинель, помог подняться по крашенным коричневой краской покосившимся ступеням крыльца и, пригнув ладонью мою голову, чтобы я не стукнулся о низкую притолоку, завёл в дом.

Жильё встретило нас теплом и весело потрескивающим огнём в сложенной по центру избы печке. На вбитом в потолочную балку крюке висела старая керосинка с закопчённым стеклом. Я так и представил, как по вечерам в ней теплится огонёк, размазывая тени по стенам и разгоняя мрак по углам.

В красном углу на полочке под белым рушником когда-то была икона Христа Спасителя. Брёвна со временем потемнели и там, где она стояла, остался светлый прямоугольник. Теперь это место заняла перевязанная чёрной ленточкой фотокарточка мужчины в военной форме с двумя миниатюрными танками в петлицах.

Печальные глаза танкиста смотрели на каждого, кто заходил в дверь, и от этого взгляда становилось как-то не по себе. Погибший сын хозяйки как будто заглядывал в самые потаённые уголки души, извлекая на свет всё тёмное и светлое, что хранилось там.

Под полочкой до сих пор висела лампадка. Сейчас она не горела, но я подозреваю, что иногда бабулька зажигала в ней маленький огонёк и, встав на колени, разговаривала с сыном, глядя на фотографию выцветшими от слёз глазами.

Внутреннее убранство избы не отличалось изысками. Покосившиеся оконца закрыты короткими шторками с вышивкой, на дощатом полу разноцветные дорожки полосатых половиков. В дальнем углу большой окованный железом сундук, где хозяйка хранила нажитый за всю жизнь небогатый скарб. Вдоль длинной стены стол под заштопанной, но чистой скатертью; под ним три табуретки, четвёртая в углу, где фотография, на ней пожелтевшая от времени газета «Правда», на которой цветочный горшок с геранью. Справа от входной двери бадья с водой, слева низкая деревянная скамья. За печкой железная кровать под серым шерстяным одеялом и с горкой подушек в изголовье.

Ваня помог мне сесть на скамейку, стащил с ног сапоги, из которых на пол высыпались хрусталинки ледышек, поставил их подошвами к печке. Потом подхватил под мышки, подвёл к торцу печи, усадил на пол. Стол и стена с двумя окнами как раз оказались напротив меня.

Рядом села Марика, прижалась к нагретой стенке спиной, обхватила мою руку ладошками, подула теплом на посиневшие от холода пальцы и смотрит на меня, улыбается. А в глазах грустинки плавают. Поражаюсь я ей всё-таки. У неё сердечко, наверное, до сих пор от слов моих разрывается. Другая бы давно меня бросила, а эта со мной, как с маленьким, нянчится. Что она во мне такого нашла? Никак не пойму.

Шихов и Гоношвилли скинули капюшоны маскхалатов, сняли вещмешки, подвесили их за лямки на торчавшие из бревна гвозди (они шли в ряд справа от двери и, по-видимому, заменяли хозяйке вешалку), туда же отправились серые ушанки с красной жестяной звёздочкой по центру мехового козырька. Расстегнув несколько пуговиц защитной хламиды и бушлатов, солдаты разбрелись по избе, оставив оружие при себе.

Синцов тоже чуток разоблачился, сел на скрипнувший под его весом табурет. Автомат лежит на коленях, на усталом лице отчётливо читается решимость в любую секунду пустить его в дело. Молодец сержант, высший балл тебе за бдительность.

— Нам бы обогреться немного, мамаша, да кипяточку, если можно, — попросил он за всех.

Старушка бросила в меня уничтожающий взгляд и пошаркала к печурке, рядом с которой на полу стоял закопчённый чайник с изогнутым носиком.

Пока бабулька гремела посудой и наливала воду, Марика задремала, навалившись на моё плечо. Ей нужен был хороший сон, а мне чистая и сухая одежда. Застывшая форма постепенно оттаивала и неприятно липла к телу. Я и так согреться толком не успел, а тут на тебе — новый курс криотерапии. Ощущения те ещё.

Я поднял свободную руку, сказал шёпотом:

— Старшина, мне бы обсохнуть надо, я до встречи с тобой в ледяной купели побывал. Да и дивчину на кровать положить бы не мешало. Может, попросишь ребят, они её перенесут, а я пока форму сниму, подсушу на печке немного.

Пётр Евграфович сощурил глаза, склонил голову набок, словно присматривался к чему-то, потом кликнул Резо и велел ему заняться Марикой.

Грузин расплылся в улыбке, бережно взял девушку на руки — она так устала, что даже не проснулась, когда её рука свесилась до пола — перенёс на скрипнувшую пружинами кровать и накрыл старым одеялом. Марика что-то пробормотала во сне, повернулась на бок и, сжавшись в комочек, мирно засопела.

Я в это время стянул с себя форму, вместе с Ваней закинул её на печку и остался в одном исподнем, тоже влажном, между прочим. Но делать нечего — не голым же ходить? — буду, как йог, на себе сушить. Глядишь, получится — ещё больше себя уважать стану.

Холодный пол неприятно студил ноги. Под цепким взглядом сержанта я перешёл на половик, стало немного лучше, сел на табурет.

На плите негромко заворчал чайник. Бабуля скрипнула дверцей печурки, застучала кочергой по стенкам топки, перемешивая угли.

Мы со старшиной ждали хозяйку, сидя за столом. Ваня с Резо принесли скамейку и сидели рядом, слушая наш разговор.

Я вкратце изложил наскоро придуманную легенду, опираясь на сохранившиеся в памяти сведения о войне. Благо ещё в той жизни немало читал книг — как художественных, так и мемуаров — и смотрел фильмов на эту тему. Как будто заранее готовился к этой встрече, от которой сейчас зависела моя жизнь.

Без ложной скромности скажу, мне удалось склонить старшину и его солдат на мою сторону. Они всё-таки поверили, что я на самом деле советский разведчик и меня с донесением ждёт в штабе сам генерал Чуйков.

За разговором как-то невзначай промелькнуло название деревни — Орехово. Я подумал: надо бы запомнить, вдруг потом пригодится, и заговорил с парнями на тему победы: кто чем займётся, когда мир наступит. Резо опять всех к себе стал приглашать, старшина сказал, что вернётся на Сталинградский тракторный, где до войны работал токарем, а Ваня мечтал вернуться к занятиям в консерватории. Он, оказывается, учился по классу фортепиано, когда наступила лихая година.

Пришла бабуля, принесла три железные кружки — всё, что есть, наверное, — снаружи эмаль зелёная, внутри белая с круглыми серыми полосками на дне и по низу стенок (любит у нас народ сахарок перемешать, чтобы ложка скребла), поставила на стол. Потом пошаркала к печке, где закипевший чайник, позвякивая крышкой, выдувал струю пара из гнутого носика.

Сержант посмотрел на Ваню. Тот метнулся к двери, достал из вещмешков жестяные кружки с плоскими приклёпанными ручками и завальцованными краями горловины, притащил к столу.

Полминуты спустя приковыляла старушка, держа в руке обмотанную тряпицей чёрную ручку пыхтящего чайника, налила кипятку всем, кроме меня.

— Извините, сынки, ни чая, ни сахара нет, — прошамкала она, грохнув чёрным от копоти дном о жёлтую с трещинками дощечку.

— А этому гостю, мамаша, почему не наливаете? — спросил Пётр Евграфович, кивнув в мою сторону.

— Чтоб он сдох, фриц энтот! Хочет, пусть сам себе наливает, а я ему не прислуга, — сердито сказала хозяйка, демонстративно отвернувшись в сторону.

— Не сердись, бабушка, это наш — русский, — сказал Ваня, дотронулся до жестяной кружки и с шипением схватился за ухо: — Ай, горячо!

— А то, что одет не как мы — так он разведчик. Среди фашистов и надо выглядеть, как фашист. Я верно говорю, таварищ полковник?

— Всё верно, Резо. Надо. — Я вздохнул: — Признаюсь вам, хлопцы, устал я носить эту проклятую форму. Так хочется сорвать её, растоптать, сжечь, надеть нашу родную, советскую. Очень хочется, но нельзя. Моё дело — выведывать планы в самом центре змеиного логова.

— Что делать? Такая работа. — Старшина плеснул в мою кружку кипятка. — А где ваша кружка, мамаша? Садитесь с нами, чайку выпьете.

— Так ведь нет у меня чаю, сынки, я же вам говорила, — прошамкала хозяйка, села на заботливо подставленную Резо табуретку, сложила морщинистые руки на коленях.

— А вот об этом беспокоиться не надо. Шихов, а ну-ка доставай заначку.

— Какую заначку, товарищ старшина? — удивился Ваня. — У меня с собой ничего нет.

— Давай-давай, выворачивай карманы. У тебя там всегда куски сахара лежат. Ты же у нас сладкоежка, Шихов, положенную тебе махорку на сахар вымениваешь. Так что — делись с гражданским населением, — усмехнулся в усы старшина.

Ваня встал, покраснев от смущения, как тогда с Марикой. Под весёлый смех нашей компании и дружеские комментарии Резо расстегнул ещё несколько пуговиц маскхалата, достал из кармана штанов четыре крупных куска сахара с прилипшими к ним какими-то крошками и вывалил на стол.

— Угощайтесь, бабушка.

— Что ты, сынок, не надо, ешь сам. Тебе силы нужны громить фашистов, а я так обойдусь, пустой кипяток похлебаю и ладно.

— Не спорьте, мамаша. Старшина бросил кусок сахара в хозяйскую кружку, размешал невесть откуда появившейся ложкой, громко стуча по жестяным стенкам. Я не заметил, откуда он её достал. Из рукава что ли вытянул?

— Спасибо, сынки, — на глазах старушки выступили слёзы. — Храни вас бог, здоровья вам, здоровья и ещё раз здоровья. — Она перекрестила каждого из нас дрожащей рукой, прижала уголок платка к глазам, всхлипнула, глотая слёзы: — Пусть вражьи пули и осколки вас не берут, а ваши пули пускай всегда попадают в цель. И чтоб вы домой вернулись к матерям своим, а не сгинули где-то, как мой Серёженька.

— Мы отомстим за вашего сына, мамаша! — глухо сказал сержант и встал, с грохотом отодвинув табуретку. Вместе с ним встали и мы. — Даю слово, отомстим. Я лично дойду до Берлина и на стенах Рейхстага напишу: «За Серёгу и всех погибших солдат!»

— И я дойду! — объявил помрачневший Резо, с хрустом сжимая кулак. — И тоже оставлю надпись: «За дядю Вахтанга! За брата Кобе! За племянника Мераби!»

— А я напишу: «За Марину, за маму и папу! За тетю Клаву и дядю Семёна! За всю мою семью! За мой Смоленск!»

Красноармейцы и старушка посмотрели на меня. Я проглотил возникший в горле комок и тихо сказал:

— А я нацарапаю на развалинах: «За родину! За моих боевых товарищей!», если доживу.

— Вернёмся с задания, помянем вашего сына фронтовыми ста граммами, мамаша, — пообещал старшина, — а пока выпьем кипятку за его подвиг.

Мы отхлебнули из кружек, помолчали немного, сели за стол и так же молча допили подслащённую воду. Потом я разбудил Марику, налил и ей порцию горячей жидкости, в которой размешал кусок сахара.

Пока она, обжигаясь, тянула кипяток, я снял с печи подсохшие галифе и китель, облачился в опостылевшую форму. Конечно, лучше бы надеть что-нибудь более сухое, да где его возьмёшь. Не будешь ведь одежду у бабули просить. Она, может, и даст, да где гарантия, что размер подойдёт? А если, не дай бог, с немцами столкнёмся, и старшина с его ребятами погибнут, у нас хоть какие-то шансы будут в живых остаться. Тоже ведь большой плюс — и об этом забывать не надо.

В это же время Синцов отправил Ваню как следует поколотить мою шинель. Ванька схватил полено из кучки возле печи, выбежал в сенцы, и вскоре оттуда донёсся весёлый перестук. Представляю, как от шинели во все стороны ледышки летели.

Сапоги тоже неплохо прогрелись. Голенища немного влажноваты, зато подошвы аж ноги обжигают. Вот она благодать!

На прощанье старушка расцеловала всех, даже меня, невзирая на мою одежду. А после вышла на крыльцо и стояла там, кутаясь в платок, пока мы не скрылись из виду. Всё это время она махала рукой и крестила украдкой каждого, моля бога защитить нас.

Мы вышли за околицу, выстроились походным порядком: Ваня с Резо впереди, за ними я, потом Марика, замыкал колонну старшина. Оставив деревню на краю заснеженного леса за спиной, мы двинулись на восток к изогнувшейся дугой берёзовой роще, за которой пролегал глубокий овраг. Нам предстояло пересечь широкую балку, взять на десять градусов южнее и шагать до ржавого скелета железнодорожного моста. От насыпи повернуть налево и держать курс на бетонные башни заброшенного элеватора, а уже там найти на горизонте едва различимые развалины Сталинграда и топать туда.

Ничто вокруг не говорило о проходившей здесь линии фронта. Никаких тебе сгоревших машин, ни подбитых танков с оторванными башнями и раскатившимися гусеницами, ни торчащих из земли самолётных обломков, ни запорошенных снегом трупов. Это на картах линия фронта проведена карандашом и условными знаками обозначены армии противников. Вот здесь у лесного массива танковый корпус, тут на поле аэродром, а вот вдоль этой изогнутой черты, обозначающей шоссе, расположились три пехотных батальона и артиллерийский дивизион. А в жизни-то всё не так. На самом деле линия соприкосновения вражеских армий в ширину достигает десятки километров, и не всегда на ней идут активные бои. Вот и мы оказались в таком относительно спокойном месте.

Солдаты шли впереди, прокладывая дорогу. Они старались изо всех сил, но нам с Марикой всё равно приходилось не сладко. Снегоступы на ногах разведчиков не давали им провалиться в сугробы, зато нам каждый шаг доставался с неимоверными усилиями. Следуя в арьергарде, старшина помогал Марике, когда она особенно глубоко уходила в снежную перину.

За час с небольшим мы едва преодолели два километра. До берёзовой рощи оставалось ещё столько же. Видя наши мучения, Синцов скомандовал привал.

Марика сразу упала в сугроб, по-детски раскинув руки. Редкие снежинки, кружась, падали ей на лицо, таяли, превращаясь в капельки воды. Дрожали на ресницах, пухом лежали на выбившихся из-под шлема волосах.

Старшина подозвал к себе красноармейцев. Они долго о чём-то совещались в сторонке, склонившись над раскрытой полевой сумкой. Синцов водил карандашом по карте под прозрачным пластиком, а Ваня с Резо иногда кивали и тыкали в неё пальцем, что-то показывая командиру.

Сразу после короткого перерыва красноармейцы покинули отряд. Они резко повернули налево и быстрым шагом двинулись к одиноко растущему дереву, чей чёрный скелет отчётливо выделялся на фоне светлого неба. В метре от него, едва различимый в морозной дымке, темнел силуэт ветряной мельницы. С такого расстояния трудно что-либо разглядеть, но мне показалось будто крылья ветряка вертятся.

А мы отправились дальше в том же порядке: я впереди, Марика за мной, старшина в арьергарде.

Внезапно воздух передо мной задрожал. Я ощутил заряженность атмосферы подобно тому, как бывает летом перед грозой. Казалось, всё вокруг было пронизано электричеством, протяни руку и с кончиков пальцев сорвутся молнии, как в опытах Тесла.

Небо приобрело багровый оттенок, снег полыхнул фиолетовым огнём, а на моих ладонях опять заплясало голубоватое пламя. Я оглянулся. Так и есть: старшина и Марика превратились в сияющие факелы. Они стали похожи на спустившихся на землю ангелов возмездия, только не хватало пылающего меча в одной руке и пламенеющего креста в другой.

Впереди появился портал с радужной плёнкой на дрожащей поверхности. Видно, я перешёл на новый уровень, раз он открылся сам собой без фаербола и заклинаний. Или его открыл кто-то другой?

Ладно, чего гадать? Время действовать!

Я сделал ещё несколько шагов, встал вплотную спиной к воротам в иное измерение. Сзади раздавалось потрескивание, с каким проплывали волны по «луже с нефтяным пятном», ощутимо тянуло серой.

— Пётр Евграфович! Прошу вас, обещайте защитить Марику, что бы сейчас ни произошло. Помогите ей выбраться отсюда.

— Товарищ полковник, что с вами? О чём вы говорите? — старшина, обогнув Марику, двинулся ко мне, выбрасывая снегоступами фонтанчики снега.

— Остановитесь! — крикнул я, выставив руку ладонью вперёд. — Больше ни шагу, иначе вы рискуете не только собой, но и всем миром.

Синцов остановился. Я торопливо продолжил, слыша, как усилился треск за спиной:

— Я не полковник, а обычный студент из будущего. Это долгая история, старшина, мне её некогда сейчас рассказывать. Скажу только, что у вас есть сын, и он очень любит вас…

Я видел, как менялось выражение его лица. Непонимание, удивление, недоверие. Почти весь спектр эмоций за короткий миг.

Марика смотрела на меня встревоженным взглядом. Плохо понимая по-русски, она по моему голосу догадалась, что всё изменилось и до Рагнарёка осталось не так много времени.

— Прощайте, Пётр Евграфович! Берегите себя и Марику, спасите её!

Я сделал короткий шаг назад и, словно аквалангист, упал спиной в портал.

На этот раз падение длилось намного дольше. Если прошлый переход занял от силы тридцать секунд, то теперь я несколько минут мчался по разноцветному тоннелю.

Едва я вылетел из раскрывшихся врат, как они с громким хлопком исчезли позади меня. Следуя по глиссаде, я пронёсся по воздуху и с размаху вошёл головой в глубокий сугроб.

Меня сразу подхватили чьи-то крепкие руки. В следующий миг я уже стоял на ногах в окружении группы рослых эсэсовцев. Один из них вытащил из сугроба фуражку, стряхнул с неё снег и нацепил мне на голову.

— Здравствуй, Отто!

Я повернулся на женский голос и почему-то нисколько не удивился, увидев Сванхильду. Чёрные обтягивающие брюки, высокие сапоги по колено, кожаная приталенная курточка с меховой оторочкой, норковая шапочка а-ля нацистская кепи. Вылитая злодейка из комиксов. Сходства добавлял гибкий стек, которым она постукивала по голенищу.

Рядом с баронессой стоял Дитер. У его ног лежали сваленные в кучу «акваланги», на левом запястье поблёскивал украденный у меня браслет.

Вспыхнула память. Я увидел фабрику Кригера в первый день своего присутствия там, солдата с метлой возле домика для персонала и отдающего ему распоряжения унтерштурмфюрера. Это был Дитер.

Меня словно током шибануло, я чуть не подпрыгнул на месте, когда все кусочки мозаики сложились в одну картину. Шпеер здесь не причём. Это не он разгромил лабораторию Валленштайна, не он притащил вакцину на фабрику незадолго до нашего налёта, и не он превратил Лёху-морячка, Валдиса и других партизан в вервольфов. Это сделал Дитер!

Во как! Выходит, наш побег из Берлина был специально подстроен, чтобы привезти сюда эти «акваланги». Ну теперь хотя бы понятно, почему двигатели «юнкерса» оказались прогретыми, а на борту находился запас топлива.

Интересно, а что в этих баллонах? Неужели газ из лаборатории Валленштайна? Но для чего он нужен Сванхильде? Что она задумала?

Лихорадочный поток мыслей прервала баронесса:

— Или лучше звать тебя настоящим именем?

— Зови, как хочешь, — ответил я и посмотрел по сторонам. В отличие от первого перемещения, когда я попал в какой-то старинный замок, теперь я оказался в лесу, поразительно похожем на тот, с которого всё началось. Те же высокие сосны, кусты, а вон там развилка из двух меднокорых деревьев. Ну, точно тот самый бор, только тогда было лето, пели птички и порхали бабочки, а сейчас зима и вместо насекомых в небе кружит снег.

— Хорошо, Алекс, — произнесла она моё имя на западный манер, — мне так даже удобнее. Всё-таки Отто был моим мужем, вместе с ним я прожила не худшие свои годы и не хотела бы сейчас попусту трепать его имя. Пусть он наслаждается заслуженным покоем, — она осенила себя сатанинским знамением, рисуя в воздухе перевёрнутую звезду. — А ты — молодец, неплохо держишься, я не чувствую в тебе страха. Другие вели себя гораздо хуже.

— Что значит другие? — спросил я, наблюдая за медленным угасанием пентаграммы. Пылающие линии постепенно затухали подобно тому, как гаснут бензиновые дорожки на стекле.

— Как думаешь, сколько мне лет? — спросила вместо ответа Винкельшлиффер.

Я окинул её оценивающим взглядом. На вид тридцать пять, не больше, но раз спрашивает, значит, в чём-то подвох. Зная, насколько женщины щепетильны в вопросах возраста, на всякий случай сбавил до тридцати и огласил вердикт.

— Почти угадал, — усмехнулась Сванхильда. — Добавь ещё семь тысяч и будет самое то.

Я не удержался от удивлённого свиста и едкого комментария:

— А ты неплохо сохранилась, старушка.

Баронесса переменилась в лице — куда исчезла её милая улыбка? — шагнула ко мне, замахнувшись стеком. Я остался стоять на месте, даже не думая защищаться.

Гибкая тросточка с острым стальным наконечником просвистела в миллиметре от моего лица. Сванхильда оскалила белые зубки, приблизила ярко-красные губы к моей щеке и прошептала, горячо дыша в ухо:

— Всё шутишь, мальчик? Ну-ну! Я тоже умею шутить.

Резкая боль пронзила мочку уха. Я вскрикнул, инстинктивно дёрнулся и почувствовал, как по шее побежали тёплые струйки. Они стекали к воротнику рубашки, окрашивали ткань бурым и, просачиваясь глубже, скапливались липкой лужицей в подключичной ямке.

Всё так же улыбаясь, Сванхильда отступила на шаг, сплюнула окровавленный кусочек моей плоти на снег.

— С ума сошла? — заорал я, прижав пальцами рану и чувствуя, как по ним течёт кровь.

— А что тебе не понравилось, милый? — осклабилась баронесса. В уголках красивых глаз и у кончиков губ появились тоненькие морщинки. — Ты пошутил, я пошутила. Мы квиты.

— Ничего себе квиты! Я всего лишь поёрничал, а ты мне пол-уха откусила!

Сванхильда перестала улыбаться, покрутила тросточкой у меня перед носом.

— Иногда слово может ранить, а может и убить. — Она приставила кончик стека к моему подбородку, резко толкнула вверх. Острие воткнулось в кожу, чуть не пронзив её насквозь. — Первое ты уже испытал на себе, давай не будем доводить до второго. По крайней мере, пока это не входит в мои планы. Договорились?

— Да, — буркнул я, чувствуя нарастающее давление острия.

— Вот и славно.

Стальное шило сразу перестало давить. Сванхильда положила стек на ладонь так, чтобы я мог видеть окровавленный наконечник — видно, этим она хотела показать серьёзность своих намерений, — прошлась взад-вперёд, глядя под ноги, повернулась ко мне и заговорила. Уж очень ей хотелось похвастаться: какая она умная, как всё замечательно придумала и как устроила эту ловушку.

Устав от её болтовни, я стал украдкой глазеть по сторонам и чуть не уронил челюсть в снег, увидев эсэсовцев. То, что парни стояли неподвижно, меня не удивило. Немцы помешаны на дисциплине и не шевельнутся без команды. Поразило другое: отсутствие внешних признаков жизни. Проще говоря, я не заметил у них ни одного облачка изо рта. Сам-то я пыхтел, как паровоз, да и у Винкельшлиффер лицо регулярно пряталось за фатой из пара. А эти как будто превратились в восковые фигуры.

Уже потом, приглядевшись, я понял: баронесса каким-то образом изменила ход времени. Вокруг нас двоих она создала что-то вроде кокона, внутри которого четвёртое измерение мчалось галопом, тогда как за пределами поля оно шло прежним чередом. Разумеется, на мне это никак не сказалось, поэтому я не сразу разгадал загадку.

Ответ помогла найти попавшая в поле зрения ворона. Я заметил её краем глаза, когда слушал очередные излияния Винкельшлиффер. Отвлёкшись на несколько секунд, я повернул голову в ту сторону, где впервые увидел птицу. Она была на том же месте: неподвижно висела в воздухе с расправленными крыльями.

Это открытие меня настолько поразило, что я на время выпал из реальности. Пропустив часть монолога Сванхильды, я попросил её повторить, за что немедленно получил стеком по лицу. На левой щеке от глаза и до верхней губы мгновенно вспух багровый рубец. Боль была такая, что я чуть не выпрыгнул из сапог.

Баронесса наблюдала за мной с нескрываемым любопытством. Она даже подалась вперёд, так ей хотелось увидеть мои мучения.

Огромным усилием воли я подавил рвущийся на свободу крик. Вены на шее вздулись, кровь прилила к лицу, глаза набухли влагой, и мне пришлось изрядно постараться, чтобы не дать слезинкам упасть с ресниц.

— Я бы хотел ещё раз услышать эту историю, — сказал я сдавленным голосом, глядя на расплывающуюся фигуру баронессы.

Теперь пришла очередь Сванхильды покраснеть, как помидор. Она зарычала от злости, с треском переломила стек, нервно отшвырнула в сторону. Две палочки воткнулись в сугроб и теперь торчали оттуда антенной старинного телевизора.

— Наглец! — рявкнула она. — Как ты смеешь тратить моё время по пустякам. Не для того я ждала тысячи лет, чтобы распинаться здесь перед каким-то сопляком.

— Прекрасно! Тогда я могу идти. Прощай, баронесса! — я махнул рукой и повернулся, будто действительно хотел уйти. На самом деле у меня руки чесались задать ей хорошую трёпку за изуродованное ухо и испорченное лицо.

— Куда собрался? Стой! Ты ещё не выполнил предназначение!

А вот это что-то новенькое. Ни о чём подобном я раньше не слышал. Не, она, конечно, втирала мне, до того как огреть по лицу, о своём настоящем муже, о том, как он попал в заточение, из которого сможет выбраться при определённом стечении обстоятельств. О том, что эти обстоятельства складываются раз в три тысячи лет и что, мол, как раз сегодня тот самый день. В общем, обычное в таких случаях бла-бла-бла.

Интересно, а её муженёк знает о рогатом чуваке, с которым она предавалась любовным утехам в старинном замке?

Об этом я и спросил, на что получил ответ:

— Это и есть мой муж, болван!

Я так и остолбенел. Ну не укладывалось в моей голове, как такое возможно. Или во время тысячелетних заточений тоже разрешены свидания с родственниками?

Но окончательно меня добила Сванхильда. Вот уж не знаю, что на неё нашло. Ещё недавно она орала, что я трачу её драгоценное время, а теперь сама пустилась в объяснения. К чему бы это? Или она решила, что, если я узнаю подробности, от меня будет больше толку?

А может, всё дело в необъяснимой страсти злодеев поболтать с жертвой, перед тем как убить её? Ну надо же им похвастаться, рассказать о себе великих, а то ведь об их гениальности никто так и не узнает. А тут как хорошо: и душу можно излить благодарному слушателю и не бояться, что лишние сведения достигнут чужих ушей. Тайну-то жертва всё равно унесёт с собой в могилу.

Во всяком случае, следующие несколько минут пролетели, как одно мгновение. Винкельшлиффер болтала без умолку, вываливая на меня тонны информации. Из её пояснений я узнал, кто она такая, а также почему и для чего происходили регулярные встречи с рогатым.

В отличие от муженька, оказавшегося по совместительству каким-то древним то ли божеством, то ли демоном — признаюсь, она мне объясняла, как можно понять: кто есть кто в оккультизме и мифологии, но, честно скажу, я никогда в этом не был силён, а потому пропустил эту часть мимо ушей — баронесса была обыкновенной женщиной. Естественно, без посторонней помощи она вряд ли протянула и сотню лет, чего уж там говорить о тысяче или десятке тысяч.

Прожить так долго на грешной земле ей помогли регулярные свидания с необычным супругом. Он каким-то образом продлевал ей жизнь, а она, взамен, несла вечное дежурство, чтобы в подходящий момент обеспечить ему торжественное возвращение домой.

Встретиться, как все нормальные люди, они не могли: всё-таки он находился в заточении. Хотя какое там заточение? Просто с тех пор, как один из тех, кто оказался круче его, рогатый чудик не мог из своего мирка явиться в наш. Портал, через который он проникал сюда, запечатали мощным заклятьем. Муженёк регулярно приходил к двери, резко, по-хозяйски, открывал её, и вместо зеленеющих лугов — или куда там вёл этот переход? — видел каменную кладку.

Думаю, высоколобые мужи под слова Сванхильды подвели бы целую научную базу. Наверняка приплели бы сюда браны из теории струн или альтернативные вселенные из теории Эверетта. Возможно, нешуточные бои между экспериментальными физиками привели бы к рождению новой теории и ознаменовали появление очередного светила науки с его революционным взглядом на создание и развитие мира.

Поскольку я не физик, никогда им не был и наукой интересовался только в пределах минимально необходимого для повседневности уровня, объяснений баронессы и туманных намёков на магию и сверхъестественное мне хватило с лихвой. Да и не хотел я вникать в особенности разборок многотысячелетней давности, а тем более понимать суть процесса.

Как гласит народная мудрость: на каждый газ есть свой противогаз. Вот и наши влюблённые нашли способ встречаться на нейтральной территории. Естественно, для этого потребовалась магическая составляющая — куда без неё?! — и Сванхильда, явно воспользовавшись подсказкой демонического супруга, основала тайное глубоко законспирированное общество.

За прошедшие века оно сменило много названий. Баронесса назвала несколько из них, они настолько известны историкам и просто неравнодушным к истории людям, что я не рискну произносить их вслух.

Названия общества менялись, но суть всегда оставалась та же: адепты древнего бога регулярно приносили жертвоприношения, участвовали в жутких ритуалах, устраивали оргии. Выделяемая при этом психическая энергия использовалась Сванхильдой для открытия лазейки в таинственный мир с иными законами физики и способами управления материей.

В этот мир из своего мог приходить её козлоногий муж. К счастью, тот, кто его запер, видимо, предугадал развитие событий и постарался сделать так, чтобы врата на Землю и здесь оказались недоступными для этой твари.

Исключением являлось особое состояние той части Вселенной, где находится Солнечная система. Раз в несколько тысяч лет звёзды и планеты на краткий миг выстраивались на небосклоне в виде магического знака. Врата откроются, стоит посвящённым скопировать на определённом месте рисунок светил и совершить необходимые по этому случаю ритуалы.

— В прошлый раз возвращению моего мужа помешала нелепая случайность, сейчас я этого просто не допущу.

— Прекрасно! А причём здесь я? Зачем ты сюда меня притащила?

Сванхильда усмехнулась, тряхнула рыжими волосами и подошла ближе ко мне, поскрипывая снегом под сапогами.

— Ты так ничего и не понял? Глупец! Кто-то должен заменить моего мужа там, — она показала рукой на дремлющие под снегом сосны, хотя вряд ли она их имела в виду. — Он не может прийти сюда в своём обличии. Тот, кто пленил его, предусмотрел возможность побега. Три тысячи лет назад я готовилась упасть в объятья супруга, уже строила планы как мы поработим людишек, заставим служить нам. Я так мечтала стать верховной жрицей моего бога, уже и ритуальный нож приготовила…

Сванхильда резким движением вытащила откуда-то из-под куртки обсидиановый клинок с рукояткой из оленьего рога, приложила режущей гранью к моей щеке, осторожно провела. Ей даже не надо было прилагать усилий: кромка острее бритвы легко порезала кожу. Причём я ничего не почувствовал и понял это лишь когда увидел алую струйку крови на чёрном вулканическом стекле.

— Всё шло очень хорошо. Мой господин вернулся ко мне, его руки обняли меня за плечи, я почувствовала нарастающий жар в груди. Желание ощутить его в себе сжигало меня всё сильнее, я уже начала постанывать от изнуряющей страсти, готова была отдаться ему прямо там на пороге мира, но в этот миг раздался оглушительный взрыв. Земля задрожала под ногами, ослепительная вспышка едва не выжгла мои глаза. Я зажмурилась, но всё равно видела сияющий свет. Он чуть не свёл меня с ума. Я помню, что потеряла сознание, а когда очнулась, любимого уже не было рядом, осталась только глубокая воронка на том месте, где открылся портал.

Баронесса замолчала, глядя затуманенным взором на окровавленный клинок. По её лицу пробежала едва заметная рябь сродни той, что ранним утром появляется на глади пруда.

Сперва я не придал этому значения, подумал: это у неё нервный тик, но когда начали меняться черты лица, мне стало не по себе. Метаморфозы закончились так же внезапно, как и начались. Теперь передо мной стояла женщина, которой ни одна супермодель современности в подмётки не годилась. Сванхильда и до того была вполне себе ничего, а сейчас любая мисс Мира на её фоне казалась дурнушкой. Стыдно признаться, но я чуть не засвистел от восхищения, как тот волк из американских мультиков.

— Понадобилось пятьсот лет, чтобы узнать, что тогда произошло, — продолжала преобразившаяся Сванхильда. — Разгадав секрет, я потратила уйму времени на поиски нужной кандидатуры, перепробовала множество вариантов, погубила миллионы душ, прежде чем нашла тебя. Найдя один раз, я больше не упускала тебя из виду. Ты появлялся на этой земле в разных ипостасях, проживал разные жизни, становясь с каждым разом всё более подходящим для этой роли. Наконец ты созрел, и я сделала всё, чтобы ты попал сюда.

Она отошла назад, полоснула клинком по раскрытой ладони и стала быстро чертить по воздуху кончиком ножа. Светящиеся красным линии складывались в затейливые геометрические фигуры, каких я в жизни не видел. Многократно переплетённые, они сильно смахивали на компьютерные проекции заставки «Виндоуз».

«Пентаграмма» — назову её так для простоты — какое-то время висела между мной и Сванхильдой, переливаясь всеми оттенками красного. Баронесса заговорила на гортанном языке, линии в центре вспыхнули зеленоватым пламенем. Вскоре заполыхал весь магический знак, увеличиваясь при этом в размерах. Он расползался в стороны, как нефтяное пятно на поверхности воды, пока не достиг размеров с приличный киноэкран.

«Пентаграмма» сгорела за минуту, оставив после себя огромную дыру с неровными подпаленными краями и запах озона. Я смотрел и не верил глазам. Все достижения науки, все постулаты рушились на моих глазах. Земля — шар, окружённый газовой оболочкой! Нельзя в воздухе прожечь дыру! Такого не может быть! И всё же я её вижу, вот она прямо передо мной.

Тем временем голос Сванхильды усилился, она заговорила речитативом нараспев и, похоже, впала в транс.

В центре прожжённого отверстия появилось мутное светящееся пятно. Оно быстро увеличивалось в размерах и через пару-тройку секунд достигло неровных краёв.

Сквозь постепенно исчезающую муть проявилось изображение. Сначала едва различимое, оно быстро приобрело нормальную яркость и контраст, и я увидел знакомую панораму битвы за Мамаев курган. Только не застывшую в неподвижности картину, а реальные события.

Я словно смотрел телевизионный репортаж, даже слышал звуки боя, доносившиеся до меня из этого «окна».

Отвлёкшись на метаморфозы «пентаграммы», я не заметил, как Сванхильда вышла за пределы невидимого кокона. Лишь протяжный хрип Дитера отвлёк меня от созерцания эпического кино и вернул к действительности. Немец упал на колени, схватившись обеими руками за торчавшую из его груди рукоятку ритуального ножа.

Остальные эсэсовцы словно не замечали происходящего. Они стояли с «аквалангами» за спиной и с резиновыми респираторами на лицах. Как по команде они завели правую руку назад, покрутили вентиль. Я видел, как дрогнули гофрированные шланги, по которым с шипением пошёл какой-то газ. Немцы сделали вдох, повалились на снег, задёргались в судорогах. Некоторые попытались сорвать дыхательные маски, но скрюченные пальцы с раздувшимися суставами плохо слушались.

Чуть позже руки нацистов удлинились, ладони увеличились в размерах, кожа покрылась серой шерстью, а на кончиках пальцев выросли изогнутые трёхгранные когти. Вместе с конечностями менялось лицо и трансформировалось тело. Одежда с треском рвалась по швам, кожаные лямки «аквалангов» и резиновые намордники лопались с оглушительными хлопками.

Немногим позже на истоптанном снегу замерли свернувшиеся в позу эмбриона серые туши. Рядом валялись опустевшие баллоны, а чёрные лохмотья респираторов висели на вытянутых по-волчьи мордах.

— Валленштайн молодец, неплохо справился с задачей. Не зря я его выбрала для этого дела.

Я вздрогнул от неожиданности. Заглядевшись на жуткое зрелище трансформации, я не заметил, как Сванхильда оказалась рядом со мной.

— Вперёд, вервольфы! — крикнула она, вытянув руку в направлении «окна».

Оборотни вскочили на задние лапы, подняли вытянутые морды к небу.

— Аввуууу! — два десятка глоток издали тоскливый протяжный вой. Подхваченные эхом отголоски ещё не затихли среди принарядившихся в белые меха сосен, а звери, взрыв когтистыми лапами снег, уже мчались гигантскими прыжками к опалённой рамке портала.

Они с ходу запрыгнули в «окно» и, опираясь на передние конечности, побежали, как стая огромных волков. Ворвавшись в ряды наступающих красноармейцев, вервольфы устроили кровавую бойню.

Хрясть! Срубленная мощным ударом лапы голова пехотинца покатилась, подскакивая на снежных колдобинах. Хррш! Сверкнувший алмазным блеском коготь легко вспорол шинель другого солдата. Чвак! Дымящиеся внутренности, алые от свежей крови, бесформенным кулем вывалились под ноги ещё живого бойца, а вервольф уже прыгнул в сторону к другому красноармейцу, что мчался на него с винтовкой наперевес.

Из винтовочного ствола с грохотом вырвалось облачко сизого дыма. Пуля ударила оборотня в грудь, рубиновые капли брызнули в стороны, но монстр даже не сбавил скорость. Взмах лапой. Выбитое из рук оружие по крутой дуге улетело прочь, ещё удар — и фигурка в серой шинели ткнулась лицом в сугроб. Снег сразу покраснел, стал ноздреватым от хлынувшей в него крови. Ещё несколько секунд жизнь билась тоненькой жилкой на шее рядового, но зверь этого уже не видел. Вместе с другими тварями он пробивал себе дорогу к стоявшим на вершине холма высоким фигурам в длинных рясах с надвинутыми на глаза капюшонами.

Монахи проводили какой-то обряд, временами что-то крича и вскидывая руки к сгущавшейся над курганом воронке из тёмно-свинцовых облаков. Вокруг каждого черноризника светились голубоватые сферы, по орбиталям которых в разных направлениях скользили полупрозрачные рунические знаки. Иногда появлялись чёрные точки, от них мгновенно расходились круги, как от прошлёпавших по воде камней. Наверное, это свистящие повсюду пули вонзались в защитные коконы, а волнами расходилась растраченная впустую энергия удара.

В ответ на каждый возглас монахов в плотной пелене туч проскальзывали росчерки малиновых молний. Они как будто подсвечивали свинцовую завесу изнутри; несколько особо ярких последовательных вспышек высветили в глубине вращающейся спирали размытое пятно огромных размеров, отдалённо похожее на человека.

Атмосферные разряды появлялись всё чаще, вместе с ними усиливались раскаты грома, порой заглушавшие сухой треск оружия и грохот взрывов. Монахи вошли в транс, громко запели на каком-то языке, очень похожем на латинский. Во всяком случае я уловил несколько слов из тех, что используют григорианцы в своих молебнах.

Сильные мужские голоса органично вплелись в симфонию боя, акапельный напев поплыл над жестоким маховиком войны, перемалывающим всё подряд без разбора, и от этого сюрреализм происходящего отдавал ещё большей нереальностью. Мне казалось, я смотрел фильм, а это пение шло звуковым фоном, как смелая находка режиссёра, решившего таким образом показать своё видение жестокой битвы.

Рассредоточившись вокруг кургана, вервольфы вместе с соединениями шестой армии Паулюса заняли оборону, отбивая яростный натиск красноармейцев и лишь изредка переходя в наступление. Все эти волны контратак всегда заканчивались на одном и том же месте: возле перепаханного снарядами старого окопа, как будто здесь кто-то провёл невидимую черту, за которую оборотни не могли переступить.

Тем временем молнии за ширмой из туч участились, это уже были не отдельные вспышки, а сплошное зарево. Дымчатая фигура внутри воронки обрела чёткость линий, бесформенные отростки сгустились и теперь в них без труда угадывались круто загнутые рога и мощные ноги с козлиными копытами.

Из центра конуса вырос белесый жгут, потянулся к вершине холма. Тучи ускорили вращение, и вскоре на месте воронки появился настоящий торнадо. Воздушная спираль с грохотом ударила в землю, комья земли полетели в стороны, склоны кургана вздрогнули и по ним, прочь от звёздчатой пробоины, зазмеились глубокие трещины.

Из разломов с оглушительным шипением взметнулись высокие струи пара, а потом, с визгом и гиканьем, хлынули орды уродливых существ. Среди одетых в лохмотья монстров чаще всего встречались похожие на людей создания, но были и четырёхрукие, причём первую пару рук они использовали для быстроты передвижения, опираясь на них подобно гориллам, а второй орудовали с немыслимой скоростью, кромсая иззубренными клинками всех, кто попадался им на пути.

Заметил я и вовсе безруких. Одним верхние конечности заменяли пучки толстых щупалец, которыми они ловко обхватывали жертву, душа её в тесных объятиях, другие щёлкали костяными выростами, очень похожими на клешни омаров. Я видел, как один такой «рак» на ходу отхватил голову подвернувшемуся пехотинцу, а другому оттяпал руку по локоть, даже не задержавшись на мгновение. Просто отрезал, как садовник ненужные ветки у куста, и побежал дальше, пощёлкивая клешнями, как кастаньетами.

— Пора! — услышал я за спиной. Слева от меня что-то промелькнуло, и вот уже возле стоящего на коленях Дитера появилась Сванхильда. За ней тянулись чёрные клубящиеся завитки, вроде тех, какие выбрасывает каракатица, спасаясь от хищников.

Сванхильда схватилась за рукоятку ножа, её губы зашевелились, шепча какое-то заклинание.

— Revertatur! — воскликнула она и резко выдернула клинок из раны.

Дитер захрипел, глаза выкатились из орбит, по лицу прокатились судороги, мгновенно почерневшие вены набухли под посеревшей кожей. В горле заклокотало, в уголках губ запузырилась кровавая пена. Он стал заваливаться на бок и непременно бы упал, но Сванхильда схватила его за руку, поднесла обсидиановый клинок к браслету.

Тяжёлая капля нависла на кончике ножа. Она постепенно росла в длину, пока не порвался истончившийся до размеров волоса хвост.

Чпок!

Кровь растеклась по бороздкам «валькнута». Зелёное свечение вырвалось из рунического знака и спроецировалось на лбу склонившегося над браслетом Дитера. Кожа зашипела, как от раскалённого железа, и три хитро сплетённых треугольника выжженным клеймом появились над переносицей.

Я по-прежнему не мог шевелиться, хотя старался изо всех сил. Мозг посылал импульсы к мышцам, те пытались реагировать, но не могли справиться с чудовищным давлением, что воздействовало на меня извне. Я как будто оказался на глубине, где тонны воды прижали мои руки к телу, а ноги пригвоздили ко дну. Я даже дышал с трудом, словно голубь, которому жестокие мальчишки сдавили грудь, чтобы увидеть его смерть от недостатка воздуха.

Нервы раскалились, передавая потоки биологического электричества. Наверное, будь у них изоляция, как у настоящих проводов, она давно бы уже расплавилась, обеспечив мне короткое замыкание. Но я не робот и бояться мне нечего, лишь бы кости выдержали, да не порвались сухожилия.

Мышцы чуть не полопались от напряжения, когда я сдвинул руку на миллиметр, но это стало настоящей победой. Я смог сломить сопротивление, а главное, понял: как обойти наложенное заклятье.

Всё оказалось до гениальности просто: зеркальный эффект. Хочешь подвигать левой рукой — заставь мозг отдать сигнал правой, и наоборот. Сможет моя нервная система справиться с этой задачей — буду ходить, как нормальный человек, нет — движения марионетки мне обеспечены. Но уж лучше двигаться, как испорченная механическая кукла, чем стоять столбом в ожидании незавидной участи.

— Мой господин! — Сванхильда упала перед Дитером на колени. — Ты слышишь меня?

— Слышу! — прорычал тот, изрыгая изо рта клубы зеленоватого дыма. — Я устал томиться в неволе, врата скоро откроются, я снова приду в этот мир. Ты нашла мне замену?

— Да, господин, он здесь, перед тобой. Сванхильда отползла в сторону, чтобы Дитер, вернее, тот, кто овладел его сознанием, увидел меня.

В глазах немца полыхнул огонь, «валькнут» на лбу изменил свечение, теперь он светился ослепительно белым. Дитер дёрнулся, запрокинул голову так сильно, что кадык чуть не порвал кожу, раскинул руки в стороны и выпятил грудь.

Он выгнулся с такой силой, что захрустели позвонки, ногти вонзились в ладони, из горла вырвался хриплый рык, а потом крик звенящей стрелой пронзил небо, из которого на Дитера обрушился чёрный вихрь.

Смерч бушевал несколько секунд. Когда всё закончилось, Дитер опустил голову; тёмные вены исчезли, кожа приобрела нормальный оттенок, только слабо сияющий символ на лбу говорил о том, что здесь недавно произошло.

Он встал на ноги, требовательно протянул руку:

— Дай нож! Я хочу сам заточить его душу в клетку.

Сванхильда тоже встала с колен, вложила клинок в его ладонь:

— Иди, мой господин, освободи себя окончательно.

Проваливаясь в снег до середины голени, Дитер приблизился ко мне на расстояние шага.

— Скоро я стану свободен, а ты займёшь моё место. Я не жесток, как ты можешь подумать, и зная, что тебя ждёт, хочу дать возможность увидеть любимую в последний раз. Дай мне руку.

Я даже не стал пытаться, лишь только промычал в ответ. Во-первых, не хотел устраивать для него шоу механической куклы, а во-вторых, пока это не входило в мои планы, я не собирался раскрывать свой секрет.

Дитер повернулся к Сванхильде:

— Сними с него заклятье!

— Но, господин…

— Снимай немедленно! — прикрикнул он.

— Слушаюсь, мой повелитель. Баронесса сделала несколько пассов руками, что-то бормоча под нос.

— Хаааах! — я сделал глубокий вдох, чувствуя, как свинцовая тяжесть перестала давить на лёгкие.

— Руку! — повторил Дитер.

Я поднял дрожащую ладонь, моя борьба с самим собой не прошла даром, и теперь конечности сотрясались от тремора. Он взял меня за пальцы, приложил клинок острой гранью к коже, повел наискось от холма Юпитера к запястью.

Я чувствовал, как нож пьёт мою кровь, он впитывал её всю до последней капли, оставляя за собой тонкую полоску подсохшей корочки. Дитер не убирал клинок с моей ладони, пока тот не завибрировал в его руке, потом повернулся ко мне спиной и, как Сванхильда до этого, принялся рисовать клинком в воздухе. Эта магическая схема была намного запутаннее и сложней, но он потратил времени гораздо меньше, чем его жёнушка на открытие первого «окна».

Впрочем, мне хватило и этих мгновений, чтобы достать из кармана штанов шприц-ампулу и сбить ногтем с иглы пластмассовый колпачок.

— Смотри, — Дитер отступил назад, встал рядом со мной, чтобы видеть то же, что и я.

Как и в прошлый раз муть внутри «экрана» постепенно исчезла, открывая мне участок поля, где я оставил Марику со старшиной. Резо и Ваня уже вернулись. Привстав на колено, они стреляли куда-то в сторону рощи, Марика отстреливалась вместе с ними из автомата Синцова. Сам Пётр Евграфович, с пробитой головой и пятью бурыми пятнами на маскхалате, лежал неподалёку, глядя безжизненными глазами в белое небо. Рядом с ним, с кляпом во рту и со связанными за спиной руками, сгорбившись, сидел пехотный офицер вермахта.

Дитер что-то прошептал и сделал движение пальцами. Изображение в «окне» поменялось, теперь там показывали преследователей. Растянувшись длинной цепью, немцы, глубоко проваливаясь в сугробы, шли на разведчиков, стреляя по ним короткими очередями.

— Что делать? Не повезло. Но ведь никто не знал, что так получится. — Он повернулся ко мне, держа нож в руке лезвием вниз. — Я выполнил свою часть сделки, теперь твоя очередь. Сванхильда!

— Да, мой господин!

— Начинай обряд, я готов вернуться в этот мир.

— Зато я не готов! — крикнул я. С размаху вонзив в ногу иглу, сжал пальцы на тюбике, впрыскивая розоватую жидкость, и взвыл от нестерпимой боли. Ощущение было такое, словно под кожу мне вогнали раскалённый добела штырь, а в бедро ткнули оголёнными концами подсоединённых к аккумулятору проводов.

Вакцина подействовала мгновенно. Мозг едва не взорвался от хлынувших в него импульсов. Я чувствовал каждую клетку организма, ощущал происходящие с ними метаморфозы. Кости с хрустом росли в длину, мышцы наливались нечеловеческой силой, одежда и кожа лопались с сухим треском, а из-под лохмотьев лезла покрытая шерстью шкура. Суставы крутило так, будто они хотели вывернуться наизнанку. Распухшее до чудовищных размеров сердце гнало по рекам сосудов отравленную кровь. Я задыхался, хрипел, хватал воздух ртом, рвал на груди кожу растущими когтями, в попытке помочь сдавленным лёгким глотнуть немного воздуха.

Челюсти затрещали, меняя форму, скосив глаза к переносице, я видел, как они вытягиваются в длину. Зубы заныли от воткнувшихся в пульпу миллиардов острых игл. Я заорал и с удивлением отметил, как крик превратился в протяжный вой.

Впрочем, удивление длилось недолго, звериная сущность взяла верх, и всё человеческие эмоции отошли на задний план. Осталось только чувство лютого голода. Мои ноздри затрепетали, учуяв сладкий запах человечины. Я резко повернулся. Взмах лапой снизу-вверх наискось. Треск. Хруст. И голова добычи висит на когтях, как капустный кочан на вилах.

Тёплая, нежная, вкусная кровь вскипает вокруг торчащего из кратера шеи белого позвонка. Короткий удар в грудь обезглавленного врага — и тело в эсэсовской форме кулем валится на снег.

Тёмное пятно мелькает слева. Звериные инстинкты быстрее мысли. Я не успел осознать, что заметили мои светло-жёлтые с зелёными искрами глаза, а тело уже взведённой пружиной распрямилось в прыжке.

Короткий миг полёта, я приземляюсь на все четыре лапы, ещё прыжок, и тёмное пятно превращается в женское тело — не знал, что у оборотней такое слабое зрение — мышцы снова сжимаются, превращая меня в смертоносную машину.

— Ахррр!

Клыки впиваются в горло. Визг переходит в хрипящее бульканье, сладкий, упоительный вкус крови на губах…

Я вынырнул из затянутого багровой пеленой омута, увидел на окровавленном снегу растерзанный труп Сванхильды с грудой выпавших из распоротого живота кишок и отшатнулся.

Кто её так? Где Дитер?

Я нашёл его обезглавленное тело метрах в пятидесяти отсюда. Повсюду отпечатки следов. Очень похожи на волчьи, но гораздо крупнее.

Что здесь произошло? Я почувствовал прилив дурноты, горло сдавило железной рукой удушья, воздуха стало не хватать. Я хотел расстегнуть пуговицу тугого ворота, но вместо формы пальцы нащупали густой мех.

Я поднял руку, увидел покрытую жёсткой шерстью когтистую лапу. Глянул вниз — одежды нет, всё тело покрыто длинными серо-коричневыми волосами.

Я — зверь! Это сделал я! Это я их убил!

— Яааауууууу!

Вой длился долго, с переливами. Когда я опустил голову, он всё ещё плыл между соснами, пока не запутался на далёкой поляне в голых ветках какого-то кустарника.

Краткий проблеск человеческого сознания едва не растаял под натиском звериной сущности. Я ухватился за ускользающий луч, как утопающий за соломинку, и невероятным усилием воли подавил в себе показавшего оскал волка.

Несмотря на титанические усилия, зверь всё-таки постепенно брал верх. Мысли путались, глаза то и дело закрывала красная пелена, и я рычал от дикой злобы и жуткого голода. Я хотел есть и мог хоть сейчас досыта набить брюхо, но запретил себе даже смотреть в ту сторону. Я знал: стоит мне уступить, впиться зубами в остывающую плоть, и назад пути не будет.

Из раскрытой пасти вырывались облака морозного пара. Вязкая слюна, стекая по клыкам, капала на снег рядом с когтистыми лапами. Несколько капель попали на густую шерсть и на холоде быстро застыли желтоватыми кляксами.

«Окна» всё ещё были там, где их «открыли» Сванхильда и Дитер. Я смотрел на эти «пробоины», улавливал покрытыми шерстью остроконечными ушами долетавшие оттуда звуки, шевелил мокрым носом, чуя запах пороховой гари, но никак не мог вспомнить, зачем они и для чего.

Случайно в одном «окне» я увидел вервольфа, с радостным воем признал в нём своего, мощным прыжком перескочил на ту сторону и сразу оказался в гуще боя. Вокруг кипела яростная схватка, со всех сторон слышались крики, лязгало оружие бившихся в рукопашную бойцов, часто трещали автоматные очереди, одиноко хлопали карабины.

Небо во всех направления перечеркивали светящиеся траектории трассеров. Роем рассерженных пчёл жужжали пули. Одни с тихими шлепками вонзались в землю, другие смачно чмокали, ударяясь в тела, третьи со свистом рикошетили от горящей техники.

Запах крови будоражил, свербя в носу и сводя с ума. Я бросился в сечу не в силах совладать с щекочущим внутренности желанием убийства.

Я бился, как берсерк, не чувствуя боли от жалящих укусов пуль и рвущих тело горячих осколков. Удар левой, правой, прыжок, поворот, снова удар. Чья-то голова оказалась на пути. Хрясть! Зубы летят вместе с розовыми брызгами слюны. Классический апперкот, снова хруст — на этот раз позвоночника — и чьё-то тело бессильно падает передо мной.

Я топчу его, потому что некуда идти: кругом свалка из дерущихся. Внизу противно чавкает и хлюпает, тёплая жижа продавливается переспелым абрикосом сквозь пальцы ног. Плохо, очень плохо! На мокрую шерсть набьётся снег, всё это замёрзнет, как потом убирать?

А в голове молотом по вискам бьёт одна и та же мысль, только звучит на разные голоса:

— Убей! Убей! Убей!

И я дерусь, слыша этот призыв и чувствуя, как вскипает в жилах кровь.

— Убей! Убей! Убей!

Зубы клацают, отхватывая куски розовой плоти с любого, кто подвернётся под руку! А это что за странный привкус во рту, словно я разжевал тухлятину? Тьфу ты падаль! Да от него и несёт как от мертвяка!

Мертвяк! Конечно, мертвяк! Я вспомнил! Всё вспомнил!

Монахи, вершина холма, молнии, козлоногая фигура в воронке из туч, грохот, с которым разверзлась земля и хлынули полчища жутких тварей из преисподней. Дитер с выжженным на лбу руническим знаком. Сванхильда.

Картинки недавнего прошлого с бешеной скоростью пронеслись перед глазами, пока я отплёвывался от случайно растерзанной твари с щупальцами.

Я оглянулся. Позади на вершине кургана всё так же стояли фигуры в серых балахонах.

Сванхильда не успела довести обряд до конца, но козлоногий из бушующего над холмом смерча всё ещё может прорваться в наш мир. Стоит ему найти подходящую замену и тогда…

Передо мной неожиданно выскочил матрос с зажатой в зубах лентой бескозырки. Я увернулся от колющего удара штыком, коротким движением отбросил морячка в сторону, причём, постарался это сделать как можно более нежно, развернулся и огромными скачками помчался на вершину, где творилось невероятное.

Козлоногий силуэт стал объёмным, обрел рельеф и начал двигаться. Он словно спускался по лестнице, постепенно увеличиваясь в размерах. Его правая рука поднялась, показала на одну из фигур в рясах с капюшонами и поманила пальцем.

Монах двинулся к смерчу, не прекращая петь. Когда до воронки осталось несколько шагов, он остановился, вокруг него появилось свечение и усиливалось до тех пор, пока не стало ослепительно белым.

Какое-то время ничего не происходило: черноризник стоял неподвижно, козлоногий манил его к себе. Но вот ряса упала на землю, словно человек под ней внезапно испарился. Сияние в форме тела двинулось к воронке, и я понял, что не успеваю: фантом достигнет смерча раньше, чем я прорвусь через полчища катившихся из расщелин тварей.

Я встал на задние лапы, хрипло завыл, высоко задрав голову и прижав уши к голове. Волки — стайные животные, может, у вервольфов есть такое же качество?

На мой призыв откликнулся десяток глоток: все, кто уцелел в этой схватке. Рыча, я бросился в самую гущу неиссякающего потока. Встав на задние лапы, я, как медведь Балу из мультика про Маугли, пробивал себе дорогу, за раз выкашивая по нескольку десятков омерзительных существ.

Справа и слева от меня выросли мохнатые фигуры. Глаза горят жутким огнём, пасти оскалены, рёв, рык, хруст.

А кругом так и кишит это отродье, и нет ему ни конца и ни края. Монстры бегут молча, слышен только шелест и треск, словно ты оказался посреди заполненного крабами пляжа. Ты давишь их, давишь, а они копошатся повсюду, наползают друг на друга, стуча панцирями и пощёлкивая клешнями.

С помощью оборотней я наконец-то выбрался на открытое пространство.

Фантом уже почти вплотную приблизился к воронке из туч. Из подсвеченных молниями облаков высунулась покрытая коричневой шерстью рука, когтистые пальцы потянулись к сияющему силуэту.

Быстрей! Собрать все силы в кулак! Прыжок! Ещё несколько метров! Давай! Ну! Оттолкнуться! Короткий миг полёта! Ещё прыжок!

Сжатые до предела мышцы распрямились, с силой швырнули меня в торнадо за секунду до того, как скрюченные пальцы козлоногого схватили воздух в миллиметре от призрака.

Я ворвался в воронку со скоростью пущенного из пращи камня, пролетел изрядное расстояние и грохнулся на белый пол, такой же скользкий и холодный, как лёд.

Похожий на морскую звезду, я прокатился на пузе несколько метров, одновременно вращаясь вокруг оси. Но вот скольжение прекратилось. Я приподнялся на руках, встал на ноги, осмотрелся.

Ничего не понимаю. Огромный зал, очень высокий, многосвечные светильники на стенах дают достаточно света, но потолок всё равно теряется в сумерках. В левом углу рядом с камином рыцарские доспехи. Отсюда, из центра зала, воспринимаются, как статуэтка.

На мне кожаная одежда со шнурками вместо пуговиц, поверх её пластинчатая бригантина, на руках и ногах поножи. Толстая подошва ботинок не скользит по полу. За левым плечом двуручный меч в чехле, полуметровая рукоять оплетена кожаными полосками, как и рикассо между крестовиной и гнутыми «усиками» контргарда; справа на поясе в специальном кармашке мизерикорд с тонким, как шило, лезвием.

— Интересная штука — жизнь! — раздался за спиной насмешливый голос. — Ты так не хотел сюда попасть, отказался от моей помощи и всё равно пришёл. Причём, заметь, сам по своей воле.

Я резко обернулся, увидел рослого мужчину лет тридцати. Светлые волосы зачёсаны на прямой пробор, глаза янтарные, нос ровный, красиво очерченные губы плотно сжаты и выделяются алым пятном над твёрдым подбородком. Из одежды короткорукавный хоуберк поверх стёганой куртки, кожаные штаны с набедренниками и высокие, почти до колена, сапоги. В правой руке он держал шлем с бармицей и личиной, а левой опирался на двухлезвийный топор с костяным набалдашником на длинной рукояти.

— Где я? — мой голос прозвучал глухо, словно собака спросонья гавкнула под забором.

— В моём мире, который легко может стать твоим. Соглашайся, здесь хорошо. Тут нет никого, кто бы мог тебе запретить что-либо. Захотел — и тысячи прекрасных наложниц у твоих ног, надоели — щёлкни пальцем — и славный пир тебе обеспечен. Устал отдыхать — иди в бой с ордами варваров или сражайся с достойными рыцарями на турнирах. Разве не об этом ты мечтал в детстве? Ты в десять лет специально записался в секцию фехтования, чтоб стать ближе к героям твоих мечтаний.

— Откуда ты узнал? Кто ты? Как тебя зовут?

— Хм! Сколько вопросов, — губы блондина искривились в слабой улыбке. — Даже не знаю с какого начать.

— С любого, — холодно сказал я, — их всего три, не запутаешься.

— Тогда предлагаю присесть.

Он бросил шлем под ноги, приложил навершие топора к груди и трижды хлопнул в ладоши. В зале из воздуха возникли грубо сколоченные из толстых плах стулья, накрытый льняной скатертью дубовый стол. На столе таким же загадочным образом появился серебряный кувшин с прикрытым откидной крышкой узким горлышком, два оловянных кубка с цветами из драгоценных камней, плоское блюдо величиной с поднос, на котором истекали жиром крупные куски мяса. Различные фрукты возвышались горой на широкой фруктовнице в окружении гроздей тёмного и светлого винограда. Рядом на чеканной позолоте тарелок сочились нарезанные дольками дыни, с краю от них лежал целый арбуз с торчащим из полосатого бока ножом.

— Прошу. Хозяин показал на это великолепие и первым сел к столу, положив топор на пол справа от себя.

Я принял приглашение. Почти двухметровый эспадон мешался, как чирей в заднице: как бы я ни пробовал сесть, он всё время куда-то упирался. В итоге я вытащил его из чехла, с шелестом рассёк воздух над головой, будто отбивался от невидимых противников.

Меч обладал отменной балансировкой и умеренным весом под три килограмма. Мой тренер по фехтованию был заядлым поклонником средневекового оружия, имел неплохую коллекцию оригинальных клинков и новоделов и частенько устраивал для нас «рыцарские» турниры. Его эспадон с гнутым в бараньи рога захватником весил в два раза больше. Таким помашешь каждый день — никакой качалки не надо: мышцы крепче стали становятся.

Мой визави с непроницаемым лицом наблюдал за россверками полированной стали. Я сделал несколько перехватов руками, крутанул клинок над головой.

— Хах!

Переспелый арбуз с треском развалился пополам, красно-чёрными звёздами брызнула мякоть и семечки. Полушария ещё качались на блюде, как лодки на зеркале пруда, а я уже вытирал лезвие о рукав куртки.

— Впечатляет, — хозяин зала демонстративно похлопал в ладоши. — Приятно иметь дело с достойным человеком. Думаю, это прекрасный повод для начала знакомства.

Вино из кувшина ударилось в дно оловянного сосуда, рубиновой волной расплескалось по стенкам. Наполнив мой кубок до краёв, он пододвинул его ко мне, наполнил свой и кивком предложил поднять чаши.

— Имя! — потребовал я, с хрустом сжимая кожаные пальцы перчаток на фигурной ножке кубка.

— Тебе какое? У меня их много, — усмехнулся собеседник. Не дождавшись ответа, начал перечислять: — Миктлантекутли, Эрешкигаль, Нергал, Мара, Морриган, Анубис, Танатос, Азраил, Идзанами, Оркус, Бальтазар…

— Хватит! Я буду звать тебя Бальтазар.

— Тогда — за знакомство!

Наши кубки глухо соприкоснулись. Бальтазар прищёлкнул пальцами. В зале заплакала скрипка.

Я пригубил вино. Оно оказалось терпким на вкус и приятно пахло травами.

— Узнав моё имя, думаю, ты сразу получил ответ на два вопроса.

Я кивнул. Вино усилило чувство голода до предела. Не в силах терпеть, я схватил со стола мясо и впился в него зубами. Тёплые струйки покатились к подбородку. Скопившись на короткой щетине, жир тяжёлыми каплями падал на стол, смачно шлёпал жёлтыми пятнами на пол, расплывался тёмными кляксами на коже штанов.

— Ешь, Александр, не стесняйся. Бальтазар двумя пальцами оторвал от кисти виноградину, закинул в рот, потянулся за следующей.

— Откуда ты знаешь меня? — повторил я вопрос, обхватил жирными пальцами кубок и ополовинил его тремя громкими глотками.

— Жена подсказала. Она потратила вечность, чтобы найти тебя. Жаль, ты убил её.

Я замер с зажатой в зубах костью с куском окорока.

— Как убил? Когда? Почему?

В памяти замелькали картинки, словно я смотрел фильм на перемотке. Вот я в лесу — причём вижу себя со стороны — рядом женщина в обтягивающих брюках, короткой чёрной курточке, рыжие волосы рассыпались по плечам. Около неё какой-то эсэсовец со странным клеймом на лбу. Я втыкаю себе что-то в ногу и превращаюсь в оборотня.

Ррраз! Когтистая лапа сносит голову немцу. Женщина в страхе отступает назад, разворачивается, бежит прочь. Я настигаю её в два прыжка, режу, как волк овцу, и вою, закинув окровавленную морду к небу.

— Вспомнил? — Бальтазар снова улыбнулся. — Ещё вина? — Он потянулся к кувшину, но я помотал головой:

— Не надо.

Кость звонко брякнулась на блюдо. Я посмотрел на лоснящиеся перчатки, поискал, чем можно вытереть жир, не найдя ничего подходящего, воспользовался скатертью как салфеткой.

— Да ты не переживай, она сделала своё дело, довела его до конца. Признаюсь, — Бальтазар отщипнул ещё виноградину, подбросил верх и поймал её ртом, — я давно искал способ избавиться от неё. Постоянство не мой конёк, ну… ты меня понимаешь. Он подмигнул мне так, словно мы с ним были завзятые друзья.

Подо мной загромыхал стул. Я вскочил из-за стола, подхватил с пола меч и занял стойку: эспадон лезвием вниз, одна рука на эфесе, вторая на оплётке рикассо.

— Я тебе не друг, не надо мне подмигивать, — сказал я, делая несколько шагов назад. Расстояние между мной и столом увеличилось до трёх метров, можно спокойно крутить «бабочку» или изображать вертолёт, как барон Пампа из «Трудно быть богом» Стругацких.

— Жаль. Я был бы не прочь с тобой подружиться, — Бальтазар тоже встал из-за стола, пошёл в сторону, со скрежетом таща за собой топор, — хоть это и невозможно. Ведь ты останешься здесь вместо меня, а я получу долгожданную свободу.

— Интересно, как ты это себе представляешь?

Я отступил назад, хотел сделать это тихо, по-кошачьи, но грубые подошвы ботинок сопровождали каждый шаг громким стуком.

— Я заберу её, как награду в честном поединке, — продолжал он, словно не слышал меня. — Мой топор против твоего меча.

— А если выиграю я?

Украшенные затейливыми узорами лезвия топора со свистом рассекли пространство перед Бальтазаром.

— Не выйдет!

Он бросился на меня, крича что-то на странном языке.

Зал исчез. Растворился, как будто и не было его. Я оказался на поляне в дремучем лесу. Лето. Под ногами зелёная трава. В косых лучах солнца роятся мотыльки, жужжат пчёлы, птицы щебечут в кронах. Сладко пахнет мёдом.

Бальтазара нет.

Где-то с треском ломается ветка, я поворачиваюсь на звук.

— Баррра! Хой! Хой! Хой! Десять Бальтазаров с топорами в руках выбежали из леса.

Честный бой, говоришь? Хорошо. Будет тебе честный бой!

Меч ожил в моих руках, запел боевую песню, задрожал в предвкушении драки. Шелестит сталь, гудит воздух, руки наливаются силой, это клинок передаёт мне её, веками накопленную от владевших им воинов.

Первый враг выскочил на поляну в пределах досягаемости моего клинка. Перехват рукой, поворот. Н-на!

Острие меча полоснуло по голой шее. Бальтазар забулькал горлом, ноги подкосились, миг — и он превратился в красно-жёлто-зелёный шар, разлетевшийся на тысячи искр. Фантом!

Слева подбежал другой Бальтазар. Сзади ещё два, трое насели справа. Остальные атакуют с фронта.

Топоры сверкают вспышками на солнце. Топот, пыхтение, лязг. Держать дистанцию. Держать!

Меч сам прыгнул под лезвие топора. Дзиииннь! И вместо топора секира. Прекрасно, теперь ты — Гимли. Тебя я убью вторым.

— Хха!

Левой рукой за оплётку, правой за «яблоко», клинок снизу-вверх. Н-на!

«Гимли» лопнул, как и первый фантом.

Шаг назад, поворот, ещё один шаг. Эспадон со свистом описал полукруг. Два Бальтазара подвернулись под удар. Правому голову долой. Н-на! Левому тело наискось от плеча и до пояса с хрустом, брызгами. Опять фейерверк.

Снова переход, ноги чертят землю, с корнем рвут траву. Там, где я стою, уже вытоптанное чёрное пятно. Руки липкие от чужой крови или от моей? Ноет плечо. Неужели зацепили?

Ещё один Бальтазар внезапно выскочил передо мной. Замахнуться некогда. Блок. Древко топора с треском переломилось о длинный эфес, возле уха просвистело лезвие, сверкнуло молнией, отразив случайный луч, и со звоном вонзилось в меднокорый ствол.

Удар чуть не отсушил обе руки. В левом локте вроде как что-то хрустнуло. Плевать! Добить гада!

Клинком взмах над головой, хват левой за эфес повыше «яблока» и со всего маха в висок. Тяжёлый набалдашник с хрустом пробил кость, взрыв тысяч маленьких звёзд. Опять фантом!

Бальтазары внезапно отступили. Топоры в руках задрожали, меняя форму. Что за чёрт! Палаши, бастарды, у этого, кажется, рапира с дагой. Целый арсенал.

А у меня эспадон! Против лома нет приёма!

Взмах! Двуручник сверху-вниз наискось. Взмах! И снова сталь с гудением рубит воздух. Взмах!

Сверкающая защита не даёт пробиться врагам, звенит, высекая искры из железа.

Их всего пять. Сущие пустяки, было в два раза больше.

— Аааа!

Краем глаза заметил движение. Разворот вместе с мечом, пустить его по инерции. Н-на!

Правая половина от плеча до бедра лопнула переспелой тыквой, кровь брызнула зёрнами граната. Лицо Бальтазара исказила гримаса боли, крик не успел вырваться из перекошенного рта, как очередной фантом превратился в сияющий разноцветными искрами шар.

— Не надоело прятаться, трус? — крикнул я, уворачиваясь от выпада. Клинок палаша змеёй проскользнул вдоль изрубленного лезвия, застрял в изгибах контргарда. Рывок — сталь с хрустом переломилась. Левую руку в кулак — зубы с треском влетели в глотку врага, намертво запечатав победный клич.

Сзади с грохотом врезал по плечу чей-то бастард. Наплечник бригантины развалился напополам, поглотив почти всю энергию удара, но и оставшейся хватило, чтобы рассечь куртку и добраться до тела.

Рука сразу онемела, скользкие от крови пальцы разжались, меч упал под ноги. Ещё один трусливый удар подрезал подколенное сухожилие.

Я повалился на бок. Два Бальтазара, те, что атаковали с фронта, полопались, как мыльные пузыри, только белые облачка, медленно таявшие в воздухе, напоминали об их присутствии.

— Я же говорил, — раздался сзади насмешливый голос. — У тебя не было шансов.

В горячке боя я не заметил, как получил порезы, а теперь, лёжа на земле, я чувствовал, как вместе с кровью силы покидают меня. Волосы слиплись на висках и на лбу. По лицу, щекоча и пощипывая кожу, катились тонкие струйки, глаза застила розовая пелена, так что, думаю, грива намокла не только от пота.

— Я победил и теперь свободен, — продолжал настоящий Бальтазар, всё ещё стоя за моей спиной. — Осталось довести дело до конца.

Правая рука не двигалась, но левой я мог действовать. Решение пришло само. Я осторожно потянул пояс: карман с мизерикордом находился на правом боку, и мне надо было сдвинуть его так, чтобы я мог добраться до него рабочей рукой.

Тем временем Бальтазар продолжал:

— С тех пор как Сванхильда нашла способ освободить меня, я пытался понять этот механизм. Почему нельзя просто поменяться местами? Почему я должен обезглавить тебя, перед этим победив в бою?

Я подтянул карман с кинжалом ещё на сантиметр.

— Всё просто. Идёт обычный обмен энергией, как в «Горце». Помнишь такой фильм? Ах да, я и забыл, ты же насквозь пропах нафталином. Я засмеялся, но вылетевшие из груди хрипы больше походили на карканье ворона.

— Заткнись, червь! — Бальтазар сильно пнул меня в спину. В лёгкие будто тараном ударили. Я задёргался в кашле, не забывая при этом сдвигать пояс. Заветный кармашек оказался под рукой, я осторожно отстегнул клапан, нащупал рукоятку кинжала, потянул на себя.

Бальтазар в это время гремел железом за моей спиной, видно, собирался купить себе освобождение. В мои планы не входило провести здесь ближайшие три тысячи лет, хоть я и не понимал: как это возможно без головы. Или меня после казни ждёт перерождение? Как бы там ни было, я вовсе не хотел испытать на своей шкуре все прелести бессмертия.

Харкнув кровью, я шевельнулся, вроде как привлечь внимание, на самом деле, чтобы вытащить мизерикорд и воткнуть жало в щели между пластинами бригантины.

— Бальтазар! Ты так и будешь трусливо стоять за спиной или посмотришь в глаза тому, кто дал тебе билет на волю?

— Ты смелый человек, — сзади что-то звякнуло, похоже, Бальтазар стукнул кулаком по груди в знак признания моей отваги. — Пожалуй, я окажу тебе такую милость.

Он протопал вокруг меня, неся бастард на плече, встал широко расставив ноги.

— Бальтазар!

Лезвие с шипением скользнуло по хоуберку, острие меча вонзилось в землю в метре от меня. Звякнув кольцами доспеха, Бальтазар привстал на колено, наклонился, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Ты навсегда останешься здесь, — прошептал я и вогнал трёхгранное жало в сердце.

Глава 11

Пи-ип! Пи-ип! Пи-ип! Пи-ип!

Размеренный писк ворвался в мозг, вырвав меня из липкой паутины сна. Веки задрожали, как это бывает, когда проснёшься, но не до конца. И ты рад бы остаться в ночных грёзах, да только они уже растаяли, как туман под первыми лучами солнца. И надо вставать, выбираться из-под тёплого одеяла, идти умываться, собираться на работу — ну или куда там ещё — и неохота.

Нудное пищание по-прежнему плавало в воздухе и вроде как не собиралось исчезать. Похоже, проклятый будильник решил с утра вывести меня из равновесия. Ну, погоди! Дай только добраться до тебя, уж я с тобой за всё тогда поквитаюсь. Бросок в стену — самая безобидная расправа из тех, что я тебе приготовил.

Я шевельнул рукой в попытке дотянуться до проклятых часов.

— Очнулся! Ну слава богу! — услышал я незнакомый мужской голос. — Сестра, десять кубиков (он назвал какое-то мудрёное название) внутривенно.

Раздались быстрые шаги, что-то прошелестело, скрипнула и захлопнулась дверь.

Чуть позже послышался тихий скрежет, будто кто-то осторожно вёл камнем по стеклу, что-то негромко хлопнуло, и в воздухе резко запахло лекарствами. Чьи-то нежные пальчики взяли меня за руку. Я открыл глаза, увидел расплывающееся светлое пятно. Постепенно зрение обрело резкость. Пятно превратилось в миловидную брюнетку в белом халате и шапочке с красным крестом. В руке она держала шприц. Брызнула серебристая струйка, медсестра вставила шприц в закреплённый полосками пластыря катетер на моей руке, надавила на поршень.

Пока она держала иглу в пластиковой воронке, стараясь, чтобы все миллилитры попали в меня, я ворочал головой, осматривая больничную палату. Ничего необычного: стандартная одноместная комната с люстрой-плафоном посреди потолка, бело-зелёные стены, пружинная койка с тумбочкой в изголовье с одной стороны и кардиомонитором с другой. Так вот что, значит, я принял за будильник. Интересно, как бы я стал его в стену бросать, если бы дотянулся?

От прибора к датчику на моём пальце тянулся тонкий проводок. Я случайно стряхнул клипсу. Зелёный зигзаг на экране сразу превратился в сплошную линию, а монитор противно запищал.

— Перестаньте! — строго сказала медсестра, хмуро сдвинув брови.

И куда исчезла её ангельская улыбка?

Она достала иглу из катетера, бросила шприц в пластиковый поддон на тумбочке, вернула прищепку на палец. Кардиомонитор сразу успокоился, по экрану снова поплыли загогулины, а из динамиков донеслось привычное попискивание.

Сердце мерно колотилось, разнося лекарство по телу. Я чувствовал нарастающее умиротворение и необычайную лёгкость. В голове прояснилось. Ощущения были такие, словно в хмурый день неожиданно расползлись тучи, и на небе появилось лучистое солнышко. Мне казалось: ещё немного, и я поднимусь над кроватью, буду парить в тёплых широких лучах, что падали на исшарканный линолеум сквозь повёрнутые боком ленты вертикальных жалюзи.

— Вам надо отдохнуть, — сказала сестра, погладив меня по руке. Она уже не хмурилась, и от этого её лицо выглядело намного приятнее. — Вечером придут ваши друзья, доктор разрешил впустить их в палату реанимации.

Реанимации? О чём это она? Что произошло?

Я хотел задать ей эти и другие вопросы — их много вертелось на языке — но дрёма снова завладела мной, и я провалился в трясину глубокого сна.

Меня разбудили приглушённые голоса. Кто-то шептался, топчась возле кровати. В коридоре раздались тяжёлые шаги, скрипнула дверь, и густой бас грянул весенним громом:

— Ну, как он там?

На гостя зашикали, зашипели, как змеи, спинка кровати дрогнула, и один из визитёров сдавленно взвыл, видно, ударился рукой, когда отмахивался от балагура.

Справа зашуршали одежды, я ощутил лёгкий ускользающий аромат, шелковистые пахнущие медвяным лугом волосы приятно защекотали лицо. По щеке скользнула волна тёплого дыхания, и мягкие губы, почти касаясь уха, прошептали:

— Просыпайся, соня.

Я открыл глаза. У кровати стоит Светка, шуршит надетыми на туфли бахилами. Одноразовый берет из голубого спанбонда с трудом держится на копне каштановых волос. Ещё бы! Такую гриву закрыть — парашюта не хватит. И завлекалочки спиральками по бокам висят, типа, места под шапочкой не хватило. А она ещё их на пальчик намотала, чтоб завитушек побольше было. Чертовка!

Накинутый на плечи халат наполовину скрыл фиалковое платье вроде греческой тоги. Всё такое струящееся, с ниспадающими складками. Красивое! Я подарил его на день рождения в прошлом году. Сколько восторгов, сколько радости тогда было! А визгу-то, визгу! Наверное, весь дом в тот день на ушах стоял.

До сих пор помню, как Света крутилась перед зеркалом, разглаживая бант в виде лилии на левом плече. Изогнётся вся, ножку выставит, а разрез длинный до верхней трети бедра. Ммм! Афродита!

— Здорово, Саня!

— Привет!

— Ну ты напугал нас, старик!

Ребята по очереди подходят ко мне, жмут руку, хлопают по плечу. А у дверей топчется тот самый шумный гость. Петрович. Я его помню, мы с ним на раскопках в местах боёв Великой войны познакомились.

Я прошу парней помочь мне сесть. Но они смущённо отнекиваются, говорят, доктор, запретил мне двигаться в ближайшее время. Мол, я перенёс сложную операцию и пока мне лучше полежать спокойно.

Я протестую, пытаюсь пошевелиться, но, оказывается, это сделать не так-то просто. Правая нога не двигается совсем, что-то сжало её со всех сторон. Гипс? Грудь сдавила тугая повязка, правая рука согнута и прибинтована к телу. Голова перевязана, я чувствую это, как и тесёмочный бантик под подбородком.

Парни рассаживаются по бокам кровати, Петрович навалился на хромированную дугу спинки. Света на почётном месте рядом со мной. Я беру её за руку, спрашиваю: как здесь оказался? Отвечают разом, наперебой. Громче всех басит Петрович. Ласково прошу всех заткнуться.

— Свет, давай ты первая. Мне так проще будет.

Светлана вздыхает, одной рукой сильнее сжимает мои пальцы, второй размазывает тушь под глазами.

Странно, никогда не видел, чтоб она плакала.

— Я думала, мы тебя потеряли, — начала Света, шмыгнув носом. — Когда три недели назад ребята позвонили и сказали, что тебя посекло осколками…

— Какие три недели?! Какими осколками?! — воскликнул я, чувствуя лёгкое головокружение.

— Ты ничего не помнишь? — спросил Димон.

— Не-ет, — протянул я, хлопая, как сова, глазами.

— Мы поехали в лес на раскопки… — начал Миха Кабан.

— Это я помню, — перебил я его, нетерпеливо мотнув головой. — Бык заставил нас отрабатывать долги после того, как Лёха расколотил полбара.

— Чё я-то сразу? — взъерепенился Жеребец.

— Да это ты во всём виноват! — накинулся на него Кабан. — Не надо было кунгфуиста из себя изображать!

— Тихо вы! — шикнула на них Светка, заметив, как я поморщился и закрыл глаза. Громкие звуки отдавались в голове колокольным звоном, в правый висок торкало, будто кто-то тыкал в него китайской палочкой для суши.

Парни успокоились, только Лёха зыркал по сторонам глазищами да недовольно пыхтел, кривя губы.

— Дальше, — слабым голосом попросил я, не открывая глаз.

Светлана продолжила. Оказалось, той ночью каким-то образом найденная мной старая мина угодила в костёр. Меня посекло осколками: в нескольких местах порезало голову, перебило ключицу, ранило в ногу, поломало рёбра, один осколок пробил лёгкое в пяти миллиметрах от сердца.

В общем, повезло. Чуть-чуть левее — и я бы уже, свесив ножки, сидел на облаке.

А потом я услышал приятную новость: на днях банду Быка посадили за «черное» копательство, а его упекли по делу за покушение на убийство. Мы оказались свободны, ведь долг теперь некому отдавать.

Ребята пробыли со мной полчаса, пока не пришла медсестра и не выпроводила их из палаты, милосердно позволив Светлане остаться ещё на минутку. Светик поцеловала меня, оставив на губах вкус помады и ощущение немыслимого блаженства в душе, провела нежными пальчиками по щеке, помахала ручкой на прощание и невесомо выпорхнула за дверь.

Через неделю меня перевели из реанимации в обычную палату, время посещений увеличилось на целых полтора часа. Друзья навещали меня каждый день. Мы болтали обо всём, что придёт в голову, но я ни разу не обмолвился с ними о преследовавших меня снах.

Каждую ночь я то воевал с фашистами во главе партизанского отряда, то охотился за вервольфами с автоматом в руках, то сражался на мечах с каким-то чуваком.

Снилась мне и полная ахинея: будто бы немцы дерутся с нашими на склонах какого-то холма, пули свистят, взрывы грохочут. И всё бы ничего, да на стороне фрицев бьются уроды какие-то с клешнями и щупальцами. Лезут твари из-под земли что лава твоя, и нет этому потоку ни конца и ни края.

А над холмом тучи в хороводе кружат, молниями пронизаны, а вокруг смерча этого монахи какие-то в сферах сияющих и вроде как обряд какой-то проводят или молятся.

И вдруг вспышка такая яркая, будто бомбу атомную взорвали. Из туч гриб ядерный вырос, взрывная волна во все стороны. Монахи и нечисть сразу в пепел превратились, а люди стоят целёхоньки и по сторонам оглядываются.

На этом месте сон всегда обрывался и, как бы я не хотел, на другую ночь продолжения не было.

Поначалу я переживал из-за этих сновидений, хотел даже врачу о них рассказать, но потом передумал. А ну как ещё в дурку отправят, вот смеху-то будет: Грач с катушек поехал.

Спустя полтора месяца меня выписали, но я ещё долго восстанавливался, занимаясь дома и посещая специальные процедуры в поликлинике. Нога сильно пострадала, и врачи опасались, как бы я на всю жизнь не остался калекой.

В универ в сентябре я не пошёл, взял академку, чтобы продолжить лечение, а потом и вовсе забрал документы. Пока лежал в больнице, многое передумал и понял: та мина не просто так взорвалась, это мне знак свыше дали.

Пусть не по своей воле, но я плохим делом занялся. Мародёрство добром не кончится, вот я и огрёб по самое не хочу. Хорошо, жив остался, а раз так — грехи надо искупать. Я решил перевестись на исторический и всю жизнь посвятить поискам солдат прошедшей войны, чтобы знала страна о своих героях, чтоб их подвиг навеки остался в нашей памяти.

Добрая половина зимы прошла в подготовке к экзаменам, занятиях восстановительной медициной и приготовлениями к свадьбе. Так-то мы со Светкой ещё до всех этих приключений крупно поругались. Она мне потом призналась, что, думала, всё: трындец любви нашей пришёл, но потом, когда из меня осколки доставали, поняла, какие это, в сущности, пустяки.

Вот мы и решили не откладывать. Ну а чего тянуть резину? Жизнь-то вон она какая: сегодня жив, завтра нет. Учиться можно и женатым человеком.

За неделю до церемонии, когда я в библиотеке листал страницы очень редкого фолианта, затрезвонил телефон. Я перехватил недовольный взгляд суровой библиотекарши с пучком седых волос на голове и посчитал за лучшее слинять из читального зала. Книжный цербер в старом, наверное, ещё из шестидесятых платье, коричневых в рубчик колготках и массивных туфлях с пряжками высверлила мне дыру между лопаток, прежде чем я скрылся за дверь.

— Алё! — бросил я в трубку, оказавшись в коридоре.

— Здравствуй, внучек, — проскрипел телефон голосом бабы Любы. — Извини, что побеспокоила тебя. Ты не мог бы приехать ко мне в Мезенцы на выходные? Хочу тебе подарок на свадьбу вручить.

Я начал отнекиваться, сказал, что любимая бабуля сама поздравит меня и невесту, но бабушка была непреклонна, заявив, что в её возрасте порядочные старушки сидят дома, а не бегают по свадьбам, даже если женится их любимый внук.

— Хорошо, ба, я приеду. С невестой. Ты ведь не против познакомиться с избранницей своего внука?

— Ну, конечно, Саня, я не против. Приезжайте в субботу, я вам блинков напеку.

Морозным субботним вечером мы вышли из вагона на заснеженную платформу станции. Вместе с нами из электрички на перрон высыпали ещё два десятка человек. Одни скрылись в деревянном здании вокзала с круглыми часами «Заря» на фронтоне, другие с котомками и чемоданами в руках отправились на автостанцию, чей навес с тёмными бугорками автобусов виднелся в трёхстах метрах отсюда.

Мы немного потоптались на перроне, ожидая, когда освободится путь. Зелёная змея электрички, свистнув, с гудением укатила дальше на восток, и я увидел на той стороне стальной магистрали дядю Петю. В косматой коричневой шубе и похожей на взрыв сеновала шапке он сильно смахивал на случайно вылезшего из берлоги медведя.

— Саня! — заревел он. — Здорово!

— Здорово, дядь Петь! — крикнул я, помахав рукой.

А дядя Петя уже бежал, переваливаясь с боку на бок, через блестящие в свете ярких прожекторов полоски рельсов.

Я слез с бетонной раскрошившейся с одного краю платформы, помог спуститься невесте. Дядя Петя сграбастал её ручищами, закачался, переступая с ноги на ногу и что-то добродушно рыча. Со стороны это смотрелось, будто медведь-шатун решил выдрать берёзку с корнями да боится сломать её ненароком.

Наконец он отпустил раскрасневшуюся от смеха Светку, схватил меня за руку обеими лапищами, затряс, приговаривая и сильно окая:

— Хорошу невестку нашёл, Саня! Эх, хорошу! И стройна-то она и мила, а до чего скромна-то. Бабке твоей точно по нраву придёт.

Он отпустил меня, повернулся к стоявшей неподалёку Светлане:

— Замёрзла небось, красавица? Пойдём, скорее, я вас на «ласточке» своей довезу.

«Ласточкой» дядя Петя называл старую пятнистую от ржавчины бежевую «шестёрку» с косой трещиной через всё лобовое стекло, без бамперов и зеркал заднего вида. Он как оборвал их лет пять назад, продираясь на машине через старую просеку, так с тех пор и не заменил.

— А зачем они мне? — говаривал он всякий раз, когда его спрашивали об этом. — Гаишников в деревне отродясь не было, в город я не езжу, а по лесам да полям кататься и так сойдёт.

Погрузив сумки в багажник, мы сели на заднее сиденье. Дядя Петя с удивительной для его габаритов проворностью втиснулся за руль, завёл двигатель, включил фары и, шустро развернувшись на пятачке, повёз нас в деревню по расчищенной трактором дороге. Летом-то здесь пшеничное поле, надо в объезд кругаля вёрст этак с десять давать, а зимой все напрямки гоняют. Как только снег устойчиво ляжет, председатель первый на своём уазике трассу прокладывает, а потом её только в должном состоянии до весны поддерживают.

Ровно через полчаса мы уже сидели в жарко натопленной и насквозь пропахшей лечебными травами избе за крытым белой скатертью столом; слушали, как шумит самовар, потрескивает в печке огонь и тикают старые ходики.

Бабушка напекла блинов, как и обещала. Дядя Петя съел больше всех, он один схомячил полуметровую стопку жёлтых маслянистых «солнышек», макая их то в сметану, то в мёд, то в варенье, то в рубленые яйца всмятку и запил всё это неисчислимыми кружками чая.

Поужинав с нами, дядя Петя собрался уходить, но перед этим потискал в уголке мою невесту. Я стоял в сторонке, улыбаясь, как дурак, а Светка хохотала в ответ на весёлые дядюшкины подколки в мой адрес.

В итоге вмешалась бабушка:

— Отстань ты от молодухи-то, лешой, — сказала она, огрев дядю Петю полотенцем по спине, — вот привязался, как банный лист.

— Да будя те, Сановна, кода я с молодками-то ещё пообымаюсь? — загудел дядя Петя, но Свету отпустил.

— Иди вон с Захаровной обнимайся, пень старый!

— Так она же на пензию скоро пойдёт! — не унимался дядя Петя, влезая в рукава шубы.

— Тебе в самый раз. Смотри, молодые-то до инфаркту доведут.

— Не доведут, Сановна, не боись. — Дядя Петя нахлобучил шапку на голову, подмигнул Светке, крикнул мне: — Пока, Саня! — и вышел в тёмные, холодные сенцы, напевая басом: — Первым делом мы испортим самолёты, ну а девушек испортим мы потом!

— Тьфу ты, олух окаянный, скоро семьдесят будет, а всё туда же… портить собрался, — добродушно проворчала бабушка, закрыв за ним обитую чёрным дерматином дверь.

Она повернулась, вся такая старенькая, в длинной юбке, коричневой вязаной кофте на пуговках, с шалью на пояснице и платком на голове. «Гусиные лапки» лучиками тянулись от выцветших синих глаз к вискам, сморщенное лицо светилось любовью и добротой.

— Ну, милые, пойдёмте в избу что ль? Чего тутова-то торчать.

Бабуля первая пошаркала ботами «прощай, молодость» к занавешенному хэбэшными шторками входу в жилую половину. Мы вошли следом, снова сели за стол. Без дяди Пети дом как будто опустел.

Молчание невыносимо затянулось. Надо бы о чём-то поговорить, но я не знал о чём. Бабушка провела по скатерти морщинистой рукой, поправила ситцевый платок в мелкий цветочек, вздохнула. Встала со стула, шаркая, подошла к шкафу со стеклянными дверками — в детстве я часами просиживал около него, листая книги и альбомы со старыми фотографиями, — достала с полки несколько книг, сложила стопкой на тумбочке.

В задней стенке шкафа оказалась неприметная дверца. Баба Люба сдвинула её в сторону, просунула в открывшееся отверстие руку, вытащила оттуда перевязанную красной ленточкой плоскую коробку из-под конфет и положила на стол передо мной.

— Это тебе. Ты как родился, мама твою фотокарточку увидела, сразу эту коробку передала. Велела отдать перед твоей свадьбой.

— Что там? — спросил я, глядя на пролетавшие над Кремлём потускневшие от времени старинные самолёты с красными звёздами на крыльях.

— Не знаю, — пожала плечами бабушка. — Я никогда не смотрела, что там лежит: мама не разрешала.

Она повернулась к Светлане:

— Пойдём со мной, внученька, я тебе кое-что покажу.

Бабушка подождала, когда Света выберется из-за стола, взяла её за руку, как маленькую девочку, и отвела в другую комнату. Там у неё в сундуке хранится много интересных вещей. Им точно будет чем заняться.

Я пододвинул коробку ближе, подождал, не решаясь снять крышку, но потом, набрав воздуха в грудь, потянул за край ленты. В коробке лежал пожелтевший от времени почтовый конверт с портретом Ленина над полем для индекса и маленькой маркой с советским гербом в верхнем правом углу.

Сердце почему-то отчаянно заколотилось, кровь маленькими молоточками застучала в висках, перед глазами поплыли розовые круги. Я взял конверт, пальцы защипало, будто я держал в руках не бумагу, а слабо наэлектризованную пластину.

Подцепив ногтем уголок с узкой полоской клея на оборотной стороне, я отогнул клапан, вытряхнул на стол сложенный пополам блокнотный листок, из которого выставился фигурный краешек фотокарточки.

Где-то глубоко внутри сонным медведем заворочались смутные воспоминания. Сердце загнанным зайцем забилось под горлом, руки затряслись, как у матёрого пропойцы в ожидании заветной стопки. Сглотнув комок вязкой слюны, я развернул хрустящую бумагу.

С фотографии на меня смотрели штандартенфюрер СС, внешне очень похожий на Вячеслава Тихонова в роли Штирлица, и девушка в довоенном платье.

Мне чуть плохо не стало: в глазах потемнело, во рту всё пересохло, а грудь болела, словно её насквозь пронзили шпагой. У меня, наверное, в это время пульс за двести зашкалил, а давление выросло до запредельных значений. Так это правда! Я был там на самом деле! Воевал с фрицами, превратился в оборотня, а потом уже в своём облике дрался с Бальтазаром и пырнул себя кинжалом в сердце!

Уф! Так и легче стало, а то я думал, что уже умом повредился после ранения. Все эти сны — просто воспоминания!

Так, стоп! Это что же получается: Марика моя прабабка?!

— Бабуля! — заорал я не своим голосом и вскочил на ноги, с грохотом уронив стул. — Кто твой отец?

Светка с бабушкой мигом примчались в комнату, услышав мой вопль. Вернее, это Светка примчалась, а бабуля степенно приковыляла.

— Кто твой отец? — повторил я с выпученными глазами.

— Саня, ты чего? — испуганно спросила Света.

— Погоди, Свет, не до тебя, — отмахнулся я. — Бабуля, кто отец?

— Я не знаю, — растерянно сказала бабушка, теребя угол платка. — Мама о нём никогда не рассказывала. Она только однажды проговорилась, что он был разведчиком и спас её из плена.

Я сел, схватившись за голову руками. Прабабку я не помню, она умерла, когда мне и двух лет не было. Из редких рассказов бабушки я знал лишь, что она по-русски плохо говорила и чуть не загремела в лагерь после войны. Вроде как СМЕРШ ею интересовался.

Интересная картина маслом получается. Так это что же, выходит…

— Саня, — позвала меня Света. — Ты в порядке?

— Ага! — кивнул я, думая о своём. — Всё нормально, Свет. Идите… чем вы там занимались?

— Баба Люба мне свои вышивки показывала.

— Вот и идите дальше смотрите, а я тут посижу пока… мне одному побыть надо.

Женщины переглянулись. Светка пожала плечами, а бабушка собралась подтянуть к себе стул.

— Ну идите, чего встали-то? — слишком резко сказал я. — Нормально всё со мной. Нормально. Я освобожусь и к вам приду.

— Больно надо, — фыркнула Светка, смешно наморщив носик. — Нужен ты! Нам и без тебя хорошо! — она высунула язык. — Пойдемте, баб Люб, пусть этот бука один здесь сидит.

— Пойдем, внученька, — вздохнула бабушка, украдкой взглянув на меня, покачала головой и пошаркала за Светланой в другую комнату.

Я подождал, когда они скроются за шторкой, вытащил из кармана телефон, нашёл в адресной книге нужный номер.

— Тууууу!.. Тууууу!.. Тууууу!.. — трубка равномерно гудела в ухо.

«Давай, бери быстрей, где тебя носит?!»

— Тууууу!.. Тууууу!.. Алё! Хто это?

— Здорово, Петрович! Не разбудил? Слушай, я, кажется, знаю, где искать твоего отца.

январь 2014-апрель 2015

Content

Александр Пономарёв
Проект «Вервольф»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11