Джованнино Гуарески

Малый мир. Дон Камилло

«Так что никакой литературы и тому подобных глупостей! Я и в этой книге всего лишь газетный репортер и просто рассказываю о происходящих событиях. Все это выдумано, а оттого настолько правдоподобно, что мне случалось сперва придумать историю, а через пару месяцев увидеть, как она повторяется в реальной жизни».

Джованнино Гуарески

Вступительное слово

К Гуарески в Италии долгое время было неоднозначное отношение. Из-за его непримиримой антикоммунистической позиции некоторые деятели итальянской культуры воспринимали его творчество с недоверием. Несомненно, именно политические убеждения стали причиной того, что его имени не оказалось в числе итальянских авторов, чьи произведения были переведены на русский язык, — обидное недоразумение, ведь Гуарески — один из самых переводимых в мире итальянских писателей, книги которого моментально раскупались.

Сегодня, когда эпоха господства идеологии осталась в прошлом, настало время более широких взглядов. Среди авторов, сопровождающих меня по жизни, Гуарески занимает главное место прежде всего благодаря одной его черте, которая для меня всегда была важнее любых политических взглядов: его человечности.

Очень ярко эта черта выражена во фразе, которой Гуарески сумел описать свой опыт пребывания в нацистском концлагере во время Второй мировой войны: «Я не умру, даже если меня убьют». Эта фраза, несмотря на ироничную формулировку, близка к известному высказыванию Солженицына: «Ты радуйся, что ты в тюрьме! Здесь тебе есть время о душе подумать!».

Истоки этой силы духа мы находим в отрывке из «Подпольного дневника», в котором Гуарески увековечил память об унижении и в то же время возрождении человека: «Госпожа Германия! Ты посадила меня за эту решетку и следишь, чтобы я не сбежал. Это бессмысленно, госпожа Германия! Я не сбегу, зато войти сюда может кто угодно. Входят сюда мои привязанности и мои воспоминания. И это еще что, госпожа Германия! Сюда входит Господь Бог, который учит меня всему тому, что запрещено твоими предписаниями. <…> Такова природа человека, госпожа Германия: снаружи им очень легко командовать, а внутри он другой, и командует им только Бог. Вот в чем хитрость, госпожа Германия».

Такая же жизнеутверждающая сила сквозит в рассказах цикла «Малый мир»: они приносят минуты радости и веселья и поддерживают в тяжелых и грустных обстоятельствах, с которыми мы нередко сталкиваемся в наше непростое время. Эту книгу мы с огромным удовольствием можем наконец (благодаря блестящему переводу Ольги Гуревич и ценному содействию издательства «Центр книги Рудомино») представить русскому читателю. Мы делаем это для того, чтобы каждый читатель смог напомнить как другу, так и недругу — в любом человеке, какой бы ни была его судьба, есть то, что дает надежду: «Я не умру, даже если меня убьют».

Адриано Дель Аста

Директор Итальянского Института Культуры в Москве

Предисловие переводчика

Выход русского издания «Малого мира» Джованнино Гуарески — событие знаковое. «Дон Камилло» переведен на сотню языков, от эскимосского до вьетнамского, его читают на хинди и африкаанс[1]. Малый мир Гуарески — как линза, в которой особый мир отдельного эмилийского городка на берегу реки По, преломляясь, становится отражением итальянской жизни как таковой, да и просто человеческой жизни с ее неизменными, простыми ценностями, которые так трудно сохранять.

Что же такого в этих незамысловатых, на первый взгляд, рассказах, что заставляет смеяться и задумываться над ними разных людей, порой из очень далеких от Италии стран, людей, которые не помнят послевоенной Европы, а может, и не читали о ней, не знающих ничего ни о коммунистах, ни о католиках?

До прошлого года считалось, что есть только два языка, на которые не переведены рассказы о доне Камилло и Пеппоне, — русский и китайский. Потом на китайском книга вышла. А теперь она выходит и в России. Это, возможно, еще один шаг к выветриванию из нашего сознания того плотного идеологического тумана, который впитывался на протяжении многих поколений на школьных уроках истории вместе с понятиями о прогрессивном и реакционном. Еще десять лет назад редактор одного толстого журнала, где я хотела напечатать статью о Джованнино Гуарески, спросила меня: «А как вы докажете, что автор — антифашист? Из вашего текста этого не следует». Нет, этого и не могло следовать, потому что он не был антифашистом. Он не был фашистом и не был антифашистом, он не был ни коммунистом, ни социалистом, ни христианским демократом. И даже монархистом был разве что в душе, а не с партийным билетом.

Цикл рассказов о доне Камилло представляет собой совсем особенный, новый в литературе жанр: эпопея из малых форм. Каждый из 347 рассказов — самостоятельное законченное произведение, объем которого обусловлен размером газетной колонки. Каждый имеет свой отдельный сюжет, но все вместе они образуют совершенно новое пространство текста. Это новый, из ничего творимый мир, больше всего похожий на пространство театральной сцены, где сначала появляются главные персонажи, потом новые люди и новые места. Сначала мы видим только площадь и церковь: коммуниста и священника, белого и рыжего клоунов на пустой сцене. Потом мы узнаем городок и окрестности, проступают поля, дороги, каналы, Великая Река По, обозначающая границу мира, возникают люди разных возрастов, профессий и убеждений, которые умирают, рождаются, женятся, ссорятся и любят друг друга. Малый мир становится большим миром.

Гуарески писал эти рассказы на протяжении 20 лет. С декабря 1946 года они выходили раз в неделю в газете «Кандидо». В 1948 году Гуарески выбрал из написанного ранее 44 рассказа для первого сборника — «Малый мир. Дон Камилло». Впоследствии он отобрал еще около 60 рассказов для сборника «Дон Камилло и его паства» (1953), а также серию рассказов, составивших роман «Товарищ дон Камилло» (1963). Эти сборники, несмотря на то что включают в себя рассказы, ранее выходившие в разное время и не связанные между собой, благодаря своей композиции стали также отдельными самостоятельными произведениями. Первый из них знакомит нас с Малым миром — задает его координаты, выводит на сцену главных героев, определяет самые важные конфликты и ценности. Во втором — собраны истории разных людей, населяющих этот мир. Третья книга — одиссея, путешествие из настоящего Малого мира в мир большой, в царство теней, — в СССР.

Малый мир был придуман Джованнино Гуарески, и в то же время он действительно существовал и продолжает существовать в реальном географическом и историческом пространстве Италии. Но история (квинтессенция итальянской истории XX века — политическое противостояние коммунистов и католиков после войны) предстает перед читателем через призму отношений и ценностей, которые не могут не быть общими для людей, как только люди перестают быть частью гранитного блока или винтиками единого механизма и остаются просто личностями, отдельными человеческими существами, мужчинами и женщинами.

Современники читали рассказы о доне Камилло как газету, как актуальную и, конечно, ангажированную антикоммунистическую политическую сатиру. Они присылали автору тысячи писем с вопросом, почему коммунисты в его изображении так человечны, ведь это вредит борьбе с ними. Или, наоборот, почему они так глупы, ведь это — неправда, они единственная здоровая сила на итальянской и общемировой политической арене. Гуарески угрожали, его ненавидели, его презирали, но продолжали читать, каждая новая книга переиздавалась бесконечное количество раз, и продажи били все мировые рекорды.

А Гуарески рассказывал не о коммунистах, а о том, что голос сердца побеждает любую идеологию, застящую миру глаза, и не о католиках он говорил, а о голосе совести человека.

Джованнино Гуарески прожил 60 лет. За это время он написал несколько десятков книг и сценариев, несколько сотен статей; нарисовал бесчисленное количество карикатур, вывесок, реклам, виньеток и комиксов; трижды сидел в тюрьме, дважды был в ссылке и два года провел в концлагерях; он попробовал себя в качестве землевладельца и ресторатора; не считая мест отбывания заключения и ссылки, сменил шесть городов; сотрудничал с бесчисленным количеством журналов, газет и информационных компаний, но ни разу не изменил себе и своим убеждениям.

Джованнино Оливьеро Джузеппе Гуарески родился 1 мая 1908 года в поселке Фонтанелле ди Роккабьянка в провинции Парма. В момент рождения под окнами его дома (где на первом этаже помещалась ячейка социалистической партии) проходила шумная первомайская демонстрация. Председатель ячейки, двухметровый социалист Фараболи, показал новорожденного толпе и сказал, что этот рожденный первого мая младенец будет вождем красных. А умер Гуарески 22 июля 1968 года и был похоронен обернутым в монархический флаг с гербом савойской династии в Ронколе Верди, всего в нескольких километрах вверх по течению По от того места, где родился. Великая Река между этими двумя точками несет в своих водах всю историю Джованнино, его персонажей, его веры, его дара.

«Все дело в том, что моя мама была учительницей», — не раз повторял Джованнино, говоря о своих убеждениях и писательской стратегии. Образ учительницы, посвятившей всю свою жизнь воспитанию настоящих итальянцев, «служительницы Италии и Орфографии», проходит через все этапы его творчества.

Гуарески вырос в Парме 1920-х годов, известной своими литературными кафе, где собирались поэты и художники. Он стал частью пармской культурной жизни, но противоречил ей во всем. Он передразнивал интеллектуалов, увлекавшихся Прустом, называя их кумира Фрустом, он писал про них смешные стихи и рисовал смешные картинки.

В Парме юноша Гуарески открыл для себя мир газеты, с быстро меняющейся хроникой городских событий, черно-белыми иллюстрациями и броскими заголовками. В газете Гуарески учился делать все: писать-рисовать-корректировать-редактировать. Он прошел путь от младшего корректора до главного редактора. Всю жизнь он проработал в газете. Он сделал мир реальной городской хроники выдуманным миром своей фантазии, каждому эпизоду, произошедшему на самом деле или выдуманному, он придавал совершенно новый оттенок непрерывной повторяемости, вечного существования — реальности эпической.

Порой случалось так, что хулиган Гуарески ночью разбивал фонари, а журналист Гуарески утром сообщал об этом в разделе хроники происшествий. Он рассказывал о ночных прогулках пармских памятников и помпезных визитах фашистского начальства с одинаковой долей юмора и лукавства, а потом описывал процесс создания обоих материалов.

В 1936 году Джованнино Гуарески пригласили в редакцию только что появившегося в Милане юмористического издания «Бертольдо». Юмористическая периодика до тех пор в Италии была всегда специализирована: для солдат — площадные шутки, для светских дам — салонный юмор на французский манер. Политическая сатира, родившаяся было в начале века, к концу 1920-х годов была полностью задушена. На этом фоне сначала в Риме (газета «Марк Аврелий»), а затем и в Милане («Бертольдо») возникает юмор совершенно нового для Италии типа, юмор для всех возрастов и сословий, легкий и изящный, граничащий с абсурдом, полный игры слов и смыслов. Редакция «Бертольдо» была прежде всего творческим коллективом, кружком. Члены этого кружка после Второй мировой войны определяли лицо Италии в самых разных областях культуры. «Бертольдо» стал для всех своих авторов также своего рода экспериментальной площадкой, на которой они пробовали себя в разных жанрах и видах искусств, что позволило одним из них сформироваться как художникам (Марио Бацци, Джачи Мондаини, Вальтер Молино, Рино Альберторелли, Марио Бранкаччи, Фердинандо Палермо, Саул Стейнберг), другим как писателям (Джузеппе Маротта, Карло Мандзони, Джованни Моска, Массимо Симили), третьим как кинодеятелям — сценаристам, режиссерам, актерам (Витторио Метц, Марчелло Маркези, Анджело Фраттини, Дино Фалькони).

«Бертольдо» остался в памяти современников именно как литературно-художественная школа. В критической литературе, особенно искусствоведческой, можно прямо столкнуться с упоминанием «Школы Бертольдо», ее влиянием и т. д. Вообще художественная составляющая была неотъемлемой частью творчества всех авторов «Бертольдо». Каждый из них и писал, и рисовал. И как в словесном, так и в визуальном своем воплощении, это было передовое издание, недаром впоследствии его авторы создали «новое кино», «новую карикатуристику», «новую дизайнерскую школу» и т. д.

Юмористические издания в 1930-е годы были декларативно отделены от политики, а в то время это значило — от всякого режимного официоза, от его иссушающей риторики и монументальной эстетики. Именно это отстранение от тоталитарной эстетики и риторики — главное приобретение данного периода, как для Гуарески, так и для его коллег по редакции. Именно благодаря юмористической периодике 1930-х и, в первую очередь, «Бертольдо», смешное как таковое вошло в итальянскую литературу и культуру вообще не в качестве грубых и неприличных «солдатских» шуток и не в виде высокоумной игры (Пиранделло), но в качестве варианта нормы, литературы «среднего класса». Это новое направление воспроизводит в итальянском пространстве Мопассана, О. Генри и Джерома, создает свой «Панч».

«Бертольдо» делала команда совсем молодых художников и рисующих писателей, туда попали самые разные люди, стремящиеся выйти из рамок режимной журналистики, но не чувствующие себя реальными оппозиционерами. Вот как описывал их настроения главный редактор, 25-летний Джованни Моска: «Наша оппозиция была не столько политической, ибо это было невозможно, сколько духовной. Часто мы и сами ее не осознавали. Наша редакция состояла не из антифашистов, а из молодых людей, исполненных критического духа и не терпевших чего бы то ни было навязанного сверху». Ответом фашистскому режиму стала новая школа комического, которую создала редакция «Бертольдо». Она освоила особенное пространство юмористического творчества и заняла свою особую нишу, на которую практически не могли претендовать другие издания. Главная особенность этой школы — осмеяние риторики — стала одним из важнейших факторов в становлении писателя и журналиста Гуарески.

«Юмор обнажает самую суть и длинную речь умещает в несколько слов. Юмор отменяет риторику, а потому он первый враг любой диктатуры, юмор — воплощенное отрицание диктатуры», — написал Гуарески в первой главе своей первой послевоенной книги, подводя итог опыту жизни при поверженном режиме и предвосхищая будущие политические баталии.

Сам Гуарески, не будучи никаким оппозиционером, нередко приводил в замешательство и даже ярость Минкульпоп, выполняя данные ему указания, но со своим пониманием юмора. Так, когда было дано распоряжение запустить антиамериканские материалы и все газеты запестрели полосатыми штанами дяди Сэма, Гуарески опубликовал в «Бертольдо» виньетку из серии «Их нравы», на которой была изображена жизнь американской редакции: корректор сидит с одной ногой на столе, редактор — с двумя, а главный редактор — с тремя ногами. В разгар имперского милитаризма он опубликовал серию картинок на тему «Крошечные государства», короли которых прекращали войну, когда шли на обед, и объявляли ее, посылая королев крикнуть об этом из окна.

В ответ на моду на длинноногих красавиц Гуарески развил «женскую тему» в цикле «Вдовища», создав образ огромной и страшной бабы в бесформенном платье с крошечным, ничтожным и смертельно больным мужем. Эта насмешка над «мужественностью современности» привела цензоров в такое негодование, что один из номеров с «Вдовищами» был арестован.

«Бертольдо» было изданием, в котором смеялись надо всем, что было вокруг, над каждой услышанной нелепой фразой, увиденной или придуманной дурацкой ситуацией. Неиссякаемым источником материала для шуток становилась сама редакционная жизнь: авторы превращались в персонажей, а рабочий процесс в издательстве открывался перед взором читателей как своего рода прототип современных реалити-шоу. Авторы не просто подшучивали друг над другом, но и описывали свои шутки, эксплицируя их для читателей, превращая бытовое хулиганство (например, раскрашивание оставленных на столе чужих виньеток перед сдачей в типографию) в художественный экшн («цвет добавил Ловерсо», «рисовал Гуарески, а черный — кисти Мандзони» и т. п.). Они мистифицировали друг друга и читателей, помещали рецензии на несуществующие произведения друг друга, публиковали опровержения на эти рецензии и устраивали публичные дискуссии.

Во время работы в «Бертольдо» (1936–1943) Гуарески написал и свои первые книги, снабдив их красноречивыми подзаголовками: «Открываем Милан» («юмористическая с намерениями автобиографическими», 1941); «Судьбу зовут Клотильда» («решительно юмористическая, местами агрессивно-юмористическая, написанная с намерением поддержать и повеселить читателя», 1942) и «Муж в колледже» («юмористическая, хоть и значительно мягче „Клотильды“, написанная с намерением заставить читателя улыбнуться», 1943). Это очень смешные книги, действие которых стремительно разворачивается в Европе и Америке в абстрактно-стабильное время перед Первой мировой войной. Они написаны лихо и витиевато, стремительные погони, плутовство и экспрессивные выходки героев кинематографичны, но, главное, уже в этих первых книгах основной мотив повествования — любовь, которая побеждает все, преодолевает любые видимые и невидимые преграды, расстояние и социальное неравенство, упрямство, снобизм и все условности, материальную несостоятельность и политические расклады, любовь, которая побеждает и саму смерть.

В одной из этих книг счастью героев мешает их легендарное фамильное упрямство, доведенное до абсурда, культивированное настолько, что обращает любовь в ненависть, толкает героев на странные и неожиданные поступки, так что порой они оказываются на волосок от смерти. И все же в конце концов это упрямство сломлено и любовь торжествует. Так же и в другой книге сословные предрассудки и доведенная до абсурда аристократическая гордость создают фантастическую картину, когда мужа после свадьбы отправляют в интернат для мальчиков, с целью научиться хорошим манерам за столом.

В октябре 1942 года Джованнино Гуарески в первый раз арестовали за публичное оскорбление Муссолини и в декабре отправили в армию, в артиллерийский гарнизон в Пьемонте. В сентябре 1943 года в Италии произошел переворот, правительство Муссолини пало, сам Дуче бежал на север страны, где впоследствии было провозглашено новое фашистское государство — Социальная республика Сало. Немецкие войска молниеносно выступили против прежнего союзника, оккупировали весь север и центр Италии и взяли в плен все военные части, находившиеся на оккупированных территориях. Взятым в плен итальянским военным было предложено выбирать между продолжением службы в составе Вермахта и концлагерем.

Более полумиллиона итальянских офицеров выбрало верность присяге и отказалось сражаться в рядах сначала немецкой армии, а потом и армии Республики Сало. Они были депортированы в Германию и Польшу и более двух лет провели в лагерях, своей стойкостью и верностью являя молчаливое сопротивление нацизму, — Белое Сопротивление, как потом назвали его историки. Среди этих офицеров был и лейтенант Гуарески, гарнизон которого был захвачен 9 сентября 1943 года. Последовательно отказываясь от какого бы то ни было сотрудничества, он два года пробыл в лагерях в Ченстохове и Беньяминово (Польша), а затем в Санбостеле и Витцендорфе (Германия). «Мы не должны были превратиться в скотов, и из ничего мы воссоздали себе культуру», — говорил он, вспоминая об этом периоде жизни в своем «Подпольном дневнике», вышедшем в Милане в 1949 году.

«Подпольный дневник» на протяжении нескольких десятилетий оставался единственной книгой, написанной в Италии об интернированных итальянских военных. Как журналист Гуарески постоянно говорил о вернувшихся из лагерей, об их проблемах и переживаниях. Вплоть до начала XXI века голос Гуарески, повествующий о героизме и трагедии «Белого Сопротивления», был практически одинок. Таким образом, именно Гуарески итальянская культура обязана сохранением памяти об истории итальянских военнопленных и возрождением интереса к ней сейчас.

Период с сентября 1943 по август 1945 года стал переломным в творчестве Джованнино Гуарески. В эти годы были окончательно сформированы его взгляды и определены ценности, а также выработан новый подход к литературному творчеству и новый стиль письма.

Именно за колючей проволокой Гуарески перестал самоустраняться от политики, игнорировать серьезные изменения в мире и вообще убегать от серьезного. «Время беззлобного смеха», как называл их работу в «Бертольдо» друг и соратник Гуарески Карло Мандзони, закончилось. Несмотря на реальное ограничение свободы перемещения и доступа к информации и знаниям, горизонты писателя Гуарески существенно расширились. Раньше его интересовал только микромир: мельчайшие происшествия каждодневной жизни, смешное в быту, смешное в речи. И вечное, то, что над миром: космос, состоящий из непрерывной цепи повторяющихся мелочей, застывший мир, вечные чувства и истины. Теперь он погружается в сложный мир постоянно изменяющейся реальности геополитических процессов. Можно сказать, что именно в лагере родился Гуарески — политический журналист.

Опыт Второй мировой войны и лагеря убедил Гуарески в том, что в современную ему эпоху политика стала важнейшим фактором в жизни человека. В отличие от предыдущего времени политика в послевоенном мире стала структурообразующим элементом жизни каждого человека. И ничто не может иллюстрировать человеческую доблесть и порок так, как отношение человека к процессам, происходящим в обществе, а следовательно, и политическим процессам.

Именно в лагере, в период наименьшей возможности писать, Гуарески определил и сформулировал принципы и задачи своей послевоенной журналистики (политическая сатира, активная гражданская позиция) и литературного творчества (воссоздание утраченной целостности образа мира и человеческой личности, противопоставление массовому, стадному — индивидуального начала, партии — личности).

После возвращения из лагеря в 1945 году Гуарески продолжил работу в издательстве «Риццоли», где вместо прежнего «Бертольдо» ему было предложено возглавить новое политико-юмористическое издание — «Кандидо». Одновременно с работой в «Кандидо» Гуарески продолжил и свою литературную деятельность. Первые послевоенные годы стали временем расцвета писательского таланта Джованнино, самым плодотворным временем. В 1945 году вышла написанная в лагере «Рождественская сказка», за ней литературнохудожественный альбом «Временная Италия» — книга-коллаж, сборник рассказов и размышлений об этом времени уже «после войны», но еще «до мира», иллюстрированная фотографиями и газетными вырезками, листовками и текстами популярных песенок той эпохи. В 1948 году одновременно были опубликованы первый том семейных хроник «Блокнотик» и «Малый мир. Дон Камилло» — первый из сборников рассказов о доне Камилло и Пеппоне. К этому времени в «Кандидо» уже около двух лет каждую неделю выходили рассказы о мэре-коммунисте и священнике из Низины реки По. Однако книга была прочитана как нечто совершенно новое и имела невероятный успех. Так же, как и все последующие сборники. Еще более оглушительный успех имели снятые по рассказам Гуарески фильмы с Фернанделем и Джино Черви в главных ролях. До сих пор в Италии не встретить человека, который бы не видел этих фильмов.

Послевоенный период жизни и творчества Джованнино Гуарески был напряженным и драматичным. Он активно участвовал в политических кампаниях 1946, 1948, 1951 и 1953 годов, выступая против коммунистов. Его плакаты: «В тайне кабинки для голосования Бог тебя видит, а Сталин нет» и «Мама, голосуй против них за меня» (от имени не вернувшихся с русского фронта) сыграли большую роль во время выборов 1948 года, так что даже английская «Таймс» писала: «Юморист Гуарески победил итальянских коммунистов».

Однако власть не только не оценила такую поддержку со стороны журнала Гуарески, но очень скоро вступила с его командой в глубокий конфликт. Точнее было бы сказать, Гуарески и «Кандидо» вошли в конфликт с властью. А дело было в том, что в отличие от большинства политиков сатирики интересовались не идеологией, а реальной стороной восстановления государства и служением интересам страны. С самого начала авторы «Кандидо» выступали за то, чтобы президенты Республики и премьеры, вступая в должность, приостанавливали свое членство в политических партиях, ибо отныне они служат народу. Гуарески очень почитал президента Республики Луиджи Эйнауди, но, когда в 1951 году он обнаружил, что президент пользуется своим званием для рекламы производимого на его землях вина, сразу же откликнулся на это язвительной и очень меткой карикатурой, в результате чего был осужден на восемь месяцев тюрьмы условно. Однако этот срок он впоследствии отсидел в одиночной камере пармской тюрьмы в 1954–1955 годах, его прибавили к году заключения, полученному им за «клевету» на Альчиде Де Гаспери, основателя Христианско-демократической партии Италии, бессменного премьер-министра с 1945 по 1953 год, отца Итальянской республики. Де Гаспери был готов удовлетворить просьбу о помиловании со стороны Гуарески или его семьи, если опубликованные Гуарески на страницах «Кандидо» письма были бы в судебном порядке признаны фальшивыми, но Гуарески отказался писать прошение и запретил это делать своим близким. С тем же упорством, с каким он писал в лагере раз за разом: «Не умру, даже если меня убьют», он писал на бланке прошения о помиловании: «Прав, я прав», с обеих сторон, на каждой строчке. После выхода из тюрьмы в 1955 году его стали существенно меньше печатать. До конца жизни вышло только две его книги: «Товарищ дон Камилло» в 1963 году и «Жаркое лето Чумового» в 1967. В 1961 году закрылся «Кандидо». Джованнино продолжал писать и рисовать для других изданий. Он купил маленький домик в Швейцарии и подолгу жил там, а в своей деревне Ронколе Верди открыл кафе и впоследствии ресторан и занимался ими, а за литературным процессом не следил. Он по-прежнему много работал, но как будто не находил себе места, перемещаясь между Ронколе, Кадемарио и Червией, где проводил летние месяцы. Бывать в Милане он избегал, работа в римской киностудии «Чинечитта» не складывалась, сделанный вместе с Пазолини фильм «Гнев» в прокат не вышел. Отношения с коллегами-писателями были трудные, в особенности после того, как самые яркие представители итальянского культурного бомонда собрались в главном литературном кафе Милана «Багутта», чтобы выпить за обвинительный приговор Гуарески в 1954 году и пожелать ему никогда не выйти из тюрьмы. Таков был накал политических страстей. И когда Гуарески умер после второго инфаркта 22 июля 1968 году в Червии, на похороны в Ронколе приехали только близкие друзья, а из журналистско-писательского сообщества были лишь Карло Мандзони, Алессандро Минарди и Индро Монтанелли.

Откуда это разделение, обращающее в прах цеховую солидарность и просто человеческое сочувствие? На следующий день после смерти писателя вышло несколько статей почти кощунственного характера: «Умер писатель, так никогда и не родившийся», «Ошибкой Гуарески был не его антикоммунизм, а что он писать и вовсе не умел». Корни этой вражды кроются в истории, особенно в самой недавней — военной и послевоенной.

Потому что война в Италии не закончилась ни 25 апреля 1945 года, когда ее территория была освобождена от немецкой оккупации, ни 8 мая, после подписания мирного договора. Война в Италии стала Гражданской войной, политическим противостоянием. Партизаны красного сопротивления, спускаясь с гор, расстреливали сотрудничавших со старым режимом, а заодно священников, богатых землевладельцев и просто неугодных. Уцелевшие отряды армии Республики Сало и группки фашистов отстреливали коммунистов. За два года гражданской войны погибло едва ли не больше народа, чем во время военных действий.

Средоточием политического напряжения была область Эмилия, плодородные земли падуанской равнины. Здесь всегда была сильна Коммунистическая партия, и по сию пору во многих городах стоят памятники Ленину, и сегодня можно встретить человека с красным платком на шее, наподобие пионерского галстука. Здесь мэр одного из городков, едва вступив в должность, затеял строительство большого шоссе, так, чтобы оно отрезало от населенного пункта церковь, а католики прокопали подземный переход, чтобы все равно ходить на мессу. Здесь слово «коммунист» до сих пор сразу вызывает жаркий спор, а ведь партии уже 20 лет как не стало. Ни в одной европейской стране не были так прочны позиции Коммунистической партии. Нигде угроза добровольной сдачи себя в шестнадцатую республику Советского Союза не была так реальна. Нигде разделение не проходило так ясно и четко по каждому дому. Нигде искусство не было настолько политически ориентировано. И если в 1920-х годах искусство и поэзия были причастными к фашистской идеологии (футуристы, Д’Аннунцио), то после войны практически вся культурная элита страны, развернувшись на сто восемьдесят градусов, начала крушить все проявления режима под оппозиционными красными знаменами. Героическая история сопротивления немецкой оккупации и фашистскому режиму была практически узурпирована левыми силами. Одни лозунги сменились другими. После фашистской диктатуры появилась реальная возможность наступления диктатуры коммунистической, Народный Фронт напрямую апеллировал к Сталину. Коммунистам противостояли разные силы, которые объединяла прежде всего католическая церковь. И у Гуарески политическое противостояние того периода — коммунисты и католики, Народный Фронт и Христианские демократы — является основой большинства сюжетных линий.

В своем предисловии к «Малому миру» автор говорит, что в этой книге описывается «история одного года итальянской политической жизни, с декабря 1946 года по декабрь 1947 года». То есть события, происходившие за десять лет до политического курса на «снятие напряжения» и налаживания диалога, — в то самое острое время, когда страна определяла курс своего развития. Напряжение политической обстановки и ужас политических убийств чувствуются и в историях о Пицци и Белобрысом, и в упоминаниях о разнообразном оружии, готовом выстрелить и взорваться, и в постоянном ожидании его использования. Однако это не фотография и ни в коей мере не реалистическое изображение существовавшего конфликта, сам Гуарески говорил, что «заблуждаются 90 % обывателей, когда хотят видеть коммунистов такими, каким в своих сказках я рисую Пеппоне». «Малый мир» — это рассказ о том, что есть и другой уровень.

О том, что есть в человеке нечто непопираемое, которое живет где-то очень глубоко и может вернуть человеку его человеческое состояние, невзирая на партийную дисциплину и идеологические установки. Как это случилось с Пеппоне в рассказе «Осень», когда он начал вспоминать о той Первой мировой, на которой воевал сам, и в этот момент все пропагандистские антипатриотические штампы испарились из его головы. Как это было с Нахалом, который ожидал «с полным достоинства безразличием» приезда «представителя иностранной державы» — епископа, но, увидев, как старенький иерарх пошатнулся, подал ему руку и превратился из части гранитного блока в человека, обывателя, с гордостью показывающего свой городок высокому гостю (рассказ «Грубияны»). Таких историй в книге множество, потому что вся она о том, как много может человек, когда не сливается бездумно с массой и перестает шагать в ногу.

В рассказах «Малого мира» есть упоминание о преступлениях со всех сторон: фашисты били социалистов, коммунисты бьют и убивают реакционеров, реакционеры бьют коммунистов. Манифестом отношения Гуарески к этому замкнутому кругу насилия можно назвать рассказ «Опора» из второго тома (1953). Не случайно появление этого рассказа перед самыми выборами. Это один из самых грустных и страшных рассказов из серии про дона Камилло, в нем нет ни одной шутки, но есть одна из самых длинных речей дона Камилло, слово о насилии. Сюжет прост: Пеппоне в качестве мэра инспектирует школу, класс, в котором учится его сын. И чтобы проверить знания учащихся, он вызывает собственного сына, задает ему вопрос по таблице умножения, а тот не может ответить. Тогда мэр спрашивает соседа по парте. Мальчик знает ответ, но отказывается отвечать Пеппоне, говоря, что тот когда-то избил его отца и он помнит об этом, а когда вырастет, тоже его изобьет. Между мальчиками начинается война, которую ни отцы (отец второго мальчишки — бывший штурмовик, и Пеппоне утверждает, что в тот раз он только расплатился с ним за ранее нанесенные побои), ни дон Камилло не могут остановить. Кончается тем, что однажды сына Пеппоне находят в тяжелейшем состоянии с пробитой камнем головой. Пеппоне бежит к дому мальчика, он хочет отомстить и видит, как тот забирается на опору высоковольтной линии с глазами, наполнеными ужасом. Вдалеке мальчишка замечает машину карабинеров, он не выдерживает, падает со столба в реку и погибает. Рассказ заканчивается молитвой дона Камилло и, казалось бы, совершенно не связанным с ней абзацем, в котором, однако, высказаны все верования Гуарески: «Река по-прежнему несла свои воды к морю. Ту же воду, что она несла десять миллионов лет назад. Истории тоже несутся к морю и от моря возвращаются на горы и на равнины. Это вечные истории, всегда одни и те же, и люди слушают их и не понимают их мудрости. Потому что мудрость скучна, как сто, тысяча или сто тысяч донов Камилло, которые, не доверяя больше людям, обращают свои слова к речным водам». Вечные истины, передающиеся из эпохи в эпоху, созвучны природе, естественны для творения. Вслушиваясь в них, человек не может поступать плохо, не может сеять зло.

В то время как культура отказалась от истины, укорененной в отдельном человеке, от истины как таковой, вообще от этого понятия, выведя его за рамки культурного пространства, люди оказались беззащитными, а следовательно, в опасности попадания во власть «истин для масс».

Дар Гуарески, вероятно, заключался именно в этой особой чувствительности к лживости массовых заблуждений и призрачности «светлых» идеалов. И одновременно в невероятном мужестве сопротивления «правильному», «прогрессивному» и «передовому», а именно в упрямом нежелании расстаться с «устарелым» понятием личной правды, вечных истин, если хотите, высокого и святого (с той разницей только, что его талант позволил ему удивительным образом никогда не употреблять этих пафосных слов).

Поэтому главный герой в книге — не дон Камилло и не его «заклятый друг» коммунист Пеппоне, но то ли голос Христа, который, по признанию самого автора — «голос моей совести», — то ли сама Низина, где течет «величественная и тихая река, по дамбе которой под вечер проезжает на велосипеде Смерть». Этот голос говорит из глубины сердца и взывает к сердцу каждого отдельного человека.

Ольга Гуревич

Здесь с помощью трех историй и одной цитаты дается представление о мире «Малого мира»

Когда я был молод, я работал корреспондентом в газете и целыми днями носился на велосипеде по городу в поисках интересных сюжетов для репортажей.

Потом я встретил девушку, и все дни стал проводить в размышлениях о том, что бы сказала или сделала эта девушка, если бы я вдруг стал мексиканским императором или если бы вдруг помер. А по вечерам я писал свою колонку, выдумывая городскую хронику из головы. Эта хроника пришлась по вкусу читателям, ведь она была куда более правдоподобной, чем реальные факты.

В лексиконе моем слов всего-то не больше двухсот, и это те же слова, которыми я описывал, как некоего старичка сбил с ног велосипедист и как какая-то домохозяйка чуть не осталась без подушечки пальца, проявив неосторожность при чистке картошки.

Так что никакой литературы и тому подобных глупостей! Я и в этой книге всего лишь газетный репортер и просто рассказываю о происходящих событиях. Все это выдумано, а оттого настолько правдоподобно, что мне случалось сперва придумать историю, а через пару месяцев увидеть, как она повторяется в реальной жизни. И нет тут ничего удивительного, все дело в правильном рассуждении: принимаешь во внимание исторический момент, время года, актуальную моду, психологическое состояние и понимаешь, что при таких вот условиях в месте X должны произойти такие-то и такие-то события.

Так и собранные мною здесь истории существуют в определенном месте и в определенной среде. Это — итальянская политика с декабря 1946 по декабрь 1947 года. В общем, история одного года итальянской политической жизни.

Место действия — часть падуанской равнины, называемая Низиной. Да, необходимо заметить, что для меня По начинается в Пьяченце.

Тот факт, что на самом деле По начинается в другом месте, ничего не значит. Римская дорога Виа Эмилия от Милана до Пьяченцы тоже прекрасно существует, но для меня Виа Эмилия — это дорога, ведущая из Пьяченцы в Римини.

Конечно, не следует сравнивать дороги и реки, потому что дороги относятся к истории, а реки принадлежат географии. Ну и что с того?

Люди не делают историю, люди претерпевают ее, так же, как они претерпевают и географию. А история, к тому же, от географии зависит напрямую.

Люди пытаются подправить географию, прорубая в горах туннели и изменяя течение рек. Им кажется, что таким же образом они могут изменить и течение истории, но ничего они этим не меняют. В один прекрасный день все перевернется вверх дном. Вода затопит мосты и прорвет плотины, зальет шахты и обрушит дворцы, дома и халупы, на развалинах вырастет трава, и все в землю возвратится. Выжившие будут сражаться с дикими зверями каменными орудиями, и вся история начнется вновь. Та же самая история.

Пройдет три тысячи лет, и как-то, копаясь в грязи, люди извлекут на свет божий водопроводный кран и токарный станок с завода Бреда из Миланского предместья Сесто-Сан-Джованни, посмотрят и восхитятся: надо же, какие штуки! И они примутся за те же глупости, что и их далекие предки. Потому что люди — несчастные существа, они обречены на прогресс. А прогресс неизменно толкает их к тому, чтобы променять устаревшего Вседержителя на самые современные химические формулы. И кончается тем, что старику-Вседержителю все это надоедает, он сдвигает на десятую часть миллиметра самый кончик мизинца левой руки, и мир взлетает вверх тормашками.

В общем, По начинается в Пьяченце. И очень правильно делает, потому ее и можно считать единственной уважаемой рекой в Италии. Реки уважаемые текут по ровной поверхности, ведь вода штука такая, она должна лежать горизонтально, только в этом положении ей удается сохранять свое естественное достоинство. А Ниагарский водопад — диковина для обозрения, ну, как люди, ходящие на руках.

По начинается в Пьяченце. Там же начинается и Малый мир моих рассказов. Он умещается на том ломте равнины, что лежит между По и Апеннинами.

«…Небо там часто того интенсивного голубого цвета, что и повсюду в Италии. Но не в худшее время года, когда там поднимается удивительно густой туман. Земля, по большей части, хорошая, свежая, песчаная, а кое-где каменистая или скорее глинистая. Восхитительный растительный покров не оставляет ни пяди земли без зелени, которая наступает и на песчаные отмели По.

Вокруг колышутся нивы, их окаймляют ряды виноградных лоз, с которыми гармонично сочетаются шпалеры тополей, венчают же все нарядные кроны шелковиц — земля являет свою плодородную силу. Пшеница, кукуруза, множество сортов винограда, шелк, конопля и клевер — вот основные продукты. Но и другие растения тут процветают, и дубы прижились, и всякие фруктовые деревья. Густые заросли ивняка щетинятся по берегам реки, вдоль которой в старину зеленели, — а сейчас куда меньше — просторные тополиные рощи, тут и там отмеченные то ольхой, то ивой; благоухающая жимолость густо вьется по стволам деревьев, образуя душистые беседки, вплетается в кроны зелеными гаргульями, усеянными золотыми колокольчиками.

Здесь во множестве содержится рогатый скот, и свиньи, и домашняя птица, на которую ведут охоту ласки и куницы. Охотнику попадается немало зайцев, но чаще они становятся добычей лис. То и дело в воздух взмывают перепелки, крапчатые куропатки и горлицы. Бекасы молотят клювами по земле, а с ними и множество иных пернатых: стаи быстрокрылых скворцов и зимующих на По уток. Парит над водой белоснежная чайка, а потом пикирует и хватает из воды рыбу, в камышах скрываются разноцветные зимородки, тростниковые воробьи и хитроумные водяные курочки. Веселый щебет стоит над рекой. Тут можно заметить и цапель, и ржанок, и другую прибрежную птицу, хищных соколов, вращающихся в воздухе сарычей, главных врагов курятников, ночных филинов и бесшумных сычей. Охотники встречали, а то и поднимали и крупных птиц, которых на По и в сторону Альп приносят могучие ветры из далеких, удивительных стран. В котловине этой множество жалящих комаров („или же в тине начнут свою вечную жалобы лягвы“[2]), но в ясные летние ночи сладчайшая песнь соловья вторит гармонии вселенной и печально воздыхает о том, чтобы эта природная красота могла умягчить свободное сердце человека.

В реке плавает великое множество рыб: усачи, лини, прожорливые щуки, серебристые карпы, вкуснейшие окуни в красных плавниках, скользкие угри и огромные осетры весом в сто пятьдесят, а то и более килограммов (им досаждают мелкие миноги, и осетры заплывают в реку).

На берегу реки покоятся руины виллы Станьо, когда-то она была весьма велика, а теперь ее почти полностью смыли волны. А в месте слияния Стироне и Таро расположилась, купаясь в солнечных лучах, уединенная вилла Фонтанелле. Там же, где главная дорога пересекает дамбу, лежит хозяйство Рагаццола, а на самом севере того края, в самом низком месте, — деревня Фосса. Невдалеке же от слияния Таро и речки Ригозы стоит средь зарослей ольхи и тополей смиренная в своем одиночестве крохотная вилла Ригоза. А между всеми этими зелеными виллами расположилась Роккабьянка…»

Я перечитываю эти строки, написанные нотариусом Франческо Луиджи Кампари[3], и сам себе кажусь персонажем рассказываемой им сказки, ведь и я родился «в купающейся в солнечных лучах уединенной вилле».

Однако маленький мир моего Малого мира не здесь. Он вообще не находится в каком-то строго определенном месте. Городок, в котором разворачивается действие, — не что иное, как черная точка, она перемещается вверх и вниз по течению реки на том куске земли, что помещается между По и Апеннинами, а вместе с ней плывут все ее Пеппоне и все Шпендрики. Но ощущение этого места таково. И пейзаж похож. А в подобных городках достаточно остановиться на минутку на дороге и оглянуться на какую-нибудь усадьбу, утопающую в кукурузе и конопле, и история рождается в голове сама.

История первая

Мы жили в Боскаччо, в Низине По: отец, мать, одиннадцать моих братьев и сестер и я. Я был самым старшим, мне только-только исполнилось двенадцать, а Кикко был самым младшим, ему было не больше двух. Каждое утро мама вручала мне корзину хлеба и узелок яблок или каштанов. Отец выстраивал нас в линейку на гумне, мы хором читали «Отче наш» и шли себе с Богом, а возвращались на закате.

Поля наши простирались до горизонта. Можно было целый день идти и не дойти до границ наших владений. Наш отец не сказал бы ни слова, если бы мы вытоптали три сотки колосящейся пшеницы или опрокинули бы ряд виноградных лоз. Но мы все время забредали в чужие владения, и хлопот с нами было немало. Даже двухлетний Кикко со своим крошечным красным ротиком, огромными глазами с длинными ресницами и кудряшками на лбу, как у ангела, и тот ни разу не промазал по утке, если он замечал ее на своем пути.

Каждое утро, как только мы уходили, на нашем дворе появлялись старухи с сумками, полными забитых кур, уток и цыплят, и наша мать отдавала живую птицу за каждую загубленную.

На наших полях копошилось в земле не меньше тысячи кур, но если нужно было парочку засунуть в кастрюлю, то приходилось покупать их на рынке.

Мать качала головой, но продолжала, не говоря ни слова, выменивать живых уток на забитых. Отец с мрачным лицом ерошил усы и допрашивал женщин, кто именно из нас кинул камень.

Если женщины утверждали, что это был малыш Кикко, отец заставлял пересказывать всю историю подробно по три-четыре раза: как он кинул камень, большой ли камень, с первого ли раза попал.

Это я потом уже узнал, много времени спустя. Тогда мы и не думали об этом. Помню только, что однажды я послал Кикко на утку, расхаживавшую с самым дурацким видом по какой-то куцей лужайке. Мы с остальными десятью спрятались за кустом, и тут я увидел шагах в двадцати от нас отца, он курил трубку под большим дубом.

Когда Кикко расправился с уткой, отец сунул руки в карманы и ушел, а мы с братьями возблагодарили Бога.

— Он ничего не заметил, — сказал я ребятам шепотом. Разве я мог тогда понять, что отец все утро ходил за нами по пятам, прячась, как вор, только для того, чтобы посмотреть, как Кикко бьет по уткам.

Впрочем, меня куда-то не туда занесло, — это болезнь всех людей, у кого накопилось слишком много воспоминаний.

А хотел я рассказать о том, что в Боскаччо никто никогда не умирал. Дело, наверное, было в удивительном воздухе, которым мы там дышали.

В Боскаччо казалось, что двухлетний ребенок просто не может заболеть.

Но Кикко заболел, и заболел серьезно. Однажды вечером мы возвращались домой, и он вдруг лег на землю и заплакал. Потом он перестал плакать и заснул. Он никак не хотел просыпаться, так что мне пришлось взять его на руки.

Кикко весь горел, и нам стало страшно. Солнце село, небо было черным и красным, тени уже стали совсем длинные. Тогда мы оставили Кикко на траве и понеслись к дому в слезах и крике, как если бы нас гнало что-то ужасное и таинственное.

— Кикко спит и горит во сне! У Кикко огонь в голове, — прорыдал я, как только оказался перед отцом.

Мой отец, и я это хорошо помню, ни слова не говоря, снял со стены двустволку, зарядил ее и сунул под мышку, затем он пошел за нами, мы жались к нему, но нам больше не было страшно, ведь наш отец мог попасть в любого зайца с расстояния в восемьдесят метров.

Кикко лежал на темной траве. В светлых одежках и с кудрями на лбу он был похож на ангела, у которого сломалось крыло, и он упал в клевер.

В Боскаччо никто никогда не умирал. Когда разнеслась весть о том, что Кикко очень болен, всем стало страшно и нехорошо. Даже у себя дома все говорили вполголоса. По селению шатался кто-то чужой и опасный, и люди не решались по ночам даже окно открыть, потому что боялись увидеть в лунном свете старуху в черной одежде с косой в руке.

Отец отправил коляску за тремя или четырьмя знаменитыми врачами. Они ощупывали Кикко, прикладывали ухо к его спине, а потом смотрели на отца и ничего не говорили.

Кикко все спал и горел во сне, а лицо у него стало белее простыни. Мать сидела с нами, плакала и отказывалась от еды. Отец не садился ни на минуту, он ерошил себе усы и не произносил ни слова.

На четвертый день оставшиеся три доктора развели руками и сказали отцу:

— Только благой Господь может спасти вашего ребенка.

Помню, дело было утром. Отец позвал нас кивком головы, и мы побежали за ним на гумно. Потом он свистом призвал батраков. Всего собралось человек пятьдесят: мужчин, женщин и детей.

Отец был высоким, худым и властным, у него были длинные усы и большая шляпа, короткая узкая куртка, сужающиеся книзу штаны и высокие сапоги. (Он в юности был в Америке и с тех пор одевался на американский манер). Когда он вставал, расставив ноги, перед кем-нибудь, этому человеку становилось страшно. Вот так он и встал перед всеми и сказал:

— Только благой Господь может спасти Кикко. Все на колени: надо просить благого Бога спасти Кикко.

Мы все опустились на колени и стали громко молиться. Женщины по очереди говорили всякие слова, а дети и мужчины отвечали: «Аминь».

Отец остался стоять, сложив руки на груди. Он стоял перед нами, как статуя, до семи часов вечера. А все молились, потому что боялись отца и потому что любили Кикко.

Когда в семь часов вечера солнце начало заходить, за отцом пришла женщина. Я тоже пошел за ними.

Три доктора, бледные, сидели вокруг кроватки Кикко.

— Ему хуже, — сказал самый старый из врачей. — До утра не дотянет.

Мой отец ничего не ответил, но я почувствовал, как крепко его рука сжала мою руку.

Мы вышли. Отец взял двустволку, зарядил ее пулями и повесил себе на шею, потом он вручил мне большой сверток.

— Пошли, — сказал он.

Мы шли через поля, солнце уже скрылось за дальним лесом. Мы перелезли через стену и постучались в какую-то дверь.

Священник был дома один, он ужинал при свете керосиновой лампы. Отец вошел, не снимая шляпы.

— Ваше преподобие, — сказал он, — Кикко умирает. Спасти его может только благой Господь. Целых двенадцать часов сегодня шестьдесят человек на коленях просили благого Бога, но Кикко становится хуже, он не дотянет до завтрашнего утра.

Священник смотрел на моего отца вытаращенными от ужаса глазами.

— Ваше преподобие, — продолжал отец, — ты один можешь говорить напрямую с благим Богом и разъяснять ему положение дел. Так вот разъясни ему, что, если Кикко не поправится, я все тут к чертям взорву. Вот у меня в свертке пять кило минного динамита, от церкви камня на камне не останется. Начинай!

Священник ни звука не издал, он направился к церкви, преклонил колена перед алтарем и сложил руки. Мы вошли за ним.

Отец встал посреди церкви, широко расставив ноги, с ружьем под мышкой, как недвижимый колосс. На алтаре горела одна свеча, вокруг все было темно.

Около полуночи отец меня окликнул.

— Пойди, посмотри, как там Кикко, и сразу возвращайся.

Я пулей пронесся по полям и вбежал в дом с бьющимся где-то в горле сердцем. Назад я побежал еще быстрее.

Мой отец так и стоял недвижимо посреди церкви с ружьем под мышкой, а священник на коленях молился у алтаря.

— Папа, — крикнул я из последних сил, — Кикко лучше, доктор сказал, он не умрет, это настоящее чудо, все радуются и смеются.

Священник поднялся.

Его осунувшееся лицо было покрыто потом.

— Ну ладно, — резко сказал отец.

Потом он достал из кармашка куртки тысячелировую бумажку и на глазах у изумленного священника бросил ее в ящик для пожертвований.

— Я всегда плачу по счетам. Спокойной ночи.

Отец никогда этой историей не хвалился, но в Боскаччо и по сей день есть безбожники, которые утверждают, что в тот день Господь испугался.

Низина она такая: люди там не крестят детей и богохульствуют — не для отрицания существования Божия, но чтобы Ему насолить. До города там километров сорок, не больше, но на этой равнине, изрезанной дамбами, где не видно ни зги за изгородью или поворотом дороги, каждый километр равен десяти. И кажется, что город принадлежит другому миру.

История вторая

В Боскаччо приезжали иногда городские: строители, автомеханики. Они приезжали подкрутить болты на железном мосту через реку или зацементировать стенки шлюзов очистительных каналов.

Они носили соломенные шляпы или береты, лихо сдвинутые набок. Они садились в трактире Ниты и заказывали пиво и бифштексики со шпинатом.

Люди в Боскаччо ели дома, а в трактир ходили ругаться, играть в кегли и пить вино в компании.

— Есть вино, суп на сале и яичница с луком, — сообщала Нита с порога.

Тогда городские заламывали свои соломенные шляпы на затылок, начинали стучать кулаками по столу и громко обсуждать прелести Ниты, галдели они, как гуси.

Городские вообще ничего не понимали: когда они разъезжали по деревне, то буянили и скандалили, ну точно свиньи в кукурузном поле. У себя дома они ели котлетки из конины и приезжали в Боскаччо требовать пива, когда там разве что вина можно было выпить, и хамили таким людям, как мой отец, у которого было триста пятьдесят голов скота, двенадцать детей и пятнадцать гектаров земли.

Теперь все уже не так, и в деревне кое-кто уже тоже носит береты, лихо сдвинутые на одно ухо, ест котлетки из конины и кричит на публике о прелестях девушек из трактира: телеграф и железная дорога много сделали в этом отношении. Но тогда все было по-другому, и когда в Боскаччо заявлялись городские, многие задумывались, выходя из дома, заряжать двустволку дробью или пулями.

Благословенная деревня Боскаччо, так уж она была устроена.

Однажды мы сидели на бревне у гумна и смотрели, как наш отец мотыгой вытесывал из тополиного полена лопату для зерна. И тут прибежал Кикко.

— Ух, ух, — сказал он. Кикко было два года, и он еще не умел произносить длинные речи. Для меня так и остается загадкой, каким образом наш отец всегда разбирал то, что лепетал Кикко.

— Там какой-то чужак или большой зверь, — перевел отец и велел принести ему двустволку. Затем он направился, увлекаемый Кикко, на лужайку перед первым ясенем.

Там мы нашли шестерых этих чертовых городских, у них были треноги и красно-белые рейки, которыми они что-то измеряли, вытаптывая наш клевер.

— Вы что тут делаете? — спросил отец у того, кто стоял со своей красно-белой рейкой к нему ближе всех.

— Занимаюсь своим делом, — ответил тот, даже не оборачиваясь. — А если бы вы занялись своим, то сберегли бы силы и время.

— Убирайтесь, ^закричали остальные, толпившиеся посреди клевера у треноги.

— Вон отсюда! — сказал мой отец и наставил на городских идиотов двустволку.

Они, как только взглянули на него и увидели, что он стоит на дорожке, высокий и мощный, подобно тополю, так сразу похватали свои инструменты и дали деру, словно зайцы.

Вечером мы опять сидели на гумне вокруг пня и смотрели, как отец заканчивает вытесывать лопату. И тут появились те шестеро городских в сопровождении двух стражей порядка, за которыми им пришлось тащиться аж на станцию Гаццола.

— Вот он, — сказали эти жалкие типы, показывая на отца.

Отец продолжал строгать, не поднимая головы. Старший из стражей порядка, капитан, заметил, что он не понимает, что произошло.

— Ничего не произошло. Я просто увидел шестерых чужаков, которые вытаптывали мой клевер, и прогнал их прочь с моей земли.

Капитан сказал, что это был инженер с подручными и что они приехали сделать замеры для прокладки рельсов под паровой трамвай.

— Они могли бы сказать об этом. На мою землю заходят, спрашивая разрешения, — заявил отец, любуясь своей работой. — Не говоря уж о том, что по моим полям не должен ездить никакой трамвай.

— Если нам будет так удобней, то трамвай по ним поедет, — злобно ухмыльнулся инженер. Но отец мой как раз в эту минуту заметил на рукоятке лопаты какую-то неровность и принялся ее заглаживать.

Капитан сказал, что отец обязан пустить инженера и его помощников.

— Это дело государственное! — подчеркнул он.

— Вот придет из правительства бумага с печатями, тогда пущу, — сказал отец вполголоса. — Я свои права знаю.

Капитан согласился, что тут отец действительно в своем праве и что инженер должен предоставить ему бумагу с печатями.

На следующий день инженер и пять его подручных вернулись: они зашли на гумно в соломенных шляпах, сдвинутых на затылок, и в беретах, заломленных набок.

— А вот и документ, — сказал инженер и протянул моему отцу лист бумаги.

Отец взял бумагу и пошел к дому, а мы за ним.

— Читай не спеша, — приказал он мне, когда мы зашли в кухню. Я прочел, а потом прочел еще раз.

— Пойди и скажи им, что они могут проходить, — в конце концов мрачно произнес отец.

Я побежал, а вернувшись, последовал за отцом и всеми остальными на чердак. Там мы устроились у круглого окна, выходившего в сторону полей.

Эти шестеро идиотов дошли по дорожке, что-то напевая, до первого ясеня. Затем мы увидели, как они начали в гневе размахивать руками. Один было рванул в сторону нашего дома, но остальные его удержали.

Городские всегда так делают: будто бы сейчас набросятся, но кто-то их вечно удерживает.

Они немного постояли на дорожке и поспорили, потом сняли башмаки и чулки и закатали штанины. А затем, прыгая с ноги на ногу, зашли на поле клевера.

Тяжкий наш труд продолжался с полуночи до пяти часов сегодняшнего утра: четыре тяжелых плуга для глубокого распахивания с помощью восьмидесяти волов переворотили все клеверное поле. Потом надо было перекрыть несколько канав и пробить стоки в других местах, чтобы затопить эту свежевспаханную землю. А под конец в воду было скинуто все то, что содержалось в выгребной яме коровника — бочек десять, не меньше.

Мы просидели у чердачного окна до полудня, глядя, как скачут по грязи городские.

Кикко чирикал, как птичка, каждый раз, как видел, что кто-то из них поскальзывался и терял равновесие. Мама, пришедшая сообщить, что суп уже на столе, была довольна.

— Погдядите, к нему вернулся румянец. Бедный цыпленочек, ему необходимо было развлечься. Благодарение Богу, что надоумил тебя на эту затею! — сказала она отцу.

К вечеру городские опять появились в сопровождении карабинеров и какого-то господина, одетого в черное, которого они неизвестно откуда вытащили.

— Эти господа утверждают, что вы затопили поле, чтобы воспрепятствовать их работе, — заявил гоподин в черном. Он был раздражен, потому что отец не встал ему навстречу и даже не посмотрел на него.

Отец свистнул, и на гумно вышли все домочадцы и работники, всего человек пятьдесят мужчин, женщин и детей.

— Говорят, что я сегодня ночью затопил поле у первого ясеня, — объяснил отец.

— Поле уже двадцать пять дней как затоплено, — сказал один из стариков.

— Двадцать пять дней, — подтвердили все остальные, мужчины, женщины и дети.

— Наверное, они перепутали с тем полем, что у второго ясеня, — сказал старый скотник, — неместному тут легко ошибиться.

Они ушли, едва сдерживая ярость.

На следующее утро мой отец велел запрячь лошадь в телегу и поехал в город. Он вернулся через три дня, и лицо его было мрачно.

— Рельсы пройдут тут, с этим уже ничего не поделаешь, — сказал он матери.

Из города приехали еще люди, они втыкали деревянные колья между комьями вспаханной, но теперь уже осушенной земли. Рельсы должны были пересечь наше клеверное поле, а потом идти вдоль него параллельно дороге до самой станции Гаццола.

Трамвай поехал бы по ним из большого города до станции Гаццола. Это было бы очень удобно. Но он должен был пройти по земле моего отца, пройти по ней насильно, по-хамски. Если бы у него попросили вежливо, мой отец уступил бы эту землю, и даже без компенсации, он вообще не был противником прогресса. Кто, спрашивается, первым в Боскаччо купил новую двустволку с современным спусковым механизмом, разве не он?

Но делать это так!

Вдоль шоссе цепочки городских вбивали каменные опоры, вкапывали шпалы и привинчивали рельсы. По мере продвижения работ, продвигался и локомотив, за которым тянулись вагоны с материалами. В последних крытых вагонах по ночам спали рабочие.

Пути уже приблизились вплотную к клеверному полю, и вот однажды утром рабочие приступили к вырубке живой изгороди. Мы с отцом сидели у подножия первого ясеня, а с нами сидел Гринго, дворовый пес, которого отец любил, как одного из своих сыновей.

Как только сквозь дыру в изгороди показались лопаты, Гринго припустил к дороге, и появившиеся в проломе люди увидели, что он угрожающе щерится, не давая им пройти.

Первый из них шагнул, и Гринго бросился на него, целя в глотку.

Их там было человек тридцать, не меньше, и все с ломами да лопатами. А нас они не видели из-за ясеня.

Инженер взмахнул палкой.

— Вон отсюда, скотина.

Но Гринго цапнул его за лодыжку, и он с воплем по-валился на землю.

Тогда они накинулись на него всей своей массой, размахивая лопатами. Гринго не сдавал позиций, он истекал кровью, но продолжал кусать, драть лодыжки, цепляться за руки.

Отец кусал себе усы: он вспотел и был бледен как смерть. Стоило ему только свистнуть, и Гринго вернулся бы и остался цел. Но отец не свистнул. Он продолжал смотреть, бледный как смерть, пот заливал ему лоб, а он смотрел и сжимал мой локоть, а я рыдал.

К стволу ясеня отец прислонил ружье, но оно так и осталось там стоять.

Силы оставили Гринго, и теперь он сражался только волей своего духа. Один из городских раскроил ему череп ударом лопаты. Другой вогнал в него лопату, прижав к земле. Гринго коротко заскулил и замер.

Тогда отец встал, взял двустволку под мышку и медленно пошел по направлению к городским.

Когда они увидели, как он подходит, высокий, словно тополь, с остроконечными усами, в широкополой шляпе, короткой куртке, сапогах с гетрами, они подались назад и смотрели на него не отрываясь, сжимая в руках черенки своих орудий.

Мой отец подошел к Гринго, наклонился, взял его за ошейник и потащил за собой как тряпку.

Мы похоронили его у основания дамбы. Я утоптал землю так, что ничего и заметно не было, и отец снял шляпу.

И я тоже снял шляпу.

Трамвай так никогда и не дошел до станции Гаццола. Дело было осенью, река взбухла, она бурлила, желтая от грязи, и однажды ночью прорвала дамбу. Вода затопила поля, всю нижнюю часть наших владений и клеверное поле, и дорога превратилась в озеро.

Тогда работы приостановили, а во избежание опасности затопления в будущем трамвайную линию закончили на Боскаччо, в восьми километрах от нашего дома.

Когда река успокоилась, мы отправились с мужиками заделывать пролом в дамбе. Мы подошли, и отец с силой сжал мой локоть. Дамбу прорвало ровно в том месте, где мы похоронили Гринго.

На многое способна душа собаки!

Это и есть, по моему мнению, чудо Низины. В декорации, реалистически и скрупулезно описанные нотариусом Франческо Луиджи Кампари (а он был человеком великодушным и влюбленным в Низину, но при этом ни за что на свете он не наградил бы Низину горлицами, если бы горлицы и вправду не были бы частью ее фауны), газетный репортер помещает свои новости, и вотуме непонятно, что более достоверно: описание нотариуса или новости, придуманные газетчиком.

Вот он мир Малого мира: длинные прямые дороги, небольшие дома, крашенные красным, желтым или темно-синим, теряются среди виноградников. Августовскими вечерами из-за дамбы встает огромная красная луна, и кажется, она принадлежит совсем иным временам. Человек сидит на кучке гальки у канавы, велосипед прислонен к телеграфному столбу. Человек сворачивает самокрутку. Ты идешь мимо. Он спрашивает, нет ли у тебя спичек. Вы разговариваете. Ты сообщаешь ему, что идешь плясать на деревенский «фестиваль», и он качает головой. Ты говоришь, что там немало красивых девушек, и он опять качает головой.

История третья

Девушки? Никаких девушек. Так, пошуметь в трактире, попеть немножко, это я готов. Но ничего более. У меня уже есть моя девушка, она ждет меня каждый вечер у третьего телеграфного столба по дороге на Фаббриконе.

Мне было четырнадцать. Я возвращался домой на велосипеде по дороге, ведущей на Фаббриконе. Из-за каменного забора на дорогу свешивалась ветка со сливами, и как-то раз я остановился.

Со стороны поля появилась девушка с корзиной в руке, и я ее подозвал. Лет ей было, наверное, девятнадцать, она была намного выше меня и уже совсем взрослая.

— Подсади меня, — сказал я ей.

Она поставила корзинку, и я забрался к ней на спину. Желтых слив на ветке было полным полно, я набрал целый подол своей рубахи.

— Подставь фартук, я насыплю тебе половину, — предложил я девушке, но она сказала, что не надо.

— Ты что, слив не любишь? — спросил я ее.

— Люблю, но могу нарвать их, когда захочу. Это мое дерево, я тут живу, — объяснила она.

Мне было четырнадцать лет, и я все еще носил штаны до колен, но уже работал подручным у строителя и никого не боялся. Она была гораздо выше меня и казалась взрослой женщиной.

— Насмехаешься, значит, — воскликнул я и посмотрел на нее сердито, — если что, я могу тебе и морду набить, дылда.

Она не проронила ни слова.

Я встретил ее опять на той же дороге через пару дней.

— Привет, дылда! — крикнул я и скорчил ей рожу. Теперь я уже так не умею, а тогда у меня выходило лучше, чем у прораба, который научился корчить рожи в Неаполе.

Потом я встречал ее еще несколько раз, но проезжал мимо. А потом я потерял терпение и как-то раз, спрыгнув с велосипеда, преградил ей дорогу.

— Хотелось бы знать, чего ты на меня уставилась? — спросил я и заломил козырек своей кепки набок.

Девушка распахнула глаза. Они были светлые, как вода, я таких ни у кого не встречал.

— И вовсе я на тебя не смотрю, — ответила она робко.

Я вскочил в седло своего велосипеда и крикнул.

— Ну держись, дылда. Я ведь не шучу.

Где-то через неделю я увидел ее на дороге, далеко впереди меня. Она шла с каким-то юнцом, и я ужасно разозлился. Я приподнялся на педалях и закрутил их изо всех сил. В двух шагах от парня я резко крутанул руль велосипеда и, обгоняя, дал ему по плечу так, что он шмякнулся на дорогу, как кожурка от инжира.

Я услышал, как он мне кричит сзади про сукиного сына, остановился, слез с велосипеда и прислонил его к телеграфному столбу, у которого была насыпана куча гальки. Я увидел, что он несется на меня. Ему было лет двадцать, не меньше, он мог одним ударом кулака меня уложить. Но я работал подручным у строителя и никого не боялся. Я дождался нужного момента и швырнул камень. Попал прямо в лицо.

Мой отец был отличным механиком. Если он брал в руки разводной ключ, то весь городок разбегался в ужасе. Но даже мой отец, завидев у меня в руке камень, давал полный назад и ждал, когда я засну, чтобы меня выпороть. А ведь он был мне отец. Что уж там дурак какой-то. Я ему всю рожу расквасил, а потом прыгнул в седло, только меня и видели.

Пару вечеров я держался от дороги на Фаббриконе подальше, а потом вернулся. Как только увидел ту девушку, соскочил с велосипеда по-американски, через заднее колесо.

Смешно смотреть, как современные юнцы ездят на велосипеде: подкрылки, звоночки, тормоза, электрические фары, переключение скоростей, и что с того? У меня был велосипед Фрера, покрытый коркой ржавчины, но шестнадцать ступенек, ведущих на площадь, я ехал на нем, не слезать же. Хватал покрепче руль, как велосипедист Герби, и молниеносно летел вниз.

Так вот, я слез с велосипеда около той девушки. На руле у меня болталась сумка, и из нее я извлек молоток.

— Еще раз увижу тебя с другим, — сказал я ей, — раскрою череп и ему, и тебе.

Она посмотрела на меня своими проклятыми глазами цвета воды и спросила вполголоса:

— Зачем ты так говоришь?

Я и сам не знал, но какое это имело значение.

— Потому что так, — ответил я ей. — Ты можешь ходить или одна, или со мной.

— Мне девятнадцать лет. А тебе четырнадцать, не больше. Будь тебе хотя бы восемнадцать. А так что: я женщина, а ты мальчишка.

— Вот и подожди, пока мне будет восемнадцать! — крикнул я. — И смотри, чтобы ни с кем я тебя не застал, а то тебе крышка.

Я был тогда подручным у строителя, и никого не боялся. Но как только разговор заходил о женщинах, вставал и отчаливал. Мне до них дела не было, но эта вот не должна была дурить с другими.

В течение почти четырех лет я встречал ее почти каждый вечер, кроме воскресенья. Она всегда стояла у третьего столба по дороге на Фаббриконе. Если шел дождь, она была под зонтом.

Я не останавливался, говорил ей на ходу.

— Привет.

— Привет, — отвечала она.

В тот день, когда мне исполнилось восемнадцать, я слез с велосипеда.

— Мне восемнадцать, — сказал я ей, — теперь ты можешь со мной гулять. А будешь дурить, получишь у меня.

Ей было теперь двадцать три, и она была совсем уже взрослая женщина. Но глаза у нее были по-прежнему цвета воды, и говорила она вполголоса.

— Тебе восемнадцать, — ответила она, — но мне-то двадцать три. Меня ребята камнями закидают, если увидят с таким юнцом.

Я бросил велосипед, поднял плоскую гальку и показал ей на провода.

— Вон там, на третьем столбе, видишь белую штуку, изолятор?

Она кивнула.

Я прицелился и кинул, на столбе остался лишь железный крюк, голый, как земляной червь.

— Пусть сначала научатся так кидаться.

— Это я так просто сказала, — оправдывалась она. — Нехорошо взрослой женщине гулять с подростком. Вот если бы ты уже отслужил в армии…

Я повернул козырек своей кепки налево.

— Милая моя, ты что, меня собралась за нос водить? Я вернусь из армии, и мне будет двадцать один год, но тебе-то будет уже двадцать шесть, и тогда ты опять заведешь ту же волынку.

— Нет, — ответила она. — Восемнадцать и двадцать три это одно, а двадцать один и двадцать шесть — совсем другое. Чем дальше, тем меньше разница. Для мужчины что двадцать один, что двадцать шесть — одно и то же.

Это показалось мне правильным соображением, но все же я был не из тех, кого можно легко одурачить.

— Ладно, мы вернемся к этому разговору, когда я приду из армии, — сказал я и вскочил в седло своего велосипеда. — Но смотри мне, если я вернусь и тебя тут не застану, то я тебя найду хоть под кроватью твоего отца и раскрою тебе башку.

Каждый вечер я видел ее у того столба и ни разу не слез с велосипеда. Я говорил ей «добрый вечер» и она отвечала «добрый вечер». Когда меня призвали на службу, я крикнул ей:

— Завтра ухожу в армию.

— До свидания, — ответила она.

Теперь не время вспоминать всю мою службу. Восемнадцать месяцев я провел в казарме, и все это время оставался таким же, какой я и есть. Правда, маршировал я, наверное, всего месяца три, в общей сложности, а так — то в карцере, то под арестом.

Как только прошли положенные полтора года, меня отпустили домой.

Я приехал уже к вечеру и даже переодеваться в цивильное не стал, вскочил на велосипед и погнал на дорогу к Фаббриконе.

Если она и теперь мне будет выкрутасы устраивать, я забью ее велосипедом.

Темнело, я несся как стрела, размышляя о том, где мне придется ее разыскивать. Но искать не пришлось: она ждала меня у третьего телеграфного столба, в точности как договаривались.

Она нисколько не изменилась, и глаза были те же самые.

Я слез с велосипеда.

— Демобилизован, — объявил я ей и показал приказ. — Видишь, тут Италия нарисована сидящей, значит, полная демобилизация. А если Италия нарисована стоя, то временная увольнительная.

— Это хорошо, — сказала она.

Я так спешил, что в горле у меня пересохло.

— Можешь дать мне парочку тех желтых слив? — попросил я ее.

Она вздохнула.

— Прости. Но дерево сгорело.

— Сгорело? — удивился я. — С каких это пор у нас тут сливовые деревья горят?

— Это было полгода назад. Однажды ночью загорелся сеновал, огонь перекинулся на дом, и все деревья в саду вспыхнули как спички. Все сгорело за два часа, остались только каменные стены, видишь?

Я посмотрел в глубину двора и увидел обугленную стену и окно, за которым было красное от заката небо.

— А ты?

— Ия, — ответила она со вздохом, — и я сгорела, как все остальное. Осталась лишь горстка пепла.

Я посмотрел на девушку, стоявшую у третьего телеграфного столба, я пристально посмотрел на нее и увидел, сквозь ее лицо и тело, древесину столба и траву у канавы.

Я дотронулся пальцем до ее лба, и палец мой уперся в деревянный столб.

— Я сделал тебе больно?

— Совсем не больно.

Мы помолчали немного, красное небо становилось все темнее.

— Ну и что теперь? — спросил я под конец.

— Я ждала тебя. Ждала, чтобы сказать, что моей вины тут нет. А теперь, я пойду?

Мне был тогда двадцать один год. На смотрах я стоял по стойке смирно с семьдесят пятым калибром в руках. Девушки, едва меня завидев, выпячивали грудь, как солдаты перед генералом, и глаз не могли отвести.

— А теперь, — тихо повторила она, — мне уходить?

— Нет, — ответил я ей. — Ты должна ждать меня до тех пор, пока я не окончу свою службу здесь, ты меня так просто не одурачишь, моя милая.

— Хорошо, — сказала она, и мне показалось, что по лицу ее пробежала улыбка.

Но мне до всех этих глупостей дела нет. Я сел на свой велосипед и поехал.

С тех пор прошло двенадцать лет. Мы видимся каждый вечер. Я проезжаю мимо и не слезаю с велосипеда.

— Привет.

— Привет.

Понимаете? Попеть там в трактире, пошуметь, это я всегда готов. Но ничего более: у меня уже есть моя девушка, она ждет меня каждый вечер у третьего телеграфного столба по дороге на Фаббриконе.

Тут меня кто-нибудь и спросит: «Зачем ты рассказываешь нам эти истории?».

Затем, что так надо, отвечу я. Потому что читатель должен понимать, что на этом ломте земли между рекой и горами случаются такие вещи, каких в других местах не случается. И эти вещи в этом пейзаже не режут глаз. Там такой особый воздух, он хорош и для живых, и для мертвых, там даже у собак есть душа. И сразу становятся понятней дон Камилло, Пеппоне и все остальное. И то, что Христос говорит, никого не удивляет, как не удивляет и то, что можно друг другу башку проломить, но проломить порядочно, без ненависти. И то, что враги в конце концов находят согласие в том, что касается самой сути.

Потому что воздух очищается вечным свободным дыханием реки. Той величественной и тихой реки, по дамбе которой под вечер проезжает на велосипеде Смерть. А может, это ты ночью идешь по дамбе, останавливаешься, садишься и смотришь на маленькое кладбище внизу. А если тень какого-нибудь мертвеца усядется с тобой рядом, ты не пугаешься и спокойно ведешь с ней беседу.

Такой воздух гуляет на этом куске земли, далеком от всех дорог. И понятно, во что там может превратиться политическая интрига.

Еще о том, что в этих историях часто слышен голос Христа Распятого. Ведь главных героев здесь трое: священник дон Камилло, коммунист Пеппоне[4] и Христос.

Тут надо объяснить. Если священникам не нравится дон Камилло и они обижаются, имеют право дать мне по башке подсвечником; если коммунистам обидно из-за Пеппоне, имеют право навалять мне дубиной по спине. Но если кого-то обижают слова Христа, то тут ничего не поделать: в моих историях говорит мой Христос, то есть голос моей совести.

А это мое личное, внутреннее дело.

Так что каждый за себя, а Бог за всех.

Исповеданный грех

Язык у дона Камилло был без костей. Когда в городке приключилась нехорошая история с девушками и пожилыми землевладельцами, он начал было проповедь с общих рассуждений и уклончивых слов, но вдруг увидел прямо перед собой в первом ряду одного из этих развратников, и его понесло. Он прервал проповедь на полуслове, набросил покрывало на Распятие в центральном алтаре, чтобы Иисус не слушал, упер руки в боки и закончил свою речь так, что от раскатов его голоса и ужасных слов, им произнесенных, купол церквушки заходил ходуном.

А в преддверии выборов дон Камилло совершенно недвусмысленно высказался о местных левых кандидатах. И вовсе не удивительно, что как-то вечером, когда он в сумерках возвращался в приходской дом, из-за изгороди вдруг выпрыгнул здоровенный детина, закутанный в плащ. Воспользовавшись тем, что дон Камилло не может бросить велосипед, к рулю которого подвешен сверток с семью десятками яиц, детина врезал ему по спине огромным поленом — и был таков, будто сквозь землю провалился.

Дон Камилло ни слова никому не сказал. Он вернулся домой, выложил яйца и пошел в церковь посоветоваться с Иисусом, как обыкновенно поступал в минуты сомнений.

— Что мне делать? — спросил дон Камилло.

— Смазать спину оливковым маслом, разболтанным в воде, и молчать, — ответил голос Христа из-под свода центрального алтаря, — нужно прощать тех, кто нас обижает. Таковы правила.

— Это-то понятно, — ответил дон Камилло, — но речь ведь не об обиде, а об ударе поленом.

— Ну и что, — тихо сказал Иисус, — разве обида, нанесенная телу, болезненнее, чем те, что наносятся духу?

— Так, Господи, но Ты должен учитывать и то, что, обижая меня, Твоего служителя, они наносят обиду Тебе. Я же не за себя болею, а за Тебя.

— А разве Я не больший служитель Богу, чем ты? И не простил ли Я тех, кто Меня пригвоздил к кресту?

— С Тобой невозможно спорить, Ты всегда прав, — подытожил дон Камилло, — Да будет воля Твоя. Простим им. Но Ты учти: если они распояшутся, видя мое смиренное молчание, и раскроят мне череп, ответственность будет на Тебе. Могу и примеры привести из Ветхого Завета…

— Дон Камилло, ты Кому собрался рассказывать о Ветхом Завете? А что до всего остального — Я отвечу. Ну и, будем откровенны, ты получил по шее не зря — будешь знать, как разводить политику в доме Моем.

Дон Камилло простил. Но одна вещь не давала ему покоя, словно кость в горле: ему было ужасно любопытно, кто именно его треснул.

Прошло некоторое время, и однажды вечером дон Камилло увидел сквозь решетчатое окошко исповедальни лицо Пеппоне, вождя местных коммунистов.

Уже одно то, что Пеппоне пришел на исповедь, не могло не ошеломить. Дон Камилло приосанился:

— Господь с тобою, брат, ибо ты нуждаешься в Его святом благословении как никто другой. Давно ты не был у исповеди?

— С 1908 года, — ответил Пеппоне.

— Представляю, сколько ты нагрешил за двадцать восемь лет — с теми-то идейками, что вбил себе в голову.

— Немало, — вздохнул Пеппоне.

— Ну, например?

— Например, два месяца назад я вас отдубасил.

— Тяжкий грех, — ответил дон Камилло. — Подняв руку на служителя Божия, ты оскорбил самого Бога.

— Я раскаялся в этом! — воскликнул Пеппоне. — И потом, я вас бил не как служителя Божия, а как политического противника. Минутная слабость…

— А кроме этого и кроме принадлежности к этой твоей проклятой партии, имеешь ли ты грехи на совести?

Пеппоне выложил все, что у него накопилось. По большому счету, не так уж много, и дон Камилло с этим быстро покончил, наказав прочесть пару десятков «Отче наш» и «Богородицы». Пеппоне встал на колени перед алтарной оградкой для исполнения своей епитимьи, а дон Камилло преклонил колена у Распятия.

— Господи, — сказал он, — прости, но я ему сейчас врежу.

— Даже не думай, — ответил Иисус. — Я его простил, и ты должен простить. В сущности, он хороший человек.

— Иисусе, не верь Ты этим красным, — все равно в конце концов надуют. Посмотри лучше на него: разбойничья рожа!

— Рожа как рожа, а у тебя, дон Камилло, сердце точит яд.

— Господи, я ведь хорошо Тебе служил, лишь об одном прошу: позволь, я ему разок, всего один раз заеду подсвечником по затылку! Ведь это просто подсвечник!

— Нет, — ответил Иисус. — Руки даны тебе, чтобы благословлять, а не чтобы бить.

Дон Камилло вздохнул, поклонился и вышел из-за оградки алтаря. Он обернулся, желая еще раз перекреститься, и оказался как раз за спиной у коленопреклоненного Пеппоне.

— Хорошо, — прошептал он, молитвенно складывая руки и умоляюще глядя на Иисуса, — руки мне даны, чтобы благословлять, но ноги-то — нет!

— Это верно, — произнес Иисус из-под свода, — но прошу тебя, дон Камилло, — один раз и хватит!

Пинок был молниеносным. Пеппоне не шелохнулся. Только поднялся на ноги и вздохнул с облегчением:

— Я уже десять минут ждал чего-то такого, и теперь мне намного спокойнее.

— Мне тоже! — воскликнул дон Камилло: с его сердца будто камень свалился, и теперь оно было свободным и ясным, как летнее небо.

А Иисус ничего не сказал, но было видно, что Он тоже доволен.

Крестины

Неожиданно в церковь вошли мужчина и две женщины, одна из которых была женой Пеппоне, вожака местных коммунистов.

Дон Камилло, стоявший на стремянке и чистивший порошком «Сидол» нимб святого Иосифа, обернулся и спросил, чего им надо.

— Есть что окрестить, — ответил мужчина. А одна из женщин показала узелок с ребенком.

— Кто его произвел? — спросил дон Камилло, спускаясь со стремянки.

— Я, — ответила жена Пеппоне.

— Со своим мужем? — поинтересовался дон Камилло.

— А то с кем? Не с вами же! — отрезала женщина.

— Злиться тут не на что, — заметил дон Камилло, направляясь к ризнице. — Я знаю, у вас в партии теперь в моде свободная любовь, не так ли?

Проходя около алтаря, дон Камилло преклонил колени и подмигнул Распятию.

— Ты слышал, как я поддел этих безбожников?

— Перестань нести вздор, дон Камилло, — неодобрительно сказал Христос. — Будь они безбожники, они не приходили бы сюда крестить своих детей. А если бы жена Пеппоне дала тебе пощечину, ты получил бы по заслугам.

— Если бы жена Пеппоне дала мне пощечину, я бы их всех троих за шкирку и…

— И что? — сурово вопросил Христос.

— Ничего. Так, к слову пришлось, — быстро ответил дон Камилло и поднялся с колен.

— Дон Камилло, поаккуратнее, — предупредил его Иисус.

Дон Камилло облачился и подошел к купели.

— Как вы хотите его назвать? — спросил он у жены Пеппоне.

— Ленин Либеро Антонио, — ответила она.

— Езжай крестить его в СССР, — спокойно произнес дон Камилло и закрыл купель крышкой.

Руки у дона Камилло были огромные, как лопаты, и эти трое вышли, не смея дышать от страха. Дон Камилло попытался незаметно проскользнуть в ризницу, но голос Христа его остановил:

— Дон Камилло, ты поступил отвратительно! Догони этих людей, позови их обратно и окрести ребенка.

— Господи, — ответил дон Камилло, — хочу Тебе все же заметить, что крещение — это не шутка, крещение — это свято…

— Дон Камилло, — прервал его Иисус, — ты Меня собрался учить тому, что такое крещение? А ведь это Я его вам заповедал! Говорю тебе: ты поступил мерзко. Потому что если этот ребенок умрет, пока мы здесь разговариваем, то ты будешь виновен в том, что он не сможет войти в рай!

— Не надо драматизировать, Господи! С чего это он вдруг умрет — такой здоровый ребенок, кровь с молоком!

— Это не имеет значения, ему на голову может свалиться кирпич, с ним может приключиться удар… Ты должен его окрестить!

Дон Камилло развел руками:

— Господи, ну Сам подумай! Если бы знать наверняка, что он потом попадет в ад, то и ладно: но этот-то, хоть и сын столь мерзкого субъекта, может в один прекрасный день нежданно-негаданно оказаться в раю. И посуди, вправе ли я допустить, чтобы в рай попадали личности по имени Ленин? Я же забочусь о репутации рая.

— О репутации рая забочусь Я, — возвысил голос Иисус. — Мне важно, чтобы человек был честным: а зовут его Ленин или, скажем, Горшок, Мне все равно. В крайнем случае, ты мог бы напомнить этим людям, что экстравагантные имена часто создают детям неприятности.

— Ладно, — ответил дон Камилло, — я, как всегда, неправ. Попробуем спасти положение.

В эту минуту в церковь кто-то вошел. Это был Пеппоне. Один, с ребенком на руках. Пеппоне задвинул щеколду на двери.

— Я отсюда не выйду, — сказал он, — пока моего сына не окрестят тем именем, которое я хочу ему дать.

— Ну вот, — прошептал дон Камилло, обращаясь к Христу, — видишь, что это за тип? Человек преисполнился самых благих намерений, а с ним вот как разговаривают.

— А ты попробуй встать на его место, — ответил Христос. — Конечно, не следует одобрять такие методы, но понять-то можно.

Дон Камилло покачал головой.

— Я сказал, что не выйду отсюда, если вы не окрестите моего сына, как этого хочу я! — повторил Пеппоне. Он положил ребенка на скамью, снял пиджак, закатал рукава рубашки и угрожающе двинулся вперед.

— Господи, — воззвал дон Камилло. — Я полагаюсь на Тебя. Если, по-Твоему, справедливо, чтобы Твои служители уступали давлению частных лиц, — что ж, я уступлю. Но не жалуйся, если завтра они приведут теленка и потребуют, чтобы я его окрестил. Сам знаешь: главное — не создавать прецедента…

— Ну…, — ответил Христос, — в таком случае постарайся ему это втолковать…

— А если он меня поколотит?

— Прими, дон Камилло, страдания — терпи, как и Я терпел.

Дон Камилло повернулся к Пеппоне:

— Хорошо, — сказал он, — ребенок выйдет отсюда окрещенным, но только не этим проклятым именем.

— Дон Камилло, — тихо сказал Пеппоне, — помните, живот у меня слабое место из-за той пули, которую я схлопотал в горах, так что никаких ударов ниже пояса, не то я пущу в ход скамейку.

— Не волнуйся, Пеппоне, я буду метить исключительно в верхнюю половину, — ответил дон Камилло и дал ему в ухо.

Оба они были здоровенными мужиками с железными ручищами, так что от их ударов и оплеух звенел воздух. На двадцатой минуте молчаливой и яростной схватки дон Камилло услышал за своей спиной голос:

— Давай, дон Камилло, целься в челюсть!

Это был голос Христа из-под алтарного свода. Дон Камилло врезал в челюсть, и Пеппоне рухнул.

Он провалялся на полу минут десять, после чего встал, потер подбородок, привел себя в порядок, надел пиджак, повязал на шею красный платок и взял на руки ребенка.

Дон Камилло в полном облачении уже ждал его у купели — невозмутимый, как скала. Пеппоне медленно приблизился.

— Как мы его назовем? — спросил дон Камилло.

— Камилло Либеро Антонио, — прошептал Пеппоне.

Дон Камилло покачал головой:

— Нет уж, назовем его Либеро Камилло Ленин, — сказал он. — И Лениным тоже: там, где есть Камилло, Ленину не разгуляться.

— Аминь, — пробормотал Пеппоне, ощупывая челюсть.

Когда все уже было закончено и дон Камилло шел мимо алтаря, Христос сказал, улыбнувшись:

— По правде, дон Камилло, с политикой ты справляешься лучше, чем Я.

— Да и с мордобоем тоже, — гордо ответствовал дон Камилло, с подчеркнутым равнодушием ощупывая огромную шишку на лбу.

Манифест

Под вечер в приходской дом зашел Баркини из писчебумажной лавки. Будучи счастливым обладателем печатного станка 1870-го года выпуска и двух ящиков литер, он украсил свою лавку вывеской «Типография».

Он явно что-то хотел рассказать дону Камилло и провел у него немало времени.

Как только Баркини ушел, дон Камилло побежал к Распятию поделиться услышанным с Иисусом.

— Важные новости! Завтра выйдет вражеский манифест. Его печатает Баркини, и он принес мне гранки.

Дон Камилло вынул из кармана свеженапечатанный листок и стал читать вслух:

ПЕРВОЕ И ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

И опять вчера подлая анонимная рука нанесла оскорбление на нашу стенную газету.

Крепко держись рука негодяя, что скрывается в тени для своих провокативных деяний, ибо если не перестанешь, раскаешься, когда будет уж неисправимо.

Есть предел всякому террпению.

Секретарь ячейки

Джузеппе Ботацци

Дон Камилло ухмыльнулся.

— Ну и как Тебе это, Господи? Разве не шедевр? А завтра — представляешь, как будет веселиться народ, когда увидит этот манифест на стенах. Пеппоне пишет речи! Помереть можно от смеха!

Иисус молчал, и дон Камилло удивился.

— Ты не оценил его стиль? Хочешь, перечитаю?

— Да слышал Я, слышал, — сказал Христос. — Каждый выражает свои мысли, как умеет. Можно ли от человека, окончившего три класса, требовать понимания стилистических тонкостей?

— Господи! — Дон Камилло развел руками. — Тут такая каша, а ты говоришь о тонкостях!

— Дон Камилло, самое недостойное в споре — придираться к грамматическим и синтаксическим ошибкам. В споре главное — аргументы. Уж если на то пошло, ты мог бы сказать, что отвратителен угрожающий тон этого послания.

Дон Камилло спрятал листок в карман.

— Это само собой, — пробормотал он, — совершенно недопустимый тон. А с другой стороны, чего еще ждать от таких людей? Они понимают только насилие.

— И все же, — заметил Христос, — несмотря на его эксцентричные выходки, этот Пеппоне не кажется Мне таким уж мерзавцем.

Дон Камилло пожал плечами.

— Ну, это ведь все равно, что налить хорошее вино в прогнившую бочку. Когда человек вращается в известных кругах, и набирается известных безбожных идей, и имеет дело с известного сорта людишками, то он неизбежно портится.

Но, похоже, Иисуса его аргументы не убедили.

— Мне кажется, в случае с Пеппоне форма не главное, мы должны задуматься о сути. Узнать, что заставило Пеппоне решиться на такое: его природная испорченность или чья-то провокация. По-твоему, на кого он так рассержен?

Дон Камилло только руками развел. Да кто ж его знает?

— Здесь важно понять, что за обида была нанесена, — настаивал Христос. — Там же говорится об оскорблении, которое кто-то написал вчера вечером на их партийной стенгазете. Ты вот, когда ходил вчера в табачную лавку за сигарой, не проходил ли, случаем, мимо этой газеты? Вспомни, пожалуйста.

— Ну, в общем, да, проходил, — признал дон Камилло.

— А не случилось ли тебе остановиться и почитать, что там написано?

— Почитать — нет. Так, поглядел немножко. А что, разве это плохо?

— Ну что ты, ни в коей мере. Нужно всегда быть в курсе того, что говорит, пишет, а по возможности, и что думает наша паства. Я спросил, просто чтобы узнать, не заметил ли ты какой-нибудь странной надписи, когда остановился возле газеты.

Дон Камилло отрицательно покачал головой.

— Могу поклясться, когда я там останавливался, ничего странного на листе не было.

Христос задумался и несколько секунд молчал.

— А когда ты отходил от газеты, дон Камилло, ты не видел на ней никакой странной надписи?

Дон Камилло сосредоточился.

— Ну, — сказал он наконец, — если как следует по-думать, сдается мне, что, когда я уходил, на листе в самом деле было что-то накорябано красным карандашом. Прошу прощения, ко мне, кажется, кто-то пришел…

Дон Камилло поспешно поклонился и попытался улизнуть в ризницу, но голос Христа его остановил:

— Дон Камилло!

Дон Камилло нехотя вернулся и, насупившись, встал против алтаря.

— И что? — сурово вопросил Иисус.

— Ну да, — прошептал дон Камилло, — это я нечаянно написал… Написал случайно: «Пеппоне — осел!». Но если б Ты прочел, что там в их газете написано, то и Ты бы…

— Дон Камилло, ты сам не ведаешь, что творишь, а берешься говорить, что сделал бы Сын твоего Бога.

— Прости, я понимаю, что сглупил. Но, с другой стороны, Пеппоне тоже сейчас делает глупость, собираясь опубликовать этот манифест с угрозами, так что мы с ним квиты.

— Совсем вы не квиты! — воскликнул Иисус. — Вчера ты позволил себе обозвать Пеппоне ослом, а завтра его так будет называть весь город! Только представь, как сбежавшиеся со всех сторон люди будут смеяться над глупостью народного вождя Пеппоне, которого они все, между прочим, боятся как огня. А все из-за тебя. Хорошо ли?

Дон Камилло призадумался.

— Так-то оно так, но с точки зрения глобальных политических задач…

— Меня не интересуют политические задачи! — прервал его Христос. — Ас точки зрения христианской любви, дать людям повод смеяться над человеком только потому, что он окончил всего три класса, — это свинство. И виноват в этом будешь ты, дон Камилло.

— Господи, — вздохнул дон Камилло, — скажи, что мне теперь делать?

— Я, что ли, писал: «Пеппоне — осел»? Кто грешит, тот пусть и кается. Сам теперь разбирайся, дон Камилло!

Дон Камилло укрылся в приходском доме и принялся расхаживать там взад и вперед. Ему чудилось, будто он уже слышит, как толпа смеется над манифестом Пеппоне.

— Идиоты! — сердито закричал он.

И повернулся к статуе Пресвятой девы.

— Владычица, помоги!

— Это дело в сугубой компетенции Моего Сына, — шепнула Она, — я не могу вмешиваться.

— Замолви за меня хоть словечко.

— Попробую.

И тут внезапно в приходской дом вошел Пеппоне.

— Послушайте, — сказал он, — политика тут ни при чем. Речь идет о человеке, христианине, попавшем в беду, он хочет спросить совета у священника. Могу я быть уверен, что…

— Я свой долг соблюду. Кого ты убил?

— Дон Камилло, я не убийца, — запротестовал Пеппоне, — я разве что по шее могу надавать, если мне кто-то на мозоль наступил…

— А как поживает твой Либеро Камилло Ленин? — угрюмо спросил дон Камилло. Пеппоне вспомнил, как священник отделал его в день крестин, и повел плечом.

— Дело такое, — пробормотал он. — Оплеухи — штуки летающие. Туда — сюда. Как бы то ни было, вопрос не об этом. Тут у нас в городке объявился негодяй, подлец, Иуда Искариотский с ядовитым клыком. Что бы мы ни повесили на наш стенд за моей подписью, он развлекается тем, что пишет сверху: «Пеппоне — осел!»

— И всего-то! — воскликнул дон Камилло. — По-моему, это не так уж страшно.

— Посмотрел бы я, что бы вы сказали, если бы на вашем расписании служб на протяжении двенадцати недель кто-то писал бы: «Дон Камилло — осел!»

Дон Камилло возразил, что сравнение некорректное. Одно дело — доска объявлений храма, совсем другое — стенд партячейки. Одно дело — обозвать ослом священнослужителя, совсем другое — вождя безумцев.

— А кто это мог бы быть, тебе не приходит в голову? — поинтересовался он, закончив свою речь.

— Лучше бы и не приходило, — свирепо ответил Пеппоне. — Если б пришло, этот разбойник ходил бы сейчас с двумя фингалами, черными, как его душонка. Мерзавец сыграл со мной такую шутку уже двенадцать раз, причем я уверен, это всегда один и тот же негодяй. И теперь я его хочу предупредить: мое терпение лопнуло. Пусть имеет в виду: если я его застукаю, будет землетрясение почище Мессинского[5]! Так вот, я напечатаю манифесты и расклею их по всему городу, чтоб их увидели и он, и его банда.

Дон Камилло сложил руки на груди.

— А я тебе издательство, что ли? — спросил он. — Я-то тут при чем? Обратился бы лучше к типографу.

— Уже сделано, — мрачно пояснил Пеппоне. — Но поскольку я не хочу выглядеть перед всеми идиотом, вы должны посмотреть гранки, прежде чем Баркини напечатает манифест.

— Баркини, знаешь ли, тоже не невежда! Будь там что-нибудь не так, он бы тебе сказал.

— Да уж, конечно, — ухмыльнулся Пеппоне, — от этого клерикала дождешься… То есть я хотел сказать, что это — реакционер, черный, как его душонка… Да напиши я слово «сердце» через два «ц», он бы не охнул, лишь бы выставить меня дураком.

— Но у тебя ведь есть команда, — не унимался дон Камилло.

— Как же, не хватает только, чтобы меня поправляли подчиненные! К тому же, они те еще грамотеи… Все вместе и половины алфавита не вспомнят.

— Ладно, давай посмотрим, — сказал дон Камилло, и Пеппоне протянул ему гранки.

Дон Камилло неспешно проглядел напечатанный текст:

— Ну, даже если оставить в стороне все ляпы, то, мне кажется, написано резковато.

— Резковато? — крикнул Пеппоне. — Да это же каналья, проклятый негодяй, отъявленный мерзавец, провокатор! Чтобы высказать ему все, чего он заслуживает, никакого словаря не хватит!

Дон Камилло взял карандаш и тщательно выправил текст.

— А теперь обведи исправления ручкой, — сказал он, закончив работу.

Пеппоне с грустью оглядел пестрящий исправлениями и пометками листок.

— Подумать только, а этот подлец Баркини сказал, что все в полном порядке… Сколько с меня?

— Нисколько. Держи лучше язык за зубами. Не хотел бы я, чтобы разнеслись слухи, будто я работаю на Агитпроп.

— Я пошлю вам свежих яичек.

Пеппоне ушел, а дон Камилло отправился пожелать Иисусу спокойной ночи.

— Спасибо, что Ты послал его ко мне.

— А что Мне еще оставалось? — ответил Христос. — Как все прошло?

— Трудновато, конечно, но все закончилось хорошо. Он даже не заподозрил, что это я был вчера вечером.

— Да все он знает, — перебил его Иисус, — он прекрасно знает, что это был ты. Все двенадцать раз был ты. Он даже пару раз тебя видел. Дон Камилло, пожалуйста, будь умницей и в будущем семь раз подумай, прежде чем написать: «Пеппоне — осел!»

— Никогда больше, выходя из дома, не буду брать с собой карандаш, — торжественно пообещал дон Камилло.

— Аминь, — с улыбкой закончил Христос.

Погоня

Дон Камилло не на шутку разбушевался в проповеди по поводу всяких местных событий и несколько раз весьма резко отозвался об этих там. Так вот и вышло, что на завтра, перед вечерней, когда он взялся за веревки колоколов, — ибо пономаря куда-то на время отозвали, — грянул гром.

Какой-то проклятый кощунник привязал к языкам колоколов бумажные петарды: никаких увечий, но взрыв получился такой оглушительной силы, что кого угодно кондрашка бы хватила.

Дон Камилло по этому поводу не проронил ни слова. Вечернюю мессу он отслужил совершенно невозмутимо. Церковь была набита битком: эти там присутствовали все до единого. Пеппоне — в первом ряду. И все с такими смиренными, кроткими лицами, что и святой пришел бы в исступленье. Но лицо дона Камилло оставалось непроницаемым, и разочарованный народ отправился по домам.

Закрыв двери храма, дон Камилло набросил плащ и, прежде чем уходить, торопливо преклонил колени у алтаря.

— Дон Камилло, — сказал Христос с Распятия, — положи!

— Не понимаю, о чем Ты, — запротестовал дон Камилло.

— Положи!

Дон Камилло вынул из-под плаща дубинку и положил ее возле алтаря.

— Дон Камилло, нехорошо!

— Господи, да это же не дуб, а всего-то тополь, легкий, гибкий…

— Ложись спать, дон Камилло, и забудь о Пеппоне.

Дон Камилло развел руками и лег в кровать с высокой температурой. Когда же под вечер следующего дня к нему вдруг заявилась жена Пеппоне, он подскочил, будто петарду взорвали прямо под ним.

— Вон отсюда, богохульное племя!

— Дон Камилло, бросьте вы эти глупости! В Кастеллино объявился тот негодяй, что когда-то пытался свести счеты с Пеппоне. Его выпустили!

Дон Камилло закурил сигару.

— И ты, товарищ коммунистка, пришла мне об этом рассказать? Я, что ли, объявил амнистию? Да и какое тебе вообще до этого дело?

— Такое, что об этом рассказали Пеппоне, и Пеппоне сразу кинулся в Кастеллино. И автомат прихватил!

— Ага, значит у вас все же есть припрятанное оружие!

— Дон Камилло, хватит уже о политике! Вы что, не понимаете, что Пеппоне его убьет? Если вы не поможете, мой муж пропал!

Дон Камилло злорадно засмеялся:

— Правильно, будет знать, как привязывать петарды к колоколам! По нему и так каторга плачет! А ты — вон отсюда!

Через три минуты дон Камилло уже летел по дороге на Кастеллино — в сутане, подвязанной у шеи, — изо всех сил крутя педали гоночного Вольсита[6], взятого напрокат у сына алтарника.

Светила луна. В четырех километрах от Кастеллино дон Камилло заметил человека, сидящего на перилах моста через канал Фоссоне. Тогда он притормозил: в ночных поездках главное — осторожность. Метрах в десяти от моста он остановился и сжал в руке завалявшуюся в кармане игрушку.

— Молодой человек, — обратился он к сидящему, — не видали ли вы такого здоровенного мужика, направляющегося на велосипеде в сторону Кастеллино?

— Нет, дон Камилло, — спокойно ответил тот.

Дон Камилло подошел ближе.

— Ты уже был в Кастеллино? — поинтересовался он.

— Нет. Я передумал. Оно того не стоит. А вас, небось, моя дура-жена настропалила?

— Настропалила? О чем ты? Вечерняя прогулка, и только.

— Зрелище, однако, еще то — поп на гоночном велосипеде! — ухмыльнулся Пеппоне.

Дон Камилло присел с ним рядом.

— Сын мой, в этом мире еще и не такое увидишь.

Через час, не больше, дон Камилло уже опять был дома и шел с отчетом к Христу.

— Все в порядке, я сделал именно так, как Ты мне и говорил.

— Молодец, дон Камилло. Скажи Мне только вот что: это Я тебе говорил, что нужно схватить Пеппоне за ноги и кинуть в канал?

Дон Камилло развел руками.

— Я, честно говоря, не очень хорошо помню, но суть в том, что ему не понравилось, как выглядит священник на гоночном велосипеде, вот я и сделал так, чтобы он на меня не смотрел.

— Понимаю. А теперь он уже дома?

— Скоро вернется. Когда я увидел, как он упал в канал, я подумал: он вылезет весь мокрый и ему будет неудобно ехать на велосипеде. Поэтому я, возвращаясь, прихватил и второй велосипед.

— Весьма любезно с твоей стороны, дон Камилло, — одобрительно и очень серьезно сказал Христос.

Пеппоне появился на пороге приходского дома на рассвете. Он был мокрый как мышь, — и дон Камиллло поинтересовался, не идет ли дождь.

— Туман, — процедил Пеппоне сквозь зубы. — Так я заберу свой велосипед?

— Конечно! Вон он стоит.

Пеппоне посмотрел в указанном направлении.

— А вам случайно не показалось, что к его раме был привязан автомат?

Дон Камилло со смехом развел руками.

— Автомат? Что это такое?

— Одну ошибку я сделал в своей жизни, — сказал Пеппоне, все еще стоя на пороге, — привязал к вашим колоколам петарды. Полтонны динамита нужно было к ним пришпандорить!

— Еrrаге humanum est[7], — заметил Дон Камилло.

Вечерняя школа

Закутанные в плащи люди — целая команда, — озираясь, шли через поле. Было совсем темно, но они знали каждый клочок этой земли и шагали уверенно. Они добрались до задов одиноко стоявшего в полумиле от городка небольшого дома и перелезли через кусты живой изгороди прямо на грядки.

Сквозь ставни окна на втором этаже пробивался свет.

— Отлично, — сказал Пеппоне, руководивший вылазкой. — Она еще не спит. Операция удалась. Стучи ты, Шустрый.

Один из них, высокий, костлявый человек с решительным лицом, подошел и постучал в дверь.

— Кто там? — спросили изнутри.

— Скартаццини, — ответил он.

Через некоторое время дверь отворилась, и на пороге показалась маленькая старушка с седыми как лунь волосами. В руке она держала керосиновую лампу. Тут, выступив из тени, подошли к двери и все остальные.

— А это кто такие? — с подозрением спросила старушка.

— Они со мной, — объяснил Шустрый, — это мои товарищи. Нам надо поговорить о серьезном деле.

Все десятеро вошли в чистенькую залу и остановились перед столом, за который уселась старуха. Они насупленно молчали и кутались в черные плащи.

Старуха надела очки и внимательно оглядела едва различимые лица.

Она что-то неразборчиво бормотала. Она знала всех этих типов как облупленных и видела их насквозь. Ей было восемьдесят шесть лет, а грамоту она начала преподавать в этом городке еще тогда, когда грамота считалась столичной премудростью. Она учила грамоте будущих отцов, потом их детей и внуков. Некоторые из тех, кого она бивала линейкой по затылку, стали потом влиятельнейшими людьми. Она давно ушла на покой и жила одна в уединенном домишке. Она могла бы спокойно никогда не запирать двери, потому что «синьора Кристина» была местным национальным достоянием и никто ее и пальцем не посмел бы тронуть.

— Ну и? — спросила синьора Кристина.

— Ну, в общем, случилось так, — пустился в объяснения Шустрый. — Были у нас тут выборы. И победили красные.

— Поганый народ красные, — заметила синьора Кристина.

— Эти победившие красные — мы и есть, — продолжил свои объяснения Шустрый.

— Все равно — поганый, — повторила синьора Кристина. — Еще в 1901-м твой отец, идиот, требовал, чтобы я сняла со школьной стены Распятие.

— То были другие времена, — сказал Шустрый. — Теперь всё не так.

— Допустим, — пробормотала старуха. — Ну и что с того?

— А то, что хоть мы и выиграли, но в совет прошло двое из меньшинства, двое черных.

— Каких таких черных?

— Ну, реакционеров: Спиллетти и кавалер Биньини.

Синьора Кристина усмехнулась:

— Эти-то, конечно, из вас, красных, мигом желтых сделают. Представляю, сколько глупостей вы наговорите!

— Вот мы и пришли сюда, — тихо сказал Шустрый. — Что нам еще оставалось? Кроме вас, нам ведь положиться не на кого. Вы должны нам помочь. Мы, разумеется, заплатим.

— Помочь вам?

— Тут перед вами весь муниципальный совет. Мы будем приходить к вам по вечерам огородами, а вы будете с нами заниматься. Проверять доклады, с которыми нам потом выступать, объяснять всякие непонятные слова… Мы знаем, что нам нужно, синьора, не стихи заучивать, а говорить красиво: с этими двумя черными нам надо вести дискуссию так, чтоб комар носа не подточил, а то выставят нас на посмешище перед населением.

Синьора Кристина сурово покачала головой:

— Если б вы в свое время не шалопайничали, а учились как следует, то теперь…

— Синьора, тридцать лет ведь прошло!

Синьора Кристина надела очки и расправила плечи. Казалось, она помолодела на тридцать лет. И все остальные тоже помолодели лет на тридцать.

— Садитесь, — сказала синьора Кристина. Все расселись по стульям и табуреткам.

Синьора Кристина приподняла светильник и внимательно посмотрела каждому в лицо: это была беззвучная перекличка. За каждым лицом — имя и воспоминание о школьных годах.

Пеппоне сидел в самом темном углу, немного в стороне.

Синьора Кристина подняла светильник еще выше, потом опустила его и погрозила сухоньким пальцем.

— А ты иди вон, — сказала она твердо.

Шустрый попытался что-то возразить, но синьора Кристина покачала головой.

— Ко мне в дом Пеппоне не должен являться даже на фотографии! — воскликнула она. — Слишком много я от тебя натерпелась. Иди и больше мне на глаза не показывайся.

Шустрый в отчаянии развел руками:

— Синьора Кристина! Как же быть? Ведь Пеппоне — мэр!

Синьора Кристина встала, потрясая палкой:

— Мэр или не мэр, вон отсюда, не то уши надеру!

Пеппоне поднялся.

— Говорил я вам, — произнес он, подходя к двери, — слишком много она от меня натерпелась…

— Не забудь: здесь ноги твоей не будет, стань ты хоть министром образования! — пригрозила ему синьора Кристина, снова усаживаясь. — Осел!

Дон Камилло беседовал с Распятием в пустой и темной церкви, где горели лишь две свечи у алтаря.

— Не думай, что я усомнился в Твоих деяниях, — заявил он со вздохом, — но на Твоем месте я бы не допустил, чтобы Пеппоне стал мэром, да еще при таком муниципальном совете, в котором только два человека умеют как следует читать и писать.

— Образование еще ничего не значит, дон Камилло, — ответил Христос с улыбкой. — Главное — это идеи. Самые прекрасные речи ни к чему не ведут, если за красивыми словами не стоят конкретные дела. Прежде чем судить этих людей, нужно их испытать.

— Это правильно, — согласился дон Камилло. — Но я к чему завел этот разговор? Если бы выиграли люди адвоката, починка колокольни была бы мне обеспечена. Хотя, с другой стороны, если колокольня и обвалится, не велика беда, зато теперь в городке воздвигнут «Народный дом»: с продажей ликеров, танцами, азартными играми и варьете!..

— И зверинцем, чтобы держать там таких ядовитых змей, как наш дон Камилло, — закончил Иисус.

Дон Камилло опустил голову. Ему было неприятно, что он мог выглядеть таким злонамеренным. Потом он снова поднял голову:

— Зря Ты так плохо обо мне подумал. Ты знаешь, что для меня значит сигара. Так вот смотри, что я сделаю с ней, единственной, которая у меня осталась.

Он достал из кармана сигару и раскрошил ее огромной ручищей.

— Молодец! — отозвался Христос. — Молодец, дон Камилло! Я принимаю твое покаяние и твою епитимью. А теперь покажи, как ты выбрасываешь сигарную труху. Я ведь знаю: ты можешь засунуть ее в карман, а потом выкурить в трубке как обыкновенный табак.

— Но мы же в церкви! — возразил дон Камилло.

— Ничего, дон Камилло, пусть это тебя не заботит — брось табак вон в тот угол.

Дон Камилло исполнил, что было велено, а Христос одобрительно смотрел на него. В этот момент послышался стук со стороны ризницы и вошел Пеппоне.

— Добрый вечер, синьор мэр! — с преувеличенной учтивостью воскликнул дон Камилло.

— Послушайте, — сказал Пеппоне, — если христианин сомневается в каком-то своем поступке и приходит к вам, чтобы рассказать об этом, и если вы видите, что он наделал ошибок, вы ему об этом скажете прямо или промолчите?

Дон Камилло рассердился:

— Как ты смеешь сомневаться в моей прямоте? Первейший долг священника — указывать на все ошибки, совершенные кающимся!

— Отлично, — сказал Пеппоне. — Вы готовы принять мою исповедь?

— Готов.

Пеппоне достал из кармана потрепанную тетрадку и начал читать: «Сограждане, покамест мы тут приветствуем победу левых сил…»

Дон Камилло жестом прервал чтение и опустился на колени перед алтарем.

— Господи, — прошептал он, — я за свои действия не отвечаю.

— Я за них отвечаю, — сказал ему Христос, — Пеппоне застиг тебя врасплох, и тебе ничего не остается, как честно исполнить свой долг.

— Господи, но Ты отдаешь Себе отчет, что заставляешь меня работать на Агитпроп?

— Ты работаешь на орфографию и грамматику, а в них нет ничего бесовского или сектантского.

Дон Камилло надел очки, взял карандаш и переправил хромающий текст доклада, с которым Пеппоне собирался выступить на следующий день.

Пеппоне насупился и прочел.

— Хорошо, — одобрительно кивнул он, только в од-ном месте непонятно. Там, где у меня было написано: «Наше намерение состоит в том, чтобы расширить школьное здание и отремонтировать мост через Фоссальто», вы исправили на: «Наше намерение состоит в том, чтобы расширить школьное здание, починить церковную колокольню и отремонтировать мост через Фоссальто». Почему так?

— Все дело в синтаксисе, — авторитетно пояснил дон Камилло.

— Хорошо вам, учившим греческий и латынь и понимающим различные оттенки речи, — вздохнул Пеппоне. — А вот у меня даже последняя надежда на то, что вам на голову обрушится колокольня, и та пропадает.

Дон Камилло развел руками:

— Что поделаешь, такова Господня воля!

Проводив Пеппоне до двери, дон Камилло вернулся, чтобы пожелать спокойной ночи Христу.

— Молодец, дон Камилло! — улыбаясь, сказал Иисус. — Я был к тебе несправедлив, и мне жаль, что ты лишился последней сигары. Ты не заслужил такой епитимьи. А Пеппоне поступил невежливо, что даже сигары тебе не предложил после всех твоих трудов.

— Ну, чего там, — вздохнул дон Камилло, вытаскивая из кармана сигару и собираясь ее раскрошить.

— Не надо, дон Камилло, — улыбнулся Христос. — Пойди, покури спокойно, ты ведь ее заслужил.

— Но…

— Да нет, дон Камилло, ты ее не украл. У Пеппоне в кармашке было две сигары. А Пеппоне — коммунист, так что он поймет, что, забрав одну, ты просто взял причитающееся тебе.

— Лучше Тебя никто об этом судить не может, — сказал с глубоким почтением дон Камилло.

На охоте

Каждое утро дон Камилло ходил измерять трещину в основании колокольни. Трещина не расширялась, но и меньше не становилась. И в какой-то момент у дона Камилло лопнуло терпение — он послал пономаря в муниципалитет.

— Пойди, скажи мэру, чтобы сейчас же явился и посмотрел на этот кошмар. Объясни ему, что это не шутка.

Пономарь пошел и возвратился.

— Мэр, синьор Пеппоне, сказал, что он верит вам на слово, что это не шутка. Но, в общем, сказал он, если уж вы так хотите показать ему трещину, то несите колокольню в муниципалитет. Он принимает до пяти.

Дон Камилло и бровью не повел, только после вечерней службы произнес:

— Если завтра утром Пеппоне или еще кто из его банды осмелится сунуться на мессу, будет страшнее, чем в кино. Впрочем, они и сами это знают, боятся и не появятся.

Наутро в церкви не было и следа красных. Однако за пять минут до начала мессы с улицы послышался мерный топот марширующего отряда. Ровными рядами шли красные в полном составе — местные и из близлежащих деревень, все, включая сапожника Било на деревянной ноге и Рольдо с высокой температурой из поместья Прати, — все они гордо шли, печатая шаг, по направлению к церкви. Впереди отряда выступал Пеппоне и командовал: «Левой-правой».

Не нарушая строевого порядка, они разместились в церкви единым гранитным блоком, лица их были суровы, как броненосец «Потемкин».

Когда подошло время проповеди, дон Камилло очень мило изъяснил притчу о добром Самаритянине, а в конце обратился к верным с призывом:

— Как все вы знаете, — кроме, естественно, тех, кому это положено знать по должности, — нерушимости нашей колокольни угрожает опасная трещина. И поэтому я обращаюсь к вам, верным чадам Церкви, чтобы вы протянули руку помощи Дому Господню. Когда я говорю «верные», то имею в виду тех, кто приходит сюда для общения с Богом, а не пустозвонов, чья цель — демонстрация своей военной подготовки. Что им за дело до того, что колокольня вот-вот рухнет?

После окончания службы дон Камилло поставил себе столик у двери приходского дома таким образом, что его невозможно было обойти. Однако люди, совершив пожертвование, не спешили по домам. Стоя на церковном дворе, все ждали, чем кончится дело. А кончилось оно тем, что во дворе появился Пеппоне, и весь его безупречно построенный батальон по команде «Стой!» картинно остановился перед столиком.

Пеппоне вышел вперед, гордо выпятив грудь.

— С этой колокольни, — сказал он, — вчера колокола возвестили зарю освобождения, а завтра с этой же колокольни они возвестят светлую зарю пролетарской революции! — и положил на стол три красных узла с деньгами.

Затем он с гордо поднятой головой удалился, сопровождаемый своей бандой. И голова Рольдо из деревни Прати, хотя и еле держалась от жара, но тоже была гордо поднята. А хромой Било, проходя мимо столика дона Камилло, печатал шаг деревяшкой.

Дон Камилло пошел показать Христу корзину, полную денег, и сказал, что на починку колокольни тут хватит с лихвой. Христос удивленно улыбнулся:

— Однако ты был прав, дон Камилло!

— Еще бы, — ответил дон Камилло, — Ты знаешь человеческий род, а я знаю итальянцев.

Во всем был прав дон Камилло — но только до того момента, пока он не послал к Пеппоне сказать, что, высоко оценив военную подготовку его людей, он все же предлагает им получше отработать команду «назад шагом марш» и бег по пересеченной местности, потому что и то, и другое им очень понадобится, когда начнется пролетарская революция. Не стоило этого делать: Пеппоне только и ждал удобного случая, чтобы застать его врасплох.

Дон Камилло был, конечно, порядочным человеком, но обладал страстью к охоте и, кроме того, имел чудесную двустволку с хорошим запасом дроби «Вальсроде». К тому же угодья барона Стокко располагались всего в пяти километрах от городка и были настоящим искушением. Не только лесная дичь, но даже все окрестные курицы знали, что стоит им оказаться за ограждающей угодья металлической сеткой, и можно откровенно ухмыляться в лицо тому, кто захочет свернуть им шею.

Поэтому неудивительно, что однажды вечером дон Камилло, заправив сутану в бумазейные штаны и надев фетровую шляпу, отправился во владения барона. Плоть слаба, а плоть охотников и подавно, так что нет также ничего удивительного и в том, что в какой-то момент двустволка дона Камилло совершенно случайно выстрелила и уложила огромного зайца — в метр длиной, не меньше. Увидев зайца, лежащего на земле, дон Камилло сунул его в свой ягдташ и приготовился к отступлению. Но тут перед ним неожиданно выросла чья-то фигура, и он вынужден был, надвинув шляпу поглубже на глаза, врезать этой фигуре головой в живот, чтобы отправить ее в нокаут: нехорошо ведь, если вся деревня узнает, что егерь поймал священника на браконьерстве в частных угодьях.

Проблема, однако, заключалась в том, что и противнику пришла на ум та же мысль — боднуть головой в живот, — а встретившись на полдороге, два лба произвели удар такой силы, что обладатели обоих отлетели в разные стороны и потом, сидя на земле друг против друга, долго не могли унять кавардак в головах.

— Такая крепкая башка может принадлежать только нашему дорогому синьору мэру, — проворчал дон Камилло, когда туман у него перед глазами начал рассеиваться.

— Такая крепкая башка может быть только у нашего почтенного пастыря, — парировал Пеппоне, потирая лоб.

Пеппоне тоже браконьерствовал поблизости, и в его сумке тоже лежал невероятных размеров заяц. Он посмотрел на дона Камилло и усмехнулся:

— Никогда бы не поверил, — поддразнил Пеппоне дона Камилло, — что тот, кто с церковной кафедры учит нас уважать чужую собственность, перелезает через заборы частных угодий, чтобы браконьерствовать!

— А я бы никогда не поверил, что первый гражданин города, товарищ мэр…

— Мэр, но при этом товарищ, — прервал его Пеппоне, — а следовательно, испорченный бесовскими идеями равного распределения благ и поступающий, таким образом, в полном соответствии со своими идеями, в отличие от достопочтенного дона Камилло, который…

Кто-то шел по направлению к ним. И находился уже в нескольких шагах, так что бросаться наутек, не рискуя, что тебя подстрелят, было поздно: на сей раз сомнений быть не могло — это егерь.

— Нужно что-то делать, — прошептал дон Камилло, — если нас застукают, скандал будет!

— А мне плевать, — невозмутимо сказал Пеппоне, — я за свои поступки отвечаю.

Шаги приближались, дон Камилло спрятался за толстый ствол. Пеппоне не сдвинулся с места, а когда егерь с ружьем наперевес показался на полянке, поздоровался:

— Добрый вечер.

— Вы что тут делаете? — спросил егерь.

— Грибы собираю.

— С ружьем?

— И этот способ не хуже других.

А способ обезопасить себя от егерей тоже не особенно сложен. Нужно всего лишь, зайдя егерю за спину, быстро набросить ему на голову плащ и стукнуть по голове кулаком. А затем, пользуясь временным помутнением в голове стукнутого, добежать до изгороди и перелезть через нее.

Дон Камилло и Пеппоне перевели дух, уже сидя под кустом, в миле от угодий барона.

— Дон Камилло, — вздохнул Пеппоне, — мы поступили очень нехорошо. Мы подняли руку на стража порядка. Это — преступление.

Дон Камилло, который, собственно, и поднял руку, обливался холодным потом.

— Меня гложет совесть, — продолжал коварный Пеппоне, — я никогда не смогу без содрогания вспомнить это ужасное деяние. Как мне набраться смелости, чтобы предстать перед служителем Божьим и признаться ему в таком мерзком поступке? Пусть будет проклят тот день, когда я поддался льстивым кремлевским увещеваниям и отступил от святого завета христианской любви!

Дон Камилло чувствовал себя настолько униженным, что ему хотелось плакать. С другой стороны, ему страшно хотелось треснуть негодяя по башке. Пеппоне уловил это желание и прекратил скулить.

— К черту искушение! — закричал он, вытаскивая из ягдташа зайца и отшвыривая его прочь.

— К черту! — крикнул и дон Камилло. Достав своего зайца, он тоже бросил его в снег, после чего, опустив голову, побрел к дому. Пеппоне шел за ним до усадьбы Акации, а потом свернул вправо.

— Извините, — обернувшись, спросил он у дона Камилло, — вы не могли бы посоветовать мне какого-нибудь достойного священника неподалеку, чтобы я мог сходить к нему и очистить свою совесть?

Дон Камилло сжал кулаки и ускорил шаг.

Когда он набрался смелости предстать перед Распятием главного алтаря, он только развел руками.

— Не ради себя я так поступил, — сказал он. — Ведь если бы стало известно, что я исподтишка охочусь в чужих угодьях, это повредило бы Церкви куда больше, чем мне самому.

Но Христос оставался безмолвным, а в таких случаях у дона Камилло температура подскакивала до сорока, и он сидел на одном хлебе и воде, пока не слышал голоса Христа, с жалостью говорившего:

— Довольно.

В этот раз Христос сказал «Довольно» только после того, как дон Камилло просидел на хлебе и воде целых семь дней, а под вечер седьмого дня, когда он от слабости уже еле волочил ноги, а голод безжалостно вопил в его желудке, Пеппоне пришел исповедоваться.

— Я нарушил законы человеческие и закон Божественной любви, — сказал Пеппоне.

— Я знаю, — ответил дон Камилло.

— К тому же, как только вы ушли, я вернулся, подобрал обоих зайцев, одного потушил в красном вине, а другого зажарил по-охотничьи с овощами.

— Я так и думал, — выдохнул дон Камилло. И когда он проходил мимо алтаря, Христос ему улыбнулся, — принимая во внимание не столько семидневный пост, сколько то, что, говоря «Я так и думал», дон Камилло не испытал ни малейшего желания треснуть Пеппоне по башке, а только почувствовал горячий стыд, вспомнив, что в тот вечер он сам едва поборол искушение вернуться и сделать то же самое.

— Бедный дон Камилло! — прошептал растроганный Христос.

Дон Камилло развел руками, как бы давая понять, что делает все возможное, и если иногда оступается, то не по злой воле.

— Знаю, знаю, дон Камилло, — продолжал Христос, — а теперь иди и съешь зайца, которого Пеппоне уже готового принес тебе на кухню.

Умышленный поджог

Старый Дом загорелся в дождливую ночь.

Старым Домом называли заброшенную развалюху на вершине холма неподалеку от городка. Люди опасались приближаться к нему даже днем: потому что ходили слухи, что там полно змей и привидений. Странно было то, что, хотя весь дом состоял из нагромождения камней — рамы и косяки унесли покинувшие его люди, остальное дерево истлело, — теперь он пылал, как костер.

Множество людей высыпало на улицы и двинулось прочь из городка посмотреть на пожар, и все, как один, удивлялись.

Дон Камилло тоже присоединился к тем, кто шагал по проселочной дороге к Старому Дому.

— Небось, нашлась глупая революционная башка, которая обложила эту халупу соломой да и подожгла в честь какого-нибудь там юбилея, — громко сказал дон Камилло, проталкиваясь сквозь толпу и становясь во главе колонны, — а синьор мэр какого об этом мнения?

Пеппоне даже не обернулся, лишь проворчал:

— Да что я могу об этом знать?

— Ну ты же мэр! Должен знать все, — с явным удовольствием поддразнил его дон Камилло, — а что, не приходится ли на сегодняшний день какая-нибудь историческая дата?

— Не смейте так даже шутить, а то завтра по городу пойдут пересуды, что это мы заварили чертову кашу! — прервал его Нахал, шагавший, как и все остальные начальники из красных, в ногу с Пеппоне.

Когда две живые изгороди, тянувшиеся вдоль дороги, закончились, дорога вышла на плоское и голое, как нищета, поле, посреди которого стоял маленький холм, а на нем — Старый Дом. До халупки оставалось не больше трехсот метров, но и отсюда было видно, что она полыхает, как факел.

Пеппоне остановился, и народ окружил его со всех сторон.

Порыв ветра донес запах гари.

— Нет, это не солома, это — бензин!

Люди принялись обсуждать такой странный факт. Кто-то хотел идти дальше, но поднялась волна криков:

— Не делайте глупостей!

В городке и его окрестностях в конце войны подолгу стояли войска, и в доме запросто могли оказаться запасы керосина или бензина, припрятанные каким-нибудь отрядом или просто вором. Поди знай…

Дон Камилло засмеялся:

— Не надо мелодрам! Не верю я всему этому, хочу своими глазами посмотреть, что там происходит.

Он вышел из толпы и уверенным быстрым шагом двинулся к горящему дому. Он прошел уже метров сто, когда Пеппоне в несколько скачков нагнал его.

— Эй вы, поворачивайте обратно!

— А кто тебе дал право совать нос в мои дела? — резко ответил дон Камилло, сдвинув шляпу на затылок и уперев свои страшные кулаки в бока.

— Я вам как мэр приказываю! Я не могу позволить, чтобы гражданин вверенного мне населенного пункта так по-идиотски рисковал жизнью!

— А какой в этом риск?

— Вы что, не слышите, как воняет бензином и керосином? Черт знает, что может оказаться там внутри.

Дон Камилло посмотрел на него подозрительно:

— А ты-то об этом что знаешь?

— Я? Ничего я не знаю. Но считаю своим долгом предупредить вас, потому как если там есть горючее, то может оказаться и что-нибудь еще.

Дон Камилло расхохотался.

— Я понял, в чем дело. Просто ты трусишь, и тебе неприятно, что твои ребята увидят, как тебя учит храбрости такой реакционный попик, как дон Камилло.

Пеппоне сжал кулаки.

— Мои люди видели, как я сражался в горах…

— Ну а теперь надо сражаться на равнине, товарищ мэр. Страх — не один и тот же в горах и на равнине.

Пеппоне поплевал себе на ладони, выпятил могучую грудь и решительно устремился в сторону пожара.

Дон Камилло, наблюдавший за ним со сложенными на груди руками, подождал, пока тот пройдет метров пятьдесят, а затем рванул с места и мгновенно его догнал.

— Стоп! — схватил он его за руку.

— К черту! — вырываясь, закричал Пеппоне, — шли бы вы поливать свою герань, а я пойду дальше. Посмотрим еще, кто из нас струсил.

Дону Камилло захотелось поплевать себе на ладони, но он сдержался, вспомнив, что он — пастырь. Он ограничился тем, что тоже выпятил грудь, сжал кулаки и решительно двинулся вперед.

Они шли плечо в плечо. Расстояние сокращалось, и уже слышалось потрескивание пламени. С каждым шагом оба крепче сжимали зубы и кулаки и искоса посматривали друг на друга в надежде, что другой первым остановится. Оба были полны решимости хоть на шаг, да опередить соперника.

Оставалось восемьдесят, шестьдесят, пятьдесят метров…

— Стоп! — сказал голос, которого невозможно было не послушаться. Оба замерли, развернулись и пустились наутек.

Через десять секунд чудовищный взрыв разорвал тишину, и старый домишко взлетел на воздух, раскрываясь, как огненный цветок.

Они очнулись, сидя посреди дороги. Вокруг ни души — все зеваки, словно зайцы, припустили назад к городку.

Возвращались короткой дорогой. Шли молча, рядом. Вдруг Пеппоне пробормотал:

— Лучше бы я дал вам пойти дальше.

— Ия вот думаю о том же, — ответил дон Камилло. — Какая возможность упущена!

— Если бы я вам дал пойти дальше, — продолжал Пеппоне, — я бы мог насладиться тем, как самый черный в мире реакционер взлетает на воздух!

— Не думаю, — не оборачиваясь, ответил дон Камилло. — Если бы я шел один, в двухстах метрах я бы сам остановился.

— Почему это?

— А потому что я знал, что в пещере под старым домом хранятся шесть бидонов бензина, девяносто пять автоматов, двести семьдесят пять гранат, два ящика боеприпасов, семь пулеметов и три центнера тротила.

Пеппоне остановился и уставился на дона Камилло.

— Ничего сверхъестественного: прежде чем поджечь бензин, я устроил переучет.

У Пеппоне сжались кулаки.

— Надо было вас придушить! — закричал он, оскалив зубы.

— Понимаю, Пеппоне, но меня так просто не убить.

Они пошли дальше. Через некоторое время Пеппоне снова остановился.

— Значит, вы знали, какой был риск, и все равно приблизились к дому на пятьдесят метров, а если бы нам не сказали «Стоп!», шли бы себе и дальше.

— Ясное дело, я знал, как и ты знал, — ответил дон Камилло, — но вопрос-то стоял о нашей личной храбрости.

Пеппоне покачал головой:

— Тут не поспоришь: мы оба еще ничего! Жаль, что вы не из наших.

— Ия вот то же самое думаю: жаль, что ты не из наших.

Около приходского дома они расстались.

— По сути, вы мне даже удружили, — сказал Пеппоне. — Мне этот склад стоял поперек совести, как Дамоклов меч!

— Ты бы поосторожнее с крылатыми выражениями, — ответил дон Камилло.

— Но вы вот сказали, — продолжал Пеппоне, — что пулеметов там было семь, а их было восемь. Кто, интересно, взял восьмой?

— Не волнуйся, — ответил дон Камилло, — его взял я, так что когда случится мировая революция, держись от приходского дома подальше.

— Увидимся в аду, — уходя, проворчал Пеппоне.

Дон Камилло преклонил колени перед Распятием в главном алтаре.

— Благодарю Тебя, Господи, — сказал он, — за то, что ты дал нам команду «Стоп»! Если бы Ты не остановил нас, случилась бы большая беда.

— Да нет, — улыбнулся Христос, — ты ведь знал, куда идешь, и знал, что идти дальше — самоубийство. Ты вернулся бы сам, дон Камилло.

— Знаю, но совсем уж безоглядно доверять своей вере тоже не стоит. Гордыня порой может и погубить.

— Скажи-ка Мне лучше, что это за история с пулеметом? Неужели ты мог взять себе эту богопротивную штуку?

— Нет, — ответил дон Камилло, — было восемь, восемь и взорвалось, но хорошо бы эти там думали, что у меня тоже есть пулемет.

— Было бы хорошо, — сказал Христос, — если бы было правдой. А плохо то, что ты эту штуковину в самом деле взял. Ну почему ты такой врун, дон Камилло?

Дон Камилло только руками развел.

Сокровище

В приходской дом заявился Шпендрик, паренек из бывших партизан, в горах служивший вестовым при Пеппоне, а теперь зачисленный в муниципалитет курьером. Он держал письмо на роскошной бумаге ручной выделки: бланк компартии с текстом, напечатанным готическим шрифтом:

Имею честь пригласить Вашу Милость почтить своим присутствием церемонию общественного характера, которая состоится завтра в 10 ч. на площади Свободы. Секретарь ячейки товарищ Боттацци Мэр Джузеппе[8].

Дон Камилло глянул на Шпендрика.

— Скажи товарищу Пеппоне — мэру Джузеппе, — что у меня нет никакой охоты слушать всё ту же чушь против реакции и капиталистов. Я ее уже наизусть знаю.

— Не будет никаких политических речей, — объяснил Шпендрик, — чисто патриотическое, общественное дело. Если откажетесь — значит, вы ничего не смыслите в демократии.

Дон Камилло важно покивал.

— Ну, раз так, умолкаю.

— Вот и славно! Главный сказал, чтобы вы пришли в форме и с атрибутами.

— Какими еще атрибутами?

— Ну, с чашей и помелом: будет что освятить.

Шпендрик разговаривал с доном Камилло в таком тоне именно потому, что был Шпендриком, то есть человеком такого телосложения и такой бесовской ловкости, что в горах, бывало, он проскальзывал между пулями и его даже не задевало. Так и теперь, когда толстенный том, запущенный в него доном Камилло, достиг того места, где находилась шпендрикова голова, Шпендрика уже и след простыл: он жал на педали велосипеда.

Дон Камилло встал, поднял книгу и пошел поделиться своим недоумением с Иисусом на Распятии в алтаре.

— Господи, — сказал он, — неужели невозможно узнать, что они там на завтра замышляют? Что это за тайна такая? Что стоит за всеми этими приготовлениями? Что это за гирлянды, которыми они украшают пустырь между аптекой и домом Багетти? Что это за чертовщина?

— Сын мой, будь это чертовщина, они не занимались бы этим в открытую и не звали тебя это освящать. Потерпи до завтра.

Вечером дон Камилло пошел полюбопытствовать, но увидел вокруг пустыря лишь ленты да гирлянды. Понять он так ничего и не смог.

Когда утром он в сопровождении двух мальчиков-прислужников приближался к пустырю, у него дрожали колени. Он чуял неладное: похоже, что за всем этим кроется предательство.

Через час он вернулся совершенно подавленный и с высокой температурой.

— Что случилось? — спросил его Христос.

— Просто волосы встают дыбом, — простонал дон Камилло. — Чудовищно: духовой оркестр, гимн Гарибальди, речь Пеппоне и закладка первого камня в фундамент «Народного дома». И я еще должен был освятить этот первый камень. Пеппоне чуть не лопался от счастья. Этот подлец даже предоставил мне слово, чтобы я сказал подходящую к случаю речь, потому что — хоть это, конечно, и делает партия, но обставлено все так, будто сооружение — общественное и работы — тоже.

Дон Камилло расхаживал взад-вперед по пустой церкви. Потом остановился напротив Распятия.

— Безделица! — воскликнул он. — Помещения для собраний, читальный зал, библиотека, спортивный зал, поликлиника и театр. Небоскреб на два этажа со спортплощадкой и кортом для игры в бочче[9]. И все это — на какие-то жалкие десять миллионов лир!

— Учитывая современные цены, не так уж и дорого, — заметил Христос.

Дон Камилло рухнул без сил на скамью.

— Господи, — в его вздохе звучало неподдельное страдание, — зачем Ты послал мне такую неприятность?

— Дон Камилло, ты мыслишь нелогично.

— Еще как логично. Десять лет я на коленях умоляю Тебя помочь мне найти хоть немного денег, чтобы устроить библиотечку, комнатку, где собирались бы подростки, детскую площадку с качелями, карусельной и, может быть, хоть с крохотным бассейном, как в Кастеллине. Десять летя не знаю покоя, стараюсь изо всех сил, льщу кровопийцам-земледельцам, которым бы с большим удовольствием давал в рожу при каждой встрече; я устроил за это время не меньше двухсот лотерей, постучался в две тысячи дверей — и что? Никакого результата. А тут приходит отлученный от Церкви мошенник — и десять миллионов падают с неба прямо ему в карман.

— Они не падали на него с неба, он нашел их под землей. И Я тут ни при чем, дон Камилло. Это — плод личной инициативы Пеппоне.

Дон Камилло развел руками.

— Ну тогда все просто. Значит, я нищий дурак.

Дон Камилло пошел к себе и там тоже ходил взад-вперед, рыча от негодования. Вероятность того, что Пеппоне достал эти деньги, разбойничая на большой дороге или взломав сейф в банке, ему пришлось исключить.

Во время освобождения, когда они спустились с гор и казалось, мировая революция случится с минуты на минуту, Пеппоне, вероятно воспользовался трусостью подлых богачей и вытряс из них денежки.

Потом, однако, он вспомнил, что богачей в те дни в городке ни одного не было, зато был отряд англичан, пришедший вместе с партизанами Пеппоне. Англичане вселились в дома богачей, где до них жили немцы. А фрицы пробыли в городке немало времени и успели очистить богатые дома от всего, что там было хорошего. Таким образом, мысль о том, что деньги поступили от мародерства, отпадала сама собой.

Может быть, деньги прибыли из СССР? Он засмеялся: русским, конечно, только и дела, что думать о Пеппоне!

— Господи! — обратился он наконец с мольбой к Распятию, — Господи, скажи, где Пеппоне выкопал эти деньги?

— Дон Камилло, — с улыбкой ответил Христос, — может, ты думаешь, что Я — сыщик? Зачем спрашивать у Бога, где правда, если правда уже есть в тебе самом? Поищи ее, дон Камилло. А пока, чтобы немного развеяться, не прокатиться ли тебе до большого города?

Следующим вечером, вернувшись из города, дон Камилло предстал перед Распятием в заметном возбуждении.

— Что с тобой, дон Камилло?

— Это безумие! — воскликнул дон Камилло. — Я встретил покойника! Столкнулся с ним лицом к лицу, прямо на дороге!

— Дон Камилло, успокойся и подумай: обычно мертвецы, с которыми встречаешься лицом к лицу прямо на дороге, — живы.

— Невозможно! — закричал дон Камилло. — Этот мертвец — настоящий мертвец, я сам его хоронил.

— Ну, тогда Мне нечего сказать, — ответил Христос. — Наверное, это было привидение.

Дон Камилло пожал плечами.

— Нет, привидения существуют только в головах у глупых тетушек.

— Ну и как же тогда?

— То-то и оно, — пробормотал дон Камилло.

Дон Камилло задумался. Мертвец был тощим парнем — не местным, он тогда спустился с гор вместе с отрядом Пеппоне. Его ранило в голову, и был он совсем плох. Поместили его на первом этаже виллы Докки, где раньше располагался штаб немцев, а в то время — англичан. А рядом с комнатой раненого парня Пеппоне устроил свой штаб-кабинет.

Дон Камилло отлично помнил, что виллу раненого парня окружало тройное оцепление английских часовых, муха и та бы не пролетела. Ведь поблизости все еще шли бои, а англичане, как известно, очень берегут свою шкуру.

Это случилось утром: той ночью раненый паренек умер. Пеппоне послал за доном Камилло около полуночи, но когда он пришел, тело уже остыло. Англичане не хотели держать мертвеца в доме, и около полудня гроб с телом юноши, накрытый трехцветным флагом, был вынесен из ворот виллы. Его на руках несли Пеппоне и три надежных товарища, англичане же были так любезны, что отдали гробу честь.

Дон Камилло помнил, какими трогательными были эти похороны, как все население городка шло за гробом, который везли на пушечном лафете.

А речь над гробом, прежде чем предать его земле, сказал он сам, дон Камилло, и люди плакали. Даже Пеппоне, стоявший в первом ряду, прослезился.

— Да, уж говорить-то я умею, — похвалил себя дон Камилло, вспомнив эту историю. Но потом он вернулся к логической цепочке своих рассуждений и заключил:

— Но ведь поклясться могу, что тощий паренек, которого я встретил сегодня в городе, — тот самый, кого я тогда лично похоронил.

Он вздохнул:

— Вот она, жизнь!

На следующий день дон Камилло пошел проведать Пеппоне и застал его лежащим под днищем автомобиля.

— День добрый, товарищ мэр. Я пришел сказать, что вот уже два дня размышляю над твоим проектом «Народного дома».

— И как вам проект? — ухмыльнулся Пеппоне.

— Чудесный! Он сподвиг меня решиться и начать наконец постройку того небольшого клуба с маленьким бассейном, садиком, детской площадочкой, театриком и прочим, о котором, ты знаешь, я мечтаю уже много лет. Заложу первый камень в следующее воскресенье. Я бы очень хотел, чтобы ты как мэр тоже пришел.

Пеппоне вылез из-под машины и отер рукавом с лица машинное масло.

— С удовольствием. Услуга за услугу.

— Хорошо, а пока постарайся ужать немножко смету на строительство своего Дома, потому что с такой, как сейчас, мне смириться трудно.

— Дон Камилло, вы бредите?

— Во всяком случае, не больше, чем тогда, когда совершал отпевание и произносил патриотическую речь над гробом, который, видимо, был недостаточно плотно закрыт, ибо вчера я встретил покойника из него, разгуливающего по городу.

Пеппоне оскалился:

— Что это за намеки? Что вы вообще имеете в виду?

— Ничего, а точнее, что гроб, которому салютовали англичане и который я благословил, был набит добром, найденным тобой в подвале виллы Докки, где раньше был немецкий штаб. Покойник же был жив и прятался на чердаке.

— Ага, — закричал Пеппоне, — начинается! Опять пытаетесь очернить партизанское движение!

— Оставь в покое партизан, Пеппоне. Меня ты не проведешь.

Он вышел, а Пеппоне вполголоса посылал ему вслед неясные угрозы.

В тот же вечер он навестил дона Камилло в приходском доме — в сопровождении Нахала и еще двух важных партийных шишек. Тех самых, что тогда несли гроб.

— Ничего вы нам не пришьете, — мрачно заметил Пеппоне, — это все немцы награбили: столовое серебро, фотоаппараты, инструменты, золото и так далее. Если бы мы не забрали это себе, забрали бы англичане. И это был единственный способ все спасти. Вот тут у меня и расписки, и свидетельства — я ни лиры себе не взял. Было выручено десять миллионов, и десять миллионов пойдут на народные нужды.

Вспыльчивый Нахал тут же начал кричать, что все это правда, что он-то уж точно знает, как следует поступать с некоторыми типами.

— Я тоже, — невозмутимо ответил дон Камилло и уронил развернутую газету, которую держал перед собой. Тогда все увидели, что из-под правой подмышки у него торчит тот самый автомат, который когда-то принадлежал Пеппоне.

Нахал побледнел и отпрыгнул назад. Пеппоне развел руками.

— Дон Камилло, мне кажется, нам не стоит ссориться.

— Дай мне тоже, — ответил Дон Камилло. — К тому же я совершенно с вами согласен: десять миллионов прибыли, и вседолжны пойти на нужды народа. Семь — на ваш «Народный дом», а три — на мой сад-клуб для детей народа. Sinite parvulos venire ad me[10]: я всего лишь требую свою долю.

Четверо красных пошептались между собой, потом Пеппоне сказал:

— Не будь у вас в руках этой чертовой штуковины, я бы вам сказал, что это самый подлый шантаж в мире.

В следующее воскресенье мэр Пеппоне и все важные в городке люди почтили своим присутствием церемонию закладки первого камня на строительство сада-клуба дона Камилло. Мэр даже произнес небольшую речь. Однако, выбрав удачный момент, шепнул дону Камилло на ухо:

— Лучше было бы привязать этот первый камень к вашей шее да и бросить вас в По.

Вечером дон Камилло пошел отчитаться перед Распятием в алтаре. В завершение он спросил:

— Что скажешь, Господи?

— То же, что Пеппоне: не будь у тебя в руках этой штуковины, Я бы сказал, что это самый подлый шантаж в мире.

— Но ведь в руках у меня всего лишь чек, полученный от Пеппоне, — возразил дон Камилло.

— Именно, — тихо проговорил Христос. — Слишком много хорошего ты сделаешь на эти три миллиона, чтобы Я мог сердиться на тебя.

Дон Камилло поклонился и пошел спать. Ему снился сад, где бегали дети, — с качелями и каруселью, — а на качелях, как на жердочке, сидел самый младший сын Пеппоне и чирикал, как птичка.

Кто кого

Из большого города приехала важная партийная шишка, и народ устремился в городок изо всех окрестных деревень. Пеппоне постановил устроить на большой площади настоящий митинг — он не только распорядился о сооружении огромной, украшенной кумачом сцены, но и выписал фургончик с трубами на крыше, а внутри — с электрическим устройством для усиления звука.

В воскресенье после обеда на площади было не протолкнуться, народ набился даже на примыкающий к площади церковный двор.

Дон Камилло наглухо закрыл все двери и удалился в ризницу, чтобы не видеть, не слышать и не отравлять себе настроение. Он было задремал, но тут раздался голос, напоминающий раскаты Божьего гнева. Дон Камилло подскочил.

— Товарищи!..

Как будто стен не было вовсе.

Дон Камилло пошел излить свое негодование Христу на Распятии в главном алтаре.

— Небось направили одну из этих сатанинских труб прямо на нас, — воскликнул дон Камилло, — а это уже совершеннейшее нарушение неприкосновенности частного жилья!

— Что делать, дон Камилло, это прогресс, — ответил Христос.

После краткой вступительной части оратор перешел к основному содержанию своей речи. Принадлежал он к крайним радикалам, а потому высказывался жестко.

— Следует оставаться в рамках законности, и мы в них и останемся! Даже если для этого придется взять в руки автомат и поставить к стенке всех врагов народа!..

Дон Камилло метался по церкви, как зверь в клетке.

— Господи, Ты это слышал?

— Слышал, дон Камилло. Увы, Я это слышал.

— Почему же Ты не поразишь их молнией, ударил бы в самую середину толпы, а?

— Дон Камилло, давай оставаться в рамках законности. И вообще, если ты, дабы вразумить заблуждающегося, хочешь его пристрелить, то зачем Я, спрашивается, отдал Себя на распятие?

Дон Камилло развел руками.

— Ты совершенно прав. Остается только ждать, когда и нас распнут.

Иисус улыбнулся.

— Дон Камилло, если бы ты вместо того, чтобы сперва говорить, а потом думать, о чем сказал, сначала думал о том, что сказать, тебе не пришлось бы раскаиваться в произнесенных глупостях.

Дон Камилло склонил голову.

— А что касается тех, кто, скрываясь под сенью алтарей, пытается своими лукавыми речами расколоть рабочие массы…

Голос громкоговорителя, усиленный порывом ветра, наполнил собой церковь, разноцветные стекла витражей задрожали.

Дон Камилло, сжав зубы, схватил огромный бронзовый подсвечник и с ним наперевес устремился к входным дверям.

— Дон Камилло, остановись! — приказал ему Христос. — Ты не смеешь выходить отсюда, пока все не разойдутся.

— Слушаюсь, — ответил дон Камилло и поставил на место подсвечник.

Он походил взад-вперед по церкви, потом остановился перед Распятием.

— Но тут-то внутри я могу делать все, что хочу? — спросил он Иисуса.

— Ну, конечно, дон Камилло: ты тут у себя дома и можешь делать все, что хочешь. Кроме разве что одного — стрелять по людям из окна.

Не прошло и трех минут, как дон Камилло уже весело скакал по верхней площадке колокольни, исполняя самый неистовый из всех возможных перезвонов.

Оратор вынужден был прервать свою речь. Он обернулся к стоявшим за ним на сцене местным партийным вожакам.

— Надо заставить его прекратить! — возмущенно прокричал оратор.

Пеппоне с мрачным видом покачал головой.

— Так-то это так, но способов тут всего два: или взорвать колокольню, или расстрелять ее тяжелой артиллерией.

Оратор велел ему не говорить ерунды: не больно-то трудно вышибить дверь колокольни и подняться на звонницу.

— Это как сказать, — возразил Пеппоне, — туда ведь залезают по веревочным лестницам. А видите, товарищ, вон там из большого проема слева что-то свешивается? Это веревочные лестницы, собранные со всех площадок. А теперь он люк закрыл, и никак его не достанешь.

— Можно попробовать стрельнуть по окнам колокольни, — предложил Шпендрик.

— Это можно, — кивнул Пеппоне, — только нет уверенности, что мы подстрелим его с первого раза, а если он примется стрелять в ответ, тут уж пиши пропало.

Колокола стихли, оратор возобновил прерванную речь. Все шло хорошо, пока он не произнес что-то, что не понравилось дону Камилло. В ту же минуту немедленно начался колокольный протест. Потом дон Камилло опять перестал звонить, а затем снова зазвонил, когда оратор в очередной раз вышел за рамки дозволенного. И так до заключительного пассажа, носившего по-простому патетически-патриотический характер, а потому пропущенного колокольным «минкульпопом»[11].

Вечером Пеппоне повстречал дона Камилло на улице.

— Вы, дон Камилло, смотрите, такие провокации вас до добра не доведут, плохо кончите.

— О чем ты? Какие провокации? Вы трубите в свои трубы, мы звоним в колокола. Это и есть демократия, товарищ! А если только кому-то одному позволено шуметь, то это — диктатура.

Пеппоне проглотил. Но в одно прекрасное утро дон Камилло обнаружил, что на площади, прямо перед церковью, всего в полуметре от церковного двора, за ночь были установлены карусель, качели, три тира, американские горки, автодром, комната страха и еще какие-то неведомые аттракционы. Владельцы парка развлечений показали ему официальную бумагу за подписью мэра, и дону Камилло ничего не оставалось, как затвориться в приходском доме.

Вечером поднялся адский шум: шарманки, громкоговорители, петарды, вопли, звонки, пение, свист, рев, рычанье и улюлюканье.

Дон Камилло пошел к Распятию, чтобы выразить свое возмущение.

— Какое неуважение по отношению к дому Божию! — воскликнул он.

— А что, в этом есть что-то аморальное или недостойное? — поинтересовался Иисус.

— Да нет, качели, карусели, автодром — в основном ребячьи развлечения.

— Тогда это и есть демократия.

— А как же весь этот шум-гам?

— Гам — тоже демократия, если не переходит границ законного: там, где кончается церковный двор, командует мэр, сын мой.

Приходской дом отстоял от церкви метров на тридцать, торец его выходил на саму площадь, и прямо под окном торцевой стены установили один из аттракционов, пробудивший в доне Камилло изрядное любопытство. Это был столбик вышиной в метр, на верхушке которого располагалось что-то вроде обитого кожей гриба. А за ним — еще один столбик, потоньше и повыше, со шкалой от 1 до 1000. Аттракцион назывался «Силомер», по грибу ударяли кулаком, и стрелка показывала силу удара на шкале. Дон Камилло подглядывал за происходящим через прорезь в ставнях, и это зрелище начинало его забавлять. К одиннадцати вечера рекордной отметкой было 750 — столько получил скотник Гретти, по прозвищу Лопата, каждый кулак которого был величиной с мешок картошки. И тут подошел в окружении своей команды товарищ Пеппоне.

Все сбежались посмотреть на мэра и начали кричать «Давай, Пеппоне, давай!». Пеппоне снял пиджак, закатал рукава, встал, расставив ноги перед снарядом, прикинул расстояние. Наступила абсолютная тишина, даже дон Камилло и тот затаил дыхание, сердце его заколотилось как сумасшедшее. Кулак Пеппоне просвистел в воздухе и обрушился на гриб.

— Девятьсот пятьдесят, — закричал хозяин аттракциона, — только однажды, в 1939 году в Генуе я видел, как кто-то выбил 950, — это был портовый грузчик.

Толпа заревела в восторге.

Пеппоне надел пиджак, поднял голову и посмотрел на окно, за которым притаился дон Камилло.

— Если кому интересно, — сказал он громко, — то пусть имеет в виду, что на отметке 950 ему ничего хорошего не светит.

Дон Камилло пошел спать, его лихорадило. На следующее утро он преклонил колени перед Распятием главного алтаря и вздохнул.

— Господи, он увлекает меня за собой в бездну.

— Крепись, дон Камилло, не поддавайся.

Вечером дон Камилло подбирался к щели в ставнях с таким чувством, будто шел на эшафот. Слух о вчерашнем в мгновение ока распространился по округе, и народ собирался со всех окрестностей, чтобы насладиться зрелищем. При появлении Пеппоне по толпе пробежал шепот: «Вон он! Идет!»

Пеппоне с усмешкой посмотрел в сторону окна, снял пиджак и занес кулак. Народ замер.

— Девятьсот пятьдесят два!

Дон Камилло увидел, как тысячи глаз впились в закрытые ставни его окна, и тут благоразумие покинуло его, и он бросился вон из комнаты.

— Если кому интересно…

Пеппоне не успел договорить о том, что сулит кому-то на отметке 952, как перед ним уже стоял дон Камилло.

Толпа захлебнулась и смолкла.

Дон Камилло выпятил грудь, встал поустойчивее, отбросил шляпу назад и перекрестился. Потом он занес свой мощный кулак и обрушил его на шляпку гриба.

— Тысяча — взвыла толпа.

— Если кому-то интересно, пусть имеет в виду, что на отметке тысяча его ничего не ждет.

Пеппоне побледнел, его командиры смотрели не то обиженно, не то разочарованно. Остальные радостно ухмылялись.

Пеппоне взглянул дону Камилло в глаза и снял пиджак. Он встал перед силомером и занес кулак.

— Господи, — взмолился дон Камилло.

Кулак Пеппоне мелькнул в воздухе.

— Тысяча — заорала толпа. Люди Пеппоне запрыгали от радости.

— На отметке тысяча никому ничего не светит, — подытожил Косой, — лучше оставаться на равнине.

Пеппоне, ликуя, отошел, дон Камилло, тоже ликуя, направился в противоположную сторону.

— Благодарю Тебя, Господи, — сказал он, опустившись на колени у Распятия, — я так боялся…

— Не достать до тысячи?

— Нет, того, что этот упрямец до нее не дотянет, это было бы на моей совести.

— Знаю, вот Я ему и помог, — ответил Христос, — к тому же Пеппоне, как только тебя завидел, страшно испугался, что ты не сумеешь выбить 952.

— Может, и так, — пробормотал дон Камилло, которому иногда было приятно показаться скептиком.

Карательная экспедиция

На площади собрались батраки и подняли страшный шум. Они требовали у мэрии работы, но у мэрии не было денег, чтобы оплатить их труд. Тогда мэр Пеппоне вышел на балкон и пообещал до вечера все уладить, пусть только они успокоятся.

— Садитесь на машины, мотоциклы, грузовики и телеги и привезите сюда сами знаете кого, чтобы через час они все были тут, — приказал Пеппоне собравшимся в его кабинете главарям местных ячеек.

Прошел не час, а три, пока наконец все самые зажиточные землевладельцы и арендаторы округа не были доставлены в зал заседаний местного совета. Они сидели в мэрии бледные и обескураженные, из окон доносился шум бушующей толпы.

Пеппоне был краток:

— Значит, так. Я делаю, что могу. Голодные хотят хлеба, а не красивых речей, — заявил он без обиняков, — так что либо каждый из вас вытряхивает по тысяче лир на гектар, и мы на эти деньги нанимаем людей на общественные работы, либо я как мэр и как вождь народных масс умываю руки.

Тут Нахал выскочил на балкон, прокричал толпе слова мэра и пообещал сразу же сообщить, что ответят землевладельцы. Толпа встретила эти слова таким неистовым воплем, что люди, призванные к ответу, побледнели еще сильнее.

Длинных прений не последовало. Большинство подписало обязательство добровольно внести указанную сумму. Но когда очередь дошла до старика Веролы, дело застопорилось.

— Не подпишу, хоть зарежьте меня, — сказал Верола. — Будет такой закон, буду платить. А сейчас не дам вам никаких денег.

— Мы сами придем и заберем, — заорал Нахал.

— Ну-ну, — пробурчал Верола, у которого в имении Камполунго легко можно было составить отряд метких стрелков из сыновей, зятьев и внуков — не меньше пятнадцати, уж точно, — давайте-давайте, дорога-то известна.

Подписавшие в ярости кусали себе локти. Остальные заявили:

— Если Верола не подписывает, то и мы не подпишем.

Нахал вышел на балкон и пересказал все стоявшим на площади, а те закричали, что либо пусть им сюда выкидывают Веролу, либо они сейчас сами за ним поднимутся. Тогда на балконе появился Пеппоне и велел перестать говорить глупости.

— Полученных нами денег на пару месяцев за глаза хватит. А за это время мы сможем, оставаясь в рамках законности, как мы до сих пор всегда и делали, убедить и Веролу, и всех остальных.

Осложнений не последовало, и Пеппоне лично повез Веролу на своей машине домой в надежде его переубедить. Но старик, вылезая из машины перед мостиком, ведущим в Камполунго, заметил только:

— В семьдесят боишься лишь одного: что тянуть еще долго придется.

Прошел месяц, а дело с мертвой точки не сдвинулось. Народ распалялся все сильнее, и вот однажды ночью это случилось.

Дону Камилло сообщили о случившемся рано утром. Он схватил велосипед и помчался в Камполунго. Там он нашел всю семью Веролы, выстроившуюся посреди поля. Они стояли молча, скрестив на груди руки и уставившись в землю. Дон Камилло шагнул вперед, и у него перехватило дыхание: полряда виноградных лоз было срублено под корень, черные безжизненные ветви казались змеями, ползущими в траве. На соседнем вязе было прибито: «Первое предупреждение».

А ведь для крестьянина лоза дороже собственной руки, скорее он ее отдаст под топор. Дон Камилло вернулся домой в оцепенении, ему казалось, что он увидел полряда висельников.

— Господи, — воззвал он к Христу, — их нужно найти и повесить, иначе никак.

— Дон Камилло, скажи, — ответил Христос, — а если у тебя болит голова, ты ее отрезаешь, чтобы не болела?

— Мы же уничтожаем ядовитых змей! — вскричал дон Камилло.

— Отец Мой, когда творил мир, отделил людей от зверей. И это значит, что все те, кто относится к классу людей, остаются людьми до конца, что бы они ни делали, и поступать с ними надо как с людьми. А иначе стоило ли сходить на землю и предавать Себя на Распятие ради их искупления? Не проще было бы всех уничтожить?

В то воскресенье дон Камилло говорил на проповеди о срубленных лозах. Он говорил так, как если бы их срубили у его отца, который ведь тоже был крестьянин.

Он сам растрогался от своей речи и чуть было не стал сентиментален, но тут вдруг увидел среди молящихся Пеппоне, и умиление его перешло в сарказм:

— Возблагодарим же Отца Всемогущего, — сказал он, — поместившего солнце высоко в небе, так высоко, что его невозможно достать, а то ведь кто-нибудь, пожалуй, и потушил бы его, желая насолить своему политическому противнику — продавцу солнцезащитных очков. Слушай-слушай народ своих вождей, их мудрость бесконечна, они научат тебя, что лучший способ проучить сапожника — отрезать себе ноги.

Говоря, он не отрывая глаз смотрел на Пеппоне, как будто обращался к нему одному.

Ближе к вечеру насупленный Пеппоне показался в дверях приходского дома.

— Вы сегодня утром что-то против меня имели, — проговорил он.

— Я говорил о тех, кто забивает людям головы известно какими теориями.

Пеппоне сжал кулаки.

— Уж не хотите ли Вы сказать, что это я подучил людей рубить виноградник Веролы?

Дон Камилло покачал головой.

— Ты агрессивный. Но не подлый. Но все равно ты их подстрекаешь.

— Я пытаюсь их остановить, но они ускользают от меня.

Дон Камилло поднялся, подошел к Пеппоне и встал прямо перед ним.

— Пеппоне, ты знаешь, кто срубил эти лозы.

— Ничего я не знаю.

— Ты знаешь, кто это сделал, Пеппоне, и если ты не последний негодяй или идиот, то ты знаешь, что обязан назвать их имена.

— Ничего я не знаю.

— Ты должен сказать, кто это был, и не только из-за ущерба, нанесенного хозяйству от тридцати вырубленных лоз. Но и потому, что это как свитер: порвется одна петелька, и, если ты ее не остановишь тут же, на следующий день ты окажешься без свитера. Зная и ничего не делая, ты поступаешь, как тот глупец, что видит горящий окурок посреди сеновала и не тушит его. Весь дом сгорит. И виноват будет не тот, кто бросил бычок, даже если он сделал это умышленно.

Пеппоне продолжал утверждать, что он ничего не знает. Но дон Камилло так наседал на него, что в конце концов он не выдержал и раскололся:

— Я ничего вам не скажу, хоть убейте! У нас в партии только самые порядочные люди. А теперь из-за каких-то трех кретинов….

— Я все понял, — перебил его дон Камилло.

— Если об этом станет известно в округе, то те, другие, представляете, как разозлятся. Стрельба начнется.

Дон Камилло походил туда-сюда по комнате и снова встал перед Пеппоне:

— Признай хотя бы, что эти трое заслуживают наказания! Признай, что наша обязанность сделать так, чтобы они больше этого не повторили!

— Свинством было бы не признать…

— Тогда жди меня тут, — велел дон Камилло.

Через двадцать минут дон Камилло вернулся в бумазейном охотничьем костюме, в сапожищах и потрепанной шляпе.

— Идем, — сказал он, укутываясь в плащ.

— Куда?

— К дому первого из трех. Я объясню тебе по дороге.

Это была темная ветреная ночь, и по дороге им не встретилось ни души. Они дошли до стоящего на отшибе дома. Дон Камилло замотался шарфом по самые глаза и спрятался в канаве.

Пеппоне постучал, вошел в дом и через несколько минут вернулся с хозяином. Выбрав правильный момент, дон Камилло выскочил из засады.

— Руки вверх! — сказал он, вынимая автомат. Пеппоне и его товарищ подняли руки. Дон Камилло посветил им в лица фонарем.

— Проваливай и не оборачивайся, — сказал он Пеппоне. Пеппоне побежал, а дон Камилло подтолкнул его товарища в сторону поля. На поле он приказал ему лечь ничком на землю и, удерживая автомат в левой руке, правой всыпал ему пониже спины десять ударов розгой такой силы, что рассекли бы шкуру и бегемоту.

— Первое предупреждение, — объяснил он жертве. — Понятно?

Тот кивнул головой.

Пеппоне ожидал дона Камилло в условленном месте.

Второго поймать оказалось еще проще. Пока дон Камилло с Пеппоне вырабатывали план, укрывшись за печью во дворе, он сам вышел за водой, и дон Камилло словил его на лету. После соответствующей обработки он также получил разъяснение о том, что это «первое предупреждение», и подтвердил, что все понял.

У дона Камилло болела рука от добросовестно сделанной работы. Он присел за перелеском, чтобы выкурить тосканскую пополам с Пеппоне.

Но чувство долга заставило его быстро подняться и затушить сигару о кору дерева.

— Ну, пошли к третьему, — сказал он Пеппоне.

— Третий — я, — ответил Пеппоне.

— Третий — ты? — заикаясь, переспросил дон Камилло. — Зачем?

— Если Вы, находясь в непосредственном общении с Господом Богом, не знаете зачем, то как могу это знать я? — закричал Пеппоне.

Потом он скинул плащ, плюнул себе на ладони и яростно схватился за ствол дерева.

— Бей, поп проклятый, — взвыл он сквозь зубы. — А то я сам тебе врежу!

Дон Камилло покачал головой и отошел, ничего не сказав.

* * *

— Господи, — в растерянности обратился дон Камилло к алтарю, — никогда бы не подумал я, что Пеппоне….

— Дон Камилло, то, что ты совершил сегодня вечером, чудовищно, — перебил его голос Христа. — Я не могу принять того, что один из Моих служителей участвует в карательной операции!

— Иисусе, прости меня, недостойного раба Твоего, — прошептал дон Камилло, — прости меня, как Отец простил Тебя, когда Ты, свив бич из веревки, выгнал торговцев, порочивших Храм.

— Дон Камилло, уж не хочешь ли ты обвинить Меня в принадлежности к штурмовикам?

Дон Камилло шагал взад-вперед по пустой церкви. Он чувствовал и обиду, и унижение: Пеппоне, убийца виноградных лоз, никак не шел у него из головы.

— Дон Камилло, — позвал его Иисус, — зачем ты себя накручиваешь? Пеппоне исповедал свой грех и раскаялся в нем. Это ты никак не можешь ему отпустить. Исполни свой долг, дон Камилло.

* * *

Пеппоне был один в своей мастерской. Когда вошел дон Камилло, он возился в капоте грузовика, погрузившись туда с головой по самые плечи, и яростно закручивал какие-то болты. Он не разогнулся, и дон Камилло десять раз ударил его розгой пониже спины.

— Прощаются и разрешаются тебе грехи твои, — сказал он, добавляя сверх положенного пинок. — Будешь знать, как обзывать меня проклятым попом.

— За мной не заржавеет, — пообещал Пеппоне сквозь зубы, не поднимая головы от капота грузовика.

— Будущее в руках Господа, — вздохнул дон Камилло. Он вышел и забросил подальше прут. Ночью ему снилось, что, упав на землю, прут тут же оброс гибкими ветвями, почками, цветами и гроздьями золотистого винограда.

Бомба

Происходило это в те дни, когда в парламенте и на страницах газет народ хватал друг друга за грудки из-за той самой статьи в Конституции, что прежде была № 4 а потом стала № 7[12]. Поскольку речь в ней шла о религии и Церкви, дон Камилло с головой окунулся в дебаты. А когда дон Камилло уверен, что стоит за правое дело, он неостановим, как танк. Для его оппонентов это было делом партийного значения: принятие или отклонение этой статьи воспринималось ими как знак политического превосходства, победы сильнейшего. И отношения дона Камилло с красными все накалялись, а в воздухе запахло дракой.

— Мы желаем, чтобы день, когда статья провалится, стал радостным днем для всех, — заявил Пеппоне на собрании партячейки, — поэтому в празднованиях должен принять участие и наш достопочтенный пастырь…

Он распорядился, чтобы из тряпок и соломы изготовили роскошного дона Камилло, написали ему на животе «Статья № 4», устроили пышную процессию и с музыкой отнесли его на кладбище.

Дона Камилло, конечно же, сразу об этом известили, и он не преминул отправить к Пеппоне гонца спросить, согласен ли Пеппоне немедленно, не дожидаясь утверждения статьи, уступить дону Камилло здание парткома для собраний кружка католических домохозяек.

На следующее утро на церковном дворе появился Нахал, а с ним еще пять-шесть человек из красных. Они принялись что-то громко обсуждать, размахивая руками и показывая то на одну, то на другую сторону приходского дома.

— А я бы сказал, что под танцзал надо отвести весь первый этаж, а буфет сделать на втором.

— Ну, при желании можно снести перегородку между приходским домом и приделом Святого Антония, поставить стенку между приделом и церковью и в приделе устроить буфет.

— Нет, это слишком сложно. А куда мы нашего драгоценного пастыря-то поселим, в подвал, что ли?

— Сыро там ему будет, бедняге. Лучше на чердак…

— Можно было б его попросту повесить на фонарном столбе…

— Ну, нет! В городке все еще остаются три-четыре католика, надо удовлетворить их религиозные потребности. Оставим им попа, какой от него, бедняжки, вред-то?

Дон Камилло подслушивал, спрятавшись за оконным ставнем на втором этаже, сердце у него стучало, как старый мотор на крутом подъеме. В конце концов он не выдержал, распахнул ставни и высунулся с винтовкой в левой руке и коробкой с патронами — в правой.

— Эй, Нахал, а скажи мне как знаток, — сказал дон Камилло, — по бекасам каким калибром лучше заряжать?

— Это зависит, — ответил Нахал и поспешил ретироваться вместе со всей своей бандой.

Вот так и обстояли дела в городке вплоть до того дня, пока неожиданно не пришли газеты с известием, что статья № 7 утверждена и что левые голосовали «за».

Дон Камилло устремился к алтарю, размахивая газетой, но Христос не дал ему заговорить.

— Знаю-знаю, — сказал Иисус. — А ты, дон Камилло, надень свой плащ и пройдись, прогуляйся по полям до вечера. Только смотри, чтобы тебя не занесло в городок, а особенно туда, где собираются красные.

— Ты думаешь, я их боюсь? — возмутился дон Камилло.

— Напротив, дон Камилло, и именно поэтому Мне бы не хотелось, чтобы ты шел спрашивать у Пеппоне, когда состоятся похороны статьи № 7 и где он там собрался делать буфет, на первом или втором этаже приходского дома.

Дон Камилло развел руками.

— Господи, — сказал он, благородно оскорбившись, — ты осуждаешь гипотетические намерения. Я и не думал даже… С другой стороны, надо принять во внимание, что синьор Пеппоне….

— Я принял во внимание все, что следует, дон Камилло, и пришел к выводу, что тебе необходимо совершить прогулку по полям.

— Да будет воля Твоя, — ответил дон Камилло.

Дон Камилло вернулся поздно вечером.

— Молодец, дон Камилло, — похвалил его Христос, увидев его вновь перед алтарем. — Хорошо погулял?

— Отлично, — ответил дон Камилло, — спасибо за совет. Я прекрасно провел день, на душе у меня полегчало, и сердце мое было чисто, как крылышко у бабочки. На лоне природы становишься лучше. И всякая досада и неприязнь, ревность и зависть кажутся мелочными и ничтожными!

— Так и есть, дон Камилло, — одобрительно кивнул Христос, — так и есть.

— Но, если Ты не против, я сбегал бы теперь на минутку в табачную лавку за сигарой. Прости меня за такое нахальство, но мне кажется, сегодня я ее заслужил.

— Конечно, ты ее заслужил, дон Камилло. Иди, только сначала, зажги Мне, пожалуйста, вон ту большую свечу слева. Грустно видеть ее потушенной.

— Все что угодно, — воскликнул дон Камилло и стал рыться в карманах в поисках спичек.

— Побереги спички, — посоветовал ему Христос, — зажги просто кусочек бумажки от той свечи, что за тобой.

— Бумажку найти не так просто…

— Бедный мой дон Камилло, — улыбнулся Христос, — ты становишься забывчив. А то письмо в кармане, которое ты собирался порвать? Ты его лучше сожги: сразу убьешь двух зайцев.

— И правда, — признал дон Камилло, сжав зубы. Он вынул из кармана письмо и поднес его к пламени свечи. Бумага вспыхнула. Это было письмо, адресованное Пеппоне, в котором Пеппоне предлагалось, раз уж все красные и крайне левые проголосовали за статью № 7, учредить административно-церковный совет, чтобы надзирать за всеми грехами прихода и совместно с доном Камилло назначать грешникам епитимьи. И что он, дон Камилло, готов рассмотреть любые предложения и будет рад, если товарищ Пеппоне или товарищ Нахал соизволят сказать пару проповедей по случаю Святой Пасхи. А он в таком случае с удовольствием придет разъяснить членам компартии глубинный, тайный, религиозный смысл марксизма.

— А теперь можешь идти, дон Камилло, — сказал Христос, после того как письмо превратилось в кучку пепла, — теперь Я спокоен, что, оказавшись в табачной лавке, ты случайно, по рассеянности, не приклеишь марку и не отправишь это послание.

Но дон Камилло предпочел пойти спать. При этом он ворчал, что и во времена Минкульпопа жилось легче.

* * *

Приближалась Пасха. Пеппоне, собрав всех красных активистов городка и окрестностей, надрывался, стараясь растолковать, что красные депутаты отлично поступили, проголосовав за статью № 7 об особом значении Католической Церкви для жизни Итальянской Республики.

— Прежде всего, они это сделали, чтобы не задевать религиозные чувства народных масс. Так и Шеф сказал, а уж он-то знает, что говорит, и в наших разъяснениях не нуждается. Во-вторых, они это сделали, чтобы реакция не могла использвать эту историю для своей выгоды, хныча над несчастной участью бедного старичка Папы, которого мы, дескать, хотим по миру пустить. Так сказал секретарь Партии, а у него есть голова на плечах, и не пустая голова. Ну, а в-третьих, потому, что цель оправдывает средства, это я вам говорю, а я тоже не дурак. Так что вот, чтобы взять власть, что угодно сгодится. А тогда уж клерикалы и реакционеры со своей статьей № 7 узнают, чем пахнет статья № 8.

Так закончил свою речь Пеппоне и в заключение схватил со стола железное кольцо, служившее ему пресс-папье, согнул его в восьмерку своими ручищами, и все сразу поняли, что он хотел сказать, и завопили от восторга.

Пеппоне вытер пот со лба. Отлично было придумано, положить кольцо на стол и воспользоваться им для шутки про статью № 8.

Он был доволен и подвел итог:

— Пока сохраняем полное и абсолютное спокойствие. Но, как бы то ни было, 7-я там статья или нет, мы идем своим путем, и не отклонимся от него ни на тысячную долю миллиметра, и не потерпим никакого вмешательства извне. Никакого.

В этот самый момент распахнулась входная дверь и вошел дон Камилло с кропилом в руках, а за ним два мальчика в стихарях, с чашей святой воды и сумкой для сбора яиц.

Наступила мертвая, леденящая тишина. Дон Камилло, не говоря ни слова, сделал несколько шагов вперед и окропил всех присутствующих. Потом передал кропило мальчику, а сам обошел всех и каждому дал по бумажной иконке.

— А тебе — образ св. Лючии, — сказал он, дойдя до Пеппоне, — она сохранит твое зрение, товарищ.

Затем он щедро покропил портрет Большого Шефа[13] и, слегка кивнув головой, вышел, закрыв за собой дверь.

Ошарашенный Пеппоне смотрел, открыв рот, на иконку в своих руках, потом глянул на дверь и испустил нечеловеческий вопль:

— Держите меня, а то я прибью его!

Его схватили и держали. Так что дон Камилло мог беспрепятственно вернуться домой. Он шел, гордо выпятив грудь, и просто сиял от радости.

Христос на Распятии в главном алтаре был все еще покрыт черным бархатом, но появление дона Камилло в церкви не осталось Им не замеченным.

— Дон Камилло, — сказал Он строго.

— Господи, я же благословляю перед Пасхой телят и куриц, так почему я не должен благословить Пеппоне и его ребят? Разве я сделал что-то не так?

— Все так, и ты, конечно, прав. Но ты все равно хулиган, дон Камилло.

* * *

Пасхальным утром дон Камилло вышел из приходского дома и у самой двери увидел огромадное шоколадное яйцо, обернутое великолепным красным шелком. Точнее, восхитительное яйцо, очень похожее на шоколадное, но на самом деле представляющее собой обыкновенную стокилограммовую бомбу со спиленными лопастями стабилизатора и выкрашенную в коричневый цвет.

Война затронула и городок дона Камилло, сюда не раз прилетали самолеты и сбрасывали бомбы. Самолеты бомбили город с низкого полета, а потому многие из этих проклятых снарядов не взорвались и оставались то чуть воткнутыми в землю, то просто лежащими на полях. Позже приехали откуда-то два сапера, взорвали те бомбы, что были подальше, и обезвредили те, что нельзя было взорвать из-за непосредственной близости их к жилым домам. Все, что можно было, они сложили в кучу и потом забрали. А одна из таких бомб упала на старую мельницу и застряла в крыше, зажатая между стеной и основной потолочной балкой. Там ее и оставили, потому что на мельнице больше никто не жил, и опасности она после изъятия запала не представляла. Вот ее-то, отрезав лопасти стабилизатора и перекрасив, неизвестные подарили дону Камилло в качестве пасхального яйца.

Впрочем, не такие уж они были и неизвестные, потому что под крупной надписью «Христос Васкресе» через «а» было написано помельче: «В благодарность за нанесенный визит». И красная лента, конечно.

Все это было хорошо подготовлено, потому что, когда дон Камилло оторвал глаза от странного яйца, он увидел пред собой площадь, полную народа. Эти гады назначили себе здесь сходку, чтобы полюбоваться растерянным видом дона Камилло.

Дон Камилло рассерженно пнул железную глыбу. Она не дрогнула.

— Мощная штука, — крикнул кто-то из толпы.

— Тут придется в трансагентство обращаться, — завопил еще один.

Вокруг заухмылялись.

— А ты ее святой водой окропи, глядишь, сама укатится, — пошутил третий.

Дон Камилло обернулся и встретил взгляд Пеппоне. Пеппоне стоял в первом ряду, окруженный своим парткомом, и ухмылялся, скрестив руки на груди.

Дон Камилло побледнел. У него задрожали ноги.

Очень медленно он нагнулся и ухватил огромными ручищами бомбу за края.

Наступила тишина. Люди, в ужасе вытаращив глаза и затаив дыхание, смотрели на дона Камилло.

— Господи! — в отчаянии воззвал дон Камилло шепотом.

— Вперед, дон Камилло, — приободрил его голос, донесшийся из алтаря.

Хрустнули кости. Дон Камилло казался живым исполином, колоссом. Постепенно, но уверенно он распрямлялся, намертво ухватив гигантскую железяку. Он постоял минуту, глядя на толпу, а потом двинулся вперед. Каждый шаг был весом в тонну. Он вышел за церковную ограду и медленно, но неотвратимо как рок стал продвигаться через площадь. Онемевшая толпа шла за ним.

Он пересек площадь и остановился перед зданием парткома. Толпа замерла.

— Господи! — прошептал дон Камилло.

— Давай, дон Камилло! — ответил ему голос с той стороны площади, из алтаря церкви. — Вперед!

Дон Камилло собрался, напрягся и единым движением взял бомбу на грудь. Еще один рывок — и бомба начала подниматься. Толпу объял ужас.

Вот руки выпрямились, и бомба застыла над головой дона Камилло.

С грохотом она покатилась и замерла у самой двери парткома.

Дон Камилло повернулся к толпе.

— Возвращено отправителю, — сказал он громко, — «Воскресе» пишется через «о». Исправьте, а тогда уж и посылайте.

Толпа расступилась, и торжествующий дон Камилло вернулся к приходскому дому.

Пеппоне не стал возвращать бомбу. Три человека затащили ее на телегу и сбросили в овраг подальше от городка.

Бомба скатилась по склону, но застряла в кустах, не долетев до дна. И остановилась там стоймя, так что издалека можно было прочесть: «Христос Васкресе!».

* * *

А через три дня в овраг пришла попастись коза. Она задела бомбу, и та покатилась дальше, но метра через два ударилась о камень и со страшным грохотом взорвалась. И хотя овраг был далеко от городка, тридцать домов осталось после этого взрыва без стекол.

Через несколько минут Пеппоне, задыхаясь, вбежал в приходской дом. Дон Камилло как раз поднимался по лестнице.

— А я-то, — еле выдохнул Пеппоне, — я-то целый вечер по ней молотком стучал, откручивая эти лопасти!..

— А я…, — прошептал дон Камилло и остановился, заново представив себе сцену на площади.

— Пойду прилягу, — простонал Пеппоне.

— Ия вот как раз собирался, — еле слышно ответил дон Камилло.

Он принес в свою спальню Распятие.

— Прости за беспокойство, — сказал он, превозмогая страшную лихорадку, — хотел поблагодарить от имени всего города.

— Не за что, — улыбаясь, ответил Христос, — не за что.

Яйцо и курица

Был среди людей Пеппоне один такой с партийной кличкой Гром. Здоровенный и медлительный, как слон, и с головой у него было не все в порядке. Он входил в возглавляемую Серым «политическую команду» и исполнял в ней роль бронетранспортера. Если нужно было сорвать митинг или выступление политического противника, он шел впереди и остановить его было невозможно, а Серый и все остальные пробирались за его спиной аж под самую трибуну и свистом, мычанием и улюлюканьем затыкали любого оратора за две минуты.

Так вот, однажды Пеппоне сидел в парткоме со всеми окрестными главарями красных, и тут вошел Гром. Поскольку все знали, что, когда он идет, остановить его может разве что только танк «Панцер», главари расступились и дали Грому пройти прямо к письменному столу Пеппоне.

— Чего тебе? — раздраженно спросил Пеппоне.

— Я вчера жену побил. Палкой, — объяснил Гром и сконфуженно опустил голову. — Она сама виновата.

— И ты пришел мне об этом сообщить? — рассердился Пеппоне. — К священнику бы лучше обратился.

— Я и пошел к священнику, — ответил Гром, — но дон Камилло сказал, что теперь из-за этой статьи № 7 все изменилось. Он мне отпустить грех не может, это должен делать председатель партячейки.

Пеппоне стукнул кулаком по столу, заставив замолчать всех тех, кто уже хохотал в голос.

— Возвращайся к дону Камилло и скажи ему, чтобы он провалился к чертовой матери!

— Пойду и скажу. Но ты сначала должен отпустить мне грехи, — сказал Гром.

Пеппоне аж затрясся. Но Гром только головой качал.

— Я отсюда ни ногой, пока ты мне их не отпустишь, — промычал он. — А если не отпустишь, то через два часа я здесь все разнесу к чертовой матери, потому что это будет означать, что ты против меня что-то имеешь.

Тут было два варианта: или убить его, или отпустить ему грехи.

— Отпускаются тебе грехи, — заорал Пеппоне.

— Нет-нет, — проворчал Гром, — по-латыни и как священник, а то недействительно.

— Прощаются и отпускаются, — сказал Пеппоне, которого гнев так и душил.

— А епитимья? — поинтересовался Гром.

— Не будет.

— Здорово, — утешился Гром, развернулся и начал набирать скорость. — Полечу к дону Камилло, скажу ему, чтобы шел к чертовой матери. Будет кобениться, получит.

Дон Камилло ожидал в этот вечер прихода взбешенного Пеппоне. Но Пеппоне не появился. Он показался только на следующий день в окружении своей обычной свиты. Они расселись по скамеечкам перед приходским домом и стали болтать, обсуждая последние газетные новости.

В некоторых вещах дон Камилло был совсем как тот Гром, и он попался на эту удочку, как рыбка. Он тут же появился в дверях приходского дома с руками за спиной и сигарой во рту.

— Добрый вечер, отче, — добродушно приветствовали его все собравшиеся, поднося руки к полям шляп.

— Видели, батюшка, что в газете-то пишут? — Нахал хлопнул по газетной полосе. — Удивительные вещи происходят.

В статье рассказывалось о той знаменитой курице из Анконы, которую священник благословил, а она снесла престранное яйцо с выпуклым изображением священного содержания.

— Господня рука, не иначе! — самым серьезным тоном воскликнул Пеппоне. — Это настоящее чудо.

— Вы бы, ребята, поосторожнее с чудесами-то. Нужно сначала проверить, исследовать, не природное ли попросту это явление.

Пеппоне одобрительно покивал:

— Так-то оно так, хотя по мне такое яйцо уместнее было бы снести прямо перед выборами. А сейчас-то что, еще вон как долго.

Нахал захохотал.

— Наивный ты, командир! Весь вопрос, как дело поставить. Если нажать как следует, то будут нестись самые расчудесные яйца!

— Спокойной ночи, — отрезал дон Камилло.

* * *

На следующий день, проходя мимо здания парткома, дон Камилло заметил стенгазету с вырезкой об анконской курице и фотографией яйца. А под заметкой разъяснение: «По указанию отдела по работе с печатью ХДП католические куры приступили к предвыборной пропаганде. Прекрасный пример партийной дисциплины!»

Спустя сутки, когда дон Камилло стоял у окна, перед приходским домом появился Пеппоне со своей обычной свитой.

— Невероятно! — вопил Пеппоне, размахивая газетой. — В Милане курица снесла точно такое же яйцо, как в Анконе! Смотрите, отче!

Дон Камилло спустился, внимательно изучил фотографии как яйца, так и курицы, и прочел заметку.

— Эх, какую идею упустили, — вздохнул Пеппоне, — представляете, если бы нам первым это пришло в голову: «Курица вступает в партию. На следующий же день она производит яйцо с выпуклым изображением серпа и молота!».

Все повздыхали. Тут Пеппоне пришла в голову другая идея, и он ожесточенно помотал головой.

— Нет-нет, — сказал он, — у нас бы не прошло. У них-то все дело в религии, и этим все объясняется. А нам чудес творить не полагается.

— Вот так, одним в жизни везет, другим — нет, — вздохнул Нахал, — что тут поделаешь?

Дон Камилло воздержался от участия в дискуссии. Сказав «до свидания», он пошел по своим делам, а Нахал и Пеппоне помчались приклеивать на свою стенгазету новую вырезку с подписью «Еще одна пропагандистская несушка!».

Немного позже дон Камилло, так и не сумевший прийти ни к какому заключению, пошел к Распятию в главном алтаре посоветоваться с Христом:

— Господи, — спросил он, — что это?

— Дон Камилло, ты и сам все знаешь. Ты же читал газету.

— Читать-то я читал, но знать ничего не знаю и не понимаю, — возразил дон Камилло. — В газетах каждый может написать, что ему вздумается. Мне кажется, такое чудо невозможно.

— Дон Камилло, неужели ты не веришь, что Вседержителю такое под силу?

— Нет, — решительно ответил Дон Камилло. — Стал бы Господь Вседержитель заниматься нанесением рисуночков на куриные яйца!

— Нет у тебя веры…

— Это не так! — запротестовал дон Камилло. — Что не так, то не так!

— Ты не дал Мне закончить, дон Камилло. Я хотел сказать, что нет у тебя веры в куриц!

Дон Камилло растерялся. Он развел руками, перекрестился и вышел.

Утром он отслужил мессу, затем зашел в курятник, потому что ему захотелось свежего яичка, а Чернушка как раз только что снесла. Дон Камилло вынул яйцо из теплого гнезда и понес его на кухню. И тут земля ушла у него из-под ног.

Это было точно такое же яйцо, как две капли воды, похожее на те, о которых писали газеты: на нем было выпуклое, еле видное изображение Святых Даров.

Мысли смешались в голове у дона Камилло. Он поместил яйцо в рюмочку, сел и уставился на него. Он созерцал яйцо не менее часа, потом резко вскочил и побежал прятать яйцо в шкаф. Затем он страшным голосом позвал сына пономаря.

— Беги к Пеппоне и вели ему немедленно явиться сюда со всеми его командирами. Скажи, что дело срочное и серьезное. Вопрос жизни и смерти!

Через полчаса явился Пеппоне со всем своим генеральным штабом. Он недоверчиво остановился в дверях.

— Входите, — сказал дон Камилло, — закройте дверь на засов и садитесь.

Они молча расселись, не сводя глаз с дона Камилло.

Он же снял со стены небольшое Распятие, положил его на красную обивку стола и сказал:

— Господа, если я поклянусь вам на этом Распятии, что говорю правду, вы мне поверите?

Они сидели полукругом, Пеппоне посередине. При этих словах все головы повернулись к нему.

— Да, — сказал Пеппоне.

— Да, — ответили остальные.

Дон Камилло порылся в шкафчике, протянул руку над Распятием и сказал:

— Клянусь, что это яйцо я час назад вынул из гнезда моей курицы Чернушки в собственном моем курятнике. И никто его туда не мог положить, потому что она его только-только снесла. Дверь курятника была заперта, я открыл замок своим ключом, который находится на общей связке с остальными ключами. Связку я всегда ношу в своем кармане.

Он протянул яйцо Пеппоне.

— Поверни.

Тут все поднялись, стали передавать друг другу яйцо, смотреть его на свет, корябать изображение ногтем. В конце концов побледневший Пеппоне осторожно положил яйцо на красную обивку.

— Ну и что вы теперь напишете на вашей стенболванке? Теперь, когда я всем покажу и дам потрогать это яйцо? — спросил дон Камилло. — Я позову самых серьезных ученых из города, чтобы они его изучили и подтвердили специальным сертификатом с печатями, что никакое это не мошенничество! И тогда будете писать, что все это выдумки журналистов? А не боитесь, что на вас накинутся женщины со всего округа, обвинят в святотатстве и выцарапют вам глаза?

Дон Камилло вытянул руку, яйцо в луче солнца сияло, будто серебряное, на огромной его ладони.

Пеппоне развел руками.

— Перед таким чудом, — пробормотал он, — что мы можем сказать?

Дон Камилло приподнял руку и торжественно произнес:

— Господь, сотворивший небо и землю, вселенную и все, что в ней, включая вас, оборванцев, для доказательства Своего Всемогущества не нуждается в помощи кур.

Он сжал кулак и раздавил яйцо.

Потом выбежал как стрела и вернулся, держа за горло курицу Чернушку.

— Вот тебе, — сказал он и свернул ей шею, — вот тебе, кура-кощунница, будешь знать, как порочить святыню!

Дон Камилло отшвырнул курицу в угол и двинулся, сжав кулаки, в сторону Пеппоне.

— Эй, дон Камилло, подождите, — отступая и закрывая руками шею, пробормотал Пеппоне, — не я же яйцо это снес…

Красные вышли из приходского дома и пошли через залитую солнцем площадь. Вдруг Нахал остановился и сказал:

— Не знаю, как это выразить, я в университетах не учился, но этот, даже если и поколотит, я бы на него не разозлился.

Пеппоне помычал. Такое с ним бывало. И он не злился.

А дон Камилло пошел доложить обо всем Христу.

— И как, — спросил он в заключение, — хорошо я поступил или плохо?

— Хорошо, — ответил Христос, — ты все хорошо сделал. Может, только немного переборщил, набросившись на бедную, невинную курицу.

— Господи, я уже два месяца мечтаю зажарить ее и съесть.

Христос улыбнулся.

— Тогда тебя можно понять, дон Камилло.

Преступление и наказание

Однажды утром дон Камилло, выйдя на церковный двор, обнаружил, что кто-то красной краской написал полуметровыми буквами на белоснежной стене приходского дома: «Дон Хамило».

Дон Камилло взял ведро известки и кисть и принялся за работу, но это была анилиновая краска, а для анилина нет ничего милее, чем известка сверху: клади ее хоть на три пальца толщиной, краска все равно проступает. Тогда дон Камилло взял скребок и полдня провозился, чтобы соскрести и краску, и известку.

Так что перед алтарем он предстал, как мельник, весь покрытый белой пылью, но настроение его было мрачно.

— Узнаю, кто это был, — сказал он, — так ему надаю, что из палки метелка выйдет.

— Дон Камилло, не надо себя накручивать, — посоветовал ему Христос. — Ребячья выходка, и ничего особенно обидного там не было.

— Хорошо ли это — обзывать служителя алтаря хамом?! И ведь удачная кличка: увидит кто — не отлепится до самой смерти.

— У тебя крепкая спина, дон Камилло, — улыбаясь, заметил Христос, — у Меня была не такая, а я нес Свой Крест и не собирался никому «надавать».

Иисус был прав. И все же в душе его не было уверенности. Поэтому вечером, вместо того чтобы лечь спать, он притаился в укромном месте и стал терпеливо ждать. И вот около двух часов ночи на церковном дворе появился некто, поставил на землю ведерко, обмакнул кисть и прошелся ею по стене приходского дома. Но не успел он вывести и первой буквы «Д», как дон Камилло опрокинул ведро с краской ему на голову и выдворил его с церковного двора всего одним, но суперреактивным пинком.

Анилиновая краска — мерзкая штука, так что бедному Джиготто (одному из самых лихих молодчиков Пеппоне) пришлось провести несколько дней, не выходя на работу. Запершись в доме, он коротал время в безуспешных попытках всеми известными на свете моющими средствами отскрести следы анилинового душа.

Однако слухи разносятся быстро, и кличка «Краснокожий» пристала к нему сразу и накрепко. Дон Камилло подлил масла в огонь: неприязнь Джиготто к нему достигла такой степени, что тот аж позеленел от злости, хоть и был совсем красным. И в один прекрасный вечер, возвращаясь от доктора, дон Камилло обнаружил, что ручка его двери измазана чем-то совершенно непотребным, но, увы, понял он это слишком поздно. Тогда, не говоря ни слова, он пошел в трактир и, вынув Джиготто из-за стола, влепил ему измазанной этой дрянью рукой такую затрещину, что и у слона бы в глазах потемнело. Тут, конечно, разборка перешла в политическую дискуссию, и, поскольку Джиготто был не один, а с пятью-шестью товарищами, дону Камилло пришлось пустить в ход деревянную скамью.

Поэтому неудивительно, что в ту же ночь неизвестный взорвал под окнами приходского дома ручную гранату.

Шестеро отлупленных скамейкой кипели от ненависти, собираясь по вечерам в трактире, они орали как сумасшедшие. Любого пустяка хватило бы, чтобы вспыхнул пожар. Народ заволновался.

Вот так и вышло, что однажды утром дон Камилло был вынужден отправиться в город, потому что епископ вызвал его для разговора.

Епископ был седым и сгорбленным. Чтобы посмотреть дону Камилло в глаза, ему приходилось задирать голову.

— Дон Камилло, — сказал епископ, — ты болен. Тебе нужно отдохнуть пару месяцев в тишине и спокойствии в какой-нибудь горной деревушке. Да-да, тут вот умер настоятель прихода в Пунтаросса, так что можно сразу двух зайцев убить: ты наведешь в приходе порядок и поправишь свое здоровье. А потом вернешься, отдохнувший, свежий, как роза. Здесь тебя заменит дон Пьетро, он еще молод, беды никакой не наделает. Ну как, дон Камилло, ты доволен?

— Нет, Владыка, но поеду, как только скажете.

— Вот и молодец, — ответил епископ. — Твое послушание тем более похвально, что все это тебе не нравится, а ты соглашаешься.

— Владыка, а Вас разве не расстроит, если люди скажут, что я сбежал из страха?

— Нет, — улыбаясь, ответил старец. — Никто в мире никогда не посмеет подумать, что дон Камилло испугался. Иди с Богом, дон Камилло, и оставь в покое скамейки: это не христианский аргумент.

Весть сразу же разнеслась по городку. Пеппоне сам объявил ее на экстренно созванном собрании.

— Дон Камилло уезжает, — заявил Пеппоне, — его в наказание отправляют в горы, к черту на кулички. Отъезд завтра в три.

— Ура! — единодушно воскликнули собравшиеся. — Чтоб он там, на верхотуре, сдох!

— Это к лучшему, что все так закончилось, — провозгласил Пеппоне. — Он уж думал, что он тут царь и бог, но еще немного и пришлось бы его отделать нешуточно, а так вышла экономия усилий.

— Пусть убирается, как пес паршивый! — завопил Нахал. — Надо всем дать понять: кто завтра с двух до половины четвертого высунет нос на улицу, тому не поздоровится.

* * *

В назначенный час дон Камилло уже с чемоданом в руке пошел попрощаться с Распятием в центральном алтаре.

— Жаль, что я не могу взять Тебя, — вздохнул дон Камилло.

— Я так или иначе буду с тобой, дон Камилло, — ответил Христос, — не волнуйся.

— Разве я и впрямь поступил так плохо, что меня необходимо сослать? — спросил дон Камилло.

— Да.

— Значит, все против меня?

— Все. И даже дон Камилло против тебя и осуждает твой поступок.

— И то правда, — признал дон Камилло. — Я бы сам себе надавал по морде.

— Попридержи руки, дон Камилло. Счастливого пути.

Если в городах страх обозначается числом 90, то в сельской местности он должен быть не меньше 180[14]. Так что улицы городка были пустынны. Дон Камилло сел в вагон и, когда его колокольня скрылась за верхушками деревьев, почувствовал горечь обиды.

— Ни одна собака не вспомнила обо мне, — вздохнул дон Камилло, — видно, я и вправду не выполнил свой долг, видно, я и вправду плохой человек.

Скорый поезд останавливался на каждой станции, в Боскетто он тоже затормозил. Боскетто было крошечным поселением в шести километрах от городка дона Камилло. И тут вдруг в купе дона Камилло стало тесно от народа, а высунувшись в окно, он увидел толпу сограждан, которые хлопали в ладоши и кидали цветы.

— Люди Пеппоне сказали, что того, кто выйдет на улицу перед вашим отъездом, отделают дубинами, — объяснил один крестьянин из Страдалунги, — вот мы и пришли все сюда, чтобы не вышло чего.

Дон Камилло не мог уже ничего понять, в ушах его стоял разноголосый гомон. Но когда скорый тронулся, его купе оказалось набитым цветами, бутылками, свертками, пакетами, кулями, а в багажных сетках кудахтали связанные за лапки курицы.

Но одна заноза все еще оставалась в его сердце.

— А как же те? Они-то, значит, до смерти на меня злы, что такое устроили… Мало им было того, что меня прогнали?

Через четверть часа поезд остановился на станции Боскопланке, в последней деревне коммуны. Тут дон Камилло услышал, что кто-то его зовет. Он выглянул в окно и прямо перед собой увидел мэра Пеппоне и всю его банду в полном составе. И тут мэр Пеппоне произнес речь.

— Прежде чем Вы покинете подведомственную нам территорию коммуны, мы намерены от имени всего народа Вас поприветствовать и пожелать скорейшего выздоровления, по которой причине вы сможете в скорейшем времени вернуться к вашей духовной миссии.

И пока поезд набирал ход, Пеппоне широким жестом снял шляпу, и дон Камилло в ответ снял свою шляпу и, размахивая ею, стоял, высунувшись в окно, как памятник героям Рисорджименто.

* * *

Церковь селения Пунтаросса стояла на верхушке крутого холма и была в точности такой, как рисуют на открытках. Дон Камилло взобрался наверх, вдохнул полные легкие горного, пахнущего хвоей воздуха и повторил:

— Небольшой отдых в горах пойдет мне на пользу, по которой причине мы сможем в скорейшем времени вернуться к нашей духовной миссии.

Сказал он это очень серьезно, и в этот миг выражение «по которой причине» казалось ему сильнее, чем все сочинения Цицерона.

Возвращение к своим овцам

Присланный на замену дону Камилло священник оказался хрупким юным батюшкой. Он знал свое дело, говорил гладко и такими кругленькими, чистенькими словами, что казалось, их только-только вытащили из словаря. И хотя дон Пьетро, конечно, понимал, он здесь временно, но, как поступил бы и всякий другой священник, он привнес с собою в церковь те маленькие новшества, без которых человек не может вынести пребывания под чужой крышей.

Сравнение, может быть, не очень уместное, но это похоже на то, как человек, приезжая в гостиницу и зная, что не задержится там дольше одних суток, не может удержаться от того, чтобы сдвинуть вправо столик, стоявший слева, а влево — стул, стоявший справа. Потому что у каждого из нас есть свое видение гармонии и равновесия, цвета и объема. И всякий раз, как представляется такая возможность, мы стремимся восстановить равновесие, которое нам кажется нарушенным.

В общем, суть в том, что в первое же воскресенье по приезде дона Пьетро прихожанами были отмечены два значительных нововведения: высокая свеча, изукрашенная восковыми цветочками, которая всегда стояла слева на второй ступеньке солеи, теперь была сдвинута вправо и помещалась перед какой-то святой, изображения которой раньше в церкви не было.

Посмотреть на нового священника всем было любопытно, и в церкви собралось все население городка, а Пеппоне с остальными красными командирами стоял в первом ряду.

— Видал? — Нахал толкнул Пеппоне, с ухмылкой показывая на сдвинутый подсвечник. — Новости!

Пеппоне промычал что-то нечленораздельное. Он нервничал. Он нервничал вплоть до того момента, как юный попик вышел на проповедь. Тут уж он не смог сдержаться, и не успел дон Пьетро заговорить, как Пеппоне выскочил вперед, решительно шагнул направо, схватил подсвечник и перетащил его налево, на старое место, на вторую ступеньку солеи. Потом он вернулся в свой первый ряд, встал на самой середине, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, и гордо посмотрел священнику в глаза.

— Правильно, — прошептала толпа единодушно, включая реакционеров и консерваторов.

Священник смотрел на манипуляции Пеппоне открыв рот. Он побледнел, пробормотал, заикаясь, свою проповедь и поскорее удалился в алтарь, чтобы закончить мессу.

На выходе он встретил Пеппоне, который ожидал его со своей обычной свитой. На церковном дворе в молчании толпился насупленный народ.

— А скажите-ка дон… не знаю, как вас там, — процедил Пеппоне с высоты своего гигантского роста, — а что это за новое лицо, что вы подвесили на пилястре справа от алтаря?

— Святая Рита из Кашии, — юный священник заикался.

— Нечего делать в нашем городке всяким святым Ритам из Кашии, — заявил Пеппоне. — Как было раньше, так вот и хорошо.

Священник развел руками.

— Я полагал, это мое право, — запротестовал он, но Пеппоне оборвал его на полуслове.

— Значит, Вы полагали? Давайте-ка проясним сразу: тут таким священникам, как вы, делать нечего.

У святого отца перехватило дыханье.

— Не знаю, что я вам такого сделал…

— Я вам скажу, что вы сделали! — воскликнул Пеппоне. — Вы превысили полномочия, вы осмелились исказить тот порядок, который тут установил полноправный управляющий приходом, исполняя волю народонаселения!

— Правильно! — откликнулась толпа единодушно, включая реакционеров и консерваторов.

Священник попытался улыбнуться.

— Ну, если дело только в этом, можно все вернуть на свои места, и все будет в порядке. Вам так не кажется?

— Не-е-ет! — взвыл Пеппоне, заламывая шляпу на затылок и упирая огромные кулачищи в бока.

— А почему, позвольте поинтересоваться?

Запасы дипломатичности у Пеппоне подходили к концу.

— А потому, — сказал он, — если уж на то пошло, что дай я вам сейчас затрещину, так вы улетите отсюда метров за пятнадцать, а если я дал бы полноправному управлящему прихода, он бы ни на миллиметр не качнулся.

Пеппоне не стал уточнять, что дай он затрещину дону Камилло, он в ответ получил бы восемь. Это он опустил, но общий смысл был всем понятен. Всем, кроме разве что юного священника, который смотрел на Пеппоне в ужасе.

— Извините, — прошептал он, — а почему вы хотите меня стукнуть?

Тут Пеппоне потерял терпение окончательно.

— Да кто вас хочет стукнуть? Вы что, пытаетесь бросить тень на левые партии? Я просто привел сравнение. Для ясности. Стал бы я размениваться на пощечины такому недоделанному попу, как вы.

Услышав про «недоделанного попа», священник выпрямился во весь свой рост — метр шестьдесят — и раздул вены на шее.

— Доделанный или недоделанный, — крикнул он пронзительно, — а меня сюда послало священноначалие, и я пробуду здесь столько, сколько этого будет хотеть священноначалие. И тут, в церкви, командуете не вы. Святая Рита останется там, где висит, а с подсвечником, смотрите, вот что я сделаю!

Он бегом вернулся в церковь, схватил подсвечник, который весил больше, чем он сам, с великим трудом потащил его и установил обратно, перед новым изображением.

— Вот, — сказал он гордо.

— Ну ладно, — ответил Пеппоне и повернулся к насупленной толпе, ожидающей в молчании на церковном дворе.

— Народ скажет свое слово! Все к мэрии, устроим демонстрацию протеста!

— Правильно! — закричал народ.

Пеппоне растолкал толпу и встал во главе колонны. Все построились и двинулись, крича и размахивая палками, в сторону муниципалитета.

По мере приближения к зданию муниципалитета крики усилились. И Пеппоне кричал, воздевая кулаки к балкону комунального совета.

— Пеппоне, — заорал ему в ухо Нахал, — чтоб тебя громом и молнией! Перестань вопить! Ты что, забыл, что мэр — это ты?

— О, черт!.. — воскликнул Пеппоне. — Меня если довести до белого каленья, так я вообще перестаю соображать.

Он побежал наверх и вышел на балкон. Толпа встретила его рукоплесканиями, включая реакционеров и консерваторов.

— Товарищи граждане! — закричал Пеппоне. — Мы не должны смириться перед лицом такого насилия, оскорбляющего наше человеческое достоинство. Будем оставаться в рамках законности и правопорядка до тех пор, пока это возможно, но, если нужно, мы пушками проложим себе путь до самого конца! Предлагаю собрать комиссию во главе со мной, послать ее к священноначалию и демократически изложить ультиматы народа.

— Правильно! — завопила толпа, наплевав на тот факт, что слово «ультиматум» обрело в речи Пеппоне неожиданную форму множественного числа. — Да здравствует мэр Пеппоне!

Когда Пеппоне в сопровождении комиссии предстал перед епископом, он не сразу смог начать свою речь. Но потом собрался с духом.

— Ваше преосвященство, — сказал он, — посланный вами священник не соответствует традициям областного центра.

Епископ поднял голову и снизу вверх посмотрел на Пеппоне.

— Скажите по-простому: что он наделал?

Пеппоне развел руками.

— Бог с Вами! Наделать он ничего такого не наделал. Он вообще ничего не сделал. В общем, все дело в том, что он… Ну, как сказать, ничтожный, в смысле мелкий такой, его бы в ораторий[15], что ли… Он в облачении похож на вешалку, на которую надели три пальто сразу и еще плащ сверху.

Епископ неодобрительно покачал головой.

— А вы, значит, священников оцениваете на весах и складным метром?

— Нет, Ваше преосвященство, что ж мы — дикари какие! — ответил Пеппоне. — Но дело ведь в том, что и глаз требует своего, а в религии-то, как с докторами, важную роль играет личная симпатия, физическая привлекательность, душевное доверие.

Старый епископ вздохнул.

— Понимаю, понимаю, хорошо себе в этом отдаю отчет. Но, дети мои, был ведь у вас батюшка-каланча, и вы сами пришли ко мне просить, чтобы я вас от него избавил.

Пеппоне наморщил лоб.

— Ваше преосвященство, — объяснил он торжественным тоном, — это был казус белло, своеобразный такой казус. Он же один, как целая бандитская группировка, в смысле — непрерывно на рожон лез со своими провокациями и диктаторскими замашками.

— Помню-помню, — сказал епископ. — Это вы мне, сын мой, в прошлый раз говорили, и я, как вы можете заметить, его от вас удалил. Именно потому, что понял, что такой бесчестный человек…

— Минуточку, — прервал его Нахал, — мы никогда не утверждали, что он бесчестный.

— Хорошо, пусть не бесчестный, — продолжал епископ, — но священник он недостойный, поскольку…

— Извините, — прервал его Пеппоне, — мы никогда не утверждали, что как священник он не выполняет своих обязанностей. Мы говорили о его ужасных недостатках, о его человеческих провинностях.

— Вот-вот, — заключил старый епископ. — Поскольку, к сожалению, человек и священник сосуществуют в едином организме, а такой человек, как дон Камилло, представляет опасность для ближнего своего, то мы и думаем оставить его там, где он сейчас, навсегда. Пусть себе сидит в Пунтароссе среди коз. Если только, конечно, мы не решим и вовсе вывести его за штат. Надо посмотреть.

Пеппоне пошептался со своей комиссией и снова обратился к епископу.

— Ваше преосвященство, — сказал он вполголоса. Он вспотел и был бледен, потому что говорить вполголоса ему было трудно. — Если у священноначалия есть веские причины так поступать, то, конечно, священноначалие может делать, что ему угодно. Но должен предупредить, что, пока полноправный управляющий не вернется к своему приходу, в церковь никто ходить не будет.

Епископ развел руками.

— Дети мои, вы отдаете себе отчет в том, как ужасны ваши слова? Это прямое давление!

— Нет, Ваше Преосвященство, — объяснил Пеппоне, — мы вовсе ни на кого не давим. Каждый останется дома по собственной своей воле, а принудить его идти в церковь не может никакой закон. Это просто-напросто выражение демократической свободы. Потому что судить о том, какой священник нам подходит, а какой нет, можем только мы сами, ведь он сидит у нас на шее, а мы терпим это уже больше двадцати лет.

— Vox populi — vox dei[16]! — вздохнул старый епископ. — Да будет воля Господня. Забирайте себе своего буяна. Но не приходите ко мне больше жаловаться на его нахальство.

Пеппоне засмеялся.

— Ваше преосвященство, бахвальство и угрозы таких типов, как дон Камилло, нам по барабану. Мы в тот раз к Вам пришли просто из соображений общественного и политического толка, а то ведь Краснокожий ему бы бомбой в башку запустил.

— Сам ты Краснокожий, — обиженно вскинулся Джиготто, тот самый, кому дон Камилло надел на голову ведро с анилиновой краской и на которого потом пошел со скамейкой наперевес. — Да не хотел я кидать в него бомбой. Просто я поджег ему петарду под окном, чтобы он понял, что я не из тех, кто дает себя огреть скамьей по голове потому лишь, что размахивает ею достопочтенный пастырь.

— А, так это ты, сын мой, запустил петарду? — невозмутимо спросил епископ.

— Ну, вы же знаете, как это бывает, Ваше Преосвященство, — пробурчал Джиготто. — Если человеку заехать скамьей по голове, так он легко может натворить каких-нибудь глупостей.

— Прекрасно понимаю, — ответил епископ, который был уже стар и знал, с кем и как следует разговаривать.

* * *

Дон Камилло вернулся через десять дней.

— Ну как? — спросил Пеппоне, повстречав его по дороге со станции. — Каникулы удались?

— Ничего особо веселого там не было, в горах. Хорошо, хоть карты были с собой, так я забавлялся пасьянсами, — ответил дон Камилло, доставая из кармана колоду карт.

— Вот, — сказал он, — теперь они мне не нужны. — И, нежно улыбаясь, он легко разорвал колоду пополам, как будто сухарик разломил. — Стареем, синьор мэр, — вздохнул дон Камилло.

— Черт бы побрал и вас, и того, кто вас возвратил, — пробормотал помрачневший Пеппоне.

* * *

Дону Камилло многое нужно было рассказать Христу на Распятии в главном алтаре. А потом он спросил:

— Ну и какой он был, мой заместитель?

— Прекрасный юноша, воспитанный, деликатный, никогда не отвечавший на доставленную ему радость бахвальством в виде разламывания под носом у собеседника колоды карт.

— Но, Господи, — развел руками дон Камилло, — никто же и не доставлял ему здесь радости. А потом, есть люди, которых так и надо благодарить. Могу поспорить, что Пеппоне рассказывает сейчас своим бандитам: «Представляешь? Колоду карт он так и порвал, цак-цак — и пополам. Во, сукин сын!». И говорит он это, довольный. Поспорим?

— Нет, — вздохнул Иисус, — не будем, потому что именно так он и говорит.

Поражение

Битву не на жизнь а на смерть, длившуюся более года, выиграл дон Камилло: его «Сад-клуб для детей народа» был уже построен, тогда как у «Народного дома» Пеппоне не было еще переплетов окон и дверей.

«Сад-клуб» был не хилый: зала-гостиная для лекций, встреч и тому подобного, библиотечка с читальней, крытый спортивный зал для разных занятий и спортивных игр в зимнее время. А еще обнесенная забором территория со спортивным полем, беговой дорожкой, бассейном и детской площадкой с качелями-каруселями и прочим. Многое еще, конечно, было в зачаточном состоянии, но ведь во всяком деле главное — начать.

Для торжественного официального открытия Клуба дон Камилло приготовил мощную программу: хоровое пение, разнообразные спортивные соревнования и даже футбольный матч, так как удалось собрать совершенно потрясающую команду. В работу со своими футболистами он вложил столько страсти, что за восемь месяцев тренировок количество пинков, которые он один раздал одиннадцати игрокам, превысило количество ударов, нанесенных одиннадцатью футболистами по одному-единственному мячу.

Пеппоне все это знал, и ему было горько: как же так, партия, представляющая интересы народа, а проигрывает в состязании, устроенном для этого народа, и не кому-нибудь, а дону Камилло. Поэтому когда дон Камилло сообщил Пеппоне, что так и быть, из «симпатии к непросвещенным слоям населения городка» он позволяет жалкому «Динамо» красных сразиться со своей «Гальярдой», Пеппоне побледнел, созвал одиннадцать игроков своей команды, поставил их к стенке по стойке смирно и произнес такую речь:

— Вы будете играть с командой попа. Или вы выиграете, или я вам всем морды разнесу. Таков приказ партии во имя угнетенного народа!

— Мы выиграем! — ответили одиннадцать, вспотев от страха.

Дон Камилло, узнав о речи Пеппоне, собрал одиннадцать игроков «Гальярды» и сказал им следующее:

— Мы тут не грубияны неотесанные, как те вон там. Мы можем рассуждать, как разумные и воспитанные люди. С Божьей помощью мы влепим им шесть голов всухую. Никак вам не угрожаю, но помните, честь прихода в ваших руках, точнее, в ногах. Каждый должен исполнить свой гражданский долг с полной отдачей. А если среди вас найдется какой-нибудь негодяй, который не будет выкладываться до последней капли, то я не буду мучиться, подобно Пеппоне, который обещает разнести всем физиономии, я его в пыль сотру, пинком под зад! — заключил он, усмехнувшись.

На торжественном открытии был весь городок. За Пеппоне тянулась его свита в развевающихся алых шейных платках. В своей речи он «в качестве мэра вообще» порадовался начинанию, а «в качестве представителя народа в частности» заявил, что верит: данное начинание не будет служить целям недостойной политической пропаганды, «как некоторые уже поговаривают».

Во время выступления хора Пеппоне сказал Нахалу, что пение — тоже своего рода спорт, потому как развивает легкие. На что Нахал благодушно ответил, что, по его мнению, было бы еще эффективнее для физического возмужания католической молодежи, если бы поющие сопровождали свое пение соответствующими жестами, развивая, таким образом, не только легкие, но и мышцы рук.

Во время баскетбольного матча Пеппоне с энтузиазмом заметил, что игра с деревянными кольцами тоже очень полезна, и не только для здоровья, а к тому же, она очень красива, так что, по его мнению, зря ее не включили в программу праздника.

Поскольку все эти замечания были высказаны так деликатно, что услышать их мог любой человек в радиусе семисот метров, у дона Камилло вены на шее вздулись, как канаты. Он с неописуемым волнением ждал матча. Вот тогда-то он скажет свое слово.

* * *

И вот наступила очередь футбольного матча. В белых майках с большой черной буквой «Г» на груди — одиннадцать игроков «Гальярды». В красных майках с серпом, молотом и пятиконечной звездой, изящно переплетенными с заглавной буквой «Д» — динамовцы.

Народу на буквы плевать. Зрители приветствуют команды по-своему:

— Да здравствует Пеппоне!

— Да здравствует дон Камилло!

Пеппоне и дон Камилло взглянули друг на друга и с большим достоинством поздоровались легким кивком головы.

Арбитр сохраняет нейтралитет — это часовщик Бинелла, аполитичный с рождения. Через десять минут после начала матча к Пеппоне пробрался бледный как смерть начальник полиции в сопровождении двух не менее бледных полицейских.

— Синьор мэр, — заикаясь, прошептал он, — не пора ли позвонить в город и попросить подкрепления?

— Да хоть эскадрон вызывайте! Если эти мясники и дальше будут так вести свою грязную игру, тут трупов будет до третьего этажа, не меньше. И никто этому не сможет воспрепятствовать. Даже Его Величество Король! Понятно? — Пеппоне настолько вошел в раж, что забыл о существовании республики.

Начальник полиции обернулся к дону Камилло, стоящему рядом:

— Не думаете ли Вы… — заикнулся он. Но дон Камилло не дал ему договорить.

— Я думаю, — завопил он, — что даже американскому десанту не удастся предотвратить реку крови, если эти проклятые большевики не перестанут мне калечить людей, пиная их по щиколоткам!

— Ладно, — подытожил начальник полиции и пошел со своими двумя полицейскими баррикадироваться в казарме, потому что точно знал, что все такого рода мероприятия неизменно заканчиваются поджогом по-лицейского участка.

Первый гол забила «Гальярда». Крик поднялся такой, что задрожала колокольня. Пеппоне обернулся к дону Камилло, сжав кулаки. Дон Камилло встал в оборонительную позицию. Еще бы секунда — и их не остановить, но тут дон Камилло краем глаза заметил, как все застыли, уставившись на них двоих.

— Если мы начнем драться, тут случится битва при Маклодио[17], — сказал он сквозь зубы.

— Ладно уж. Но только ради народа, — ответил Пеппоне и занял прежнее положение.

— А я — ради христианского народа, — парировал дон Камилло.

Так ничего и не было. Но по окончании первого тайма Пеппоне собрал «Динамо».

— Фашисты, — сказал он с отвращением.

Потом он схватил за шкирку Шпендрика, центрального нападающего.

— Ты, грязный предатель, помнишь, я тебе в горах три раза шкуру спас. Если не забьешь за первые пять минут, я с тебя эту шкуру сам сдеру!

И когда в начале второго тайма к Шпендрику попал мяч, он ринулся напролом. Он пустил в ход ноги, голову, колени, зад и разок даже укусил мяч, он выплюнул легкие и надорвал селезенку, но на четвертой минуте мяч влетел в ворота.

Шпендрик же упал на землю и больше не шевелился. Дон Камилло перешел на другую сторону поля, чтобы его никто ни в чем не заподозрил. Вратарь «Гальярды» взмок от ужаса.

Красные встали в круговую оборону, прорваться было невозможно. За тридцать секунд до окончания матча арбитр засвистел. И показал «Гальярде» красную карточку — пенальти!

Мяч выстрелил. Такой гол не взял бы и Бобби Замора.

Матч был окончен: люди Пеппоне собрали по полю игроков и отнесли в помещение парткома. А аполитичного арбитра оставили на поле — пусть сам выкручивается.

Дон Камилло не мог ничего понять. Он вбежал в церковь, встал на колени перед алтарем и воззвал к Всевышнему:

— Господи, почему ты мне не помог? Я проиграл!

— А почему Я должен был помочь тебе, а не им? Двадцать две ноги твоих ребят, двадцать две ноги тех, дон Камилло, — ноги совешенно одинаковые. Я не могу заниматься ногами. Я занимаюсь душами. «Дай мне души, все остальное возьми себе»[18]. Тела остаются земле. Дон Камилло, ты все еще не можешь войти в разум?

— Трудно мне, но я стараюсь, — ответил дон Камилло. — И я же не имел в виду, чтобы ты отвечал за ноги моих ребят. Они и сами по себе сильнее тех. Я говорил только о том, что Ты не вмешался, когда из-за непорядочности одного негодяя были наказаны одиннадцать ни в чем не виновных игроков. Нечестно было показывать красную карточку!

— Что-то ты заговариваешься, дон Камилло. Почему бы не допустить, что можно ошибиться случайно, а не по злому умыслу?

— Допустить можно, конечно, все. Каждый может ошибиться в чем угодно. Но только не в спортивном судействе! Когда речь идет о мяче…

— …то и дон Камилло рассуждает даже не как Пеппоне, а хуже Грома, который и вовсе не умеет рассуждать, — закончил предложение Христос.

— И то правда, — согласился дон Камилло. — Но Бинелла все же подлец.

Дальше он ничего не успел сказать, потому что с улицы донеслись крики, и в церковь вбежал, задыхаясь, до смерти перепуганный человек.

— Они хотят меня убить, — всхлипнул он, — спасите!

Толпа была прямо за дверью — вот-вот вломится.

Дон Камилло ухватил подсвечник весом в полцентнера и угрожающе им замахнулся.

— Во имя Господа! — крикнул он. — А ну все назад, а то я вам головы размозжу! Помните, что тот, кто вошел в храм, неприкосновенен, ибо он освящен.

Народ остановился.

— Позор вам, стадо безумцев! Возвращайтесь в свои хлева и молитесь, чтобы Господь простил вам ваше звероподобие!

Народ в смущении опустил голову и начал было молча расходиться.

— Креститесь! — приказал дон Камилло. С подсвечником в огромной руке, ростом с гору, он казался библейским Самсоном.

Все перекрестились.

— Между вами и предметом вашей звериной злобы стоит крест, который каждый из вас начертал на себе своею рукой. Кто осмелится переступить эту священную ограду, совершит кощунство. Vade retro[19].

Он вернулся в церковь и запер дверь на цепь, хотя в этом не было никакой нужды. Человек ссутулился на скамье и все никак не мог отдышаться.

— Спасибо, дон Камилло, — прошептал он.

Дон Камилло не ответил, а, походив немного взад-вперед, остановился перед ним.

— Бинелла, — с дрожью в голосе сказал дон Камилло, — Бинелла, здесь, передо мной и Богом, ты не смеешь солгать! Нарушения не было! Сколько дал тебе этот негодяй Пеппоне, чтобы ты объявил нарушение в случае ничьей?

— Две тысячи пятьсот лир.

— М-м-м! — замычал дон Камилло и сунул под нос Бинелле здоровенный кулак.

— Но… — простонал Бинелла.

— Вон отсюда! — крикнул дон Камилло, указывая на дверь.

Оставшись один, дон Камилло обратился к Христу.

— Говорил я, что он продажный негодяй?! Так прав я или нет, что рассердился?

— Нет, дон Камилло, — ответил Христос. — Ты сам во всем виноват, ведь это ты за такую же услугу предложил Бинелле две тысячи лир. Однако когда Пеппоне предложил ему на пятьсот больше, он принял его предложение.

Дон Камилло развел руками.

— Иисусе, — сказал он, — если так рассуждать, то получается, что это я во всем виноват.

— Так и есть, дон Камилло. Ты первым предложил ему эту сделку, а раз ты священник, то он и решил, что это — честная сделка. А сделка — что одна, что другая, — и любой выберет ту, что выгоднее.

Дон Камилло опустил голову.

— Получается, что, если бы этому бедолаге сейчас влетело от моих, виноват во всем был бы я?

— Ну, в некотором смысле, да. Ты первым ввел его в искушение. Хотя вина твоя была бы куда больше, если бы Бинелла показал штрафную карточку игрокам Пеппоне. Тогда его побили бы красные, и ты не смог бы их остановить.

Дон Камилло немного поразмыслил.

— То есть, в конечном счете, — заключил он, — хорошо, что выиграли они.

— Именно так, дон Камилло.

— Благодарю Тебя, Господи, за то, что я проиграл. С миром в сердце принимаю я это поражение как наказание за свое коварство. Я говорю это потому, что правда раскаялся. Ведь чего стоит увидеть своими глазами поражение такой команды, которая, я не хвастаюсь, могла бы играть в Лиге Чемпионов, — а таких «Динамо» десять тысяч за пояс бы заткнула. Когда такое видишь, то просто сердце разрывается, и душа вопиет об отмщении.

— Дон Камилло, — остерегающе произнес Христос.

— Эх, Ты не можешь меня понять. Спорт — штука особая. Ты либо в нем, либо нет. Понимаешь?

— Более чем, мой бедный дон Камилло. Тем более, что… А кстати, когда матч-реванш?

Дон Камилло подскочил. Сердце его забилось от радости.

— Шесть-ноль! — закричал он. — Мы из них метелки сделаем. Вот так, смотри!

Он подбросил свою шляпу и ловким движением ноги отправил ее в окошко исповедальни.

— Гол! — сказал Христос, улыбаясь.

Мститель

Шпендрик прибыл на гоночном велосипеде и затормозил «по-американски» — это такой специальный способ: надо соскочить с седла назад и затормозить, сидя на заднем колесе и сжимая его коленями.

Дон Камилло читал газету на скамеечке перед приходским домом. Он поднял голову.

— Тебя штанами, что, Сталин снабжает? — благодушно спросил он Шпендрика.

Тот протянул ему конверт, коснулся двумя пальцами козырька своей кепки и вскочил в седло велосипеда. Заворачивая за угол приходского дома, он обернулся.

— Меня ими Папа Римский снабжает, — крикнул он, привстав на педалях, и рванул с места.

Дон Камилло уже поджидал это письмо, ведь это было приглашение на торжественное открытие «Народного дома» с программой празднеств. Речи, доклады, духовой оркестр, фуршет, а после обеда — «Грандиозный боксерский поединок между чемпионом местной партячейки в супертяжелом весе тов. Баготти Мирко и чемпионом партийной организации провинции в супертяжелом весе тов. Горлини Антео».

Дон Камилло пошел с докладом к Распятию в Главном алтаре.

— Иисусе, — воскликнул он после того, как зачитал всю программу, — вот это и называется коварством! Если бы Пеппоне не был распоследним грубияном, он вместо этого мордобоя поместил бы в программу матч-реванш между «Динамо» и «Гальярдой»! Вот теперь-то я…

— Ты даже и не мечтай идти к Пеппоне и высказывать ему все, что тебе хотелось бы сказать, поскольку виноват, все равно, ты, — перебил его Христос. — Это очень логично, что Пеппоне хочет устроить что-нибудь другое, не такое, как было у вас. А потом Пеппоне не дурак, чтобы отмечать открытие своего Дома проигрышем собственной команды. А тут, даже если, предположим, его чемпион будет повержен, ничего страшного: один товарищ, другой товарищ — и весь сор остается в избе. А поражение, нанесенное твоей командой, пошатнуло бы авторитет его партии. Так что ты должен признать, Пеппоне просто не мог включить в программу матч с твоей «Гальярдой».

— Но я-то его включил! И проиграл к тому же.

— Дон Камилло, — мягко упрекнул его Иисус, — ну ты же не представляешь никакую партию. И ребята твои отстаивали не честь Церкви, а просто честь своей спортивной команды, которая по чистой случайности была собрана в приходе. Или ты полагаешь, что в воскресенье поражение было нанесено христианской религии в целом?

Дон Камилло рассмеялся.

— Господи, зря Ты думаешь, что я так рассуждаю. Я только сказал, что, со спортивной точки зрения, Пеппоне — деревенщина неотесанная. И Ты не можешь не простить мне, если я посмеюсь, когда этот его хваленый чемпион получит в третьем раунде так, что забудет, как его зовут.

— Дон Камилло, я тебя прощу. Но не прощу тебе, если и ты будешь находить удовольствие в том, чтобы смотреть, как два человека мутузят друг друга кулаками.

Дон Камилло развел руками.

— Я и думать не думал. Не почту своим присутствием такое проявление жестокости. Цель подобных мероприятий — укрепить культ насилия, и так распространенный в народных массах. В этом я с Тобой совершенно согласен и тоже осуждаю любой вид спорта, в котором ловкость проигрывает грубой силе.

— Молодец, дон Камилло, — сказал Христос, — ведь если человеку нужно размяться, потренировать мускулы, необязательно накидываться с кулаками на ближнего своего. Достаточно надеть хорошо уплотненные перчатки и дать выход своей энергии на каком-нибудь мешке с опилками или, скажем, мяче, укрепленном в укромном месте.

— Вот именно, — сказал дон Камилло и, быстро перекрестившись, заспешил к выходу.

— Дон Камилло, мне очень любопытно, — окликнул его Христос, — а как называется тот кожаный шар, который ты прикрепил на резинке к полу и потолку чердака?

— Мне кажется, punching-ball[20] — пробормотал дон Камилло, приостановившись.

— А что это значит?

— Я не понимаю по-английски, — увернулся дон Камилло и вышел.

* * *

Дон Камилло явился на торжественное открытие «Народного дома», и Пеппоне лично показал ему все помещения. Сделано было на славу.

— Ну как? — спросил Пеппоне, сияя.

— Миленько! — ответил дон Камилло, — по правде сказать, даже не верится, что такое мог спроектировать простой прораб типа Нахала.

— А то, — пробормотал Пеппоне, потративший страшные деньги на проект у лучшего архитектора окружного центра.

— Отличная, например, идея: лежачие окна вместо стоячих, — заметил дон Камилло. — Таким образом, потолки можно сделать пониже, и никто не заметит. Нет, хорошо. А это что, склад?

— Это зал собраний, — объяснил Пеппоне.

— Понимаю! А арсенал и застенок для политических противников — в подвале?

— Нет, — ответил Пеппоне, — серьезных политических противников у нас нет, так, все по мелочи, пусть живут. А что касается арсенала, мы думали, если придет необходимость, воспользоваться вашим.

— Отличная идея, — самым любезным тоном ответил дон Камилло. — К тому же, синьор мэр, вы сами видели, как я забочусь об автомате, который вы передали мне на хранение.

В этот момент они дошли до огромной картины, изображающей человека с большими висячими усами, маленькими глазками и трубкой[21].

— А это кто-то из ваших покойничков? — сочувственно поинтересовался дон Камилло.

— Это кто-то из наших живых, и когда он придет, вас повесят на громоотводе колокольни, — потерял терпение Пеппоне.

— Это слишком высоко для такого скромного пастыря, как я. Самое высокое место в городе полагается мэру, так что я готов уже сейчас предоставить его в ваше распоряжение.

— А будем ли мы иметь честь видеть вас на боксерском матче, синьор пастырь?

— Спасибо. Но вы лучше отдайте мое место Грому, он гораздо тоньше сможет оценить всю внутреннюю красоту и глубину воспитательного значения, а также духовную ценность этого зрелища. Но я у себя в приходском доме буду ждать в полной боевой готовности: если вашему чемпиону понадобится соборование, пошлите за мной Шпендрика, и я за две минуты прибегу.

* * *

После обеда дон Камилло часок побеседовал с Христом, а потом начал отпрашиваться.

— Спать что-то хочется. Пойду лягу. Спасибо Тебе за проливной дождь. Это очень полезно пшенице.

— А главное, очень поспособствует тому, чтобы жители окрестных деревень не приехали на праздник Пеппоне. Разве не об этом ты думаешь, дон Камилло?

Дон Камилло склонил голову.

Однако дождю, хоть он лил как из ведра, не удалось испортить праздник. Отовсюду, из самых удаленных деревень и хуторов и даже из соседних округов, понаехал народ, спортивный зал «Народного дома» был набит битком. Чемпион Федерации был личностью известной, но и славу Баготти среди местного населения невозможно было бы преувеличить. К тому же, это был, по сути дела, поединок города и деревни, что тоже подогревало интерес к матчу.

Пеппоне сидел в первом ряду, у самого ринга. Он сиял от радости, видя такое стечение народа. К тому же он был уверен, что Баготти, если и проиграет, то только по очкам, а это все равно, что выиграть.

Ровно в четыре часа, после продолжительных оваций и приветственного вопля, сотрясшего потолок спортзала, раздался первый удар гонга, и народ начал болеть, надрываясь в крике до коликов в левом боку.

Сразу стало очевидно, что федеральный чемпион уровнем на класс выше Баготти. Но Баготти был проворным, и первый раунд оказался совершенно потрясающим.

Пеппоне взмок как мышь. Он, казалось, проглотил динамит и сейчас взорвется.

Второй раунд начался для Баготти удачно, он наступал. Но внезапно упал как подкошенный. Судья начал считать секунды.

— Нет! — Пеппоне подскочил со своего стула. — Это был удар ниже пояса!

Чемпион окружной партийной Федерации повернулся к Пеппоне и посмотрел на него саркастически. Он покачал головой и показал кулаком на подбородок.

— Нет! — завопил Пеппоне отчаянно. Народ зашумел. — Все видели! Ты сначала ему заехал ниже пояса, а потом он согнулся от боли, и ты отправил его в нокаут ударом в подбородок! Не считается!

Федеральный чемпион ухмыльнулся и пожал плечами. Судья тем временем досчитал до десяти и уже было взял боксера из Федерации за руку, чтобы ее поднять, но тут случилось страшное.

Пеппоне сбросил шляпу и одним прыжком взобрался на ринг. Он надвигался на федерального чемпиона, сжав кулаки.

— Я тебе покажу! — заорал Пеппоне.

— Давай, Пеппоне, вмажь ему! — закричал, остервенев, народ.

Боксер встал в оборонительную позицию. Пеппоне наехал на него, как танк, и вдарил. Однако Пеппоне был слишком зол, чтобы как следует подумать, а потому боксеру не стоило особого труда отразить удар и дать ему молниеносный прямой в челюсть. Ему удалось ударить сильно и безошибочно, потому что Пеппоне стоял на месте, не двигался и не прикрывался — все равно что по мешку с опилками ударить.

Пеппоне рухнул. От ужаса, пробежавшего по толпе, как порыв ветра, слова застыли у людей в глотках. Федеральный чемпион смотрел с жалостливой улыбкой на лежащего на ковре великана. Но тут на ринг выходит еще один человек, и толпа взрывается оглушительным ревом. Неизвестный не дает себе труда снять мокрый плащ и шапку, он выходит на ринг, хватает пару боксерских перчаток, оставленных на скамейке, натягивает их, не завязывая, встает в стойку напротив боксера и дает ему затрещину.

Чемпион отбивает, но ударить не может, потому что противник прикрыт. Ничего, это дело трех минут. Боксер прыгает, а неизвестный лишь поворачивается медленно и тяжело. Вот наконец и удобный момент — роскошный прямой удар. Однако человек в плаще не дрогнул, левой он отклонил удар, а правой дал чемпиону такой хук в челюсть, что тот отключился на лету и упал уже без чувств. Публика обезумела.

* * *

В приходской дом весть принес пономарь. Дону Камилло пришлось вылезти из постели и открыть ему дверь, а то бедный пономарь, казалось, совсем сошел с ума, и было видно, что, если он сейчас же все не расскажет с начала и до конца, — лопнет.

Дон Камилло спустился обо всем доложить Христу.

— Ну и? — спросил Христос. — Как это было?

— Позорное зрелище. Хаос, бесстыдство, столпотворение невообразимое.

— То есть так же, как после твоего матча, когда судью чуть не линчевали? — отстраненно поинтересовался Христос.

Дон Камилло рассмеялся:

— Какое там! Куда хуже. Во втором раунде чемпион, которого притащил Пеппоне, свалился, как мешок картошки. Тогда Пеппоне собственной персоной ворвался на ринг и полез драться с победителем. А так как он, хоть и силен как бык, но болван, то он попер на него в упор, как зулусы или русские, ну и тот ему, конечно, прямым в челюсть. Пеппоне-то и рухнул, чуть копыта не отбросил.

— То есть его ячейка потерпела целых два поражения?

— Ну да, два, одно — ячейка и одно — Федерация, — ухмыльнулся дон Камилло. — Потому как на этом все не кончилось! Как только Пеппоне грохнулся, на ринг забрался еще один. Ну, кто-то из соседнего округа, наверное. Здоровая такая махина, усищи-бородища и все такое, встал в стойку и как вмажет этому чемпиону от Федерации.

— А тот отбил, конечно, и этому бородатому тоже вдарил, и лежит он там теперь третьим, дополняя картину этого безнравственного зрелища, — перебил его Христос.

— Нет! Тот был защищен не хуже бронированного сейфа. Федеральный чемпион стал вокруг него прыгать, искать момент. Потом — хрясть прямым в правую челюсть, а я левой отбиваю, а сам ему правой — хрясть. Наповал!

— А ты-то тут причем?

— Чего?

— Ну, ты сказал: «Я левой отбиваю, а правой — хрясть».

— Не знаю, как это у меня такое вылетело.

Христос покачал головой.

— Может, потому, что этим человеком, побившим чемпиона, был ты?

— Не думаю, — сурово ответил дон Камилло, — у меня ж ни усов, ни бороды…

— Ну можно же накладные нацепить. Специально, чтобы люди не поняли, что их пастырь способен находить удовольствие в том, чтобы смотреть, как два человека мутузят друг друга кулаками!

Дон Камилло развел руками:

— Господи, все, конечно, может быть, но надо же учитывать, что и пастыри созданы из плоти и крови.

Иисус вздохнул.

— Мы это учитываем, однако учитываем и то, что созданные из плоти и крови пастыри должны помнить, что им даны еще и мозги. Поэтому, если пастырь из плоти и крови переодевается, чтобы пойти на соревнование по боксу, пастырь с мозгами должен помешать ему явить пример отвратительного насилия.

Дон Камилло помотал головой.

— Это правда. Но тут следует еще учитывать, что пастыри состоят не только из плоти, крови и мозгов, но и из чего-то еще. И когда это что-то видит, как мэра на глазах у всех его подчиненных валит на пол какой-то паршивец из большого города, который побеждает, нанося удары ниже пояса (это уже само по себе вопиет об отмщении!), тогда это что-то хватает пастыря из плоти и пастыря с мозгами и выталкивает их обоих на ринг.

Христос покачал головой.

— То есть ты хочешь сказать, что Я должен учитывать, что некоторые пастыри сделаны еще и из сердца?

— Да, видит небо! — воскликнул дон Камилло. — Я бы никогда в жизни не дерзнул давать Тебе советы. Я только могу заметить, что никто так и не узнал, кто был тот человек с усами и бородой.

— Ну, тогда Я тоже этого не знаю, — вздохнул Христос. — Скажи мне лучше, ты так и не выяснил, что такое punching-ball?

— Господи, мои познания в английском так и не обогатились, — ответил дон Камилло.

— Ладно, останемся в неведении и насчет этого, — сказал Христос, скрывая улыбку. — Образованность, в сущности, иногда приносит вреда больше, чем пользы. Будь здоров, новый федеральный чемпион!

Полуночный звон

Вот уже некоторое время дон Камилло ощущал на себе чей-то взгляд. Он резко оборачивался, шагая по полям или посреди улицы, но никого не было видно, однако дон Камилло был уверен, что пошарь он получше в кустах или за плетнем, он нашел бы и эти глаза, и все, что к ним прилагается.

Раза два он слышал подозрительный шорох за дверью, выглядывал, но видел лишь тень.

— Оставь, — сказал ему Христос, когда дон Камилло пришел к Нему за советом. — Пара глаз дурного не сделает.

— Хотелось бы знать, эта пара глаз расхаживает сама по себе или в сопровождении третьего глаза, скажем, девятого калибра? — вздохнул дон Камилло. — Это всего лишь деталь, конечно, но и у нее есть свое значение.

— Дон Камилло, ничто не может подкосить чистую совесть.

— Я знаю, Господи, — снова вздохнул дон Камилло. — Беда в том, что обычно люди, которые ведут себя подобным образом, стреляют не по совести, а в спину.

Однако дон Камилло так ничего и не предпринял. Прошло еще какое-то время, и вот однажды вечером, когда он сидел и читал у себя в приходском доме, он внезапно почувствовал взгляд этих глаз.

Их-таки было три: поднимая голову от книги, дон Камилло сначала увидел черный глаз пистолета, а потом поймал взгляд Белобрысого.

— Мне поднять руки? — невозмутимо спросил дон Камилло.

— Да я ничего вам не сделаю, — ответил Белобрысый, убирая пистолет в карман пиджака, — просто опасался, что вы испугаетесь, вот так внезапно меня увидев, и начнете орать.

— Понимаю, — сказал дон Камилло. — А тебе не пришло в голову, что если бы ты просто постучал в дверь, то можно было бы не тратить понапрасну силы?

Белобрысый не ответил, он подошел к окну и оперся о подоконник. Затем резко обернулся и подсел к столу дона Камилло.

Волосы его были спутаны, под глазами — черные мешки, лоб покрылся потом.

— Дон Камилло, — сказал он сквозь зубы, — того мужика из дома на дамбе — это я пришил.

Дон Камилло закурил сигару.

— A-а, того с дамбы, — сказал он равнодушно. — Дело старое, политическое, подпадает под амнистию. Чего ты суетишься? Перед законом ты чист.

Белобрысый дернул плечами.

— Плевать я хотел на эту амнистию, — сказал он зло. — Каждую ночь, как только я гашу свет, я чувствую его у своей постели. И не понимаю, что это такое!

Дон Камилло выдохнул голубой сигарный дымок.

— Да ничего такого, Белобрысый. Вот тебе мой совет — спи при включенном свете.

Белобрысый вскочил.

— Шутки шутить можете с идиотом Пеппоне, — крикнул он, — не со мной!

Дон Камилло покачал головой.

— Во-первых, Пеппоне совсем не идиот, а во-вторых, это единственное, что я могу для тебя сделать.

— Если свечек нужно купить или на церковь пожертвовать — я заплачу, — закричал Белобрысый. — Но вы должны прочесть разрешительную молитву! К тому же, перед законом я чист!

— Хорошо, сын мой, — нежно сказал дон Камилло, — но беда в том, что амнистии для совести не объявили. Так что тут мы все еще живем по старой схеме. Чтобы получить разрешение, нужно раскаяться в содеянном, доказать свое раскаяние и заслужить прощение. Это не быстро.

Белобрысый ухмыльнулся.

— Чтобы я раскаялся? Раскаялся в том, что пришил того с дамбы? Мне жаль, что я лишь его одного положил!

— По этой части я совершенно некомпетентен. Но если твоя совесть говорит тебе, что ты поступил правильно, то у тебя все в порядке, — сказал дон Камилло. Он раскрыл книгу и положил ее перед Белобрысым. — Видишь, у нас есть совершенно четкие указания: никаких исключений ни для какой политической подоплеки. Пятая — не убий, седьмая — не укради.

— А это тут при чем? — спросил Белобрысый замогильным голосом.

— Не знаю, — успокоил его дон Камилло, — но мне показалось, ты сказал, что под предлогом политических разногласий ты его прикончил и взял себе его деньги.

— Не говорил я этого, — завопил Белобрысый, выхватывая из кармана пистолет. Он наставил его прямо в лицо дону Камилло. — Не говорил, но так оно и есть! Так оно и было, но, если вы посмеете хоть кому-нибудь сказать, я вас пристрелю.

— Мы о таком не говорим и самому Господу Богу, — сказал дон Камилло успокоительно. — Впрочем, Он об этом знает лучше, чем кто бы то ни было.

Казалось, Белобрысого это успокоило. Он разжал руку и посмотрел на пистолет у себя на ладони.

— Во дурень! — засмеялся он. — Забыл, что он не заряжен.

Он вставил патрон в барабан.

— Дон Камилло, — сказал он каким-то не своим голосом, — мне надоело чувствовать его у моей постели. Так что выбирайте: или вы даете мне разрешение, или я стреляю.

Пистолет подрагивал у него в руке. Дон Камилло посмотрел ему в глаза и побледнел.

— Иисусе, — мысленно воззвал дон Камилло, — это бешеный пес, он выстрелит. Разрешение грехов, данное в таких условиях, ведь недействительно, правда? Что мне делать?

— Если тебе страшно, отпусти ему.

Дон Камилло скрестил руки на груди.

— Нет, Белобрысый, — сказал он.

— Дон Камилло, дайте мне разрешение или я выстрелю.

— Нет.

Белобрысый нажал на курок. Курок щелкнул. Но выстрела не последовало.

И тогда выстрелил дон Камилло. И его выстрел попал точно в цель, потому что затрещины дона Камилло в жизни не давали осечки.

Он бросился на колокольню и зазвонил праздничным перезвоном в одиннадцать часов вечера. Все подумали, что дон Камилло сошел с ума. Все, кроме Христа, который качал головой, улыбаясь. И кроме Белобрысого, которого перезвон застал на берегу реки, когда он уже собрался прыгнуть в черную воду. Но звон колоколов догнал его и остановил.

Белобрысый вернулся: он услышал новый голос, обращенный к нему. И это было настоящее чудо, потому что пистолет, дающий осечку, — штука из нашего мира, а священник, трезвонящий среди ночи, — из мира иного.

Люди и скот

Хозяйство «Большое» было безграничным: коровник на сто коров, паровая сыроварня, фруктовый сад и прочее. Все это принадлежало старому Пазотти, который жил один на хуторе Бадия и командовал целой армией батраков.

И вот однажды батраки зашумели и двинулись в Бадию под предводительством Пеппоне. Старый Пазотти выслушал их требования через окно.

— Черт вас побери! — крикнул он, высунувшись из окна. — В этой поганой стране приличному человеку ни минуты покоя не дают.

— Приличным людям дают, а эксплуататорам, отнимающим у рабочего класса кровно заработанное и причитающееся ему по праву, — нет.

— По праву им причитается то, что записано в законах. А по закону — у меня все в порядке, — отрезал Пазотти.

В ответ Пеппоне сказал, что до тех пор, пока Пазотти не улучшит условия трудящихся, они не притронутся ни к какой работе.

— А сто коров своих вы будете кормить сами, — закончил свою речь Пеппоне.

— Отлично, — буркнул Пазотти, закрыл окно и отправился досматривать прерванный сон.

Так в «Большом» началась забастовка. Это была организованная лично Пеппоне акция с патрулями, пикетами, курьерами и посменно дежурящими часовыми. Двери и окна коровника были забиты досками и опечатаны.

В первый день коровы мычали, потому что были недоены. Во второй день — оттого что были недоены и голодны. На третий день прибавилась жажда. Мычание было слышно по всему округу и за его пределами. Тогда из дома Пазотти вышла старая служанка. Остановившему ее патрулю она сообщила, что идет в городок, в аптеку за дезинфицирующими средствами.

— Хозяин сказал, что не хочет подхватить холеру, после того как начнут разлагаться туши, когда коровы передохнут от голода.

Эти слова заставили пошатнуться самых старых из батраков Пазотти, проработавших в «Большом» по пятьдесят лет и твердо знавших, что Пазотти упрям как осел и если что решил, то его не перешибешь. Тут Пеппоне пришлось выступить лично, поставить в охрану своих людей и сказать, что тот, кто посмеет подойти к коровнику, будет рассматриваться как предатель родины.

К вечеру четвертого дня в приходской дом пришел Джакомо, старый скотник из «Большого».

— Там корова одна должна вот-вот отелиться. Она так орет, что сердце разрывается. И ведь без подмоги-то она точно сдохнет, а коровник охраняют, кто приблизится — все кости переломают.

Дон Камилло припал к оградке алтаря.

— Иисусе, — воззвал он к Христу, — удержи меня, а то я им сейчас марш на Рим устрою!

— Успокойся, дон Камилло, — с укором сказал Христос, — насилием добиться ничего невозможно. Людей нужно убеждать доводами разума, а не раззадоривать своей агрессией.

— Это правда. Надо заставить их подумать. Жаль только, что, пока я буду заставлять их думать, все коровы передохнут.

Христос улыбнулся.

— А как, по-твоему, что лучше, если с помощью насилия мы спасем сто коров, но потеряем человека, или с помощью убеждения мы не дадим пропасть человеку, но потеряем сто животных?

Дон Камилло был в таком негодовании, что никак не мог расстаться с идеей марша на Рим. Он покачал головой.

— Ты заставляешь меня рассуждать в неправильных категориях. Ведь речь идет не просто о ста коровах, но об общественном достоянии. Гибель этих животных — это не только материальный ущерб для упрямца Пазотти, но ущерб для всех, и плохих, и хороших. Гибель коров может получить такой резонанс, что обострятся все конфликты и начнется такое противостояние, при котором погибнет не один человек, а все двадцать!

Христос не согласился.

— Если с помощью убеждения ты можешь предотвратить убийство одного человека сегодня, то почему точно так же ты не сможешь избежать гибели двадцати завтра? Ты утратил веру, дон Камилло?

Дон Камилло отправился прогуляться по полям, потому что был очень взвинчен. Он шел и шел, и вдруг неожиданно совсем рядом с ним раздалось мычание сотни коров. Затем он различил голоса людей из патруля. И вдруг он обнаружил, что ползет по цементной трубе высохшего оросительного канала под сеткой заграждений «Большого».

— Теперь не хватает только, чтобы на том конце трубы меня кто-нибудь поджидал с палкой, чтобы дать по лбу. Вот будет славно!

Но там никого не было, и дон Камилло осторожно пошел по дну высохшего канала в сторону фермы.

— Стой, кто идет?

Дон Камилло одним скачком выпрыгул из канала и спрятался за толстый ствол дерева.

— Стой, а то стрелять буду! — повторил голос из-за дерева на другой стороне канала.

Этот вечер был полон совпадений и неожиданностей, и неудивительно, что дону Камилло вдруг совершенно случайно под руки подвернулась такая железная штука, в которой он что-то подправил, а потом взвел нечто и ответил:

— Поберегись, Пеппоне, а то ведь я тоже выстрелю.

— Ну, конечно, — пробормотал Пеппоне, — и тут вам нужно путаться у меня под ногами.

— Объявляю перемирие! Под честное слово: кто на-рушит, того ждет преисподняя. Считаю до трех, на счет «три» оба прыгаем в канаву.

— Еще бы, попы — они все такие подозрительные, — ответил Пеппоне и на счет «три» прыгнул.

Оба присели на дно канала.

Из коровника раздавалось адское мычание, от которого прошибало холодным потом.

— Тебе-то, небось, страсть как приятна такая музыка, — пробормотал дон Камилло. — Жаль только, она умолкнет, когда коровы передохнут. Вы, конечно, молодцы, что стоите насмерть. Нужно было еще велеть батракам поджечь гумно, сеновал и собственные дома: вот Пазотти бы разозлился, ему бы тогда пришлось, бедняжке, бежать в Швейцарию и тратить свои последние милионы из тамошних банков на жизнь в гостинице.

— Посмотрим, доберется ли он до Швейцарии, — с угрозой в голосе ответил Пеппоне.

— Правильно! — воскликнул дон Камилло. — Пора уже решительно покончить со старыми предрассудками типа пятой заповеди, где говорится «Не убий». А при встрече с Господом Богом сказать ему прямо: «Без разговорчиков, пожалуйста, синьор Вседержитель, а то Пеппоне как объявит всеобщую забастовку, так все и сложат руки». Кстати, Пеппоне, а как ты заставишь сложить руки Херувимов? Ты об этом подумал?

Пеппоне замычал не хуже коровы, которая никак не могла отелиться и издавала душераздирающие вопли.

— Вы не священник! — процедил он сквозь зубы. — Вы генерал ГПУ!

— Гестапо, — поправил его дон Камилло, — ГПУ — это по вашей части.

— Ходите тут по ночам по чужим владениям с автоматом в лапах, как бандит!

— А сам-то?!

— Я служу народным массам!

— А я служу Богу!

Пеппоне пнул ногой булыжник.

— С попами разговаривать невозможно! Не скажешь и двух слов, а они уже приплели политику!

— Пеппоне, — с нежностью обратился к нему дон Камилло. Но тот его перебил.

— И не надо мне рассказывать про общественное достояние и все такое прочее, а то, видит Бог, выстрелю!

Дон Камилло покачал головой.

— С красными невозможно разговаривать. Не скажешь и двух слов, а они уже приплели политику.

Послышалось мычанье телящейся коровы.

— Эй, кто здесь? — раздались в это время голоса на берегу. Это были Нахал, Тощий и Серый.

— Пойдите посмотрите на дорогу к мельнице, — приказал им Пеппоне.

— Хорошо, — согласился Нахал. — А ты с кем это тут болтаешь?

— С душонкой твоей проклятой, — озверел Пеппоне.

— А корова-то с теленком все кричит и кричит, — заметил Нахал.

— Пойди попу доложи! — завопил Пеппоне. — Чтоб она сдохла! Я защищаю интересы народа, а не коровы!

— Да ты чего, командир, не злись, — примирительно сказал Нахал и ретировался со всей командой.

— Молодец, Пеппоне, — прошептал дон Камилло, — пойдем защищать интересы народа.

— Чего это вы задумали?

Дон Камилло уверенно направился по руслу канала в сторону фермы. Пеппоне приказал ему остановиться, пригрозив разрядить всю обойму в его в спину.

— Пеппоне — упрямое животное, как ослик, — продолжал миролюбиво дон Камилло, — но он не стреляет в спину священникам, исполняющим то, что им велит делать Бог.

Пеппоне грязно выругался.

Дон Камилло резко развернулся.

— Хватит вести себя как осел, а то сейчас получишь такой прямой в морду, как тот твой федеральный чемпион…

— Можете мне не рассказывать, я и так знал, что, кроме вас, некому было. Но это к делу не относится.

Дон Камилло продолжал идти, а Пеппоне плелся за ним, ругаясь и угрожая автоматными очередями.

На подступе к коровнику их остановил окрик патруля.

— Идите к черту, — ответил Пеппоне, — теперь я тут подежурю, а вы валите на сыроварню.

Дон Камилло даже не посмотрел на запечатанную дверь, он взобрался по веревочной лестнице на сеновал под крышей коровника и позвал:

— Джакомо!

Старый скотник, приходивший к нему в приходской дом рассказать о телящейся корове, вылез из сена. Дон Камилло зажег фонарь. Они отодвинули один из стогов сена, и в полу показался люк.

— Залезай, — сказал дон Камилло старику.

Тот полез вниз, и довольно долго его не было видно и слышно.

— Разрешилась, — прошептал он, вылезая, — я в этом деле толк знаю, столько отелов принял, лучше любого ветеринара.

— А теперь домой, — велел старику дон Камилло, и тот исчез.

Тогда дон Камилло распахнул крышку люка, подтащил к нему скирду сена и бросил вниз.

— Чего это вы задумали? — спросил прятавшийся все это время Пеппоне.

— Давай помогай мне кидать сено, а я тебе потом объясню.

Пеппоне замычал себе под нос, но принялся скидывать скирду за скирдой. Дон Камилло спустился к коровам, и Пеппоне последовал за ним.

Дон Камилло подтащил скирду сена к правой кормушке, перерубил связывающую ее проволоку и рассыпал сено по кормушке.

— Займись левой кормушкой, — приказал он Пеппоне.

— Ни за что, хоть режьте меня! — закричал Пеппоне, подтаскивая скирду сена клевой кормушке.

Они работали, как целая рота скотников. Потом пришло время поить. А поскольку это был самый передовой коровник с двумя рядами коров и желобами для воды, то приходилось метаться вдоль сотни коровьих хвостов, отбиваться от копыт, тянуть коров за рога и бить кулаками по мордам, чтобы они не перемерли от чрезмерного питья.

Когда они управились, в коровнике было все еще темно. Но только потому, что все окна и двери были заколочены досками.

— Три часа дня, — сказал дон Камилло, посмотрев на часы, — до вечера отсюда не выбраться.

Пеппоне злился, но понимал, что ничего не поделаешь.

Вечер застал дона Камилло и Пеппоне в углу коровника, играющими при свете керосиновой лампы в карты.

— Я так есть хочу, что епископа проглотил бы всего целиком, — воскликнул Пеппоне сердито.

— Эта пища, гражданин мэр, тяжела для пищеварения, — миролюбиво отвечал дон Камилло, хотя у самого от голода стояла в глазах зеленая пелена. Он бы охотно съел хоть кардинала. — О том, как ты есть хочешь, расскажешь, когда посидишь тут столько, сколько эти коровы.

Перед выходом они накидали еще сена во все кормушки. Пеппоне ни за что не хотел этого делать и все твердил, что это предательство народа. Но дон Камилло был неумолим.

Так и получилось, что к ночи из коровника перестало доноситься мычание. Пазотти испугался, решив, что наступила агония, и у животных нет уже сил кричать. Утром он вышел на переговоры с Пеппоне. Немного уступок с обеих сторон, и все вернулось на круги своя.

Днем в приходской дом зашел Пеппоне.

— Эх, дети мои, — ласково сказал дон Камилло, — всегда нужно следовать советам вашего старого пастыря.

Пеппоне, скрестив руки на груди, застыл от такого потрясающего бесстыдства.

— Отче, — сказал он, — мой автомат!

— Твой автомат? — удивился дон Камилло. — Твой автомат был у тебя.

— Он был у меня! Но когда мы выходили из коровника, вы, бессовестно воспользовавшись тем, что у меня в голове все перемешалось, свистнули его!

— И правда, что-то я припоминаю, — с удивительной готовностью отзвался дон Камилло. — Не сердись на меня, Пеппоне. Я просто старею. Вот уже и не вспомню, куда я его задевал…

— Вы у меня уже второй автомат крадете, отче! — мрачно заметил Пеппоне.

— Не надо нервничать, сын мой, кто знает, сколько их у тебя еще припрятано по разным закоулкам, возьмешь себе другой.

— Вам палец в рот положи, так вы и всю руку отцапаете. Из-за таких, как вы, порядочные христиане в мусульман готовы обращаться.

— Так оно, наверное, и есть. Но тебе это не грозит. Разве ж ты порядочный?

Пеппоне швырнул об пол свою шляпу.

— Ведь будь ты порядочным человеком, ты бы пришел сказать мне спасибо за все, что я сделал сегодня для тебя и для народа.

Пеппоне подобрал шляпу с пола, заломил ее на макушку и направился к двери. С порога он обернулся:

— Вы можете стащить у меня хоть двести автоматов, но, когда наступит день народного восстания, я все равно найду орудие 75-го калибра и дам залп по этому проклятому дому.

— А я отобьюсь из гранатомета 81-го калибра! — нисколько не испугался дон Камилло.

* * *

Пеппоне, выходя, прошел мимо открытых дверей церкви и посмотрел в сторону алтаря. Он сорвал с головы шляпу и тут же яростно водрузил ее на место, чтобы никто этого не увидел.

Но Христос увидел и рассказал об этом дону Камилло, зашедшему в церковь:

— Тут Пеппоне проходил, он со Мной поздоровался.

— Осторожнее, Господи. Был уже один такой, он Тебя поцеловал, а сам продал за тридцать серебреников. Так и этот, поздоровался с Тобой, а за три минуты до того говорил мне, что в день народного восстания найдет орудия калибра 75 и пальнет по дому Господню.

— А ты ему что?

— Что и я найду гранатомет калибра 81, чтобы пальнуть по «Народному дому».

— Понимаю. Но беда в том, дон Камилло, что у тебя гранатомет 81-го калибра и в самом деле есть.

Дон Камилло развел руками.

— Господи, у всякого человека есть безделушки, которые жалко выбросить. Это своего рода сувениры. Мы ведь все довольно сентиментальны. И потом, разве не лучше, что все это хранится у меня, а не у кого-нибудь еще?

— Дон Камилло всегда прав, — улыбаясь сказал Иисус, — до тех пор пока не наделает глупостей.

— Ну, тут мне нечего опасаться, у меня же лучший в мире советчик, — парировал дон Камилло.

И Христу уже нечего было ответить.

Крестный ход

Каждый год в городке на престольный праздник ходили крестным ходом с Распятием из главного алтаря. Процессия с возвышающимся над ней Распятием шла на дамбу, откуда совершалось освящение вод. Молились, чтобы По вела себя как приличная река и не бузила.

Казалось бы, и в этом году все должно было идти по заренее установленному порядку. Дон Камилло обдумывал какие-то детали чинопоследования праздничной службы. И тут появился Нахал.

— Председатель ячейки, — провозгласил он, — послал меня предупредить, что ячейка намерена участвовать в крестном ходе в полном составе со знаменами.

— Спасибо председателю Пеппоне, — отвечал дон Камилло. — Я буду счастлив, если все члены ячейки по-участвуют в крестном ходе. Однако я попросил бы их быть любезными и оставить дома флаги. В церковных процессиях нет места политическим знаменам. Такие у нас установки.

Нахал ушел, но вскоре появился Пеппоне. Он был весь красный, а глаза его вылезали из орбит. Он вломился в приходской дом без стука и с порога закричал:

— Мы тоже христиане! Не хуже других! Чем мы хуже-то?

— Тем, что входя в дом к людям, не снимаете шляпу, — не потерял спокойствия дон Камилло.

Пеппоне резким движением сорвал с головы шляпу.

— Теперь ты такой же, как все остальные христиане, — сказал дон Камилло.

— Так почему же мы не можем идти в крестном ходе под своим знаменем? — продолжал кричать Пеппоне. — Чем оно вам не угодило? Это что, по-вашему, знамя бандитов, убийц?

— Никак нет, товарищ Пеппоне, — ответил дон Камилло, закуривая тосканскую, — это знамя политической партии, а значит, оно не может участвовать в крестном ходе. Это мероприятие религиозное, а не политическое.

— Тогда и знамена «Католического действия»[22] нельзя нести!

— А это еще почему? «Католическое действие» — не политическая партия, тем более что председателем там — я. Я тебе больше скажу: и тебе, и твоим товарищам по партии следовало бы в это общество вступить.

Пеппоне ухмыльнулся.

— Это вам для спасения вашей черной души следовало бы вступить в нашу партию!

Дон Камилло развел руками.

— Давай так: каждый остается при своем, и дружим, как раньше, — предложил он миролюбиво.

— Мы с вами никогда не дружили, — заявил Пеппоне.

— А когда мы были вместе в горах?

— Это был стратегический союз. Для победы правого дела можно вступить в союз и с попом.

— Ну, ладно, — дон Камилло был невозмутим, — но если вы и впрямь хотите идти крестным ходом, знамена оставьте дома.

У Пеппоне на щеках заходили желваки.

— Если вы себя возомнили дуче, то сильно ошибаетесь, отче, — крикнул он. — Или мы идем под нашим знаменем, или никакого вам крестного хода!

На дона Камилло его крик не произвел большого впечатления.

— Это у него пройдет, — подумал он. И правда, в оставшиеся до праздничного воскресенья три дня вопрос больше не поднимался и ничего на эту тему не было слышно. Но в само воскресенье за час до мессы в приходской дом потянулся испуганный народ. Утром ребята из отряда Пеппоне обошли все дома в городке и предупредили, что если кто соберется на крестный ход, то, значит, ему не дорого собственное здоровье.

— Мне этого не объявили, — сказал дон Камилло, — а, значит, мне нет до этого дела нет.

Крестный ход должен был начаться сразу после мессы.

Дон Камилло облачался в ризнице, когда пришла очередная группа прихожан.

— Что будем делать? — спросили они дона Камилло.

— Как что? Крестный ход, — ответил он невозмутимо.

— Они же могут закидать процессию бомбами, — возразили прихожане, — вы не можете подвергать верующих такому риску. Нужно отложить крестный ход, сообщить в правоохранительные органы в большой город и потом уже, когда прибудет подкрепление, достаточное для обеспечения безопасности и общественного порядка, устраивать процессию.

— Правильно, — заметил дон Камилло, — а заодно объяснить мученикам за веру, что они очень зря себя так вели и проповедовали христианство, когда это было запрещено законом, — надо было подождать карабинеров.

Тут дон Камилло показал делегации, с какой стороны находится дверь, и они, недовольные, разошлись.

Вскоре появилась группка стариков и старух.

— Дон Камилло, — сказали они, — мы пойдем на крестный ход.

— Вы-то как раз пойдете домой, и немедленно, — возразил дон Камилло. — Господь зачтет вам ваши благие намерения, но это как раз тот случай, когда старикам, женщинам и детям лучше посидеть дома.

На площади осталась лишь жалкая кучка испуганных людей. Но когда послышались выстрелы (а это всего лишь прочищал горло своему автомату Нахал, стреляя в воздух в демонстративных целях), и уцелевшая группка благорастворилась. Так что выглянувший из дверей церкви дон Камилло увидел перед собой пустой церковный двор, безлюдный и плоский, как бильярдный стол.

— Ну что, идем, дон Камилло? — спросил из-за спины голос Христа. — Сегодня так солнечно, река должна быть прекрасна. Я был бы рад ее увидеть.

— Идем, — ответил дон Камилло. — Но в этот раз в процессии буду один лишь я. Если Тебе этого хватит…

— О, когда есть дон Камилло, то этого хватает с лихвой.

Дон Камилло поспешно накинул на плечи кожаный ремень с подставкой для основания креста. Он вытащил огромное Распятие из алтаря, укрепил его в подставке и вздохнул:

— Все же могли бы сделать этот крест немного по-легче.

— Мне ли ты это говоришь, дон Камилло, — Христос усмехнулся. — Я нес его почти до самого верха, хотя плечи Мои не такие мощные, как твои.

И вот дон Камилло вышел из церковных дверей, торжественно неся перед собой огромное Распятие.

Городок вымер: все попрятались по домам от страха и подглядывали, затаив дыхание, через щелочки в ставнях.

— Это, наверное, похоже на тех монахов, что ходили с черными крестами по вымершим от чумы городам, — подумал дон Камилло. Потом он принялся распевать псалмы своим звучным баритоном, и тишина пустого города усиливала его голос.

Он пересек площадь и пошел по самой середине центральной улицы. И здесь не было ни души.

С боковой улочки выбежала небольшая собачка и пристроилась за доном Камилло.

— Брысь отсюда, — погнал ее дон Камилло.

— Не трогай ее, — прошептал откуда-то сверху Христос, — и Пеппоне не сможет тебе сказать, что в процессии ни одна собака не участвовала.

Улица поворачивала, затем заканчивались дома, а потом уже оставалась только дорожка, ведущая к дамбе, но на повороте дону Камилло преградили дорогу.

Двести человек встали поперек дороги и стояли в два ряда, молча, со сложенными на груди руками. Впереди стоял Пеппоне, угрожающе подпирая руками бока.

Дону Камилло захотелось превратиться в танк. Но он мог быть лишь доном Камилло. В метре от Пеппоне он остановился.

Он приподнял Распятие, освободив его из кожаного подножия, и двумя руками вознес его над головой, как меч.

— Иисусе, — прошептал он, — держись крепко, сейчас я им врежу!

Но ему не пришлось никому врезать. Молниеносно оценив ситуацию, люди сдвинулись к обочинам, и посередине, как по волшебству, открылся проход.

Один лишь Пеппоне стоял посреди мостовой, широко расставив ноги и скрестив руки на груди. Дон Камилло укрепил основание креста в кожаной подставке и двинулся прямо на Пеппоне.

Пеппоне посторонился.

— Я не вам уступаю дорогу, а Ему, — сказал он, указывая на Распятие.

— Тогда шляпу с башки стяни, — не глядя на него, ответил дон Камилло.

Пеппоне стянул шляпу, и дон Камилло торжественно проследовал через толпу красных.

Дойдя до дамбы, дон Камилло остановился.

— Господи, — воззвал он громким голосом, — если бы в этом мерзком городке дома честных людей могли бы поплыть, как Ноев Ковчег, я молился бы о наводнении, чтобы оно прорвало дамбы и затопило все вокруг. Но поскольку те немногие честные люди, что тут есть, живут в домах из таких же точно кирпичей, как дома негодяев, то несправедливо было бы заставлять их страдать по вине таких мерзавцев, как мэр Пеппоне и вся его шайка безбожников. И потому я прошу Тебя помиловать наш городок, упасти его от вод реки и дать ему процветание.

— Аминь, — отозвался из-за спины дона Камилло голос Пеппоне.

— Аминь, — повторили хором люди Пеппоне, пришедшие на дамбу вслед за Распятием.

Дон Камилло возвратился обратно в город. И когда он обернулся в дверях церкви, чтобы благословить напоследок оставшуюся далеко позади реку, то перед ним на церковном дворе оказались: маленькая собачка, Пеппоне, люди Пеппоне и все жители городка, включая аптекаря. Аптекарь был атеистом, но, черт возьми, ведь такого попа, как дон Камилло, что заставит тебя и Творца полюбить, пойди еще поищи.

Либерал

Как только Пеппоне узнал из афиш, во множестве расклеенных по всем деревням, что какой-то тип выступит с речью по приглашению либералов, он взвился как ужаленный.

— У нас, в цитадели большевизма, мы должны потерпеть такую гнусную вражескую провокацию? Да мы ему покажем, кто тут главный!

Он созвал свой генеральный штаб, и эта неслыханная новость была изучена со всех сторон. Предложение немедленно поджечь помещение Либеральной партии было отвергнуто, также не поддержали и идею запретить выступление административными мерами.

Вот они — подводные камни демократии, — сказал в заключение Пеппоне, — каждый проходимец может позволить себе такую роскошь, как толкать речи на общественных площадях.

В конце концов они решили оставаться в рамках законопослушания и общественного порядка, то есть мобилизовать все имеющиеся в наличии силы, организовать патрули, обезвредить все возможные засады, оккупировать все стратегические высоты и основное место действия. Курьеры готовы были в любой момент призвать подкрепление из окрестных деревень.

— Сам факт того, что они осмеливаются устраивать выступление здесь, свидетельствует о том, что они намерены нас победить, — сказал Пеппоне, — но мы не дадим им застать себя врасплох.

Из наблюдательных пунктов вдоль всех дорог, ведущих к городку, должны были сообщать о всяком подозрительном движении на дороге. К этой службе патрули приступили с раннего утра в субботу, но в течение дня ни одна кошка не появилась на дороге.

Ночью Шпендрик засек было подозрительного велосипедиста, однако при ближайшем рассмотрении это оказался просто пьяный. Выступление должно было состояться в воскресенье пополудни. До трех никого не было ни видно, ни слышно.

— Они подтянутся на поезде в 15.35, — предположил Пеппоне и распорядился усилить наблюдение в районе вокзала.

И вот пришел поезд, и из него вышел только один человек, невысокий, худой, с фибровым чемоданчиком в руках.

— Ну, значит, они что-то прослышали и поняли, что недостаточно крепки для нанесения такого удара, — заключил Пеппоне.

И в этот момент к нему подошел незнакомец с чемоданом, вежливо поздоровался и спросил у Пеппоне, не будет ли он так добр и не покажет ли ему, где находится помещение Либеральной партии.

Пеппоне посмотрел на него в изумлении и переспросил:

— Помещение Либеральной партии?

— Ну, да, — подтвердил тот, — я должен через двадцать минут выступить с речью и не хотел бы опоздать.

— Вообще-то объяснить непросто, потому что центр населенного пункта располагается на расстоянии нескольких километров, — сказал Пеппоне.

Человечек забеспокоился.

— А можно ли найти какой-нибудь транспорт дотуда?

— Я на грузовике, — пробормотал Пеппоне. — Хотите, довезу.

Незнакомец поблагодарил, и они направились к грузовику. Когда приезжий увидел полный кузов народа, с мрачными лицами, в красных шейных платках, он вопросительно посмотрел на Пеппоне.

— Я тут главный, — сказал тот, — садитесь в кабину, со мной поедете.

На середине дороги Пеппоне заглушил машину и посмотрел на оратора. Это был интеллигентный человек среднего возраста, худой, с тонкими чертами лица.

— Значит, вы либерал? — спросил Пеппоне.

— Да, — ответил оратор.

— И вам не страшно тут одному с пятьюдесятью коммунистами?

— Нет, — ответил оратор.

В кузове угрожающе зашумели.

— А что в чемоданчике? Тротил? — спросил Пеппоне.

Либерал рассмеялся и поднял крышку чемодана.

— Пижама, тапочки, зубная щетка.

Пеппоне смял в руках шляпу и хлопнул себя по ляжке.

— Вот безумие! И почему, позвольте узнать, вы не боитесь?

— Ну именно поэтому, вас же пятьдесят, а я один.

— Да какая разница, — завопил Пеппоне, — пятьдесят, не пятьдесят, вы что, не понимаете, что я одной левой могу вас забросить аж в тот канал?

— Нет, — совершенно спокойно ответил приезжий, — я так не думаю.

— Тогда вы либо псих, либо несознательный, либо дурите людям головы!

Оратор засмеялся.

— Все гораздо проще — я честный человек.

Пеппоне подскочил.

— Ну нет, дорогой синьор! Если бы вы были честным человеком, то не были бы врагом народа! Слугой реакции, орудием капитализма!

— А я и не враг никому и никому не слуга. Я просто думаю не так, как вы.

Пеппоне завел машину и рванул с места.

— Вы завещание написали перед тем, как сюда ехать? — ухмыльнувшись, спросил он по дороге.

— Нет, — нисколько не смутившись, ответил оратор, — все, что у меня есть, — это моя работа, а ее я завещать никому не могу.

На въезде в городок Пеппоне остановился на минутку побеседовать со Шпендриком, который сопровождал их на адъютантском мотоцикле. Потом боковыми улицами добрался до помещения Либеральной партии. Двери и окна были заперты наглухо.

— Никого, — мрачно сказал Пеппоне.

— Наверное, они уже все на площади, мы опаздываем, — предположил оратор.

— Должно быть, так, — ответил Пеппоне.

Подъехав к площади, грузовик остановился. Пеппоне и его ребята плотным кольцом окружили оратора и с трудом прорвались с ним сквозь толпу к трибуне. Оратор взошел на трибуну. Перед ним стояло две тысячи человек в красных платках.

— Извините, — спросил он, — а я точно не перепутал место выступления?

— Точно, — успокоил его Пеппоне, — просто либералов у нас всего двадцать три, и они не бросаются в глаза на фоне народа. Но, по правде говоря, будь я на вашем месте, мне бы и в голову не пришло устраивать здесь публичное выступление.

— По всей видимости, либералы больше, чем вы сами, верят в политическую корректность коммунистов, — ответил оратор.

Пеппоне был раздосадован. Он немного помолчал, а потом подошел к микрофону.

— Товарищи, — обратился он к толпе, — представляю вам этого синьора, он сейчас выступит перед вами с такой речью, что вы все побежите записываться в Либеральную партию.

Площадь захохотала. Дождавшись тишины, заговорил либерал.

— Я благодарю вашего командира за любезность, — сказал он, — но должен признаться, что его замечание нисколько не соответствует моим ожиданиям. Ибо если все вы по окончании моей речи запишетесь в Либеральную партию, то мне придется вступить в Коммунистическую, а это противоречит моим убеждениям.

Он не смог развить свою мысль, потому что в этот момент из толпы со свистом вылетел помидор и попал ему прямо в лицо.

Толпа заулюлюкала. Пеппоне побледнел.

— Кому смешно, тот — свинья! — крикнул он в микрофон. Воцарилась мертвая тишина.

Оратор не сдвинулся с места и только пытался стереть рукой с лица остатки помидора. Пеппоне был человеком искренним и импульсивным, порой он был способен на подвиги — он достал было платок из кармашка, потом убрал его обратно, но развязал свой большой красный шейный платок и подал его оратору.

— Я его носил еще там, в горах, — сказал он. — Вытирайтесь.

— Молодец, Пеппоне! — раздалось из окна второго этажа соседнего дома.

— В одобрении клира я не нуждаюсь, — ответил Пеппоне гордо. Дон Камилло прикусил язык и укорил себя за то, что не сдержал этот возглас.

Оратор покачал головой, поклонился в сторону Пеппоне и подошел к микрофону:

— В этом платке — память о великой истории, — сказал он, — его нельзя пачкать какой-то пошлятиной, мелочной историей дня сегодняшнего. Чтобы это стереть, хватит и простого носового платка.

Пеппоне покраснел и тоже поклонился, и тогда многие растрогались и зааплодировали, а мальчишку, кинувшего помидор, пинками в зад прогнали с площади.

Оратор начал говорить. Он говорил спокойно, мирно, не язвил, обходил все острые углы и тяжелые темы, потому что к этому моменту понял: что бы он ни сказал, ему все сойдет с рук, и подло было бы этим пользоваться.

В конце ему хлопали, а когда он сошел с трибуны, народ перед ним расступился.

Он дошел до края площади и остановился в нерешительности под портиком мэрии. Он стоял со своим чемоданчиком и не знал, куда идти дальше и что делать. И тут подошел дон Камилло. Дон Камилло обратился к Пеппоне, который следовал на некотором расстоянии за оратором.

— Ну что, рыбак рыбака видит издалека, вы сразу нашли друг друга, безбожники и либералы — антиклерикалы.

— Чего? — удивился Пеппоне. — А вы что, — обратился он к человечку с чемоданчиком, — антиклерикал?

— Ну, — замялся тот.

— Молчите лучше, — прервал его дон Камилло, — вам должно быть стыдно. Они хотят свободную Церковь в свободном государстве[23]!

Оратор попытался было возразить, но Пеппоне ему и рта не дал раскрыть.

— Молодец! — закричал он. — Давай пять! Если это антиклерикалы, я готов дружить с любыми реакционерами-либералами!

— Правильно, — откликнулись ребята Пеппоне.

— Сегодня вы — мой гость! — пригласил Пеппоне.

— Даже не мечтай! — отрезал дон Камилло. — Этот синьор сегодня мой гость. Я же не из тех грубиянов, которые кидают в лицо своим политическим противникам помидоры.

Пеппоне угрожающе встал, расставив ноги, напротив дона Камилло.

— Я сказал, что он мой гость! — повторил он мрачно.

— Ну, поскольку и я сказал то же самое, — ответил дон Камилло, — если хочешь, можем подраться, и ты получишь все те затрещины, что заслужили от меня твои динамовские негодяи.

Пеппоне сжал кулаки.

— Эй, пойдем лучше отсюда, — позвал его Нахал. — Ты что, будешь драться с попом прямо на площади?

В конце концов сошлись на нейтральной территории и отправились все вместе обедать в трактир аполитичного Джиготто, так что и эта демократическая встреча закончилась вничью.

На берегу

В августе после обеда, где-то между часом и тремя, в деревушках, утопающих в конопле и медунице, зной стоит такой, что его можно увидеть и потрогать руками, как будто перед лицом у тебя всего в нескольких сантиметрах от кончика носа дрожит и перекатывается марево из кипящего стекла.

Если пройдешь по мосту и заглянешь в канал, то увидишь его высохшее и потрескавшееся русло, а в некоторых местах попадаются дохлые рыбки. А если стоишь на дороге, идущей по дамбе, и смотришь в сторону кладбища, то кажется, что слышишь, как под раскаленным солнцем ворочаются высохшие кости мертвецов.

По большой дороге катятся время от времени телеги на высоких колесах, груженные песком, а кучер спит ничком, упершись животом в прохладный песок и сжигая себе спину, или сидит на оглобле и лениво ковыряет ножом в арбузе, половинка которого, как миска, стоит у него на коленях.

Вот наконец и большая дамба, а за ней — река, широкая, неподвижная, безлюдная. Тишина здесь стоит такая, что кажется, что это и не река вовсе, а кладбище мертвых вод.

Дон Камилло шагал в сторону большой дамбы. Белый носовой платок прикрывал ему затылок между шляпой и воротником. Было полвторого пополудни августовского дня, и, глядя на него, одиноко бредущего по этой белой от пыли дороге под раскаленным солнцем, невозможно было представить себе ничего, что могло бы быть еще чернее и так похоже на священника.

— Голову даю на отсечение, что в радиусе двадцати километров сейчас все спят, — пробормотал себе под нос дон Камилло.

Он перебрался через дамбу и сел в тенечке среди зарослей акации. Сквозь листву виднелась поблескивающая река. Дон Камилло разделся, аккуратно сложил сутану и шляпу в тючок и спрятал его в ветвях кустарника. А сам в одних трусах бросился в воду.

Он не боялся, что его заметят: мало того, что это был мертвый час, так еще и место он выбрал самое удаленное и несподручное. Но меру знать следует во всем, а потому, поплавав полчасика, дон Камилло вылез из воды, пробрался в заросли акаций, но одежды, спрятанной в кустах, не нашел.

И тут у дона Камилло аж дух перехватило.

Кражей это быть не могло, ну кто мог позариться на старую, линялую сутану, что-то здесь явно было не так. И действительно, не прошло и нескольких минут, как с дамбы послышались голоса. Они приближались к кустарнику. Когда они приблизились настолько, что можно было что-то различить, дон Камилло увидел сквозь ветви акации, что это довольно большая компания парней и девушек, а когда во главе молодежи дон Камилло опознал Шпендрика, то ему все сразу стало ясно и невыносимо захотелось вырвать одну из акаций с корнем и вдарить этим негодяям. Но им-то ведь только этого и нужно было: выманить дона Камилло в одних трусах на всеобщее обозрение и посмеяться всласть.

И тогда дон Камилло рванул в воду, под водой проплыл до островка, торчавшего посреди реки, и затаился там в камышах.

Увидеть они его, конечно, не могли, он ведь был с другой стороны, но шорох услышали, и теперь разошлись вдоль берега и поджидали его, смеясь и распевая песни. Дон Камилло оказался в западне.

Каким же слабым чувствует себя сильный человек, оказавшись в смешном положении!

Дон Камилло улегся в камышах и стал ждать. Они его видеть на могли, но он прекрасно рассмотрел, как приехал Пеппоне, а за ним Нахал, Серый и весь генеральный штаб. Как Шпендрик, размахивая руками, рассказывал им, что происходит, и все смеялись. Потом подтянулись еще люди. Дон Камилло почувствовал, что пришел миг расплаты по всем счетам, старым и новым. Что красные нашли самый эффективный способ, потому что если человек смешон, то его не испугаются, будь у него кулаки пудовые, будь сам он — представитель Всевышнего. К тому же все это было просто недоразумением, ведь дон Камилло и не имел в виду никого пугать, ну разве что бесов. А теперь политика переменилась, красные стали считать священников врагами и говорить, что попы виноваты во всем, что не так на белом свете. А когда все идет не так, то главное — не исправлять положение дел, а найти виноватового.

— Господи, — взмолился дон Камилло, — мне стыдно обращаться к Тебе в трусах, но дело принимает серьезный оборот. Если не смертный грех священнику, изнемогшему от жары, нырнуть в воду, помоги мне, сам я не справлюсь.

На берегу тем временем раскладывали карты, принесли бутыли с вином, заиграли на гармони. Было людно, как на пляже. Никто и не думал снимать осаду. Напротив, они заняли целых полкилометра вверх по течению от печально известного брода, к которому никто не пытался подойти с 1945 года. Тогда немцы, отступая и взрывая мосты, заминировали с обоих берегов те места, где можно было перейти вброд, причем сделали это так искусно, что после нескольких неудачных попыток саперы сдались, обнесли колючей проволокой эти двести метров, поросшие кустарником, и оставили все по-прежнему.

Там-то красных не было, но именно потому и не было, что только безумец сунулся бы на это минное поле. Если поплыть вниз по течению от брода, приплывешь точнехонько в деревню, а если вверх — то в самую гущу красных. А священник в трусах себе такого позволить не может.

Дон Камилло лежал неподвижно на влажной земле и посасывал камышинку, предаваясь размышлениям.

— И все же достойный человек остается таким даже в трусах. Главное, делать что-то достойное, тогда одежда будет уже не в счет.

Вечерело, на берегу зажигали факелы и керосиновые лампы. Все это походило на пляжную вечеринку. Когда стемнело настолько, что трава стала казаться не зеленой, а черной, дон Камилло скользнул в воду и поплыл против течения. Он плыл до тех пор, пока не нащупал под ногами дно. Тогда он встал и уверенно двинулся по броду в сторону берега. Заметить его не могли. Он не плыл, но шел под водой, время от времени высовывая на поверхность рот, чтобы набрать воздуха.

Вот и берег. Теперь самое сложное — вылезти из воды так, чтобы его не заметили. А там уже по кустам до дамбы, через дамбу бегом, и по виноградникам да зарослям медуницы уж он добрался бы до огорода приходского дома.

Дон Камилло ухватился за кустик, подтянулся, но в последний момент кустик вырвался из земли с корнем — и дон Камилло с громким плеском плюхнулся обратно в воду. Все устремились в сторону этого звука. Но дон Камилло одним прыжком вылез на берег и спрятался в густом кустарнике.

С одной стороны усиливались шум и крики, с другой — взошла, освещая сцену действия, луна.

— Дон Камилло, — выступил вперед Пеппоне, — дон Камилло!

Ему никто не ответил. Внезапно наступила мертвая тишина.

— Дон Камилло, — еще громче закричал Пеппоне, — ради Бога, не двигайтесь! Вы на заминированной территории!

— Я знаю, — ответил спокойный голос дона Камилло из самой чащи проклятого кустарника.

Шпендрик вышел вперед со свертком.

— Дон Камилло, — завопил он, — не двигайтесь, ведь по мине заденешь кончиком пальца, в пух и прах разнесет!

— Я знаю, — ответил спокойный голос дона Камилло.

На лбу у Шпендрика выступил пот.

— Дон Камилло, — опять завопил он, — это была глупая шутка. Остановитесь. Вот ваша одежда.

— Одежда? Спасибо Шпендрик. Принеси мне ее, если тебе не трудно. Я тут.

Из глубины кустарника показалась раскачивающася ветка.

Шпендрик открыл рот и оглянулся на остальных.

В полной тишине послышался смешок дона Камилло.

Пеппоне вырвал сверток из рук Шендрика и сказал, делая шаг в сторону колючей проволоки:

— Я сам вам ее принесу, дон Камилло.

Он уже собирался перелезть через проволоку, когда Шпендрик потянул его назад.

— Нет уж, командир, — сказал он, выхватив сверток и перепрыгивая через проволоку, — сам натворил, сам и буду отвечать.

Народ отступил, холодный пот выступил на лбу у каждого, и некоторые в ужасе закрывали себе рукавами рот.

Шпендрик медленно продвигался к середине зарослей, аккуратно переступая ногами. Тишина давила, как свинец.

— Ну вот, — прошептал Шпендрик, дойдя до чащи.

— Хорошо, — ответил дон Камилло, можешь зайти за куст. Имеешь право увидеть дона Камилло в трусах.

Шпендрик зашел за куст.

— Ну и как тебе священник в трусах? — спросил дон Камилло.

— Не знаю, — простонал Шпендрик, — я все и даже луну вижу черным, и красные точечки пляшут.

Он засопел и продолжал:

— Я крал по мелочам. И побил кое-кого. Но, честное слово, в жизни никому ничего по-настоящему плохого не сделал.

— Прощаются и разрешаются тебе грехи твои, — сказал дон Камилло и перекрестил его.

Они двинулись в сторону дамбы. Народ, затаив дыхание, ждал, когда рванет.

Они вышли из-за колючей проволоки и пошли по дороге: дон Камилло впереди, а Шпендрик позади, все еще на цыпочках, как будто он проодолжал идти по минному полю. В голове его все смешалось, он не прошел и нескольких шагов по дороге, как упал без чувств. Пеппоне шел во главе толпы метрах в двадцати позади. Он не сводил взгляда со спины дона Камилло и лишь на секунду замедлил шаг, чтобы ухватить Шпендрика за воротник и потащить за собой, как куль с тряпьем. В дверях церкви дон Камилло обернулся и с достоинством кивнул в сторону толпы.

Все расходились молча, один Пеппоне остался стоять посреди церковного двора, не отводя пристального взгляда от двери, за которой скрылся дон Камилло, и не выпуская из рук воротник лежащего в обмороке Шпендрика. Потом он покачал головой и медленно удалился, волоча за собой свой куль.

— Господи, — прошептал дон Камилло перед Распятием, — ведь можно же служить Церкви, сохраняя честь и достоинство священника, оставшись в одних трусах.

Христос не отвечал.

— Господи, — снова воззвал к Нему дон Камилло, — разве я совершил смертный грех, отправившись купаться на реку?

— Нет, — ответил Христос, — ты совершил смертный грех, когда вынудил Шпендрика нести тебе одежду.

— Я не думал, что он возьмет и понесет. Это было не коварство, а неосторожность.

Со стороны реки послышался грохот.

— Время от времени зайцы, пробегая по минному полю, взрывают мины, — сам себе почти беззвучно сказал дон Камилло, — и это значит, что Ты…

— Это ничего не значит, дон Камилло, — с улыбкой прервал его Христос, — вряд ли в такой горячке ты способен делать логичные выводы.

А Пеппоне тем временем дошел до дома Шпендрика и постучал. Ему открыл старик и молча принял протянутый ему бесчувственный куль. И в этот самый момент Пеппоне услышал грохот взрыва, и множество мыслей пронеслось у него в голове. Он попросил на минутку вернуть ему Шпендрика и закатил ему такую оплеуху, что у того все волосы встали дыбом на макушке.

— Вперед! — пробормотал Шпендрик бесцветным голосом, пока старик заботливо принимал его на свои руки.

Грубияны

Дон Камилло уже неделю носился как угорелый, он так нервничал, что даже есть забывал. И тут, когда он возвращался из соседней деревни, на самом въезде в городок, дорогу его велосипеду преградили люди, копавшие канаву. Это был строительный ров аккурат посреди улицы, и еще утром его тут не было.

— Мы кладем новые трубы для канализации, — объяснил ему один из рабочих, — по приказу мэра.

Дон Камилло отправился прямиком в муниципалитет. Представ перед Пеппоне, он в гневе закричал:

— С ума тут с вами сойдешь! А теперь вы, значит, тут ров придумали, с трубами? Вы что, не знаете, что сегодня пятница?

— Ну и? — удивился Пеппоне. — Что, по пятницам уже нельзя выкапывать рвы?

Дон Камилло зарычал:

— Ты что, не понимаешь, что до воскресенья осталось меньше двух дней?

Пеппоне всполошился. Он позвонил в колокольчик, и к ним сразу же вошел Нахал.

— Слушай, тут наш дорогой пастырь утверждает, что поскольку сегодня пятница, то до воскресенья остается меньше двух дней. Как тебе это, а?

Нахал старательно обдумал заданный вопрос, достал карандаш, бумажку, произвел какие-то подсчеты.

— Нуда, — изрек он, — учитывая, что сейчас четыре часа дня, то есть до полуночи нам остается восемь часов, воскресенье наступит через тридцать два часа.

Дон Камилло с трудом сдерживался и все-таки не выдержал:

— Теперь мне все понятно! Это подстроено специально, чтобы сорвать визит епископа!

— Отче, — обратился к нему Пеппоне, — как связаны канализация и визит епископа? И вообще, а кто такой этот епископ? Зачем он сюда заявится?

— Чтобы мерзкую твою душу отправить прямиком в пекло! — взорвался дон Камилло. — Сию секунду канава должна быть закопана, иначе епископ не попадет в город!

— Как это не попадет? — притворно опешил Пеппоне. — А вы как попали в город? Там досточка специальная положена, если я ничего не путаю.

— Но епископ приедет на машине! — воскликнул дон Камилло. — Нельзя ссаживать из машины епископа!

— Извините, я не знал, что епископы не умеют ходить ногами, — ответил Пеппоне, — это, конечно, меняет дело. Эй, Нахал, звони скорее в большой город, скажи, чтобы прислали подъемный кран. Поставим кран у канавы, подъедет машина с епископом, мы ее обвяжем под брюхом, кран ее подхватит, перенесет на ту сторону рва, и епископу не нужно будет выходить из машины. Все понял?

— Так точно, командир, — ответил Нахал. — Кран какого цвета предпочитаете?

— Закажи никелированный или хромированный, — будет лучше смотреться.

В подобные моменты даже те люди, которые не обладают бронебойными кулаками дона Камилло, лезут в драку. У него, однако, была такая черта в характере — именно в эти мгновения он становился совершенно спокоен. А все потому, что думал: «Если они нагло ведут себя прямо перед моим носом, значит, хотят ответной реакции. То есть если я ему сию минуту дам в глаз, я не просто Пеппоне врежу, а законно избранному мэру при исполнении служебных обязанностей. А это сразу вызовет громкий скандал и породит неприязнь ко мне, а значит, и к епископу».

— Да ладно, неважно, — сказал он, — епископы тоже умеют ходить ногами.

Во время вечерней мессы дон Камилло говорил, чуть не плача, и убеждал прихожан сохранять спокойствие и молиться Богу, чтобы Он просветил разум синьора мэра и позволил сохранить торжественность церемонии въезда епископа в городок и не омрачать крестного хода переправой через ров по одному по шаткой досточке. Также следовало просить Бога удержать эти хлипкие мостки, чтобы они не сломались при переходе, обратив, таким образом, день радости и ликования в день скорби.

Эта коварная проповедь возымела действие на женщин. Сразу после мессы они устремились к дому Пеппоне и столько всего наговорили, такие слова отправили в его адрес, что он в конце концов не выдержал, высунулся в окно и велел им убираться к чертовой матери, обещая, что ров закопают.

Так что все шло вроде хорошо. Но в воскресенье утром весь городок оказался завешанным огромными печатными плакатами следующего содержания:

Товарищи!

Реакционные силы, придравшись к началу общественно-полезных работ коммунальных служб, устроили недостойное выступление, задевающее наши демократические чувства. В воскресенье наш населенный пункт посетит тот самый представитель иностранного государства, который косвенно вдохновил всю эту шумиху. Мы понимаем все ваше возмущение и негодование, но призываем вас воздержаться от всякого проявления, которое могло бы осложнить наши межгосударственные отношения. Категорически настаиваем на встрече представителя иностранной державы с полным достоинства безразличием.

Да здравствует демократическая республика!

Да здравствует пролетариат!

Да здравствует СССР!

И это еще не все. Красные были в полной боевой готовности. У них было задание (и это сразу бросалось в глаза) ходить туда-сюда «с полным достоинства безразличием», нарочито алея шейными платками и не менее яркими красными галстуками.

Дон Камилло, бледный как смерть, забежал на минутку в церковь, но тут же устремился к выходу.

— Дон Камилло, — позвал его Христос, — куда это ты так спешишь?

— Надо встретить епископа на большой дороге, — объяснил дон Камилло, — а это не близко. К тому же вдоль дороги толпится куча народа в красных платках. Если епископ меня не увидит, он подумает, что заехал в Сталинград.

— А что, эти, в красных платках, иностранцы или придерживаются иной религии?

— Да нет, это все те же негодяи, которых Ты время от времени лицезреешь здесь, в церкви.

— В таком случае, дон Камилло, пойди и положи в шкаф то, что ты привязал себе под рясу.

Дон Камилло вытащил из-под рясы автомат и отнес его в ризницу.

— Я сообщу, когда ты сможешь его забрать, — строго сказал Христос.

— Ну тогда мне капут! — воскликнул дон Камилло. — Я никогда не дождусь того, что Ты мне прикажешь взять автомат. А между прочим, в Ветхом Завете, во многих случаях…

— Иди отсюда, реакционер, — с усмешкой сказал Христос, — пока ты тут болтаешь, твой беззащитный старенький епископ — один в пучине красных дьяволят.

* * *

А беззащитный старенький епископ и впрямь был посреди толпы красных. Верующие с семи утра расположились по обочинам большой дороги и выстроились в восторженный коридор. Но за несколько минут до приезда епископа, то есть как только Пеппоне углядел дымовой сигнал первого патруля о том, что враг приближается, красные молниеносно выдвинулись на полкилометра дальше по дороге, так что подъезжающий епископ обнаружил дорогу запруженной толпой в красных платках на шее. Красные ходили туда-сюда, останавливались поболтать и являли живое безразличие к автомобилю, пытающемуся звуками клаксона расчистить себе дорогу.

Это было ровно то «полное достоинства безразличие», которого требовало руководство. Пеппоне и его шайка, также затесавшиеся в толпу, сияли от радости.

Епископ, тот самый древний старик, седой и сгорбленный, который говорил так, будто говорит и не он, а сам собой раздается голос из прошлого века, сразу понял, что столкнулся с «полным достоинства безразличием», и приказал остановить машину.

Машина была открытая, поэтому, когда у епископа не хватило сил повернуть ручку двери, Нахал невольно поддался искушению и, несмотря на полученный от Пеппоне пинок в щиколотку, распахнул дверцу и помог епископу выйти из машины.

— Спасибо, сын мой, — сказал ему епископ. — Я чувствую, мне лучше прогуляться в городок пешком.

— Далековато будет, — пробормотал Серый и тоже получил пинок.

— Не страшно, — с улыбкой ответил епископ, — я ни в коем случае не намерен мешать вашим политическим собраниям.

— У нас не политическое собрание, — мрачно объяснил Пеппоне, — это рабочий класс разговаривает о своих проблемах. Сидите лучше в машине.

Но епископ уже вышел из машины, и Нахал схлопотал второй пинок, потому что, заметив нетвердую походку епископа, не удержался и подал ему руку, чтобы тот мог опереться.

— Спасибо, спасибо, сын мой, — сказал епископ и пошел по дороге, приказав своему секретарю скрыться с глаз долой и оставить его одного.

Так он и прибыл на территорию, занятую подразделениями дона Камилло — во главе несметной орды красных, которые следовали за ним в мрачном молчании. Рядом с епископом вышагивал Пеппоне, а с ним весь его генеральный штаб и самые бойкие активисты. Ведь, как Пеппоне и предупреждал, достаточно одному кретину сделать неверный шаг в сторону «этого вот иностранного представителя», чтобы потом реакция могла спекулировать целую вечность.

— Вот так, — сказал Пеппоне в заключение, — девиз дня остается прежним: «Полное достоинства безразличие».

Дон Камилло, завидев епископа, поспешил ему навстречу.

— Простите, Владыка, — воскликнул он в волнении, — это, право не моя вина! Мы ожидали вас здесь всем приходом, но тут в самую последнюю минуту…

— Не переживай, — епископ улыбнулся дону Камилло, — мне просто захотелось прогуляться немного пешком. Все епископы, когда стареют, немного выживают из ума.

Тут прихожане дона Камилло захлопали, заиграли духовые, и епископ с довольным видом осмотрелся.

— Замечательный городок, — сказал он и двинулся дальше, — красивый, веселый, ухоженный. У вас тут, должно быть, отличные градоначальники.

— Мы делаем все, что можем, на благо народа, — ответил Нахал и тут же получил третий пинок от Пеппоне.

Епископ дошел до площади, увидел новый фонтан и остановился.

— О, фонтан, посреди Низины! — воскликнул он удивленно. — Значит, у вас нет проблем с водой.

— Главное, уметь ее найти, Ваше Преосвященство, — ответил Серый, которому фонтан был обязан своим существованием. — Мы проложили триста метров труб, и вода полилась, с Божьей помощью.

Серый получил положенный ему пинок.

Фонтан стоял прямо перед «Народным домом», и епископ заинтересовался этим совершенно новым, большим и красивым зданием.

— А это что за дворец?

— Это «Народный дом», — с гордостью ответил Пеппоне.

— Потрясающий! — воскликнул епископ.

— Может, хотите зайти? — спросил Пеппоне машинально и тут же получил болезненный пинок по ногам. На этот раз от дона Камилло.

Появившийся секретарь епископа, худенький юноша в очках и с большим носом, поспешил было сделать епископу знак, что не стоило бы ему соглашаться на это неуместное предложение, но епископ уже входил в «Народный дом». Его провели по всему дому и все показали: и спортивный зал, и читальню, и библиотеку. В библиотеке епископ стал читать названия на корешках книг. У шкафа с «политическими» книгами, забитого пропагандистскими брошюрами, он тяжело вздохнул, но ничего не сказал.

Пеппоне услышал этот вздох и прошептал:

— Ваше Преосвященство, их никто не читает.

Пеппоне не стал водить епископа по кабинетам, но не удержался и показал ему свою гордость — театральный зал. Выходя оттуда, епископ оказался прямо перед огромным портретом человека с маленькими глазами и большими усами.

— Политика, сами понимаете, — тихо-тихо пояснил Пеппоне. — И потом, в глубине души не такой уж он и плохой человек.

— Да просветит Господь и его разум, — также шепотом откликнулся епископ.

Все это время дон Камилло пребывал в сильнейшем смятении. С одной стороны, его выводила из себя наглость Пеппоне, который подло воспользовался добротой епископа, чтобы похвалиться своим «Народным домом», и душа его требовала отмщения. Но, с другой стороны, дону Камилло хотелось, чтобы епископ увидел, какой у них отличный и прогрессивный городок. К тому же епископ под впечатлением от размаха коммунистов, должен будет еще выше оценить «Сад-клуб» дона Камилло.

Экскурсия завершилась. Дон Камилло подошел к епископу и сказал так громко, чтобы Пеппоне его точно услышал:

— Как жаль, Владыка, что синьор Пеппоне не показал вам своего арсенала, говорят, другого такого в округе нет!

Пеппоне уже было раскрыл рот, чтобы возразить, но епископ опередил его с ответом:

— Не может быть, чтобы он был больше твоего!

— Точно, — одобрительно хмыкнул Серый.

— Да у него гранатомет 81-го калибра где-то прикопан, — заявил Нахал.

Епископ повернулся к Пеппоновой свите.

— Вы сами захотели его обратно. Вот и живите с ним. Я вам говорил, что он опасен.

— Нас такими не испугаешь! — поморщился Пеппоне.

— Вот и приглядывайте за ним, — посоветовал епископ.

Дон Камилло покачал головой.

— Вы, Владыка, все шутите, и даже не представляете себе, что это за народ!

Выходя, епископ заметил наклеенный поверху на стенгазету плакат и прочел его.

— О! К вам должен приехать представитель какой-то иностранной державы. Кто же это, дон Камилло?

— Я не слежу за политикой. Надо спросить того, кто написал этот плакат. Синьор Пеппоне, Владыка интересуется, что это за представитель иностранной державы, о котором говорит ваш плакат.

— Ну, — замялся Пеппоне, — американцы, как всегда…

— Понял, — сказал епископ, — те, которые приезжают нефть тут искать, верно?

— Да-да, вечно они, негодяи. Вся нефть наша!

— Конечно, — с большой серьезностью подтвердил епископ. — Как хорошо, что вы призываете людей к спокойствию и велите ограничить им проявления негодавания полным достоинства безразличием. Мы же не хотим вконец испортить отношения с Америкой, не правда ли?

Пеппоне развел руками.

— Ваше преосвященство, вы же понимаете, человек терпит-терпит, а потом ему сносит крышу!

У дверей церкви епископа встречала шеренга детей из «Сада-клуба» дона Камилло. Они спели ему приветственную песню. А затем из шеренги вышел букет цветов и медленно приблизился к епископу. Перед епископом букет остановился, приподнялся, и под ним показался такой маленький, хорошенький, кудрявый и нарядный мальчик, что все женщины с ума посходили от восхищения.

Потом все замолчали, а мальчонка на едином дыхании, ни разу не запнувшись, прочел епископу стихотворение звонким, как лесной ручеек, голоском. Раздались крики восторга, все говорили, что это — настоящее чудо.

Пеппоне подошел к дону Камилло.

— Вот подлец, — сказал он ему на ухо, — воспользоваться невинным младенцем, чтобы выставить меня ослом перед всем городом! Я Вам все кости переломаю. А мальчишку!.. Вы у меня еще увидите! Испортили мне мальчишку, пойду, брошу его в По!

— Счастливого пути, — ответил дон Камилло. — Твой сын, что хочешь, то и делай.

* * *

Это была поистине ужасная сцена чудовищного насилия. Пеппоне схватил бедного ребенка под мышку, отволок его на берег реки и, угрожая страшной расправой, заставил его три раза подряд прочитать с выражением стихотворение, выученное для епископа. Для бедного, старого епископа, слабого и наивного, который, будучи «представителем иностранной державы» (Ватикана), был встречен в городке «с полным достоинства безразличием».

Колокол

Где бы ни встречал дон Камилло Серого, а встречал он его раза по три на день, не меньше, он накидывался на него и кричал, что все прорабы — жулики, и только и мечтают руки себе нагреть за спиной у народа. По истечении недели им наконец удалось договориться о цене, и фасад приходского дома был заново оштукатурен. Теперь дон Камилло мог выйти, сесть себе на лавочку посреди церковного двора, раскурить половинку тосканской сигары и любоваться ослепительной белизной известки, которая в сочетании с зелеными ставнями свежевыкрашенных окон и кустом жасмина у самой двери была чудо как хороша!

Но каждый раз, полюбовавшись приходским домом, дон Камилло оборачивался к колокольне и тяжело вздыхал, вспоминая о Гертруде.

Гертруду увезли с собой немцы, и дон Камилло вот уже больше трех лет по ней убивался. Гертруда была самым большим колоколом, найти денег на такую махину могло помочь разве что чудо.

— Не расстраивайся ты так, дон Камилло, — сказал ему как-то Христос с Распятия в главном алтаре, — приход может процветать и при недостаче одного колокола на колокольне. Дело ведь не в шумовых эффектах. У Бога хороший слух, он прекрасно слышит и колокольчик размером с орех.

— Так-то оно так, — вздохнул дон Камилло, — но у людей слух совсем не так чуток. Колокола нужны, по большей части, чтобы созывать людей. А им нужны шумовые эффекты: кто громче кричит, того и слушают.

— А ты стой на своем, дон Камилло, и все получится.

— Господи, что только я не пробовал. У тех, кто дал бы денег, ничего нет, а богатеи ни лиры не дадут, хоть режь их. Я пробовал играть на спортивном тотализаторе и два раза чуть не выиграл. Жаль, что некому было мне подсказать! Одно только имя, одно словечко, и я бы десять колоколов купил!

Христос улыбнулся.

— Прости Меня, дон Камилло. В следующем году я буду внимательнее следить за чемпионатом по футболу. А спортлото тебя тоже интересует?

Дон Камилло покраснел.

— Я совсем не это хотел сказать, — запротестовал он. — Когда я говорил «некому», я вовсе не имел в виду Тебя, это я так, вообще говорил…

— Приятно это слышать, дон Камилло, — одобрительно кивнул Христос. — О подобного рода вещах всегда следует высказываться «так, вообще».

* * *

Несколько дней спустя дона Камилло позвали к владелице поместья Боскаччо синьоре Джузеппине. Он вернулся, сияя от счастья, и закричал, как только вошел в церковь:

— Господи, завтра же я зажгу перед Твоим Распятием десятикилограммовую свечу! В город за ней поеду с самого утра, а если и там не будет, из Рима выпишу!

— Дон Камилло, откуда у тебя такие деньги?

— Об этом не беспокойся, матрас с кровати продам, но свеча будет! Как велика ко мне милость Твоя, Господи!

Потом дон Камилло немного успокоился и объяснил:

— Синьора Джузеппина жертвует деньги на колокол. Чтобы заново отлить Гертруду!

— Как же ей пришла такая идея в голову?

— А она обет дала: мол, если какая-то там сделка выгорит, то она церкви пожертвует денег на колокол. А теперь, с Твоей помощью, сделка состоялась. Месяца не пройдет, а голос Гертруды вновь огласит небо над колокольней. Бегу заказывать свечу!

Дон Камилло припустил было на всех парах, но голос Христа его остановил:

— Никаких свечей, — сказал Он сурово. — Никаких свечей.

— Но почему? — не мог взять в толк дон Камилло.

— Потому что Моей заслуги в этом нет никакой. Я не помогал синьоре Джузеппине с ее сделкой. Я вообще не занимаюсь ни торговлей, ни конкурсами, ни соревнованиями. Если бы Я встревал в торговые сделки, то тот, кто обогатился, Меня бы восхвалял, а кто разорился или обеднел, проклинал бы Меня. Если ты находишь на улице кошелек с деньгами, не Я его тебе отдаю, потому что не Я помогаю ближнему твоему его потерять. А свечку свою зажги перед посредником синьоры Джузеппине. Это он помог ей заработать очередные миллионы. А Я не торговый посредник.

Голос Христа звучал непривычно жестко. Дону Камилло стало ужасно стыдно.

— Прости меня. Я всего лишь деревенский священник, мужлан и невежда, в голове у меня — сплошной туман.

Иисус улыбнулся.

— Не наговаривай на себя, дон Камилло. Ты слышишь Мой голос, а это значит, что в голове твоей не только туман. Туманом голову подчас забивает как раз-таки знание и образование. Это не твой грех. Твоя благодарность Меня трогает, ты искренне готов благодарить Бога и видеть Его руку во всем, что тебя радует. И радость твоя всегда искренна. Сейчас ты по-настоящему счастлив оттого, что сможешь вернуть колокол. И искренен в своей благодарности. Это грех синьоры Джузеппины, которая думает, что с помощью денег может взять себе Бога в сообщники, в подельники по своим грязным денежным делишкам.

Дон Камилло слушал, опустив голову.

Потом он поднял глаза и воскликнул:

— Пойду скорее скажу этой старой ростовщице, чтобы подавилась своими деньгами. Мои колокола — колокола порядочные. Лучше уж я так и помру, не услышав голоса своей Гертруды.

Он направился к двери решительно и гордо. Христос смотрел ему вслед с умилением, но, когда тот дошел до двери, окликнул:

— Дон Камилло, я знаю, как дорог тебе этот колокол, ведь каждую секунду я читаю твои мысли. Жертва твоя так велика и так благородна, что могла бы с легкостью очистить что угодно и даже бронзу памятника антихристу! Vade retro me satana[24]! Иди уже, а то как бы Мне не пришлось разрешить тебе не только колокол, но Бог знает какую еще чертовщину…

Дон Камилло замер на месте:

— То есть я все же могу его заказать?

— Заказывай, это тебе достойная награда.

Когда случалось что-нибудь подобное, из ряда вон выходящее, у дона Камилло все мысли в голове перепутывались. Вот и теперь он, поклонившись, стартовал от алтаря, разбежался, а посередине церкви заглушил мотор и проскользил до самой двери.

И Христос смотрел на него с радостью, ибо и это — способ прославления Бога.

* * *

А потом произошла неприятность. Всего через несколько дней. Дон Камилло застукал какого-то мальчишку, корябавшего что-то углем на белоснежной штукатурке приходского дома. Он набросился на парня, как разъяренный буйвол. Тот юркой ящеркой ускользнул, но дон Камилло был в бешенстве и бросился в погоню.

— Я тебя поймаю, хотя бы мне пришлось и без легких остаться, — прокричал он убегающему.

Они понеслись среди полей, и с каждым шагом гнев дона Камилло становился все сильнее. Внезапно перед беглецом выросла непролазная живая изгородь. Мальчишка заметался, обернулся и в ужасе выставил перед собой руки, не в силах сказать ни слова.

Дон Камилло несся на него, как танк. Левой рукой он схватил парня за локоть, а правую уже занес для оплеухи. Но внезапно дон Камилло ощутил под пальцами левой руки такие тонкие кости, такую хрупкую, слабую руку, что его прошиб пот. Пальцы разжались, рука, занесенная для удара, опустилась.

Он посмотрел на мальчишку. Перед ним было бледное лицо и испуганные глаза сына Горемыки.

Горемыка был бедняком. Самым бедным из гвардии Пеппоне. И при этом он не был лентяем, он постоянно искал работу. Но как только он ее находил, он работал спокойно лишь один день, а потом начинал задираться и ссорился с хозяином. И получалось, что он работал не больше пяти дней в течение месяца.

— Дон Камилло, — умоляюще заскулил мальчонка, — я больше не буду.

— Марш отсюда, — шуганул его дон Камилло.

Потом дон Камилло послал за Горемыкой. Тот вошел в приходской дом с наглым видом, руки в карманах, в шляпе, залихватски сидящей на макушке.

— И чего понадобилось клиру от народа? — спросил он, задирая нос.

— Ну, прежде всего, чтобы ты снял шляпу, а то я ее тебе подзатыльником сниму. Во-вторых, чтобы ты перестал наглеть, потому как меня этим не возьмешь.

Горемыка был так же худ и оборван, как его сын. Одной затрещиной дон Камилло мог бы дух из него вышибить. Он швырнул шляпу на стул и встал с видом смертельно утомленного человека.

— Вы хотите мне сказать, что мой сын испачкал вашу епископскую резиденцию? Я в курсе, мне уже доложили. Ваше серое Преосвященство может не беспокоиться: мальчишка сегодня же вечером будет выпорот.

— Если ты посмеешь его пальцем тронуть, я тебе шею сверну, — заорал дон Камилло, — ты бы лучше кормил его иногда! Несчастный ребенок на скелет похож, ты что, не видишь?

— Не каждому выпадает от Бога удача, — начал было саркастически Горемыка, но дон Камилло не дал ему договорить:

— Когда находишь работу, работать надо, а не революционера из себя строить на второй же день!

— Своими грязными делишками занимайтесь, — злобно ответил Горемыка, развернулся и пошел к выходу.

Дон Камилло ухватил его за предплечье, но под пальцами его оказалась такая же тонкая рука, как у мальчишки, и он ослабил хватку.

Чуть позже дон Камилло пошел пожаловаться Христу.

— Господи, — возопил он, — ну почему у меня под руками все время оказываются мешки с костями?

— Всякое может случиться в стране, перенесшей столько войн и раздоров, — со вздохом отвечал Христос. — А ты бы лучше держал свои руки при себе, дон Камилло.

Дон Камилло отправился в автомастерскую. Он застал Пеппоне у тисков.

— Ты бы как мэр сделал бы что-нибудь для мальчишки этого несчастного Горемыки, — сказал дон Камилло.

— С помощью имеющихся в кассе муниципалитета фондов я могу его разве что обмахнуть обложкой прошлогоднего календаря, — ответил Пеппоне.

— Ну, тогда сделай что-нибудь как председатель парткома своей паршивой партии. Горемыка, если я не ошибаюсь, из самых наглых твоих разбойников.

— С тем же результатом могу пообмахивать его папкой со своего стола.

— Что ты говоришь! А все те деньги, что приходят вам из СССР?

Пеппоне продолжал шлифовать деталь.

— Курьер от красного царя задерживается, — ответил он. — Может, одолжите немного из того, что посылает вам Америка?

Дон Камилло пожал плечами.

— Ну если ты не понимаешь ни как мэр, ни как партийный лидер, то попробуй понять хотя бы как отец, что этому несчастному надо помочь, хоть он и пачкает мне углем стены. Скажи, кстати, Серому, что если он не перекрасит мне все бесплатно, я вас так пропишу в стенгазете демохристиан!..

Пеппоне продолжал шлифовать. После некоторого раздумья он сказал:

— В нашем городке не только сына Горемыки нужно отправить к морю или в горы. Были бы у меня деньги, я сделал бы летний лагерь.

— Займись же этим! — воскликнул дон Камилло. — Пока ты исполняешь обязанности мэра, нашлифовывая болты, деньги к тебе сами не потекут. А у крестьян полно денег.

— Крестьяне ни на грош не раскошелятся. Они готовы дать денег разве что на летний лагерь по откорму их телят. Почему бы вам не обратиться к Папе или к Трумэну?

Они еще пару часов поспорили на эту тему, и раз тридцать чуть было не дошло до потасовки. Дон Камилло вернулся домой затемно.

— Что нового? — спросил его Христос. — Мне кажется, ты чем-то возбужден.

— Еще бы, — вздохнул дон Камилло, — сначала два часа ругаешься с мэром-большевиком, уговаривая его устроить летний лагерь для детей на море, потом еще два часа ругаешься со старухой-капиталисткой, чтобы она на этот лагерь денег дала. Возбудишься тут.

— Понимаю, — ответил Христос.

Дон Камилло мялся.

— Господи, — решился он наконец, — прости, что я впутал Тебя в это дело.

— Меня?

— Ну, да. Чтобы заставить старуху раскошелиться, я сказал ей, что Ты явился мне во сне и сказал, что благословляешь дать денег не на колокол, а на благотворительность.

— Дон Камилло, и после этого ты осмеливаешься поднимать на Меня глаза?

— Да, — уверенно ответил дон Камилло, — цель оправдывает средства.

— Не думаю, что сочинения Макиавелли принадлежат к тем священным текстам, которыми и только которыми ты должен руководствоваться.

— Может, это, конечно, и кощунство, но иногда и от Макиавелли есть толк!

— Бывает и так, — согласился Христос.

Через десять дней мимо церкви промаршировала колонна детей. Они шли на станцию, чтобы ехать в лагерь. Дон Камилло выскочил на улицу поздороваться и одарить каждого бумажной иконкой. Когда перед ним оказался сын Горемыки, лицо его посуровело:

— Вернешься, мы с тобой посчитаемся.

А заметив бредущего на некотором расстоянии Горемыку, он поморщился.

— Вся семья — разбойники.

Отвернулся и вошел в церковь.

А ночью дону Камилло приснилось, что ему явился Иисус и велел пустить деньги синьоры Джузеппины на благотворительность, а не на колокол.

— Уже сделано, — пробормотал во сне дон Камилло.

Старый упрямец

Еще когда в 1922 году по Низине разъезжали грузовики 18-БЛ со штурмовиками и поджигали социалистические кооперативы, старый Магуджа уже был «старым Магуджей»: высоким, худым и длиннобородым стариком.

Когда штурмовики показались в городке, все разбежались и попрятались, кто по домам, а кто ушел за дамбы. Только Магуджа остался на своем месте. Ворвавшись в кооператив, они застали его за прилавком магазина.

— Политика тут ни при чем, — сказал он главарю банды, — это чисто хозяйственное дело. Я этот кооператив создал, я им заведовал, и счета мои всегда сходились до последнего чентезимо. И так должно быть до самого конца. Вот список всего имущества, проверяйте, расписывайтесь и жгите, что хотите.

Ребята были дубоголовые и без сантиментов. Потому что только такие и могут ради политической борьбы сжигать целиком формы пармезана, муку, колбасу и сало, топорами сминать медные котлы сыроделен и стрелять по свиньям. А политика в Низине в то время делалась именно так. Они ответили, что сейчас ему распишутся палкой по спине, но потом почесали в затылке и принялись за проверку. Они посчитали головки сыра и все остальное, что было покрупнее, и написали на предоставленной описи «Все в порядке».

— За компенсацией пойдешь к руководству кооператива, — сказали они, ухмыляясь.

— Я никуда не спешу, — ответил Магуджа. — Времени много, делайте что хотите.

Он встал на другой стороне площади и смотрел, как горел кооператив. Когда от здания осталась только пара головешек, он снял шляпу, развернулся и пошел домой.

Его никто не тронул. Он закрылся у себя на хуторе и больше в городке не появлялся.

В 1944 году дон Камилло увидел его однажды вечером у дверей приходского дома.

— Они мне предлагали должность подеста[25], я отказался, а теперь они в отместку хотят угнать моего сына на немецкий фронт.

Дон Камилло согласился ему помочь.

— Только давайте договоримся сразу, — прервали его слова Магуджа, — я прошу помощи у вас как у человека, которого уважаю, а не как у дона Камилло — священника, которого я должен презирать за сам факт того, что он — священник.

Старый Магуджа принадлежал к тем «историческим социалистам», которые с нетерпением ожидают собственной смерти, чтобы насолить попу, отказавшись от последнего причастия и христианского погребения, и требуют, чтобы их хоронили под Интернационал.

Дон Камилло спрятал руки за спину и попросил про себя Бога, чтобы Он их придержал.

— Договорились, — ответил он Магудже. — Я как человек спустил бы вас с лестницы, но как священник должен вам помочь. Но предупреждаю, я вам помогаю как порядочный человек, а не как антиклерикал.

Он продержал сына Магуджи шесть дней на верхушки колокольни, а позже переправил в более безопасное место в грузовике с сеном.

* * *

Потом передряга закончилась. Прошло время, и в городке начали поговаривать, что старый Магуджа занемог и ему осталось недолго. И вот однажды после обеда за доном Камилло пришли и передали, что Магуджа хочет с ним поговорить.

Дон Камилло вскочил на велосипед, ухватил руль, не хуже чемпиона Джирарденго[26] и помчался как ветер. В дверях его встретил сын Магуджи.

— Простите дон Камилло, но вы должны остаться на улице, — сказал он.

Он провел его к открытому окну. Прямо под окном стояла кровать старого Магуджи.

— Я поклялся, что нога священника мой порог не переступит, так что не обижайтесь, — объяснил Магуджа.

Дону Камилло страшно хотелось развернуться и уйти, но он остался.

— Можно я с вами поговорю как с человеком, не как со священником? — спросил Магуджа.

— Говорите.

— Я хочу умереть так, чтобы мою совесть ничто не отягощало. Я хочу поблагодарить вас за то, что тогда спасли шкуру моего сына.

— Я тут ни при чем, — ответил дон Камилло, — за спасение вашего сына надо благодарить не меня, а Бога.

— Дон Камилло, не надо переводить беседу в политику, дайте мне умереть спокойно!

— Вы не можете умереть спокойно, если не умрете в благодати Божьей! — воскликнул дон Камилло в смятении. — Вы столько любви дали другим людям за свою жизнь, почему же вы ненавидите самого себя?

Магуджа покачал головой.

— А вам какое дело, дон Камилло? — Он помолчал, а потом сказал: — Понимаю, вы волнуетесь, что светские похороны повредят вашей репутации настоятеля прихода. Ну, ладно, я не хочу, чтобы после моей смерти кто-то думал обо мне плохо. От исповеди и причастия я отказываюсь, но, чтобы сделать вам приятное, велю написать в завещании, что согласен на отпевание.

— Чтобы сделать вам приятное, я готов отправить вас прямо в преисподнюю! Мы не на рынке! — закричал дон Камилло.

Старик вздохнул. Дон Камилло опомнился.

— Магуджа, — сказал он умоляюще, — вы пока подумайте еще немножко, а я помолюсь, чтобы Господь просветил ваш разум.

— Это не имеет ни малейшего смысла, — ответил старый Магуджа. — Господь всю жизнь просвещает мой разум, иначе как бы я умудрился соблюсти все его заповеди? Но я не буду исповедоваться, потому что вы подумаете, что, мол, старый-то Магуджа, как в силах был, так задирался со священниками, а как дело запахло керосином, перепугался да сдался. Лучше в пекло!

Дон Камилло застонал.

— Если вы верите в Бога и в пекло, почему вы не хотите умереть по-христиански?

— Чтобы попам насолить! — упрямо твердил свое Магуджа.

Дон Камилло вернулся домой в страшном возбуждении и пошел говорить с Христом.

— Как же так, порядочный человек, а доведет себя до того, что подохнет как собака. А все из-за какой-то гордыни!

— Дон Камилло, — ответил Христос со вздохом, — там, где начинается политика, возможно все. На войне бывает так, что человек прощает своего врага, пытавшегося его убить, и делится с ним последним куском хлеба. Но в политической борьбе человек ненавидит своего противника, и из-за одного только слова сын готов убить родного отца, а отец — сына.

Дон Камилло походил туда-сюда, потом остановился.

— Господи, — он развел руками, — если на небесах записано, что Магуджа должен подохнуть как собака, то настаивать бесполезно. И да свершится воля Господня.

— Дон Камилло, не надо все переводить в политику, — строго сказал Христос.

Через пару дней городок облетела весть, что старого Магуджу прооперировали, причем на редкость удачно. Не прошло и месяца, как он появился в приходском доме, бодр и весел, как никогда.

— Теперь совсем другое дело, — сказал он. — Я бы хотел причаститься, чтобы поблагодарить Всевышнего общепринятым способом. Только это дело приватное: между мной и Ним, ни моя партия, ни ваша тут ни при чем. Так что было бы очень мило с вашей стороны, если бы вы не стали по этому случаю созывать со всей округи клерикалов с флагами и оркестрами.

— Ладно. Завтра в пять, — ответил дон Камилло. — Присутствовать будет только вождь моей партии.

Когда Магуджа ушел, Христос поинтересовался, что это еще за вождь объявился у партии дона Камилло.

— Это ты, Господи, — ответил дон Камилло.

— Дон Камилло, перестань все переводить в политику, — упрекнул его Христос. — А в следующий раз, когда ты решишь сказать, что в воле Божьей, чтобы кто-нибудь подох как собака, сначала немного подумай.

— Не обращай внимания, — ответил дон Камилло, — чего только люди не говорят.

Всеобщая забастовка

Дон Камилло курил свою половинку тосканской, сидя на скамейке перед приходским домом. И тут на огромной скорости влетел велосипедист. Это был Шпендрик.

Он освоил новый способ торможения — «по-тольяттински»: замысловатый маневр, заканчивавшийся тем, что Шпендрик оказывался позади велосипеда и стоял, зажав между ног заднее колесо, а иногда он оказывался лежащим в пыли, а велосипед — на нем сверху.

Дон Камилло наблюдал. Шпендрик затормозил «по-тольяттински», прислонил велосипед к стене церкви и бросился к двери, ведущей на колокольню. Дверь была заперта и дергать ее было бесполезно.

— Где горит? — поинтересовался дон Камилло, подойдя поближе.

— Нигде. Но надо созвать народ, а то власть совсем охамела!

Дон Камилло вернулся на скамейку.

— Поезжай на своем велосипеде и собери народ. Времени, конечно, на это нужно побольше, но шуму будет меньше.

Шпендрик смиренно развел руками:

— Ну ладно. Кто хозяин, тот и командует. А Дуче — всегда прав.

Он взял свой велосипед и отправился восвояси, но, завернув за угол, внезапно отшвырнул велосипед и рванул что есть духу бегом. Дон Камилло не сразу заметил этот маневр, а когда сообразил, в чем дело, было уже поздно: Шпендрик, как белка, карабкался по стене колокольни, ухватишись за стальной канат, ведущий к громоотводу, он преодолел уже полпути. Забравшись на верхушку колокольни, он первым делом втянул наверх все веревочные лестницы, а потом неистово зазвонил.

Дон Камилло поразмыслил и решил, что ждать Шпендрика обратно никакого смысла нет. Если пробил час народного гнева, то попытка огреть Шпендрика дубиной по башке будет рассматриваться как провокация. А провокации надо всеми силами постараться избежать. Поэтому дон Камилло вернулся в приходской дом. Но перед этим он завернул за угол и, отогнув защелки, снял переднее колесо велосипеда и забрал его с собой.

— Будешь у меня теперь тормозить «а-ля Де Гаспери», — проворчал он себе под нос и задвинул засов на двери.

* * *

Полчаса сумасшедшего перезвона, и площадь наполнилась народом. Когда все были в сборе, Пеппоне вышел на балкон мэрии и произнес речь.

— При реакционном и антидемократическом правительстве произвол становится законом. И поэтому вот закону преступное постановление о выселении арендатора Полини Артемия вступает в силу. Но народ защитит права товарища Полини и не позволит!

— Правильно! — закричала толпа.

Пеппоне продолжал в том же духе, потом была демонстрация протеста, потом состоялись выборы комиссии, потом комиссия сформулировала ультиматум префекту. Ультиматум был такой: или постановление прекращает свое действие и начинается процесс его аннулирования, или будет объявлена всеобщая забастовка. Срок для принятия решения — двадцать четыре часа.

Кто-то приехал из большого города, затем комиссия отправилась в большой город, потом были звонки и телеграммы, 24 часа стали 48-ю, а потом и 96-ю, но толку было ноль, и в конце концов была объявлена всеобщая забастовка.

— Никто и ни по какому поводу не должен работать, — заявил Пеппоне в конце своей речи. — Всеобщая забастовка — значит полное воздержание от работы без всяких исключений. Будут организованы патрули. Неповиновение будет наказываться на месте и немедленно!

— А коровы? — спросил Нахал. — Их же надо кормить, доить. А если подоить, то не выливать же молоко — сыродельни тоже должны работать.

Пеппоне фыркнул.

— Вот проклятье с этим сельским хозяйством! — воскликнул он. — Городским легко объявлять забастовки! Фабрики и мастерские позакрывал, и дело в шляпе! Машины и станки доить-то не надо. Бастуй хоть две недели, и ничего, заведешь потом их заново, и они работают. А тут сдохнет корова, никто ее уже завести не сможет. Хорошо хоть у нас есть важная магистраль, перекроем ее — парализуем движение во всей провинции. Можно также придать общенациональный размах нашей забастовке, если выкопать пятьдесят метров путей и прервать железнодорожное сообщение.

Серый поежился.

— Ага, ты их выкопаешь, а через три часа примчатся карабинеры на бронированных машинах, рельсы положат заново, и к ним уже не сунешься.

Пеппоне сказал, что плевать он хотел на карабинеров, но помрачнел. Впрочем, вскоре утешился:

— Какая получится забастовка, такая и получится. Главное, чтобы постановление о выселении не было исполнено. В этом вся суть. Устроим защитные патрули, а если надо будет, начнем стрелять.

Серому стало смешно.

— Если они захотят его выселить, они его выселят. Это как с рельсами. Пригонят пять бронированных машин, и тебе каюк.

Пеппоне стал еще мрачнее.

— Займись-ка ты лучше блокпостами, курьерами и передовыми отрядами дозора с обеих сторон большой дороги. Поставь там Шпендрика и Патирая с сигнальными ракетами, расставь людей по дамбам. Это совсем не так трудно — туда, где дамбы и вода, броневики не полезут. А с остальным я сам справлюсь.

В течение следующих трех дней в городке прошли митинги и шествия, но ничего из ряда вон выходящего не случилось. Магистраль провинциального подчинения была перекрыта. Машины подъезжали к блокпосту, останавливались, водители ругались, разворачивались и уезжали. Через восемь-девять километров они сворачивали на второстепенные дороги и ехали в объезд.

Дон Камилло носа не показывал, но был в курсе всего происходящего. В городке произошла своего рода мобилизация приходских старушек: с раннего утра и до позднего вечера все бабушки и прабабушки сновали между площадью и церковью. Правда, сведения они приносили по большей части совершенно незначительные. Только под вечер третьего дня прибыла действительно важная новость, ее принесла вдова Джипелли.

— Пеппоне выступил с речью, — рассказывала она, — я все слышала. Он аж почернел в лице, видать, дело-то совсем плохо. Орал как оглашенный. Что, мол, они там, в большом городе, могут принимать какие угодно решения, а выселения он не допустит. Сказал, что народ свои права будет защищать любой ценой.

— А народ что говорил?

— Там все больше были красные. Со всей округи по-наехали, все вопили как сумасшедшие.

Дон Камилло развел руками.

— Да просветит Господь их разум! — вздохнул он.

В третьем часу ночи дона Камилло разбудили. Кто-то кидал снизу в его окно гравий. Дон Камилло не первый день жил на белом свете, поэтому он и не подумал выглядывать. Он тихонько спустился на первый этаж, причем не с пустыми руками, и пошел посмотреть в то окошко, которое наполовину скрывали плети виноградной лозы, разросшейся по стене приходского дома. Ночь была светлая, он легко узнал того, кто кидал камешки, и отворил ему дверь.

— Что случилось, Нахал?

Нахал вошел и попросил не зажигать свет.

Прошло несколько минут, прежде чем он решился заговорить. А потом прошептал:

— Дон Камилло, мы попались. Они приедут завтра.

— Кто?

— Карабинеры и полиция. На бронированных машинах. Выселять Полини.

— Не вижу в этом ничего странного, — ответил дон Камилло. — Закон есть закон. Правосудие постановило, что Полини неправ, и Полини должен освободить землю.

— Хорошенькое правосудие! — прошипел Нахал сквозь зубы. — Вот это и называется надувательством народа!

— Ради такой беседы не стоило врываться ко мне в третьем часу ночи, — заметил дон Камилло.

— Суть не в этом, — ответил Нахал, — а в том, что Пеппоне сказал, что выселения не будет. А вы знаете, что если он берется за дело, то мало никому не покажется.

Дон Камилло упер руки в бока.

— Давай-ка сразу к делу.

— Ну, — замялся Нахал, — дело вот в чем: если будут запущены сначала зеленая, а потом красная ракеты со стороны города, то, значит, карабинеры едут оттуда, и тогда должна взорваться опора моста через речку Фьюметто. А если ракеты, сначала зеленую, а потом красную, запустят с другой стороны большой дороги, то взорвется мост через Каналаччо.

Дон Камилло схватил Нахала за грудки.

— Мы с Пеппоне их заминировали два часа назад. Пеппоне караулит со взрывателем на дамбе Фьюметто, а я должен караулить на дамбе Каналаччо.

— Сиди тут и ни с места, а то шею сверну! — крикнул дон Камилло. — Нет, иди лучше со мной, будем разминировать.

— Да я уже разминировал. Я распоследний подлец и предатель. Я предал Пеппоне. Но мне показалось, что еще омерзительнее будет, если я его не предам. Когда он узнает, убьет меня.

— А он не узнает, — ответил дон Камилло. — Сиди тут, не рыпайся. А я пойду разберусь с этим психом. Пусть мне даже придется ему башку проломить!

Нахал нервничал.

— Да как же вам это удастся? Он, как только вас увидит, все поймет и взорвет мост без всяких ракет, только чтобы вам не поддаваться. Да и как вы до дамбы-то доберетесь? Для этого надо пройти по мосту, а перед ним блокпост Серого.

— По полям дойду.

— Так он же на дамбе с той стороны, речку надо перейти.

— С Божьей помощью.

Дон Камилло накинул черный плащ, перемахнул через живую изгородь и устремился в поля. Было уже около четырех, светало. Он протиснулся под шпалерами виноградника, промочил ноги, переходя через поле сурепки, но в конце концов добрался незамеченным к дамбе речушки. В сотне метров от него, на противоположном берегу, должен был сидеть в засаде Пеппоне.

У дона Камилло не было никакого специального плана: трудно в такой ситуации придумать что-нибудь заранее. Следовало осмотреться на месте и решить, что делать. Дон Камилло ухватился за куст, взобрался на дамбу со всеми возможными предосторожностями, высунулся и огляделся. Пеппоне стоял прямо перед ним на противоположной стороне и вглядывался в небо в направлении большого города. Рядом с ним стоял ящик со взрывателем и поднятым предохранителем. Дон Камилло напряженно думал, как бы ему туда подобраться. Воды в реке было много, она пенилась, устремляясь к мосту. Правда, если пробраться за дамбой вверх по течению, то можно попробовать переплыть реку под водой, но с этой стороны сделать это никак невозможно, хоть мост и был всего в каких-то восьми-десяти-девяноста метрах.

Дон Камилло не успел спуститься с дамбы, как со стороны большого города послышался тонкий свист, и в небо взмыла зеленая сигнальная ракета. Еще несколько секунд — и будет запущена красная ракета, подтверждающая выезд машин.

— Господи, сделай меня птицей или рыбой всего на десять секунд! — взмолился дон Камилло.

Он бросился в воду. То ли его несло течение, то ли Всевышний помогал его беспомощным гребкам, но так или иначе он уже висел, как устрица, на опоре моста, когда Пеппоне услышал его оклик.

В этот момент взлетела красная ракета.

— Дон Камилло, уматывайте! — заорал Пеппоне. — Вниз по течению, быстро! Сейчас все взорвется!

— Вот вместе и взорвемся, — ответил дон Камилло.

— Мотайте оттуда, — опять крикнул Пеппоне, хватаясь за ручку предохранителя. — Я сейчас взорву мост. Вы погибнете под ним!

— Будешь разбираться с Богом, — ответил дон Камилло, поплотнее прижимаясь к опоре моста.

Послышался гул приближающихся машин.

Пеппоне все орал и орал, казалось, он обезумел. А потом он отпустил ручку предохранителя и плюхнулся на дамбу. Машины с грохотом промчались по мосту.

Прошло немного времени. Пеппоне поднялся. Дон Камилло по-прежнему прижимался к опоре моста.

— Проваливайте оттуда, поп проклятый, — крикнул Пеппоне со злостью.

— Сначал ты отцепишь провода и скинешь взрыватель в реку. А то простою тут до будущего года! Я эту опору всей душой полюбил.

Пеппоне отцепил провода и швырнул взрыватель в воду. Дон Камилло велел туда же кинуть и провода. Пеппоне кинул.

— А теперь иди, помоги мне, — напоследок попросил дон Камилло.

— Еше чего не хватало! Будете от меня помощи ждать, пока корни там не пустите, — ответил Пеппоне и улегся под кустом акации. Там его дон Камилло и нашел.

— Я обесчещен, мне придется подать в отставку со всех постов, — сказал Пеппоне.

— По-моему, ты куда сильнее обесчестился бы, если б мост взорвался.

— А народу я что скажу? Я же обещал не допустить выселения!

— Скажешь, что тебе показалось глупо сначала сражаться за Италию, чтобы потом воевать против нее же.

Пеппоне кивнул.

— Нуда… Но это для мэра подойдет про Италию, — пробормотал он, — а что делать с ячейкой? Я же председатель! А теперь я подорвал авторитет своей партии!

— С чего бы это? Разве в вашем уставе написано, что вы обязаны стрелять в карабинеров? Ну, тогда попробуй объяснить этим дубоголовым, что карабинеры — сыновья того же народа и их тоже эксплуатирует капиталистический режим.

— Вот-вот! Капиталисты и попы! — одобрил Пеппоне. — Карабинеры — сыновья того же самого народа, нещадно эксплуатируемые капиталистическим режимом и попами-клерикалами!

Дон Камилло промок до нитки и ссориться ему было неохота. Он только посоветовал Пеппоне говорить по-меньше глупостей.

— Поп-клерикал — это бессмыслица.

— Очень даже осмысленное выражение, — возразил Пеппоне. — Вы вот, например, поп, но не поп-клерикал.

Потом все как-то успокоилось само собой. В награду за удачно проведенное выселение городок получил средства, необходимые на постройку каменного моста через Каналаччо, решив тем самым проблему безработицы (Руководствуясь соображениями интересов народных масс, мы сочли разумным пожертвовать интересами отдельной единицы Полини Артемио. Но как бы то ни было, этот вексель не погашен: наш счет к правительству не закрыт, товарищи!).

А дон Камилло объявил в церкви что было найдено переднее колесо от велосипеда, по поводу которого можно обратиться в приходской дом. Шпендрик пришел после обеда, получил колесо и увесистый пинок впридачу.

— Мы с вами еще рассчитаемся, — пообещал Шпендрик, — как пойдет вторая волна.

— Не обольщайся, я плавать умею, — парировал дон Камилло.

Городские

Дон Камилло на дух не переносил красных из большого города. Городские пролетарии нормально функционируют у себя в городе, но как только они выходят за его пределы, сразу начинают строить из себя столичных жителей, и это действует на нервы хуже, чем едкий дым на глаза.

Так бывает, когда они ездят компанией, особенно, если на грузовике. Тогда они сразу начинают кричать «деревенщина» вслед любому прохожему, того, кто потолще, обзывают «жиртрестом» или «сальным мешком», а что несут про девушек, вовсе передать нельзя.

Когда они доезжают до цели и выгружаются из кузова, начинается совершеннейший цирк. Они идут вперевалочку, сигарета, как приклеенная, в углу искривленного рта, на ходу они покачиваются в своих широких штанах, как будто трусят на лошади. Видок у них еще тот — то ли новозеландские моряки в увольнительной, то ли апаши из немого кино[27]. Они вваливаются в трактир, занимают самый большой стол, закатывают рукава, открывая бледные пледплечья со следами блошиных укусов, и начинают стучать кулаками по столу и орать, надрывая кишки. Кончается все тем, что на обратном пути они гоняются за каждой курицей, перебегающей им дорогу.

И вот однажды в воскресенье после обеда в городке появился грузовик, набитый красными из большого города, которые сопровождали какого-то важного типа из Федерации, собиравшегося выступить с речью перед мелкими землевладельцами. После выступления Пеппоне хотел доложить важному типу о местной обстановке, а городским сказал, что они могут отправляться в трактир в Молинетто, где их уже ждал бочонок игристого в знак гостеприимства местной ячейки.

Городских было человек тридцать, да еще пять-шесть девчонок, с ног до головы во всем красном. Они то и дело кричали: «Эй, Джиготто, сбрасывай!», и Джиготто вытаскивал сигарету изо рта и кидал ее девице, а та ловила ее на лету, жадно затягивалась и выпускала дым из всех отверстий головы, включая уши.

Они расположились на улице перед остерией и стали есть и петь. Пели они неплохо, особенно оперные партии. Потом пение им надоело, и они стали цепляться к прохожим. Когда на дороге показался дон Камилло на велосипеде, они ужасно развеселились и закричали:

— Гляньте-ка, гоночный поп!

Дон Камилло и ухом не повел, он проехал мимо ухмыляющихся рож невозмутимо, как танк. Однако, достигнув конца улицы, он не стал сворачивать в сторону дома, а развернулся и поехал обратно. Второе появление дона Камилло вызвало еще больший восторг, чем первое. Теперь уже все городские единодушно заорали ему вслед: «Давай, жиртрест, вперед!».

Дон Камилло не дрогнул, он проехал и даже глазом не моргнул. Естественно, что добравшись до противоположного края деревни, он должен был развернуться и поехать назад. Третье появление дона Камилло было незабываемым, городские от «жиртреста» перешли к «мешку» и не забыли уточнить, чем именно этот мешок набит.

Кто угодно на этом месте уже потерял бы терпение. Но только не дон Камилло, у которого были стальные нервы и железный самоконтроль.

— Если они думают, что смогут меня таким образом спровоцировать, они ошиблись адресом, — думал про себя дон Камилло. — Священник никогда не опустится до потасовки с захмелевшими посетителями питейных заведений. Священнику не пристало вести себя как пьяному портовому грузчику.

Поэтому он остановился, отшвырнул в сторону велосипед, схватил деревянный стол и одним движением вырвал его у них из-под рук, поднял его и опустил на них сверху, в самую гущу. А потом у него в руках оказалась скамейка, и он начал ею размахивать.

В этот-то момент и подошел Пеппоне, а с ним куча народа. Дон Камилло сразу успокоился и дал себя проводить до самого приходского дома. Его провожала специальная команда, потому что, когда городские вылезли из-под упавшего на них стола и прочухались от летающей скамейки, они заявили, что должны его немедленно повесить, и хуже всего вопили женщины.

— Хорошенькое дело, синьор священник, — упрекнул его Пеппоне на пороге приходского дома. — Я смотрю, политика вам все отченаши из головы вышибает.

А подоспевший к этому моменту важный тип из Федерации закричал:

— Да вы вообще штурмовик фашистский, а не священник.

Потом он оглядел необъятную фигуру дона Камилло и его огромные, как две тачки, ручищи и поправил.

— Не штурмовик, а целая боевая группа штурмиков!

* * *

Дон Камилло бросился на кровать. Потом встал, закрыл окно и дверь, задвинул засов, засунул голову под подушку. Все было напрасно. Его кто-то звал снизу, и голос был слышен отовсюду.

Тогда он встал и пошел к алтарю.

— Дон Камилло, тебе нечего Мне сказать?

Дон Камилло развел руками.

— Это произошло само собой, не по моей воле. Я специально, чтобы избежать эксцессов, во время выступления выехал из городка. Как я мог предположить, что они рассядутся как раз перед трактиром Молинетто. Если бы я знал, я бы до ночи гулял по полям.

— Но возвращаясь и проезжая мимо них второй раз, ты ведь знал уже, что они там сидят, — возразил Иисус. — Зачем же было возвращаться?

— Я забыл служебник в доме, где отсиживался во время выступления.

— Дон Камилло, не лги! — сурово сказал Христос. — Служебник был у тебя в кармане. Будешь отрицать?

— Поостерегусь. Он был у меня в кармане, но я думал, что забыл его, — запротестовал дон Камилло. — А когда я сунул руку в карман, чтобы вынуть платок, то наткнулся на служебник, но было уже поздно, я мимо них опять проехал. Тогда мне пришлось снова вернуться. Там же, как известно, нет другой дороги.

— Ты мог бы вернуться в тот дом, где отсиживался во время выступления. Ведь ты уже точно знал, где сидят красные. И слышал, как они кричали тебе вслед. Зачем ты провоцировал их на всякие богомерзкие проявления, когда мог бы этого избежать?

Дон Камилло помотал головой.

— Если людям дана заповедь не поминать Господа Бога всуе, — мрачно начал он, — то заодно у них следует отнять и дар речи.

Это Христа развеселило.

— Ну, люди всегда найдут способ побогохульствовать, на бумажке напишут, ну, или изобразят на языке жестов, — ответил он. — Но в том и смысл, чтобы не грешить даже при наличии всех доступных для этого средств и соответствующего инстинкта.

— То есть если я захочу по-настоящему поститься, мне не следует принимать таблетки, полностью подавляющие аппетит, но надо научиться управлять своим голодом?

— Дон Камилло, — насторожился Христос, — к чему ты ведешь?

— Из этого следует, что, когда я доезжаю до конца улицы и намереваюсь показать Богу, что я умею управлять своими инстинктами, как Он нам заповедал, и умею прощать злословящих меня, то я не должен стараться избегать испытания встречи с ними, но спокойно и уверенно должен проехать еще разок мимо этих мерзавцев!

Христос неодобрительно качнул головой.

— Это порочно, дон Камилло. Не надо вводить в искушение своего ближнего и провоцировать его на совершение греха.

Дон Камилло печально развел руками.

— Прости меня, — сказал он со вздохом, — теперь я понял свою ошибку. Раз уж теперь мое облачение, которым я до сих пор так гордился, может ввести в искушение и сподвигнуть человека на грех, то я больше носа на улицу не высуну, а если придется выйти, переоденусь водителем трамвая.

Христу это не понравилось.

— Это софистические уловки, дон Камилло. Я не желаю больше разговаривать с человеком, который цепляется за какие-то мелочи, чтобы оправдать свой гнусный поступок. Я хочу только заметить, что, собираясь проехать мимо них в третий раз, ты ни о чем подобном не помышлял. Как же так вышло, что вместо того, чтобы доказать Богу, что умеешь укрощать свои страсти и прощать обидчиков, ты слез с велосипеда и принялся размахивать столами и скамейками?

— Я переоценил свои силы. Это был грех гордыни. Я ошибся, думая, что могу рассчитать время. Когда я перестал крутить педали и слез с велосипеда, мне казалось, что с момента последнего выкрика прошло минут десять, не меньше, а оказалось, что прошло всего несколько секунд, так что я по-прежнему был перед остерией.

— Точнее, десятые доли секунды, дон Камилло.

— Да, Господи, это была гордыня с моей стороны думать, что Господь просветит мой разум настолько, что я смогу сдерживать свои страсти. Я слишком сильно верил в Тебя, Господи. И если Ты полагаешь, что переизбыток веры в священнике достоин осуждения, то можешь меня осудить.

Иисус вздохнул.

— Дело плохо, дон Камилло. Ты не заметил, как бес вселился в тебя, он говорит от твоего имени и кощунствует твоими устами. Посиди-ка ты три дня на хлебе и воде и без курева. Вот увидишь, бесу это придется не по душе, и он тебя покинет.

— Ладно, — сказал дон Камилло. — Спасибо, так и сделаю.

— Вот через три дня Меня и поблагодаришь, — ответил Христос.

* * *

Городок бурлил. Не успел дон Камилло закончить свою антибесовскую диету (это лечение очень ему помогло от софизмов), как в приходской дом явился комиссар полиции из большого города в сопровождении Пеппоне и его обычной свиты.

— Правосудие провело расследование данного преступления, — напыщенно разъяснил Пеппоне, — и пришло в к выводу, что версия, письменно изложенная вами представителям местных властей и полиции, не соответствует той, что дали пострадавшие товарищи партийной Федерации.

— Я рассказал все, как было, и ничего лишнего, — заявил дон Камилло.

Полицейский чин покачал головой.

— Из заявления явственно следует, что ваше поведение было вызывающим, более того, «бессовестно вызывающим».

— Я вел себя так же, как и всегда, когда я еду на велосипеде. Здесь, в городке, ни для кого это не было вызывающим поведением.

— Ну, это как посмотреть, — протянул Пеппоне. — У многих тут, когда вы едете на велосипеде, возникает желание, чтобы у вас цепь лопнула и вы полетели рожей в грязь.

— Мерзавцы везде найдутся, — пожал плечами дон Камилло. — Это еще ничего не значит.

— А во-вторых, — продолжил комиссар, — в вашем объяснении значится, что вы там были один. В то время как, по версии пострадавших, вам на помощь кинулись люди, ожидавшие в засаде. Учитывая результаты побоища, я склонен этому верить.

Дон Камилло с гордостью возразил.

— Да один я там был. Но скамейка — это ерунда. Вот стол я бросил сверху, так лбов пять-шесть перебил!

— Пятнадцать лбов, — уточнил комиссар.

Потом он спросил Пеппоне, о том ли столе идет речь, который они недавно видели. Пеппоне подтвердил, что именно о нем.

— Ваше высокопреподобие, — иронично заметил полицейский чин, — трудно, знаете ли, поверить, что человек в одиночку может маневрировать дубовым столом весом почти в два центнера.

Дон Камилло нахлобучил шляпу.

— Сколько он там весит, не знаю, — пробурчал он, — но взвесить недолго.

Он вышел из дома, и за ним последовали остальные.

Подойдя к остерии Молинетто, комиссар указал на дубовый стол.

— Это он, святой отец?!

— Он, — ответил дон Камилло. И тут же схватил этот стол и — одному Богу известно как — поднял его над головой на вытянутых руках. А потом швырнул на лужайку.

— Ого! — закричали все присутствующие.

Пеппоне мрачно вышел вперед. Он снял пиджак, схватился за стол, сжал зубы, поднял стол над головой и тоже швырнул его на лужайку.

Народу вокруг уже столпилось немало, и вопль восторга сотряс окрестности.

— Да здравствует мэр!

Полицейский комиссар аж рот разинул от изумления. Он подошел к столу, потрогал его, безуспешно попытался сдвинуть с места. Потом посмотрел на Пеппоне.

— У нас тут в городке так вот! — гордо заявил Пеппоне.

— Ладно, ладно, — пробормотал полицейский чин, вскочил в машину и был таков.

Пеппоне и дон Камилло яростно уставились друг на друга, потом развернулись, не проронив ни слова, и пошли каждый в свою сторону.

— Ничего не понимаю, — пожал плечами трактирщик, — коммунисты, попы, полиция, и всем не дает покоя мой бедный стол. Черти б взяли всю эту политику и того, кто ее придумал.

* * *

Кончилось все, как и ожидалось, — вызовом из курии. Дон Камилло поехал в большой город, у него дрожали колени.

Епископ принял его в большой зале на первом этаже. Он был там один, маленький, хрупкий, совсем седой, казалось, что он утопает в огромном кожаном кресле.

— Ну что, дон Камилло, ты за старое? Скамеек тебе уже не хватает, ты набрасываешься на людей со столом!

— Это была минута слабости, Владыка, — заикаясь, прошептал дон Камилло, — я только…

— Дон Камилло, мне все известно, — прервал его епископ. — Придется отправить тебя к козам, на вершину горы.

— Но, Владыка, они сами…

Епископ поднялся. Опираясь на посох, он подошел, встал прямо перед доном Камилло и посмотрел на его исполинскую фигуру снизу вверх.

— Они меня не интересуют, — воскликнул он, потрясая посохом. — Священнослужитель, которому доверена духовная миссия проповедовать любовь и милосердие, не должен вести себя как бешеный и швырять столы на головы ближним своим. Как тебе не стыдно!

Епископ прошел несколько шагов в сторону окна, остановился и продолжал:

— И еще врешь, что ты был один! Ты организовал засаду, ты все это подготовил. Один человек не может расшибить пятнадцать голов.

— Ваше преосвященство, я был один, — возразил дон Камилло. — Все дело в столе, это от него столько неприятностей вышло, когда он упал. Это ведь был большой, тяжелый стол, вот как этот, — сказал дон Камилло, дотрагиваясь до резного дубового стола, стоявшего в центре залы.

— Вот ты и попался. Ну-ка давай, если ты такой сильный, подними его, а не то ты — подлый обманщик, — епископ смотрел сурово.

Дон Камилло ухватился за стол. Он был гораздо тяжелее трактирного. Но если дон Камилло запустил мотор, то он уже шел напролом.

Кости заскрипели, вены на шее напряглись, подобно канатам. Стол сдвинулся с места и начал потихоньку подниматься.

Епископ смотрел, затаив дыхание, до того момента, пока стол не застыл на вытянутых руках над головой дона Камилло. Тогда он стукнул посохом об пол и скомандовал.

— Бросай!

— Но, Владыка, — простонал дон Камилло.

— Бросай, я тебе говорю! — крикнул епископ.

Стол с грохотом рухнул в угол. Дом задрожал. К счастью, зала была на первом этаже, а то точно настал бы конец света.

Епископ посмотрел на стол, потыкал посохом в обломки и обернулся, качая головой, к дону Камилло.

— Мой бедный дон Камилло, — вздохнул он. — Как жаль… Никогда тебе не стать епископом.

Он снова вздохнул и развел руками.

— Если бы я мог ворочать такие столы, я бы, может, и сегодня оставался бы настоятелем в своей деревушке.

Тут в дверях показались прибежавшие на шум люди, с вытаращенными от страха глазами.

— Ваше преосвященство, что случилось?

— Ничего.

Они уставились на обломки стола.

— А, вы про это? — спросил епископ. — Ерунда. Это я его сломал. Дон Камилло меня малость рассердил, и я потерял терпение. Впадать в гнев — большой грех, дети мои. Да простит меня Господь!

Все вышли. Епископ положил руку на голову дону Камилло, вставшему на колени.

— Иди с миром, мушкетер Царя Небесного, — сказал он, пряча улыбку. — И спасибо тебе, ты так потрудился, чтобы развлечь бедного старика.

Дон Камилло вернулся домой и рассказал обо всем Христу.

Христос, вздохнул, покачал головой и сказал:

— Шайка сумасшедших!

Полевая философия

Сбор урожая был в самом разгаре, когда случилась забастовка батраков и арендаторов. В больших хозяйствах дело принимало серьезный оборот.

Дон Камилло не мог этого вынести. Когда вышел приказ ограничить корм скоту для сокращения производства молока, он нашел Пеппоне, ходившего между блокпостами, и преградил ему путь.

— Послушай, — сказал он, — вот если женщина, вскармливающая своего ребенка, кормит еще и чужого, а ей слишком мало за это платят, что ей сделать, чтобы платили больше?

Пеппоне расхохотался.

— Пойти к отцу того ребенка и сказать ему: прибавь мне жалованье или сам его корми!

— Конечно. Но это такая странная женщина. Она вместо этого, знаешь, что делает? Она начинает пить лекарство, которое подавляет лактацию, и говорит отцу ребенка: увеличь мне жалование, а то я совсем без молока останусь. Голодными в таком случае остаются оба: и чужой ребенок, и ее собственный. Как тебе кажется, умна ли эта женщина?

Пеппоне скривился.

— Не надо сразу переводить все на политику. Сравнение — вообще самая подлая штука в мире. Оно сводит все проблемы к конкретному случаю, а в жизни главное — теория. Кормилица — это хорошо, но суть в том, что трудящемуся человеку надо платить по справедливости. Когда трудящийся получает справедливую плату, то и кормилице увеличивают жалованье, без всяких поганых лекарств, — в этом социальная справедливость. А начинать, синьор поп, издалека, это как с клубком шерсти: если невозможно найти конец, то что делать, ждать, пока тебе его Святой Дух укажет? Надо откуда-нибудь начать, а там уж как-нибудь разберемся.

Дон Камилло прервал его речь.

— А разве сравнения — не самая подлая штука в мире?

— Это зависит от того, кто сравнивает. — Пеппоне пожал плечами. — Главное, естественно, теория.

— Ну, тогда я тебе так скажу. Теория в том, что, когда в мире царит нищета и нехватка продовольствия, есть надо то, что есть. А если и это немногое уничтожить, то потом можно Интернационал распевать до посинения, а все равно подохнешь.

— Ну и пусть мы все подохнем, — завопил Пеппоне, — все равно рано или поздно придется подыхать!

— Ну и подыхай, — потерял терпение дон Камилло. Он пошел к себе и выплеснул свое негодование перед алтарем.

— Этих людей надо как следуют проучить. Прошу Тебя, нашли на них тайфун, чтобы все снесло до основания. Мир стал ужасен, полон ненависти, невежества и злобы. Всемирный потоп — вот что нужно. Чтобы все погибли и каждый предстал перед Божественным Судом и получил награду или наказание по заслугам.

— Дон Камилло, для этого совершенно не нужен всемирный потоп. Каждому человеку и без того суждено умереть в свое время и предстать перед божественным судом и воспринять наказание или награду. Разве природные катаклизмы что-нибудь существенно меняют?

— Нуда, действительно, — признал дон Камилло.

Но в глубине души ему было жалко совсем отказываться от идеи потопа, и он попытался спасти ее хотя бы частично.

— Можно же хотя бы просто напустить дождь. Поля совсем сухие, и в ирригационных резервуарах ни капли.

— Будет тебе дождь, дон Камилло, — успокоил его Христос. — Дождь всегда идет в свое время от самого начала времен. Этот механизм устроен так, что рано или поздно, но дождь пойдет. Или тебе кажется, что Творец где-то ошибся, создавая Вселенную?

Дон Камилло поклонился.

— Хорошо, — вздохнул он. — Я отчетливо сознаю, насколько справедливы Твои слова. Но мне грустно и неприятно, что мне, бедному сельскому священнику, невозможно попросить у своего Бога хотя бы пару ведер воды с неба.

— Ты тысячу раз прав, дон Камилло, — голос Христа был серьезен, — видимо, и тебе придется объявить забастовку протеста.

Дон Камилло расстроился и отошел, опустив голову, но Иисус снова призвал его к алтарю.

— Не печалься, дон Камилло, — тихо произнес Он. — Я понимаю, что трудно тебе смотреть, как расточают земные Мои дары, и тебе это кажется смертным грехом, потому что ты знаешь, Я сошел с лошади, чтобы подобрать с земли крошку хлеба[28]. Но их надо простить, они так поступают не в обиду Богу. Они мучительно ищут справедливости на земле, потому что не верят в божественную справедливость, они так страстно жаждут земных благ, потому что нет у них веры в награду, ожидающую их на небе. Они верят в то, что можно увидеть и потрогать, для них летающие машины — ангелы того ада земного, который они безуспешно пытаются превратить в рай. Излишняя культура ведет к невежеству, потому что, начиная с определенного момента, культура, если не питается верой, заставляет человека видеть во всем лишь математику материи. Гармония этой математики становится их богом, и они забывают, что эту гармонию и эту математику сотворил Бог. Но твой Бог, дон Камилло, — не Бог одних только чисел, в небесах твоего рая летают ангелы благие. Прогресс уменьшает земной шар в восприятии человека, наступит время, когда машины будут ездить со скоростью сто километров в минуту, и мир покажется людям крошечным. Тогда человек почувствует себя, как воробей на верхушке высокой мачты, осмотрится и заглянет в бесконечность и там заново обретет своего Бога и веру в истинную жизнь. Тогда человек возненавидит машины, превратившие его мир в горстку чисел, и разрушит их своими руками. Но это будет еще не скоро, дон Камилло. Ты можешь быть спокоен, ни твоему велосипеду, ни твоему биноклю ничего такого не грозит.

Христос улыбнулся, а дон Камилло возблагодарил Его за то, что Он родился в этот мир.

* * *

Однажды утром «Пролетарский летучий патруль» под командованием Шпендрика обнаружил в винограднике Веролы работающего человека. Его схватили и приволокли силком на площадь, где, сидя на земле, батраки и арендаторы ожидали своей участи.

Вокруг штрейкбрехера столпился народ. Ему было под сорок. Он горячо протестовал.

— Это похищение!

— Какое такое похищение? Никто тебя тут не держит, — сказал Пеппоне. — Хочешь уйти — уходи.

«Летучий патруль» разжал свою хватку и выпустил его. Он оглянулся. Вокруг стояла плотная стена людей, со скрещенными на груди руками. Они стояли молча и неподвижно и смотрели на него тяжело и мрачно.

— Что вам от меня нужно? — взмолился он.

— Сам-то ты сюда зачем сунулся? — вместо ответа спросил Пеппоне.

Тот не отвечал.

— Подлый штрейкбрехер! — Пеппоне схватил его за грудки и потряс. — Предатель!

— Я никого не предал, — ответил тот. — Мне нужно заработать денег, и я работаю.

— Всем этим людям тоже нужны деньги, но они не работают!

— Я тут ни при чем!

— Сейчас будешь при чем! — закричал Пеппоне. Он выпустил из рук куртку штрейкбрехера и ударил его тыльной стороной ладони по лицу. Тот упал как подкошенный.

— Ни при чем я тут, — повторил он, поднимаясь. Рот его был полон крови.

Серый пинком отправил его обратно в руки Пеппоне.

— Обыщи его, — приказал Пеппоне Шпендрику, а сам схватил его за предплечья так, что тому было не вывернуться.

Толпа закричала.

— В реку его бросить!

— Повесить! — взвизгнула какая-то баба.

— Спокойно, — сказал Пеппоне, — сначала мы должны еще разобраться, что это за каналья.

Шпендрик протянул ему бумажник, изъятый из кармана штрейкбрехера. Пеппоне сдал несчастного в стальные объятия Нахала, просмотрел содержимое бумажника и внимательно изучил пропуска и документы. Потом все сложил обратно и протянул бумажник владельцу.

— Отпустите его, — приказал он и опустил голову, — это недоразумение.

— Это еще почему? — не унималась визгливая баба.

— По кочану, — резко ответил Пеппоне. Баба притихла.

Пленнику помогли взобраться в кузов грузовичка «Летучего патруля» и отвезли к той самой прорехе в живой изгороди, из которой его недавно выволокли.

— Можете продолжать свою работу, — сказал Пеппоне.

— Нет уж, поеду домой, — ответил тот, — поезд через час.

Несколько минут постояли молча. Штрейкбрехер умылся водой из канала и вытерся носовым платком.

— Жаль, что так вышло, — вздохнул Пеппоне. — Но вы-то, профессор, вы университет закончили, как вы можете быть против бедных труженников села?

— Профессорам платят куда меньше, чем самому последнему батраку в деревне. К тому же я теперь безработный.

Пеппоне покачал головой.

— Понимаю, но это роли не играет. И даже если мы предположим, что у вас и у простого мужика потребности в питании одинаковы, голод ваш различен. Мужик, если голоден, он голоден, как конь, как корова, он не может управлять своим голодом, его этому не учили. А вы умеете.

— Мой сын не умеет.

Пеппоне развел руками.

— Если ему суждено то же ремесло, что и его отцу — он научится.

— Вам кажется, это справедливо?

— Не знаю, — сказал Пеппоне. — В сущности, это и странно, почему мы с вами, одинаково бедствуя, никогда не можем подняться вместе против тех, у кого есть с излишком.

— Вы сами сказали почему. Потому что наш голод различен.

Пеппоне покачал головой.

— Вот сказанул-то, как будто какой философ, — пробормотал он.

И они пошли, каждый своей дорогой. А проблема среднего класса осталась неразрешенной.

Ромео и Джульетта

Когда про кого-нибудь говорили, что он с Выжженной Земли, то с ним было все сразу ясно. Там, где появлялись люди с Выжженной Земли, случались драки и сыпались такие оглушительные оплеухи, что волосы на голове вставали дыбом. Выжженной Землей называлась узкая полоса, отделяющая поместье Боскаччо от большой дамбы. Ее прозвали так за полное отсутствие растительности, как будто по ней лишь вчера прокатилось войско Аттиллы. Посеять там можно было разве что динамит, ничто другое, точно, не выросло бы, потому что земля была каменистой, в сущности, и не земля вовсе, а часть речного русла. Старый Чиро купил ее в незапамятные времена, когда вернулся из Аргентины. Всю жизнь он надрывался, чтобы вырастить на ней хоть что-нибудь, он сеял пшеницу, но жать было нечего — земля не давала урожая. Зато рождались и рождались дети, и всю эту армию нужно было кормить. Тогда Чиро плюнул на землю и выложил последние из аргентинских сбережений за паровой комбайн, молотилку и фуражный пресс. Шел 1908 год, и это были чуть ли не первые машины во всей Низине. И вскоре он уже не только поправил свои дела, но и машин завел столько, что мог без труда смолотить зерно, производимое в нескольких округах. Уже тогда, в 1908, Чиро называли «стариком с Выжженной Земли», хотя ему едва стукнуло сорок. Зато у него было шесть сыновей, старшему из которых восемнадцать, и работал он как бык.

Выжженная Земля граничила с поместьем Торретта, которым владел Филотти. В 1908 году у него было тридцать голов скота и пятеро детей. Дела его шли неплохо, потому что на его участке стоило плюнуть — и вырастали такие пшеница и кукуруза, что хоть на выставку вези.

По правде говоря, Филотти был так туго набит деньгами, что едва не лопался, как бычья шкура на барабане, но вытащить из него хоть грош и Всемогущему было бы не под силу. Когда же наступала пора молотить, Филотти переплачивал втрое и вызывал молотилки бог знает откуда, чтобы только не пользоваться машинами с Выжженной Земли. Поводы у этой вражды были пустяковые: забитая камнем курица, собака, которую поколотили палкой. Но в Низине климат такой: летом солнце бьет по голове и плавит дома, а зимой и вовсе не разберешь, где тут деревня, а где погост, так что любой чепухи достаточно, чтобы разгорелся нескончаемый конфликт.

Филотти был богомолен, из тех, кто ни одной службы не пропустит, пусть у него хоть вся семья перемрет. Старик с Выжженной Земли назло ему отдыхал по субботам, а по воскресеньям работал. Он завел себе мальчишку-часового, чтобы тот сообщал ему, когда Филотти появится у забора, тогда старый Чиро выскакивал и начинал выкрикивать такие кощунственные слова, что у деревьев кора трещала от ужаса. Филотти все это выслушивал и копил желчь. Он ждал удобного случая. Потом случилась забастовка 1908 года. Казалось, народ совсем обезумел, дело принимало серьезный оборот. Тогдашний священник поддержал землевладельцев и тоже впал в немилость. На стенах появились грозные предупреждения: тому, кто посмеет пойти на мессу, не поздоровится.

В воскресенье Филотти поставил детей и родственников сторожить коровник, а сам взял двустволку и пошел на мессу как ни в чем не бывало. Старый священник сидел у себя в приходском доме.

— Все меня бросили, — пожаловался он Филотти, — все убежали, и пономарь, и служанка. Перетрусили до смерти.

— Это неважно, — сказал Филотти, — все равно надо служить.

— А кто мне будет прислуживать?

— Разберемся, — ответил Филотти.

Старик-священник начал служить, алтарником у него был Филотти, он стоял на коленях на ступеньке солеи, а под мышкой у него была зажата двустволка.

В церкви, кроме них, не было ни души, снаружи — тоже никого. Казалось, что город вымер.

Во время Евхаристического канона священник поднял, благословляя, Дары, и в этот миг дверь церкви с грохотом распахнулась. Священник не выдержал и обернулся: на церковном дворе в мрачном молчании стоял народ.

В дверях появился Чиро с Выжженной Земли, он стоял, не снимая шляпы, во рту его была сигара.

Священник окаменел с вознесенной Остией в руках. Чиро выпустил изо рта клубы сигарного дыма, надвинул поглубже шляпу на глаза, сунул руки в карманы и вошел в церковь.

Филотти позвонил в колокольчик, потом прицелился и выстрелил. Он перезарядил ружье и опять позвонил в колокольчик. Священник пришел в себя и продолжил службу.

С церковного двора всех будто ветром сдуло, даже мух не осталось.

Чиро не умер, он даже не был серьезно ранен, но продолжал лежать, потому что боялся получить еще заряд дроби. Он встал, когда месса закончилась и, не издав ни единого звука, поковылял к врачу, чтобы вынуть дробинки, изрешетившие его бок.

* * *

Через месяц Чиро окончательно поправился, созвал четырех своих старших сыновей, выдал каждому по двустволке, и они тронулись. «Дорожник» был уже на ходу. Сыновья окружили паровой агрегат, а Чиро залез на машину, дернул за рычаг, крутанул руль: железное чудовище поползло, и за ним двинулись остальные.

«Дорожников» теперь уже нет, их вытеснили трактора на бензине. Они были устроены, как паровые асфальтовые катки, но только без этого валика впереди, восхитительные, медленные, могучие и бесшумные машины. Они могли молотить, но служили также и для возделывания целинных земель.

«Дорожник» двигался по полям в сторону дома Филотти. Откуда-то выскочила собака, но она и звука не успела издать, как ее оглушил удар дубиной. Сильный ветер так гудел, что машина совершенно незаметно подъехала на расстояние сорока шагов от дома. Чиро развернул «дорожник». Старший из сыновей подхватил конец железного троса, намотанного на лебедку, и направился в сторону гумна Филотти, остальные сыновья двигались за ним, наставив ружья. Они подошли к гумну, старший обвязал тросом центральный столб и побежал что есть мочи обратно. Чиро повернул ручку лебедки. Послышался оглушительный грохот. Чиро замотал трос и на всех парах поспешил восвояси.

Все Филотти остались живы. Погибли три коровы, да обвалилось полдома, частично с жилой, а частично с нежилой стороны.

Филотти никому об этом ни слова не сказали.

Это были их личные счеты, и правосудие тут ни к чему.

Больше таких страшных историй не происходило. А когда случались стычки у мальчишек, старики выходили из дома и шли, не торопясь, к разделявшей их владения живой изгороди, туда, где росла дикая груша. Семьи в полном составе молча сопровождали их. В двадцати метрах от границы владений они останавливались, далее их родоначальники шли по одному. Старики встречались у груши, снимали пиджаки, закатывали рукава рубашек и начинали молотить друг друга что есть силы. Тяжелые удары, каждый в пуд весом, падали неспешно и размеренно, как стук молота по наковальне. Поразмяв как следует кости, старики расходились по домам в сопровождении своей семьи. Сыновья подрастали, стычки между ними прекратились, и старики перестали драться. Потом пришла война и унесла у каждого из них по паре сыновей. Потом была послевоенная неразбериха и все такое прочее, так прошло двадцать лет, и все, казалось бы, забыли об этой истории.

Но в 1929 году первый внук старого Чиро Мариолино осознал, что человек в возрасте двух лет должен изучить окружающий его мир, а иначе невозможно создать себе четкое представление о Вселенной, и пустился в путь, слегка покачиваясь на ходу. Добравшись до живой изгороди он уселся под той самой легендарной грушей. Вскоре рядом с ним появилось еще одно чумазое существо, схожее с ним по весу и размеру, — то была Джина, старшая внучка Филотти, двух лет от роду.

Так получилось, что оба они в какой-то момент возжелали закрепить свои законные права на некую изрядно подгнившую грушу и, визжа и царапаясь, вцепились друг другу в волосы. Обессилев, они плюнули друг на друга и разошлись по домам.

Дома даже объяснять ничего не пришлось: вся семья сидела за обеденным столом, когда появился Мариолино с опухшей физиономией, отец его было вскочил, но старый Чиро одним движением головы пригвоздил его к стулу. А сам встал и неспешно направился к груше, и на некотором отдалении за ним следовала вся семья.

Под грушей его уже дожидался старый Филотти. Обоим было за шестьдесят, но дрались они, как в давние времена. Правда, на восстановление сил в этот раз ушел целый месяц, а когда старый Чиро смог опять дойти до границы своих владений, он увидел, что половина ее затянута металлической сеткой. Тогда он приказал огородить металлической сеткой и вторую половину и больше о том уже не вспоминал.

* * *

Жители больших городов стремятся жить как можно оригинальней, из этого получается экзистенциализм и подобного рода штуки. На самом деле, смысла в этом мало, но создается иллюзия существования, отличного от традиционных схем. А в городках Низины люди рождаются, живут, любят, ненавидят и умирают в привычно заведенном порядке. Никого не волнует, что жизнь его оказывается копией «Романской крови»[29], «Ромео и Джульетты», «Обрученных»[30], «Сельской чести»[31] или еще какой литературной дребедени. Их жизнь — это бесконечное повторение одних и тех же старых, как мир, сюжетов, но, в конце концов, и обитатели Низины сводят счеты с жизнью точно так же, как интеллектуалы из больших городов, разве что те помирают более сердитыми, потому что им обидно не только помирать, но и помирать неоригинально, в то время как жителей сельской местности расстраивает только сама по себе невозможность продолжать дышать. Образованность — одно из самых больших свинств этого мира, потому что она омрачает не только жизнь, но даже и смерть.

Годы шли. Случилась еще одна война, и наступило еще одно послевоенное время. Выжженную Землю по-прежнему населяли красные как огонь коммунисты, убеждения же жителей Торретты были по-прежнему черны как уголь.

Так все и обстояло, но вот как-то вечером к дону Камилло пришел один из работников Филотти.

— Дело срочное, — сказал он. — Идите скорее.

Дон Камилло застал семейный совет в полном сборе. Все собрались за огромным столом, во главе которого восседал Филотти.

— Садитесь, — сказал он строго и указал дону Камилло на пустой стул справа от себя. — Мне нужно ваше духовное руководство.

Все немного помолчали, потом старый Филотти подал знак рукой, и привели Джину, старшую его внучку, настоящую красавицу.

Она стояла перед дедом, который угрожающе указывал на нее пальцем.

— Значит, это правда? — спросил Филотти.

Девушка опустила голову.

— С каких пор?

— Не помню, — запинаясь, ответила она. — Дырку в сетке он проделал, когда нам было лет по пять, мы были маленькие.

Старик воздел руки и завопил.

— Этот мерзавец проделал дырку в сетке?!

— Успокойтесь, — попросил дон Камилло. — Кого это вы обзываете мерзавцем?

— Мариолино с Выжженной Земли.

— Так это он! — воскликнул дон Камилло и вскочил.

— Он самый, дон Камилло.

Дон Камилло подлетел к девушке.

— Антихристово отродье, проклятая душа, красный бандит, из тех, кто совращает народ своими речами на площадях и подбивает его к бунту! Бесстыдница, как могла ты, честная, богобоязненная девушка, обратить свой взгляд на это исчадие ада?!

— Мы были детьми, — объяснила она.

— Еще бы, дырку в сетке проделали! — ухмыльнулся старый Филотти.

Он медленно встал, подошел к Джине и дал ей пощечину.

Она закрыла лицо руками, потом подняла голову и твердо сказала.

— Мы поженимся.

Прошло две недели или чуть больше, и вот однажды вечером, когда дон Камилло сидел в своем кресле и читал книжку, в дверь приходского дома несмело постучали. Открыв, дон Камилло увидел перед собой женщину в наброшенной на голову черной шали. В темной прихожей он ее не узнал, но в кабинете при свете лампы он с удивлением обнаружил, что это была Джина Филотти.

— Что тебе надо в такую поздноту? — спросил он ее.

— Венчаться, — ответила девушка.

В памяти дона Камилло всплыл эпизод из «Обрученных», о том как Лючия Монделла просила дона Аббондио обвенчать ее с Ренцо.

— И что же теперь предпримет дон Родриго[32]? — иронически воскликнул дон Камилло. — А главное, чтобы венчаться, нужно быть как минимум вдвоем.

— А я здесь, — послышался голос Мариолино, входящего в дом.

Дон Камилло сжал кулаки.

— А ты, агент Коминтерна, сатанинский приспешник, что ты забыл в доме служителя Божьего?

Мариолино схватил Джину за руку.

— Пойдем, — прошептал он, — говорил я тебе, что эти клерикалы — ядовитые змеи и думают только о политике.

На лоб юноше падали спутанные волосы, он машинально отбросил их назад, и дон Камилло увидел рваную рану у него на лбу.

— Что это с тобой? — спросил дон Камилло.

И тут, дрожа от гнева, за парня вступилсь Джина.

— Они на него набросились все сразу. Родственники называется. Били его по лицу кулаками, ломали стулья об его спину, и все потому, что какая-то малолетняя негодяйка выследила его, когда он через окно подавал мне знаки. Большевики проклятые, всех их давно пора от Церкви отлучить!

Мариолино схватил ее за руку и подтолкнул поближе к лампе.

— У нас-то, конечно, одни проклятые большевики в доме, а у них сплошные праведники, богобоязненные и святые, посмотрите только.

С головы Джины упала шаль и стало видно, что лицо ее все в синяках, а волосы растрепаны так, будто причесывал их не гребень, а бешеный кот.

— Они уже две недели держат ее взаперти, как в тюрьме, а когда узнали, что она махала мне рукой, поколотили ее так, что еле жива осталась. Вы, Филотти, вообще шайка ханжей и лицемеров!

— А вы, с Выжженной Земли, — уголовники безбожные, богохульники бессовестные! — не осталась в долгу девчонка.

— Вот Сталин придет, приведет вас в чувство! — пообещал Мариолино.

— Придет правосудие и отправит вас всех на каторгу, — ответила Джина. — Скорее бы уж выйти за тебя замуж, я тебе тогда все глаза выцарапаю!

— А я, как женюсь, таких пощечин тебе надаю! — не отставал юнец.

Дон Камилло встал.

— Если вы сейчас же не прекратите, я дам по пинку обоим, — сказал он решительно.

Джина в изнеможении упала на ближайший стул, спрятала лицо и заплакала.

— Конечно, домашние меня хотят побить, он меня хочет побить, священник меня хочет побить. Все хотят меня бить. И за что? Что я им сделала? За что они все на меня ополчились?

Юноша положил ей руку на плечо.

— Не надо так убиваться, — сказал он с нежностью. — Разве со мной не так же? А ведь и я никому ничего плохого не сделал!

— Ты — никому. Это все твои родственники, мерзавцы, — всхлипывала Джина.

— Стоп, — приказал дон Камилло, — хватит рассказывать сказку про белого бычка. Если вы пришли сюда ссориться, то выметайтесь вон.

— Мы венчаться пришли! — ответила девчонка.

— Да, венчаться, — поддержал ее мальчишка. — А что вы имеет против? Разве мы не христиане, как все остальные? Разве мы уже не совершеннолетние? Имеем мы право жениться когда и на ком хотим, или на это нужно разрешение от партии христиан-демократов?

Дон Камилло развел руками.

— Можешь так не распаляться. Разве я сказал, что отказываюсь? Я вас обвенчаю точно так же, как обвенчал всех остальных, у кого все было в порядке и кто хотел пожениться. Все должно быть по закону.

— Но мы очень спешим! — воскликнула Джина.

— Я к вашим услугам. Как только пройдет минимальное время объявления[33], так вы сразу и поженитесь.

Мальчишка нетерпеливо дернул плечом.

— Объявления! Да как только у нас дома узнают, что мы захотели обвенчаться, так тут-то нас и прикончат! Нет, отче, наш случай — это смертельная опасность, вы должны нас обвенчать немедленно.

— Дети мои, брак — дело серьезное. Заключить его можно за десять минут, но длится он потом всю жизнь. Это торжественная, важная церемония даже при самых скромных условиях. И потом, ведь есть правила, от которых нельзя отойти ни на шаг. Потерпите немного, брак — это вам не гоголь-моголь: взял два яйца, взбил и готово!

— А если человек при смерти и захотел жениться, — прервал его Мариолино, — то что, надо дать объявление и ждать, сколько положено? А жизнь ему на это ожидание из курии выдавать будут?

— Это особый случай.

— И тут, и там вопрос жизни и смерти. Вы это отлично знаете. И прекрасно можете нас обвенчать без проволочек, articolum mortorum[34], как если бы мы были на смертном одре.

Дон Камилло развел руками.

— Ага, на смертном одре, когда вам на двоих еле-еле сорок лет, а здоровья столько, что каждый по отдельности до ста пятидесяти дотянет. Не будем ускорять события. Дайте мне подумать, съездить к епископу, посоветоваться, как лучше оградить вас и защитить.

— Мы должны пожениться немедленно, — твердым голосом повторила Джина.

— Зачем? Что изменится, если мы отложим на несколько дней. Никто не помрет от этого.

— Это еще как посмотреть, — вздохнул Мариолино.

— Мы убежали из дома, — призналась девчонка. — И больше туда не вернемся. Но мы не можем уехать из городка, пока не поженимся.

— Пока не поженимся, это невозможно, — подтвердил жених.

У дона Камилло по спине пробежали мурашки. Они говорили просто и уверено, как будто утверждая очевидные вещи, например, что нельзя ходить по воде или смотреть ушами. От этого ясного и спокойного тона у него захватывало дух. Он посмотрел на молодых людей с восхищением.

— Потерпите, — в голосе дона Камилло слышалась тревога, — дайте мне подумать до утра. Обещаю вам, я все устрою.

— Хорошо, — сказал Мариолино, — мы вернемся завтра.

Они ушли. Дон Камилло сжал кулаки и выпятил грудь.

— Я их обвенчаю, пусть это мне будет стоить мировой революции!

* * *

Пеппоне работал один у себя в мастерской. Он копался в моторе трактора, когда услышал скрип входной двери. Подняв голову, он увидел перед собой Джину и Мариолино.

Для Пеппоне увидеть девушку из семества Филотти было все равно, что увидеть гремучую змею. А на Джину Филотти у него был зуб особо, ведь это она своими ядовитыми речами выставила на посмешище перед всем городком женскую коммунистическую ячейку.

— Ты привел ее сюда, чтобы мозги ей на место вставить?

Пеппоне отлично знал о вражде двух семейств, несмотря на которую сошлись эти двое. Но он не хотел в это вникать и к Мариолино не приставал. Потому что принципы Пеппоне состояли в том, что «когда товарищ сослужил свою службу партии, он может служить хоть королеве Перу. Коммунист должен быть коммунистом, прежде всего, головой, а все остальное не имеет большого значения».

Поэтому он ограничился вопросом:

— Ты привел ее сюда, чтобы мозги ей на место вставить?

— Я в этом не нуждаюсь, господин подеста!

Это презрительное «подеста» вместо «мэр» было вечной издевкой Джины и стояло у Пеппоне как кость в горле.

Он подошел поближе и сердито погрозил ей черным от мазута пальцем.

— Поосторожнее в выражениях, барышня, а то я вам шею сверну, как курице.

— Конечно, — не давала ему спуска Джина, — как одной из тех куриц, что вы со своей шайкой украли у нас, чтобы отпраздновать Первое мая. Не надо злиться. Мы сразу поняли, что это было сделано во имя демократии, куры-то, видать, были фашистки.

Идея зачистить курятник Филотти принадлежала лично Шпендрику. Дело было еще в 1945 году, то есть, не считая всего остального, оно и так уже подпадало под амнистию. Но когда политические страсти в городке накалялись, неизменно вспоминали и об этих злосчастных курицах. И доставалось, конечно, бедному Шпендрику, каждый раз получавшему пинки и тычки от Пеппоне.

Пеппоне угрожающе придвинулся. Мариолино встал ближе к Джине, чтобы защитить ее. Так Пеппоне увидел и раскроенный лоб юноши, и синяки на лице девушки.

— Ну, что еще случилось? — спросил он.

Мариолино коротко доложил. Пеппоне вернулся к трактору и почесал в затылке.

— Черт возьми, — вздохнул он, — ну что вам неймется голову подставлять под оплеухи. На свете есть столько женщин, столько мужчин…

— На свете также есть немало партий, — прервала его Джина, — и что вы уперлись на той, из-за которой вас 90 % населения ненавидит?

— Какие такие 90, крошка? 60 % за нас!

— Это мы на ближайших выборах увидим.

— Дело ваше личное, — заявил без обиняков Пеппоне. — Я тут ни при чем, меня не вмешивайте. Я председатель партийной ячейки, а не общества свах.

— Вы — мэр! — напомнила Джина.

— Да, я мэр и горжусь этим. И что с того?

— А то, что вы должны немедленно нас поженить! — воскликнула Джина.

— Вы с ума, что ли, посходили? Я — автомеханик, — Пеппоне ухмыльнулся после минутного замешательства, нырнул с головой в тракторный мотор и принялся деловито стучать молотком.

Джина с насмешкой поглядела на Мариолино.

— И это твой знаменитый Пеппоне, который никого на свете не боится?

Голова Пеппоне вынырнула из-под тракторного капота.

— А причем тут боится — не боится? Тут все дело в законе. Не могу я женить в 10 часов вечера в автомастерской. И потом я не все регламенты знаю наизусть. Приходите завтра утром в мэрию, и мы все устроим. Какая может быть спешка, жениться в пол-одиннадцатого ночи. Такой спешной любви не бывает.

— Вопрос не в любви, — попытался объяснить Мариолино, — а в нужде. Мы сбежали из дома и больше туда не вернемся. Но мы не можем уехать из городка, пока не поженимся. Как только у нас все будет в порядке и с законом, и с совестью, мы сядем на первый же поезд и уедем. Куда приедем, туда приедем, все сгодится, все равно ведь с нуля начинать.

Пеппоне опять почесал в затылке.

— Я, конечно, все понимаю, — протянул он, — и это все так. Но надо подождать хотя бы до завтра. А там попробуем все устроить. А пока ты можешь переночевать в мастерской, а девчонка пусть пойдет спать в дом к моей матери.

— Я не сплю в чужом доме, пока не замужем, — упрямо заявила Джина.

— А кто вас заставляет спать? — парировал Пеппоне. — И не спите. Можете Евангелие почитать, за Америку помолиться. Это будет не лишним, так как атомная бомба есть теперь и у нас.

Он достал из кармана газету и начал ее разворачивать.

Мариолино взял Джину за руку.

— Спасибо, шеф, мы придем завтра.

Они ушли, а Пеппоне так и остался стоять с развернутой газетой в руке.

— Черт подери эту атомную бомбу, — он скомкал газету и с силой бросил ее в угол.

* * *

Сто лет назад полноводье прорвало большую дамбу, и река залила все до самых Тополей, отвоевав у людей тот кусок земли, что в предыдущие три века они постепенно у нее отбирали. Между большой дамбой и усадьбой Тополя в низинке стояла старая церковь с маленькой покосившейся колоколенкой, вода залила ее всю целиком, вместе со стариком-сторожем, и больше никто ее не видел. Через несколько месяцев кто-то решил достать колокол, оставшийся на колокольне старой церкви и нырнул под воду, таща за собой веревку с крюком. Поскольку он долго не всплывал, люди на берегу решили потянуть за веревку. Они тянули и тянули, а веревка все не кончалась, как будто он нырнул в бескрайний океан. Когда наконец они вытащили крюк, к нему ничего не было привязано. И в этот самый момент со дна реки послышался приглушенный перезвон.

В следующий раз утонувший колокол зазвонил через несколько лет, в ту ночь, когда некто по фамилии Толли бросился в реку и утонул. Потом его слышали, когда утопилась дочь трактирщика. Наверное, никто ничего и не слышал на самом деле, ведь колокол, погребенный под толщей воды, не может звонить. Но легенда такая была.

Легенды на поля Низины приносит с собой речная вода. Время от времени поток выбрасывает на берег призраки.

Еще лет за сто пятьдесят до того случая, во время другого наводнения затонула одна из плавучих мельниц (их и сейчас еще можно порой увидеть посередине реки — они раскрашены в черно-белую клетку, а спереди на деревянном сарайчике, поставленном на две связанные лодки, у них написано «Спаси меня Бог»). Вместе с мельницей затонул и хромой мельник, злобный старик, которого давно уже следовало отправить к чертям на тот свет. Но он остался призраком гулять по волнам. Иногда серыми зимними сумерками мельница вновь появлялась на реке и бросала якорь то рядом с одной, то рядом с другой деревней. Хромой мельник спускался на берег и шел по полям собирать по зернышку посеянную пшеницу. Он наполнял ею мешки, молол зерно и развеевал муку по ветру, и от этого поднимался такой густой туман, что хоть ножом режь, а земля в тот год зерна не рожала.

Никто в эту ерунду, конечно, не верил, но все думали о ней, когда в зимние ночи ревел порывистый ветер и издалека доносился тоскливый собачий вой.

Такой была и ночь наших влюбленных. Она навевала мысли о хромом мельнике и затопленной церкви.

Около одиннадцати в дверь приходского дома постучали. Дон Камилло соскочил с кровати. Это был один из домодчадцев Филотти.

— Джина пропала, — прокричал он возбужденно, — старик вас требует немедленно к себе.

Коляска полетела по темной дороге. Семейство Филотти к приезду дона Камилло уже собралось на большой кухне. Там были даже дети в ночных рубашках, глаза их были огромные и круглые, в точности как пятаки короля Умберто.

— В комнате Джины стукнули ставни, — доложил старый Филотти, — Антония пошла посмотреть, а там — никого. В окно выпрыгнула и убежала. А на комоде записку оставила.

Дон Камилло прочел короткую записку: «Мы уходим насовсем. Мы поженимся в церкви, как все нормальные люди, или в старой церкви, и тогда вы услышите, как по нам прозвонит колокол».

— Они ушли не больше часа назад. В 9.40 жена Джакомо относила ей свечу, и она была еще в доме.

— За час немало может случиться, — тихо сказал дон Камилло.

— Дон Камилло, вы что-нибудь знаете об этом?

— А что я могу об этом знать?

— Ну и слава Богу, — завопил Филотти, — а то я уж испугался, что они пришли к вам, а вы их и пожалели, пусть сдохнут лучше, проклятые, пекло по ним плачет! А мы идем спать!

Дон Камилло стукнул по столу своим стопудовым кулаком.

— Еще чего, спать! В преисподнюю прямиком тебе дорога, выживший из ума старикашка! Их нужно найти.

Дон Камилло устремился к двери, все последовали за ним, включая женщин и детей. И только старик остался сидеть в огромной пустой кухне.

* * *

По большой дамбе дул ветер, но ниже, между дамбой и рекой, воздух был совсем неподвижен, как будто он зацепился за голые ветки кустарника и осел на них. Парень и девушка шли молча. Они остановились у самой кромки воды.

— Вон там старая церковь, — показал Мариолино.

— Они услышат, когда зазвонит ее колокол, — прошептала Джина.

— Чтоб их всех! — выругался он вполголоса.

— Перед смертью не стоит никого проклинать, — вздохнула она. — Проклятье на нас, ведь мы собираемся лишить себя жизни, а это — страшный грех.

— Моя жизнь принадлежит мне, что хочу, то с ней и делаю, — с горечью в голосе возразил юноша.

— А свидетелями нам будут хромой мельник и старый церковный сторож, — вздохнула девушка.

На песок набежала волна и намочила им ноги.

— Холодная, как смерть, — поежилась Джина.

— Это будет длиться недолго. Мы подплывем к омуту, обнимемся покрепче, и нас затянет на дно.

— Они услышат, как звонит колокол, — прошептала Джина. — Он зазвонит так громко, как еще никогда не звонил, ведь старый звонарь получит сразу двух гостей. Мы крепко обнимемся, и никто ничего нам не скажет.

— Смерть связывает крепче, чем священник, крепче, чем мэр, — сказал Мариолино.

Девушка не ответила.

Ночью река влечет к себе, как пропасть; тысячи девушек во все времена, оказываясь на берегу реки ночью, вдруг подходили к воде и медленно входили в нее и шли, шли, пока вода не скрывала их целиком.

— Мы пойдем, держась за руки, — повторяла почти про себя Джина, — а когда земля уйдет из-под ног, мы доберемся до омута, туда, где старая церковь. Там мы обнимемся.

Они взялись за руки и пустились в страшный путь.

* * *

Дон Камилло выбежал из владений Филотти и устремился по дороге, ведущей к реке. А за ним — все семейство.

— У трансформаторной будки разделимся: одни пойдут с этой стороны дамбы, другие — с той. Одни вверх по течению, другие вниз. И если они еще не дошли до реки, мы их перехватим.

Все шли молча, и каждый нес в руках огонек: фонарь, свечу, керосиновую лампу, масляный светильник.

Метров через сто они подошли к перекрестку с боковой дорогой и чуть не врезались в другую толпу — людей с Выжженной Земли. Они были там все, разумеется, кроме старика. А руководил ими Пеппоне. И в этом не было ничего странного или чудесного, просто дон Камилло, выходя из дома и садясь в коляску Филотти, велел старой служанке бежать со всех ног к мэру и все ему рассказать, чтобы он предупредил своих большевиков с Выжженной Земли.

Вожаки остановились один напротив другого и окинули друг друга гордым взглядом. Пеппоне снял шляпу и поздоровался. Дон Камилло ответил, также снимая шляпу. Дальше пошли все вместе. Море огоньков в ночи — романтическая сцена, как в какой-нибудь книге.

Перед самой дамбой верховный главнокомандующий дон Камилло распорядился:

— Поднимаемся на дамбу и расходимся.

* * *

Шаг, другой, третий, вода уже доходит до колен, она уже не кажется холодной. Путь продолжается медленно и неотвратимо. И вдруг с дамбы раздается крик. Беглецы оборачиваются, на дамбе десятки огней.

— Они нас ищут, — сказала Джина.

— Поймают — убьют, — воскликнул Мариолино.

Еще десять шагов — и они дойдут до омута. Но река и смерть их больше так не влекут. Огни, люди, крики настойчиво воссоединяют их с жизнью.

Одним прыжком они выскакивают на берег, оттуда на дамбу. За дамбой их ждут пустынные поля и леса. Но их уже заметили, за ними погоня.

Они бегут по дамбе, а под дамбой с обеих сторон несутся две разъяренные своры родных, обгоняют их и по команде задыхающегося, как стадо взмыленных боевых быков, Пеппоне, забираются на дамбу, воссоединяясь вновь.

Тут подоспел подхвативший сутану дон Камилло, и западня захлопнулась.

— Негодяйка! — закричала какая-то из Филотти, прорываясь в сторону Джины.

— Мерзавец! — завопила другая, с Выжженной Земли, и кинулась на Мариолино.

Филотти схватили свою девчонку, люди с Выжженной Земли — своего мальчишку. Послышались женские крики. Но тут показались дон Камилло и Пеппоне, каждый них сжимал в руках устрашающего вида дубину.

— Именем Господним! — крикнул дон Камилло.

— Именем Закона! — крикнул Пеппоне.

Все притихли. Колонна построилась, и все пошли в сторону дома: впереди Ромео и Джульетта, за ними дон Камилло и Пеппоне с прилагающимися к ним дубинами. А за ними, сомкнув ряды в абсолютной тишине, — оба враждующих семейства.

Как только процессия спустилась с дамбы, пришлось остановиться. Дорогу им преграждал старый Филотти. Завидев внучку, он воздел к небу кулаки, и в этот-то момент подоспел, задыхаясь, дед Мариолино. Он тут же попытался наброситься на внука. Старики стояли плечо к плечу, будто чудо какое случилось. И тут они взглянули друг на друга и, несмотря на то, что им было сто семьдесят пять лет на двоих, глаза их загорелись молодым задором.

Колонна из двух семейств распалась, все выстроились по обочинам дороги и приподняли свои светильники.

Старики встали наизготовку, сжали кулаки и начали лупить друг друга по голове. Но сил у них уже не было, одно лишь воодушевление, так что после первой же схватки обоим пришлось отдышаться, поглядвая на противника и сжимая кулаки. Филотти даже подышал на костяшки пальцев, как это делают мальчишки, чтобы придать своим кулакам особую силу.

И тогда дон Камилло обратился к Пеппоне.

— Действуй, — сказал он.

— Не могу, — ответил Пеппоне. — Я же мэр. К тому же, это может быть расценено как политическая акция.

Дон Камилло сделал шаг вперед, нежно положил руку на затылок Филотти, другую — на затылок второго старика и точным, легким ударом сдвинул обе башки. Посыпавшихся искр не было видно, но сухой стук был слышен по всей округе.

— Аминь, — сказал Пеппоне и продолжил путь.

* * *

Вот так закончилась и эта история, так же, как закончились и все остальные истории. Прошли годы. В металлической сетке, отделяющей поместье Торретта от Выжженной Земли, по-прежнему есть та самая дырка. И через нее с одной стороны на другую перелезает малыш. А старый Филотти наконец-то помирился с соседом, могильщик говорит, что давно не видел двух усопших, которые так славно ладят друг с другом.

Художник

Джизелле было под сорок. Она была из тех женщин, которые, завидев на площади толпящихся людей, бросаются в самую гущу и кричат: «Так ему! Наподдай! Повесить! Кишки выпустить!». Таких и не заботит вовсе, зачем тут народ собрался: преступника ли поймали, или рекламой гуталина заслушались.

На демонстрациях такие всегда идут во главе колонны, все в красном, и распевают свирепым голосом, а слушая выступление какой-нибудь шишки из компартии, подпрыгивают и визжат: «Красавчик! Божество! Ты мой кумир!».

Они кричат это одному лишь выступающему, но в их голосе столько страсти, что хватило бы на целый исполком с агитпропом впридачу.

Джизелла воплощала собой пролетарскую революцию. Едва заслышав о неладах в каком-нибудь поместье, о всякого рода разногласиях между хозяевами и наемными работниками, она тут же бежала «наэлектризовывать массы». А если речь шла об одном из дальних хозяйств, она седлала гоночный велосипед своего мужа. И если по дороге ей кричали что-нибудь вслед, она отвечала, что только буржуи прячут свое грязное белье, в то время как коммунисты могут, высоко подняв голову, кому угодно демонстрировать свой зад.

Когда забастовали батраки, Джизелла носилась как безумная, и пешком, и на велосипеде, и на грузовичке дежурного патруля. А через две недели после окончания волнений кто-то в сумерках накинул Джизелле мешок на голову, затащил ее за ближайшую изгородь, задрал юбку и выкрасил в ярко-красный цвет филейные части.

И так, с мешком на голове, ее и оставил, а сам пошел себе, ухмыляясь.

Дело было очень громкое. Во-первых, Джизелле, чтобы смыть позор, пришлось Бог знает сколько времени просидеть в тазу с керосином. А во-вторых, Пеппоне усмотрел в этой истории кровное оскорбление всему пролетариату. Он вышел из себя, выступил на площади, заклеймил таинственных преступников-реакционеров и объявил всеобщую забастовку протеста.

— Остановим все! — кричал он. — Все закроем и перегородим и не успокоимся до тех пор, пока власти не арестуют негодяев!

Комиссар полиции и четыре карабинера пустились на поиски. Но как найти того, кто посреди безлюдных полей засовывает женщину головой в мешок и разрисовывает ей пятую точку красной краской? Это как иголку искать в стоге сена.

— Синьор мэр, — обратился комиссар к Пеппоне вечером первого дня следствия, — зачем забастовка? Правосудие работает и без забастовки, просто потерпите немного.

Пеппоне помотал головой.

— Пока преступника не поймают, работа будет стоять. Без исключений.

На следующее утро поиски продолжились. Поскольку Джизелла из-за того, что голову ее стягивал мешок, не могла разглядеть того, кто ее разрисовал, единственными свидетелями злодеяния были мешок и пострадавшая часть тела. Комиссар ухватился за мешок: он рассматривал его под лупой, сантиметр за сантиметром, взвешивал, измерял, нюхал, пинал ногами. Но мешки красноречием не отличаются, а этот и вовсе был самым безличным и самым молчаливым мешком на свете. Тогда комиссар призвал судебного врача.

— А пошли бы вы осмотреть эту женщину, — предложил комиссар.

— Что я там могу высмотреть? Что пострадавшая часть тела была обработана керосином? Художник, поработавший над ней, был явно не из тех, кто оставляет свою подпись в нижнем углу законченной картины.

— Доктор, — взмолился комиссар, — ну что вы все мудрите! Тут, если здраво рассудить, посмеешься, махнешь рукой и забудешь. Но у здешних людей нет чувства юмора, тут ведь все может и трагедией обернуться, жизнь-то в городке парализована.

Врач отправился осматривать Джизеллу. Вернулся через час.

— Кислотность в желудке немного повышена, горло слегка воспалилось, — доложил он и развел руками. — Давление, если вас интересует, я ей тоже измерил. А больше ничего сказать не могу.

К вечеру вернулись четыре карабинера. Они не нашли ни следа, ни отпечатка пальцев, никакой улики, ничего.

— Ну что ж, хорошо, — ухмыльнулся Пеппоне, узнав о состоянии следствия, — с завтрашнего дня будут закрыты пекарни. Раздадим муку по домам и пусть все сами выкручиваются.

* * *

Дон Камилло присел передохнуть на лавочке перед приходским домом. И вдруг перед ним возник Пеппоне.

— Отче, — не терпящим возражений тоном обратился он к дону Камилло, — немедленно вызовите звонаря. Пусть поднимется на колокольню и остановит часы. Все должно замереть. И часы тоже. Я им покажу, трусам, что такое всеобщая забастовка!

Дон Камилло покачал головой.

— Замереть должно все, начиная с головного мозга мэра.

— Мозг у мэра работает отлично! — взвился Пеппоне.

Дон Камилло раскурил половинку тосканской сигары.

— Пеппоне, — начал он ласково, — тебе кажется, что мозг твой отлично работает. Но он не видит, как ты смешон, и все из-за твоей зашоренности. И это меня расстраивает. Вот если бы тебя отдубасили, я, прости Господи, совершенно бы тебя не жалел. Но ты смешон, и смотреть мне на это грустно.

— Плевать я хотел на мнение клира! — заорал Пеппоне. — Часы должны остановиться, или я их снесу автоматной очередью.

В голосе и в жестах Пеппоне была видна отчаянная ярость. У дона Камилло сжалось сердце.

— Звонарь в отъезде, — сказал он, поднимаясь, — полезем сами.

Они вскарабкались по узким веревочным лестницам, забрались на площадку у часов и остановились, глядя на механизм. Это были старые часы с огромными шестеренками.

Дон Камилло указал на одно из колес.

— Вот если сюда вставить шпенек, все остановится.

— Да, — сказал потный от напряжения Пеппоне, — все должно остановиться.

Дон Камилло прислонился к стене у окошка, за которым зеленели поля.

— Послушай Пеппоне, — сказал он, — вот заболел у одного простого человека сын. Каждый день к вечеру у него поднималась высокая температура. И ничем ее невозможно было сбить. Столбик термометра неуклонно приближался к сорока. И тогда простой человек, мечтавший хоть что-нибудь сделать, чтобы сын его выздоровел, раздавил термометр ногами.

Пеппоне не отрывал взгляда от часового механизма.

— Пеппоне, — продолжал уговаривать дон Камилло, — ты хочешь остановить часы на колокольне, но мне не смешно. Смешно будет идиотам. Мне жаль тебя, как жаль того несчастного отца, растоптавшего градусник. Скажи мне честно: зачем тебе останавливать часы?

Пеппоне молчал.

Голос дона Камилло стал суров.

— Ты хочешь остановить часы, потому что они высоко на колокольне, ты смотришь на них по тысяче раз на дню. И они смотрят на тебя, как часовой на вышке в лагере, и видят тебя, куда бы ты ни пошел. Ты поворачиваешь голову в другую сторону, но все тщетно — взгляд часов упирается тебе в затылок. Даже если ты запрешься у себя дома и сунешь голову под подушку, взгляд часов пройдет сквозь стены и удар колокола донесет до тебя голос времени. Голос твоей совести. Бессмысленно, согрешив, прятать Распятие, висящее в изголовье кровати: Бог все равно есть, и Он будет говорить с тобой через угрызения твоей совести. Всю твою жизнь. Бессмысленно останавливать часы на колокольне, время невозможно остановить. Время продолжает идти. Проходят часы и дни, а ты крадешь каждое мгновенье.

Пеппоне распрямился и выпятил грудь.

— Да сдуйся ты, пузырь, накачанный дымом, — воскликнул дон Камилло. — Давай, останавливай часы! Время не остановишь! Нивы пожелтеют и завянут на полях, коровы издохнут в хлевах, хлеба на столе у людей будет становиться все меньше и меньше. Нет ничего омерзительнее войны, но если разбойник нападает на твой дом, отнимая у тебя вещи и свободу, надо защищаться. Люди бастуют для защиты своих прав, своей свободы и своего хлеба, ради будущего своих детей. А теперь ты — тот самый разбойник, несущий ближнему своему войну. А все для того, чтобы защитить собственную партийную гордость. Это война за «престиж» — самая мерзкая и недостойная из войн.

— Но справедливость…

— Существуют законы, ты сам их тоже принимал, они охраняют гражданина целиком, от макушки до пяток. Нет никакой нужды, чтобы на защиту ягодиц сорвавшейся с цепи революционерки поднималась целая партия. Чем останавливать часы, остановил бы ты лучше забастовку.

Они спустились вниз. Перед выходом с колокольни Пеппоне преградил путь дону Камилло.

— Дон Камилло, мы же можем говорить откровенно: это вы ее так?

Дон Камилло вздохнул.

— Нет, Пеппоне, я же священник, я не могу столь низко опуститься. Я мог бы покрасить ей красным разве что лицо, и дело потеряло бы половину смысла.

Пеппоне посмотрел ему в глаза.

— Я всего лишь мешок ей набросил на голову, связал, и отволок за забор. А потом пошел по своим делам.

— А за забором кто был?

Дон Камилло захохотал.

Пеппоне был мрачен.

— Когда мы шкурой рисковали в горах, я вам доверял, а вы доверяли мне. Давайте и сейчас, как тогда. И это останется между нами.

Дон Камилло развел руками.

— Пеппоне, это угнетенное и несчастное создание, долгие годы живущее в невыразимых мучениях. И вот он обращается за помощью к своему священнику. Как не отозваться на этот душераздирающий призыв? За забором был муж Джизеллы.

Пеппоне припомнил Джизеллиного мужа, маленького, худенького человечка, который сам латает себе штаны и готовит еду, пока жена «электризует массы», и пожал плечами. Потом он вспомнил о политической принадлежности мужа и нахмурился.

— Он сделал это как член Христианско-демократической партии?

— Нет, Пеппоне, исключительно как муж.

Пеппоне пошел возвращать людей к работе. Но выходя, погрозил дону Камилло пальцем.

— Но вы-то!

— Я хотел поддержать в нем художника, — разводя руками пояснил дон Камилло.

Праздник

Текст афиши Пеппоне прислал совсем поздно. Старому типографу Баркини пять часов пришлось трудиться, и когда он наконец его набрал, то падал от усталости. Тем не менее, он дотащился до приходского дома, чтобы показать дону Камилло гранки.

— Это еще что? — недоверчиво спросил дон Камилло, глядя на разложенный на столе лист.

— Шедевр, — ухмыльнулся Баркини.

Первым делом в глаза бросалось слово «деммократия» с двумя «м», казалось, что даже с тремя, настолько нелепым было это удвоение. Дон Камилло заметил, что одной «м» тут было бы совершенно достаточно.

— Ага, — с довольным видом ответил Баркини, — сейчас уберу и вставлю в «краммольный» из предпоследней строчки, а то мне на него литеры не хватило.

— Не стоит, — пробормотал дон Камилло, — оставь как есть. Все лучше упирать на демократию, чем на крамолу.

Он взял афишу и начал ее изучать. Это была программа праздника в честь партийного органа печати[35], с соответствующими комментариями социально-политического характера.

— А что значит номер 6: «Вело-художественно-патриотическая гонка смешанных пар обоего пола с аллегорическими городами Италии»?

— А это, — объяснил Баркини, — велогонка. Соревноваться будут юноши, а на раме каждого велосипеда будет сидеть девушка. Причем девушки будут наряжены итальянскими городами. Одна будет представлять Милан, другая — Венецию, третья — Болонью и так далее. А велосипедисты тоже будут одеты под стать городу. Тот, кто повезет Милан, оденется в рабочий комбинезон, потому что в Милане промышленность. Кто Болонью повезет, крестьянином нарядится, потому как Эмилия — крестьянский край. Кто с Генуей поедет — моряк, ну и тому подобное.

Дон Камилло захотел еще объяснений.

— А тут вот «Политико-сатирико-народный тир», это что такое?

— Не знаю, дон Камилло, этот балаган обещают поставить на площади в последнюю минуту. Говорят, что после велогонки это будет главный гвоздь праздничных развлечений.

Дон Камилло читал дальше с ледяным спокойствием, но на последних строках не выдержал.

— Не может быть!

Баркини ухмыльнулся.

— Еще как может. Воскресные утром Пеппоне и все остальные партийные шишки городка пойдут по улицам как газетчики, продавая газету компартии.

— Да нет, это просто шутка.

— Как же, шутка! Во всех главных городах страны так оно и было. Вместо газетчиков ходили председатели партийных ячеек, секретари областных Федераций, главные редакторы и даже депутаты. Вы что, не читали?

* * *

После ухода Баркини дон Камилло еще некоторое время мерил шагами комнату, а потом пошел к алтарю и встал на колени перед Распятием.

— Господи, — воззвал он, — пусть уже поскорее наступит воскресное утро!

— К чему такая спешка, дон Камилло? Не кажется ли тебе, что время и без того проходит достаточно быстро?

— Так-то оно так, но порой минуты тянутся медленно будто часы. Впрочем, — добавил дон Камилло после недолгого раздумья, — в иной момент целые часы пролетают как мгновенья. Вот все и уравновешивается. Ладно, пусть все остается как есть. Подожду, пока воскресенье не настанет естественным путем.

Христос вздохнул.

— Интересно, что за коварные планы зреют в твоей голове?

— Коварные планы? В моей голове? Да если бы совершенная невинность обрела человеческий облик, то я, увидев свое отражение в зеркале, не смог бы не воскликнуть: «Вот она, невинность»!

— Было бы правильнее, если бы ты воскликнул: «Вот оно, лукавство!»

Дон Камилло перекрестился и встал с колен.

— Не буду я, пожалуй, смотреться в зеркало, — сказал он и быстро ретировался.

* * *

Наконец наступило воскресное утро. После ранней мессы дон Камилло надел парадную сутану, почистил ботинки, тщательно обмахнул щеткой широкополую шляпу и, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не пуститься бегом, вышел на главную улицу городка.

Тут уже было полно народа. Все прогуливались с безразличным видом и, очевидно, чего-то ожидали.

И вот издалека раздался бас Пеппоне.

— Мэр газеты продает, — пронеслось по возбужденной толпе.

Все расступились и прижались к тротуарам, как будто в городе шел крестный ход или похоронная процессия.

Дон Камилло стоял в первом ряду, выпятив грудь, чтобы казаться еще массивней.

Появился Пеппоне с пачкой газет под мышкой. То и дело из рядов выскакивал кто-то из его ребят, нарочно, видать, поставленных вдоль дороги, и покупал себе газету. Все остальные стояли молча. Пеппоне кричал как простой газетчик, и это было смешно, но он при этом смотрел по сторонам так сурово, что сразу становилось не смешно. И вся эта сцена с одиноко шагающим по мостовой исполинским газетчиком, крик которого гулко разносился в звенящей тишине посреди вжимающейся в стены онемевшей толпы, казалась не смешной, а скорее трагичной.

Пеппоне прошел мимо дона Камилло, и тот его не задерживал. И вдруг в тишине раздалось внезапно и громко, как артиллерийский залп.

— Эй, газетчик!

Пеппоне замер на месте, затем обернулся и сразил дона Камилло таким взглядом, будто он был не одним человеком, а целым Коминтерном. На дона Камилло, впрочем, взгляд этот не произвел ни малейшего впечатления. Он преспокойно подошел к Пеппоне, порылся в кармане и вытащил кошелек.

— «Оссерваторе романо[36]», пожалуйста, — сказал он невозмутимо, но так громко, что слышно было до самых границ провинции.

Пеппоне повернул к дону Камилло не только голову, но и все тело. Он молчал, но в глазах его можно было прочесть пламенную речь не хуже какого-нибудь доклада Ленина. Тут дон Камилло как бы очнулся, развел руками и воскликнул, широко улыбнувшись:

— Ой, синьор мэр, простите, я по своей рассеянности принял вас за газетчика. А, понимаю, понимаю. А дайте-ка мне вашу газету.

Пеппоне покрепче сжал зубы и не торопясь протянул дону Камилло газету. А тот, сунув ее под мышку, углубился в поиски чего-то в своем кошельке. Затем он выудил оттуда пятитысячную бумажку и подал ее Пеппоне.

Пеппоне посмотрел на банкноту, потом опять мрачно уставился дону Камилло в глаза и выпятил грудь.

— Понимаю-понимаю, — дон Камилло спрятал обратно свои пять тысяч, — глупо было бы думать, что вы сможете дать мне сдачу, — и он широким жестом указал на объемистую пачку газет под мышкой у Пеппоне. — Небось наторговали-то всего мелочишку какую. Вам не повезло, такая кипа газет! И как вы ее продадите?!

Пеппоне даже не дрогнул. Он зажал свою пачку между ног, достал из кармана целый ворох купюр и начал отсчитывать сдачу с пяти тысяч.

— Это уже четвертая пачка за сегодняшний день, если позволите, — прошипел он, продолжая считать деньги.

Дон Камилло снисходительно улыбнулся.

— Рад за вас. Четырех пятисотенных совершенно достаточно, остальное оставьте себе. В конце концов, честь покупки газеты у самого синьора мэра стоит никак не меньше пятисот лир. К тому же, я хочу поддержать эту газету. Вот ведь несчастье, какие бы благородные усилия не предпринимались, все равно не получается, чтобы она окупала свое существование.

Пеппоне взмок от напряжения.

— Четыре тысячи девятьсот восемьдесят пять, — проорал он, — и ни центом меньше! Мы в ваших деньгах, ваше преподобие, не нуждаемся.

— Знаю, знаю, — как-то двусмысленно подхватил дон Камилло, запихивая сдачу в карман.

— Что значит, знаю-знаю? — Пеппоне сжал кулаки.

— Бога ради, ничего я такого не хотел сказать, — ответил дон Камилло, разворачивая газету.

Пеппоне вытер пот со лба.

— У-ни-та, — прочел по слогам дон Камилло, — вот странно-то, по-итальянски написано!

Пеппоне чуть не взревел и рванул дальше, выкрикивая свою газету с такой злостью, что крик его мог сойти за объявление войны всем западным державам разом.

— Ну, простите, — пробормотал дон Камилло, — я ведь правда полагал, что эта газета издается по-русски.

* * *

После обеда дону Камилло сообщили, что речи уже закончились и начинается народное гулянье. Дон Камилло тут же собрался размять свои огромные ножищи — прогуляться по центральной площади.

Аллегорическая велогонка и впрямь оказалась отличной затеей. Первым к финишу прорвался Триест. Изображавшая его девушка сидела на раме у Шпендрика. Слухи об этой паре ходили с самого утра. Говорили, что на заседании парткома аллегорию Триеста вообще требовали отстранить от участия в гонке по политическим мотивам[37]. Но тут Пеппоне завопил, что у него брат погиб, освобождая Триест, и, если Триест не допустить, значит, брат его, получается, — предатель народных интересов. Триест допустили, его изображала девушка Шпендрика Карола, одетая в цвета национального флага, на внушительном ее бюсте красовалась брошь в виде алебарды. А сам Шпендрик был одет как солдат времен Первой мировой, на голове — шлем, а на шее — ружье 91 калибра. Ему было невыносимо жарко, но Пеппоне приказал победить: «Ты должен прийти первым ради меня и ради моего брата», — сказал он. И Шпендрик победил. Правда, потом ему пришлось делать искусственное дыхание, так как он захлебнулся собственным потом.

Когда велосипед с Триестом на раме показался во главе колонны, дон Камилло аж запрыгал от радости. Он также с удовольствием понаблюдал за бегом в мешках и соревнованием «Разбей горшок», а когда ему доложили об открытии «Политико-сатирического тира», дон Камилло устремился туда вместе со всей толпой.

Давка вокруг тира была неимоверная, но дона Камилло она не остановила, когда он разгонялся, то шел вперед, как танк, сметая все на своем пути. К тому же тир, по всей видимости, был замечательный, толпа хохотала и вопила не переставая.

На самом же деле он был весьма незатейлив. Мишени — грубо вырезанные фанерные контуры фигур в полтора метра ростом. Контуры простые, но очень умело раскрашенные настоящим художником из города. Мишени представляли собой узнаваемые карикатуры на лидеров правых и центристских партий.

А самая большая мишень была портретом дона Камилло.

Дон Камилло узнал себя сразу. Он был нарисован по-настоящему смешно — понятно, почему все вокруг так и заходились от хохота.

Дон Камилло ничего не сказал, сжал зубы, сложил руки на груди и стал смотреть.

Вот вышел один из молодчиков с красным платком на шее, купил шесть пулек и начал стрелять. Мишеней тоже было шесть, дон Камилло — последний справа. Стрелял юнец хорошо, после каждого выстрела какая-нибудь из фигур переворачивалась вверх тормашками. Первый, второй, третий, четвертый. Однако по мере того как сокращалось количество целей, стихли и восторженные крики. Когда пятая мишень была сбита, вокруг тира воцарилась гробовая тишина.

Оставалась только одна мишень — портрет дона Камилло.

Молодчик краем глаза покосился на дона Камилло во плоти, стоявшего в шаге от него, положил оставшуюся пульку на прилавок и отошел.

Толпа забурлила. Стрелять больше никто не шел. И тут появился Пеппоне.

— Дай-ка я, — сказал он.

Работники тира перевернули обратно пять сбитых мишеней и положили перед Пеппоне шесть пуль.

Пеппоне начал стрелять. Толпа попятилась.

Упала первая мишень. Вторая. Третья. Пеппоне стрелял яростно, со злостью.

Упала четвертая. За ней пятая. Оставался только дон Камилло.

Дон Камилло повернул голову и встретился глазами с Пеппоне. Между ними, казалось, произошел весьма выразительный разговор. При этом взгляд дона Камилло был настолько красноречив, что лицо Пеппоне внезапно посерело. Но это было уже не важно. Пеппоне закатал рукава, расставил пошире ноги, прицелился, отвел руку и выстрелил.

Выстрелом такой силы можно было бы снести быка, не то что фанерную фигурку, весь запал своей страсти передал Пеппоне тяжелой тряпичной пуле. И именно из-за силы этой страсти пулька отскочила рикошетом от фигуры, и дон Камилло не перевернулся.

— Застрял механизм, — пояснил работник тира, заглянув за мишень.

— Как всегда, интриги Ватикана, — ухмыльнулся Пеппоне, надел пиджак и пошел. Толпа будто проснулась от охватившего ее оцепенения и засмеялась.

Пошел к себе и дон Камилло. Однако поздним вечером в приходской дом постучался Пеппоне.

— Я тут подумал, — мрачно заявил он с порога, — и, как только вы ушли, приказал убрать ваш портрет из тира. Чтобы религию не обижать. Мы с вами воюем по политическим вопросам. А остальное не в счет.

— Ладно, — ответил дон Камилло.

Пеппоне направился к двери.

— А что я в вас стрелял, мне в каком-то смысле даже жалко. Но, в общем, хорошо, что так получилось.

— Ага, — ответил дон Камилло, — хорошо, что так вышло, а то, если б мишень с моим портретом свалилась, ты бы тоже полетел, у меня наготове был такой кулачище, что и слон не устоял бы.

— Это-то я понял, — пробормотал Пеппоне, — но на кону была честь моей партии, и нужно было стрелять. С другой стороны, вы сами поутру меня выставили полным дураком.

Дон Камилло вздохнул.

— И то правда.

— Значит, мы квиты.

— Почти, — пробормотал дон Камилло и протянул Пеппоне бумажку. — Вот тебе пять тысяч и отдай ту, что я дал тебе утром, — она фальшивая.

Пеппоне упер руки в бока.

— Ну и не мерзавец ли? — воскликнул он. Да по вам не тряпичными пулями стрелять, а динамитом! И что мне теперь делать, я уже передал деньги уполномоченному из Федерации, который приезжал с оратором.

Дон Камилло положил деньги обратно в кошелек.

— Жаль, — сказал он скорбно, — я теперь покоя себе не найду, зная, как навредил твоей партии.

Пеппоне поспешил уйти от греха подальше.

Синьора Кристина

Старая учительница, синьора Кристина, как звали ее все в городке, была местным достоянием. Она всех здесь обучала грамоте: отцов, детей и детей детей. Теперь она жила в маленькой лачужке за городом и сводила концы с концами при своей пенсии только потому, что, когда посылала в лавку за пятьюдесятью граммами масла или мяса или еще какой еды, денег с нее брали за пятьдесят, но отпускали двести, а то и триста граммов.

Хуже было с яйцами, ведь учительницы, даже в возрасте двух или, скажем, трех тысяч лет, могут утерять понимание веса, но, получая вместо двух яиц шесть, сразу замечают неладное. Эту проблему разрешил доктор: он встретил ее как-то на улице, заметил, что выглядит она неважно, и посоветовал убрать из рациона яйца.

Синьору Кристину все в городке побаивались. Даже дон Камилло и тот старался обходить ее стороной. С того дня, как его собака забежала к учительнице в палисадник и опрокинула горшок герани, всякий раз, завидев дона Камилло в городе, она грозила ему палкой и кричала, что если Бог есть, то Он, уж конечно, найдет управу на распоясавшихся попов-большевиков.

Она также никак не могла простить Пеппоне, что он всегда таскал в школу лягушек в карманах, полудохлых птенцов и всякую гадость, а однажды приехал в класс верхом на корове, со вторым таким же дураком Нахалом, который был при нем за оруженосца.

Старая учительница редко выходила из дома и ни с кем особенно не общалась, потому что терпеть не могла сплетен. Но когда ей сообщили, что Пеппоне выбрали мэром, и он теперь печатает манифесты, она собралась и пошла на площадь. Она остановилась перед манифестом, надела очки для чтения и внимательно просмотрела текст, с первой строчки до последней. Затем она достала из сумочки красный карандаш, исправила ошибки, а в конце поставила резолюцию: «Осел!».

За ее плечами все это время стояли и мрачно смотрели самые суровые красные в округе. Руки их были сложены на груди, зубы сжаты, лица непроницаемы. Но никто не осмелился сказать ей хоть полслова.

Поленница у синьоры учительницы была за домом, в огороде. Она была всегда полна и отлично сложена, потому что время от времени по ночам кто-нибудь перелезал через забор и подкидывал туда полено-другое или вязанку хвороста. Но зима в этом году была долгая, а на хрупких, сгорбленных плечах старой учительницы лежало тяжелое бремя долгих прожитых лет, и протянуть такую зиму ей было не по силам. Ее долго не видели на улицах городка, а сама она уже перестала различать даже восемь яиц, присланных вместо заказанных двух. И вот однажды, во время заседания коммунального совета, Пеппоне доложили, что синьора Кристина прислала за ним, и чтобы он поторапливался, а то она не намерена дожидаться его, чтобы помереть.

Дона Камилло позвали еще раньше, и он сразу побежал, потому что понимал, что счет идет на часы. В домике синьоры он увидел большую белоснежную постель, в которой лежала такая крошечная, такая хрупкая старушка, совсем как дитя. Но синьора Кристина вовсе не впала в детство — как только она увидела огромную черную фигуру дона Камилло, она тоненько засмеялась.

— Ну что, надеетесь, что я сейчас буду каяться в куче мерзопакостей, которую наделала за свою жизнь? Ничего подобного, достопочтенный! Я позвала вас, потому что хочу умереть со спокойной душой, без всяких обид. Поэтому я прощаю вам разбитый горшок герани.

— А я прощаю вам, что вы обзывали меня попом-большевиком, — прошептал дон Камилло.

— Спасибо, это лишнее, — отрезала учительница. — Дело ведь в том, с какими намерениями что-то говорится. Я называла вас большевиком так же, как Пеппоне ослом — без всякого намерения обидеть.

Дон Камилло нежно заговорил, пытаясь убедить синьору Кристину, что на пороге вечности нужно забыть все мирские дрязги, что тот, кто надеется попасть в рай…

— Надеется? — перебила его синьора, — Я совершенно уверенна, что туда попаду.

— Это грех гордыни, — мягко напомнил дон Камилло. — Никто из смертных не может быть уверен, что всю свою жизнь провел, безукоризненно соблюдая божественные установления.

Старая учительница улыбнулась.

— Никто из смертных, кроме синьоры Кристины, — ответила она. — Потому что синьоре Кристине сегодня во сне явился Иисус Христос и сказал, что она пойдет прямиком в рай. Поэтому я совершенно уверена. Если только вы не намерены утверждать, что понимаете в этом лучше Христа.

Перед лицом такой ясной, такой неукротимой и несгибаемой веры дону Камилло оставалось только поклонится, встать в уголке и молиться.

И тут пришел Пеппоне.

— Я прощаю тебе лягушек и прочие мерзости. Я знаю, что, в сущности, ты не так уж и плох, и буду просить Бога простить тебе твои тяжкие грехи.

— Синьора, — развел руками Пеппоне, — но я никогда не совершал тяжких грехов.

— Не лги, — синьора Кристина была сурова. — Ты и другие такие большевики выгнали нашего бедного короля, заточили его на бесплодном острове и обрекли на голодную смерть его и его бедных детей.

По щекам синьоры потекли слезы. У Пеппоне при виде слез такой крошечной старушки возникло желание громко закричать.

— Это неправда! — воскликнул он.

— Еще как правда, мне сказал синьор Билетти, а он каждый день слушает радио и читает газеты, — всхлипнула синьора Кристина.

— Завтра же этому реакционеру начищу рожу, — промычал Пеппоне. — Дон Камилло, ну хоть вы скажите ей, что это не так.

Дон Камилло подошел к кровати.

— Синьора, вас дезинформировали, нет никаких островов, никакой голодной смерти, вас ввели в заблуждение.

— Ну, слава Богу, — с облегчением вздохнула старушка.

— Да и выслали его не одни только мы, — гнул свое Пеппоне. — Был референдум, и тех, кто его хотел, оказалось меньше, чем тех, кто его не хотел, вот он и уехал, и никто ему ничего не делал и не говорил. Так устроена демократия!

— Причем тут демократия?! — заметила учительница строго. — Королей не высылают!

— Простите, — сказал Пеппоне и покраснел.

Да и что он мог еще ответить?

Потом синьора Кристина перевела дух и вновь заговорила.

— Ты теперь мэр, и вот тебе мое завещание. Дом и так не мой, а тряпье раздай тем, кому оно нужно. Книги забери себе. Они тебе пригодятся, тебе нужно учиться писать, и повтори спряжение глаголов.

— Да, синьора, — ответил Пеппоне.

— Похороны я хочу без музыки, музыка — вещь несерьезная. И без траурных катафалков. Хочу, как в старые времена, чтобы гроб несли на плечах. А на гробе хочу, чтобы лежал мой флаг.

— Да, синьора, — ответил Пеппоне.

— Мой флаг, что висит за шкафом. Мой флаг — с гербом[38].

Вот и все, что она сказала. Потому что потом она прошептала:

— Благослови тебя Бог, мальчик мой, хоть ты и большевик. — Закрыла глаза и уже их не открывала.

* * *

Утром следующего дня Пеппоне созвал представителей всех политических партий. Они собрались, и он сообщил им о смерти синьоры Кристины и о том, что городское самоуправление в знак народной признательности учительнице берет на себя организацию торжественных похорон.

— Это я говорю вам как мэр. И как мэр, как исполнитель волеизъявления всего населения, я созвал вас сегодня, чтобы вы потом не говорили, что это все самоуправство. Суть дела в том, что синьора Кристина пожелала перед смертью, чтобы гроб несли на руках и чтобы покрыт он был флагом с гербом. Теперь пусть каждый из вас скажет, что он об этом думает. Представители реакционных партий могут помолчать, мы и так прекрасно знаем, что они-то будут счастливы, если оркестр к тому же исполнит и так называемый «королевский марш»!

Первым выступил представитель Партии Действия[39]. Он говорил хорошо. Оно и понятно — человек с высшим образованием.

— Из уважения к одному усопшему нельзя оскорблять память сотни тысяч павших, пожертвовавших своей жизнью за Республику!

Он еще много чего с жаром произнес в том же духе. В заключение он заявил, что синьора Кристина хоть и трудилась при монархическом строе, но работала она на благо Родины, и потому честно и справедливо будет покрыть ее гроб тем знаменем, которое в настоящий момент является символом Родины.

— Верно, — поддержал его социалист Беголлини, более убежденный марксист, чем сам Карл Маркс. — Кончилась эпоха сантиментов и тоски по прошлому. Если она хотела флаг с гербом, должна была помереть раньше.

— Ну, это вы глупости говорите, — не удержался аптекарь, глава местных исторических республиканцев. — Нужно скорее подумать о том, что появление этого герба на похоронах в настоящий момент может спровоцировать превращение торжественной погребальной церемонии в политическое выступление, а это обесценит, а может, и вовсе лишит погребение его высокого назидательного смысла.

Затем настал черед христианских демократов.

— Воля усопшего священна, — промолвил представитель ХДП, — а воля покойной учительницы тем более священна, потому что мы все ее любим и почитаем, ее служение в наших глазах подобно апостольскому. И именно наше благоговейное почтение и уважение к ее памяти требует от нас постараться избежать какого бы то ни было оскорбительного жеста, пусть даже не в адрес ее самой, а только связанного с ней предмета. Исключительно во избежание малейшего проявления неуважения, способного осквернить память покинувшей нас синьоры, мы также присоединяемся к тем, кто не советовал бы использовать на похоронах старое знамя.

Пеппоне с серьезным видом одобрительно покивал. А затем обратился к дону Камилло, которого также пригласили на собрание. Дон Камилло был бледен.

— А что об этом скажет синьор священник?

— Синьор священник предпочел бы выслушать сначала мнение синьора мэра.

Пеппоне откашлялся.

— Как мэр я благодарю всех собравшихся за участие в обсуждении, как мэр я также одобряю ваше предложение остеречься использовать знамя, предложенное покойной. Но поскольку в нашем городке командует не мэр, а коммунисты, то как вождь коммунистов плевать я хотел на ваше предложение. Завтра синьора Кристина пойдет на кладбище под тем флагом, под которым она пожелала, потому что ее мертвую я уважаю больше, чем всех вас живых. А если кто-то желает возразить, то я его в окно вышвырну! Синьор священник желает еще что-то сказать?

— Уступаю грубому насилию, — развел руками дон Камилло, который был на седьмом небе.

Вот так и вышло, что на следующий день синьора Кристина отправилась на кладбище на плечах у Пеппоне, Нахала, Серого и Грома. У всех четырех на шее развевались красные платки, а на гробе лежал флаг синьоры Кристины.

И такое может случиться в этом безумном городке, где летом солнце бьет жаром, как молоток по темечку, а люди орудуют скорее дубинами, чем мозгами. Но что-что, а волю усопших там уважают.

Пять и пять

Все опять разладилось из-за политики. Вроде ничего и не случилось, а Пеппоне, встречая дона Камилло, морщился и с отвращением отворачивался.

Во время митинга на площади он в своей речи делал обидные намеки, а под конец назвал дона Камилло «стервятником канцлера».

Дон Камилло ответил на это шутливыми стишками в приходской газете. А в ответ на стихи кто-то выгрузил ночью перед дверью приходского дома целую телегу навоза, так что утром дону Камилло пришлось вылезать из окна по лестнице. А в навоз была воткнута табличка: «Дон Камилло, это удобрение для твоей башки».

Дискуссия развернулась вовсю: и устно, и в местной прессе, и на заборах. В воздухе отчетливо запахло надвигающейся дракой. После очередного ответа дона Камилло в газете народ заволновался: «Если люди Пеппоне не ответят сразу, тут оно все и начнется».

Люди Пеппоне не ответили. Они погрузились в глухое молчание, очень напоминавшее затишье перед бурей.

Как-то вечером, когда дон Камилло молился в церкви, он внезапно услышал скрип двери, ведущей на колокольню, и не успел подняться с колен, как перед ним уже стоял Пеппоне.

Лицо его было мрачно, а одну руку он держал за спиной. Волосы его были взъерошены и падали на лоб, казалось, он был пьян.

Дон Камилло краем глаза присмотрел подсвечник справа и, тщательно рассчитав расстояние, вскочил, отпрыгнул назад и крепко стиснул тяжелое бронзовое изножье.

Пеппоне сжал покрепче челюсти и посмотрел дону Камилло в глаза. Нервы дона Камилло были напряжены до предела, он знал, что, как только Пеппоне вынет руку, скрывающую что-то за его спиной, подсвечник полетит, как стрела из лука.

Пеппоне медленно вынул из-за спины что-то узкое, длинное и завернутое.

Дон Камилло посмотрел с подозрением и не пошевелил пальцем. Тогда Пеппоне положил сверток на ограду алтаря, разорвал бумагу и достал пять длинных свечей толщиной в ствол виноградной лозы каждая.

— Он умирает, — объяснил Пеппоне, насупившись.

В этот момент дон Камилло вспомнил, что кто-то говорил ему, что сыну Пеппоне уже несколько дней плохо, но тогда дон Камилло не обратил на это внимания, полагая, что речь идет о чем-то несерьезном. А теперь ему стало ясно, почему Пеппоне ему никак не ответил.

— Он умирает, — сказал Пеппоне, — зажгите их поскорее.

Дон Камилло пошел в ризницу за большими подсвечниками, вставил в них свечи и собрался было расставить их перед Иисусом.

— Не так, — с обидой в голосе сказал Пеппоне. — Этот из вашей компании. Зажгите их перед вон той, она-то в политику не лезет.

Услышав «вон та», сказанное о Богородице, дон Камилло сжал зубы и почувствовал непреодолимое желание проломить Пеппоне башку. Но смолчал и переставил зажженные свечи к изображению Пресвятой Девы в левом приделе.

Затем он повернулся к Пеппоне.

— Скажите ей, — приказал тот строго.

Дон Камилло встал на колени и сказал Богородице, что эти пять свечей принес Пеппоне с просьбой помочь его сыну, которому очень плохо.

Когда он поднялся, Пеппоне в церкви уже не было.

Проходя мимо главного алтаря, дон Камилло спешно перекрестился и попытался поскорее проскочить в ризницу, но голос Христа его остановил.

— Дон Камилло, в чем дело?

Дон Камилло развел руками. Он чувствовал себя униженным.

— Мне очень жаль, что он так кощунственно выражался. Но я не мог заставить себя его одернуть. Невозможно же спорить с человеком, потерявшим голову оттого, что у него умирает ребенок.

— Ты очень хорошо поступил, — ответил Христос.

— Поганая штука — политика, — попытался объяснить дон Камилло. — Не сердись, что он был с Тобой так суров.

— А за что Мне сердиться? — прошептал Иисус. — Он почтил мою Пречистую Матерь, и это возрадовало Мое сердце. Жаль только, он назвал ее «вон та».

Дон Камилло покачал головой.

— Наверное, Ты что-то пропустил. Он сказал: «Дон Камилло, зажгите все эти свечи перед Пресвятой Девой, перед вон той статуей». Еще чего не хватало, такое богохульство. Да если бы он только осмелился, я бы его пинками выгнал, невзирая ни на каких умирающих сыновей.

— Я очень рад, — ответил Христос, — это хорошо. Но говоря обо Мне, он точно сказал «этот».

— Этого я, увы, не могу отрицать. Но он так сказал, чтобы обидеть меня, а не Тебя. Могу поклясться, я в этом совершенно уверен.

Дон Камилло вышел из церкви. Через три четверти часа он вернулся, задыхаясь от радости.

— Ну, что я говорил! — закричал он с порога, развертывая на ходу упаковочную бумагу, — он принес еще пять свечей, чтобы зажечь перед Распятием. — Видишь?

— Это чудесно, — ответил Христос.

— Они немножко поменьше, — пустился в разъяснения дон Камилло, — но ведь главное — благое намерение. К тому же Пеппоне и так небогат, а со всеми докторами и лекарствами вообще непонятно, как концы с концами сводит.

— Это чудесно, — повторил Христос.

И эти пять свечей уже горели, и свет их был так ярок, что казалось — их пятьдесят.

— Кажется, что они даже ярче тех! — заметил дон Камилло.

Конечно, они были ярче, пять свечей, за которыми дон Камилло бегал в лавку, будил лавочника и упрашивал его продать их в кредит, денег-то у него совсем не водилось. Господь это, конечно же, знал и ни слова не промолвил, лишь по щеке Его скатилась слеза, серебряно блеснув на темном дереве Креста. И это значило, что сын Пеппоне будет жить.

Так оно и было.

Собака

А потом случилась история с собакой, и у всех немного помутился рассудок.

Однажды ночью издалека, со стороны дамбы, донесся жалобный, леденящий душу вой, у людей по коже побежали мурашки, многие перешептывались: «Это он!»

Если идти вверх по реке, против течения, то за городком дона Камилло подряд стоят три небольших села: Рокка, Казабручата и Стоппье. Тремя месяцами ранее ходили слухи, что в Стоппье по ночам слышен вой собаки, наподобие волчьего. Но тогда никто не поверил, все решили, что это просто пьяные бредни. Потом вой услышали жители Казабручаты, и тут все заволновались. Затем настал черед жителей Рокки не спать по ночам. Теперь уже этим росказням верили все, и, когда посреди ночи заунывный собачий вой разбудил жителей городка, многие от ужаса в холодном поту подскочили в своих постелях.

То же повторилось и на следующую ночь, и многие крестились, заслышав вой, потому что было в этом звуке больше от человеческого стона, чем от звериного воя.

Люди ложились спать в тревоге и не могли уснуть, потому что ждали, когда он раздастся. Вой не прекращался. Решено было перейти в наступление. Однажды утром двадцать человек с ружьями вышли на дамбу. Они прочесали все окрестности и стреляли по всем кустам, где хоть что-то шевелилось, но так ничего и не нашли. А ночью снова раздался вой.

Не увенчалась удачей и следующая вылазка. А третьей уже никто не предпринимал, потому что всем было страшно даже при свете дня.

Женщины кинулись к дону Камилло, умоляя его пойти и освятить дамбу, но дон Камилло отказался, сказав, что по части псов надо обращаться к собаколову, а не к священнику.

— Видать, и в Ватикане страх превыше всего, — язвительно заметила видная девица по имени Карола, невеста Шпендрика.

Тогда дон Камилло вытащил здоровенный кол из огородной грядки и направился к дамбе. Женщины следовали за ним на некотором расстоянии, но, не доходя до дамбы, они остановились и ждали. Дон Камилло поднялся на дамбу, пошел направо, пошел налево, пошевелил своим колом каждый куст и, наконец, вернулся.

— Никого там нет.

— Ну раз вы уж дошли до дамбы, — заявила Карола, — то могли бы и покропить немножко, на это много сил не нужно.

— Ты язык-то попридержи, а то я тебя покроплю немножко, со всей женской секцией СИЖа[40] впридачу, — пригрозил ей дон Камилло. — А если собака вам мешает спать, заткните уши ватой, и будете спать сладко, как я. Беда в том, что для спокойного сна нужна чистая совесть, а у многих из вас она не чиста. Лучше бы в церковь почаще ходили.

Карола затянула «Красное знамя»[41]. Впрочем, пение ее продолжалось недолго, так как дон Камилло запустил кол ей вслед.

А ночью опять послышался вой, и в этот раз даже дон Камилло со своей чистой совестью не смог заснуть.

* * *

На следующее утро дону Камилло повстречался Пеппоне.

— Я слышал, — сказал он, — вы вчера ходили посмотреть, что там за пес. Я тоже ходил, но ничего не увидел.

— Если собака воет на дамбе по ночам, то значит ночью она там есть, — пробормотал дон Камилло.

— И?

— И тот, кто хочет ее найти, должен идти на дамбу ночью, когда собака там, а не днем, когда ее там нет.

Пеппоне пожал плечами.

— Кто ж туда ночью-то пойдет? Все боятся так, будто это черт рогатый.

— А ты? — поинтересовался дон Камилло.

Пеппоне поколебался.

— А вы? — спросил он.

Некоторое время оба шли молча.

— Если бы кто-нибудь составил мне компанию, — прервал молчание дон Камилло, — я бы сходил.

— Ну и я, — парировал Пеппоне, — если бы только кто-нибудь согласился пойти со мной. Только трудно такого найти.

— Точно, — согласился дон Камилло, бессовестно игнорируя тот факт, что если двое ищут себе спутника, то проблема решается автоматически.

Несколько минут они растерянно смотрели друг на друга.

— Ну что, значит, сегодня после девяти? — окончательно сдавшись, развел руками Пеппоне.

Они встретились после девяти и, соблюдая предосторожность, прошли по виноградникам. Будь у них с собой усилитель звука, их сердца грохотали бы, как пулемет в пылу сраженья. Дойдя до дамбы, они сели под каким-то кустом и, сжимая в руках двустволки, стали ждать.

Время шло. Было тихо, как на кладбище. Из-за облаков выглянула луна и осветила печальный пейзаж.

И тут раздался вой. От этого протяжного цепенящего звука сердце застыло в груди у дона Камилло и у Пеппоне. Вой шел со стороны реки. Осторожно пробираясь меж кустами, дон Камилло и Пеппоне поднялись на дамбу, как солдаты, выходящие из окопа навстречу врагу.

Вой повторился, сомнений быть не могло — он шел из зарослей тростника, шагов на двадцать от берега уходивших в воду. Оба вглядывались туда изо всех сил, но смотреть было трудно: луна отражалась в воде и слепила глаза. Внезапно они ясно различили двигающуюся тень и тут же взяли ее на мушку.

Как только вой зазвучал опять, раздались выстрелы, и завывание сменилось жалобным скулением.

Тогда страх их отпустил, они скатились с дамбы и побежали к тростнику. Дон Камилло, подобрав полы сутаны, вошел в воду, Пеппоне за ним.

В самой середине тростниковых зарослей они нашли раненого черного пса. Пеппоне осветил его фонариком.

Это был хороший пес, он сразу лизнул Пеппоне в руку, и тому расхотелось в него стрелять.

— Вы попали ей в лапу, — сказал Пеппоне дону Камилло.

— Это мы вместе попали ей в лапу, если уж на то пошло, — уточнил дон Камилло.

Пеппоне ухватил собаку за ошейник и приподнял. Под ней в воде плавал мешок, зацепившийся за тростник. Дон Камилло подтянул его к себе. Это был большой мешок, сшитый из военного непромокаемого брезента, отвердевшего от воды.

Пеппоне перерубил ножиком стянувшую мешок проволоку. В ту же секунду он вскочил, побледнев, и уставился на дона Камилло.

— Вечная история, — тихо сказал тот. — Порешили человека, засунули в мешок, да и кинули в реку. А у человека была собака. Она прыгнула вслед за хозяином в воду и поплыла. А мешок несло течением вниз. Он зацепился за тростник у Стоппье, затем у Казабручата. Днем псина пряталась или искала себе пропитание, ночью возвращалась к хозяину. Сколько же времени она выла по ночам? Слышали-то ее только тогда, когда мешок застревал у деревни.

Пеппоне покачал головой.

— Но выла-то она почему? И почему она выла ночью?

— Бывает подчас, что совести приходится одалживать голос у собаки, чтобы люди ее услышали, ведь голос совести лучше слышен ночью.

Собака приподняла голову.

— Совесть, — громко сказал дон Камилло.

Собака в ответ заскулила.

Кем был несчастный утопленник, узнать так и не удалось, вода и время уничтожили все возможные приметы. После своего долгого плавания он наконец обрел пристанище в освященной земле.

Потом умерла и собака. Дон Камилло и Пеппоне похоронили ее, вырыв глубокую, как шахту, яму, чтобы она покоилась с миром.

Но в деревнях и на хуторах, разбросанных по берегу реки, нередко и теперь среди ночи люди просыпаются в холодном поту, они слышат завывание собаки и будут слышать его всю свою жизнь.

Осень

Третьего ноября днем в приходской дом явился типограф Баркини.

— Так и не пришел никто, — с порога заявил он. — Видимо, они и вправду не намерены что-либо делать.

— Время еще есть, — возразил дон Камилло, — всего-то четвертый час.

Баркини покачал головой.

— Каким бы коротким ни был текст, мне нужно три часа, чтобы его набрать, а еще откорректировать, а еще напечатать. А печатать по одному листку при свете факела — безумие. Так что помяните мое слово, дон Камилло. Ладно, в случае чего я сообщу.

Дон Камилло из пущей предосторожности выждал еще час. Новостей от Баркини не было. Тогда дон Камилло накинул плащ и пошел в мэрию. Никого, естественно, он там не застал и решительно двинулся к мастерской Пеппоне. Там он и нашел мэра, который подтягивал гайки на болтах.

— Добрый вечер, синьор мэр.

— Нет тут никаких мэров, — грубо ответил тот, не отрывая взгляда от гайки. — Мэр в мэрии, а тут гражданин Джузеппе Боттацци, гнущий спину, чтобы заработать себе на хлеб, в то время как некоторые прохлаждаются, разгуливая по городу.

Дона Камилло эта речь нисколько не смутила.

— И правда, — подтвердил он. — Хотелось бы, однако, попросить гражданина Джузеппе Боттацци о любезности, если, конечно, от Коминтерна не поступало прямых указаний товарищу Пеппоне, чтобы он вел себя как последний грубиян даже тогда, когда он не находится при исполнении…

Пеппоне оторвался от работы.

— Ну? — спросил он подозрительно.

— Значит, так, — самым любезным тоном начал дон Камилло, — хотелось бы, чтобы гражданин Джузеппе Боттацци сделал нам одолжение и сказал товарищу Пеппоне, чтобы он, повстречав синьора мэра, попросил его отослать священнику дону Камилло один экземпляр манифеста, напечатанного муниципалитетом по случаю 4 ноября[42], чтобы дон Камилло мог повесить его на доске воскресной школы.

Пеппоне вернулся к своим гайкам.

— Скажите синьору попу, чтобы он на доску своей богадельни прилепил фотографию Папы Римского.

— Фотография там уже висит, — терпеливо разъяснил дон Камилло. — А мне нужен манифест на 4 ноября, я его завтра прочту детям и объясню им, что это задень.

Пеппоне ухмыльнулся.

— Гляньте-ка, наш преподобнейший умеет читать по-латыни, изучил кучу книг по истории в полцентнера весом каждая, а теперь, чтобы рассказать детям про 4 ноября, нуждается в объяснениях механика Пеппоне, окончившего три класса начальной школы! Сожалею, но в это раз у вас ничего не выйдет. Если вы с вашей клерикальной сворой надеялись повеселиться, разбирая по составу мои грамматические ошибки, то вы просчитались!

— Рассуждение неверное, — возразил дон Камилло. — Я совершенно не собираюсь веселиться, выискивая грамматические ошибки механика Пеппоне. Я просто хочу разъяснить детям, что думают первые лица нашего городка о 4 ноября. Я как священник хочу с тобой, мэром, быть в согласии. Потому что существуют такие вещи, в отношении которых все мы должны быть единодушны. Политика тут ни при чем.

Пеппоне не первый день был знаком с доном Камилло. Он упер руки в бока и встал нос к носу со священником.

— Дон Камилло, оставим лирику, перейдем к делу. Бросьте эти сказки о манифесте, прилепленном к доске, чего вам от меня нужно?

— Да ничего мне от тебя не нужно. Я просто хочу узнать, написал ты текст по случаю 4 ноября или не написал? Если не написал, я готов помочь тебе быстро его набросать.

— Спасибо за заботу! Я его не написал и писать не собираюсь.

— Это что, приказ из Агитпропа?

— Ничей не приказ! — Пеппоне перешел на крик. — Приказ моей совести, и этого довольно! Достали уже людей по самые печенки всеми этими войнами и победами. Народ на своей шкуре знает, что такое война, и нечего ее воспевать в речах и манифестах!

Дон Камилло покачал головой.

— Пеппоне, ты идешь не той дорогой. Войну никто не воспевает. Речь только о том, чтобы с благодарностью почтить память тех, кто страдал от этой войны, и тех, кто с нее не вернулся.

— Вранье все это! Прикрываются памятью павших, а сами разводят грязную милитаристско-монархическую пропаганду. Весь этот героизм, все эти подвиги и жертвы, гибель героя, бросившего во врага свой последний костыль[43], колокола Сан Джусто[44], Тренто и Триест[45], Сагра в Санта Гориция[46], бормочущая Пьяве[47], бюллетень победы, неизбежный рок — от всего этого за километр разит монархизмом, королевскими войсками, все это забивает голову молодежи, сеет пропаганду национализма и ненависти к рабочему классу. Отсюда сразу появляются вопросы про Истрию, Далмацию и фойбы[48], Тито, Сталина и Коминтерн, Америку, Ватикан, Христа, врагов христианства и так далее, и сразу получается, что рабочий класс — враг своей Родины и нужно срочно восстановить Империю!

Пеппоне распалился не на шутку, он размахивал руками так, будто говорил речь на площади. Когда он замолчал, дон Камилло заметил невозмутимо:

— Молодец, Пеппоне! Ходячая передовица из газеты «Унита»[49] в полном объеме. А теперь скажи мне: ты собираешься сделать что-нибудь на День победы или нет?

— Для победы я уже провел уйму времени в окопах. И этого достаточно. Меня отняли у матери мальчишкой, кинули в окоп, покрыли вшами и грязью, морили голодом. Меня заставляли шагать ночью по колено в воде с тонной аммуниции на горбу, меня гнали в атаку, когда пули падали с неба градом, а когда меня ранило, мне велели выкарабкиваться самому. На войне я был и грузчиком, и могильщиком, кухаркой, санитаром, мулом, псом, волком и гиеной. А потом мне выдали платок с изображением Италии, поганый хлопчатобумажный костюм и листок, в котором сообщалось, что я выполнил свой долг. И я отправился домой выпрашивать работу у тех, кто заработал себе миллионы за спиной у меня и прочих таких бедолаг.

Пеппоне умолк и торжественным жестом поднял указательный палец.

— Вот вам мой манифест! Если хотите его украсить каким-нибудь историческим высказыванием, то так и запишите красными буквами: товарищу Пеппоне стыдно, что он воевал ради обогащения этих подлецов. И он был бы рад, если бы мог сказать: я был дезертиром!

Дон Камилло покачал головой.

— Прости, пожалуйста, а зачем ты тогда в сорок третьем пошел в партизаны?

— Это-то тут при чем? Это совсем другое дело! Это мне не Его Величество Король приказал. Я сам, по своей воле, пошел. И вообще, война войне рознь!

— Понимаю, — сказал вполголоса дон Камилло, — итальянцу всегда приятнее сражаться со своими политическими противниками — итальянцами.

— Не говорите ерунды! — завопил Пеппоне. — Я в горах политикой не занимался. Я Родину защищал!

— Мне послышалось ты что-то сказал о Родине?

— Родина родине тоже рознь, в Первую мировую войну была одна Родина, а во Вторую — совсем другая.

* * *

Церковь по случаю заупокойной мессы по павшим в войне была битком набита. Проповеди не было, дон Камилло сказал только, что «по окончании мессы дети из воскресной школы возложат венок к памятнику павшим». После мессы все выстроились, и вслед за детьми молчаливая процессия прошла по городку до площади. На площади не было ни души, но у подножия памятника лежало два свежих венка из цветов: один был перевит трехцветной лентой с надписью: «Муниципалитет», а на другом, усыпанном красными гвоздиками, надпись гласила — «Народ».

— Это их банда принесла, пока вы мессу служили, — пояснил владелец кафе на площади, — в полном составе, только без Пеппоне.

Дети возложили венок, и все разошлись без всяких торжественных речей.

На обратном пути дон Камилло встретил Пеппоне. Он его еле узнал — накрапывал дождь, и Пеппоне был закутан в плащ по самые глаза.

— Я видел венки, — сообщил дон Камилло.

— Какие такие венки? — безразличным тоном спросил Пеппоне.

— Венки у памятника. Красивые.

Пеппоне пожал плечами.

— Это ребятам, наверное, в голову взбрело. А вас это, что, задело?

— Нет, конечно, о чем ты.

Они дошли до приходского дома, и Пеппоне хотел было идти дальше, но дон Камилло его удержал.

— Зайди, выпьем по стаканчику. Вино не отравлено, будь спокоен.

— Как-нибудь в другой раз, — пробормотал Пеппоне, — мне что-то нездоровится, вот и работа не пошла, знобит ужасно.

— Знобит? Это сезонная простуда. Лучшее лекарство — стаканчик доброго вина. А еще у меня есть отличные таблетки: аспирин. Проходи.

Пеппоне вошел.

— Садись, я схожу за бутылкой, — сказал дон Камилло.

Вскоре он вернулся с бутылкой и стаканами, а Пеппоне так и сидел, не снимая плаща.

— Ужасно замерз, — объяснил он, — так что лучше не раздеваться.

— Как тебе удобно.

Дон Камилло протянул ему полный до краев стакан и две таблетки.

— Глотай.

Пеппоне проглотил аспирин и запил вином. Дон Камилло принес охапку хвороста, которую тут же запихнул в камин.

— Хороший огонек и мне не повредит, — сказал он, поджигая хворост.

— Знаешь, я поразмыслил о том, что ты говорил вчера. — Огонь в камине заполыхал. — Если смотреть с твоих позиций, ты совершенно прав. Все же для меня война была совсем другой. Я, правда, тоже тогда был желторотым, едва окончившим семинарию попиком. Голод, вши, страдания, пули, все тяжести войны, всё, как у тебя. Я, конечно, не ходил в атаку, но собирал раненых. И все же это было по-другому: я сам выбрал свое призвание, а ты не выбирал профессию солдата. И слава Богу, военные — тот еще народ.

— Ну, это как посмотреть, — пробормотал Пеппоне, — даже среди офицеров встречаются прекрасные люди. Надо признать, бывает так, что и какой-нибудь городской пижон, когда приходит час, идет и рискует своей шкурой.

— Ну, как бы то ни было, — продолжал дон Камилло, — я там под пулями, ухаживая за ранеными и соборуя умирающих, выполнял свою священническую работу, а для тебя все это было чистой воды мучением. Труд священника состоит в том, чтобы направлять человеческие души в рай, через Ватикан, разумеется. То есть для священника эпидемия холеры, землетрясение или война — настоящее раздолье. Для того, кто зарабатывает на хлеб спасением душ, это большая удача. Но такому, как ты, что спасать на войне? Разве что свою шкуру!

Пеппоне хотел было передвинуться, потому что пламя в камине полыхало адское, да еще две таблетки аспирина и теплый плащ — он уже начал дымиться от жара.

— Нет-нет, Пеппоне, — сказал дон Камилло, — если ты отодвинешься, толку не будет. Аспирин пьют, чтобы хорошенько пропотеть. Чем лучше пропотеешь, тем быстрее выздоровеешь. Лучше выпей еще стаканчик. Вино прохладное и жажду утоляет хорошо.

Пеппоне выпил два стакана и вытер пот со лба.

— Вот так-то, — одобрительно кивнул дон Камилло и опять затянул свое. — Я прекрасно понимаю, что когда человек вынужден постоянно рисковать жизнью, не видя в этом никакого смысла, он мечтает только о том, чтобы побыстрее из этого выкрутиться. В таких условиях дезертир, конечно, не трус, а просто человеческое существо, следующее инстинкту самосохранения. Выпей еще, Пеппоне.

И Пеппоне выпил. Пот лил с него градом, казалось, еще минута, и он взорвется.

— Вот теперь можешь и плащ снять, — посоветовал дон Камилло, — а когда выйдешь, наденешь его и не по-чувствуешь перепада температур.

— Мне не жарко.

— Я вот все думаю и думаю, — не успокаивался дон Камилло. — Ты правильно сделал, что не стал писать манифест. Ты остался верен своим принципам. Вчера я рассуждал исключительно со своей эгоистической точки зрения, мне-то война была выгодна. Представляешь, как-то раз я, чтобы заработать себе очко в глазах Всевышнего и спасти на одну душу больше, пополз к раненому, лежащему посередине между нашим окопом и австрийским. Я рассказывал ему, все то, что принято говорить на одре смертном, так он у меня на руках и умер, меня тогда две пули задели по голове, но это так, неважно, к слову пришлось.

— Я слышал об этом, — мрачно заметил Пеппоне. — Читал в военной газете. Нам ее присылали в окопы вместо провианта, сволочи. Вам еще тогда медаль дали, если я правильно помню.

Дон Камилло обернулся к рамочке на стене.

— Я ее повесил, а то многие теперь ходят с медалями.

— Ну вы-то носили бы ее по праву, — возразил Пеппоне и опрокинул еще стаканчик. — Кто медали не украл, тот и должен их носить.

— Да ладно, не будем об этом. Ты же о войне совсем другого мнения. Да сними ты этот плащ, Пеппоне.

Пеппоне заливался потом, но упрям он был как ишак и не снял плаща.

— В сущности, — закончил свою речь дон Камилло, — ты прав, презирая любой намек на патриотическую риторику и считая своей родиной вселенную. Конечно, для тебя день победы — неприглядная дата, ведь победителям легче начать новую войну, чем побежденным. Скажи, а правда в СССР дают медали дезертирам, а совершивших подвиг на войне наказывают?

— Вот так я и знал! — закричал Пеппоне. — Я знал, что раньше или позже вы все сведете к политике!

Потом он вдруг успокоился и вздохнул.

— Умираю, как жарко.

— Да сними же плащ!

Пеппоне снял наконец свой плащ, и стало видно, что на лацкане пиджака у него серебряная медаль за войну 1915–1918 годов.

— Хорошая идея, — сказал дон Камилло, вынул из рамки свою серебряную медаль и прикрутил к сутане.

— Все готово, — возвестила старушка-служанка.

— Пойдем перекусим, — пригласил дон Камилло.

Они поели и выпили Бог знает сколько вина и под конец уже пили, чокаясь подряд за всех давно почивших генералов той славной войны.

Под вечер Пеппоне опять надел свой плащ и двинулся к выходу.

— Надеюсь, вы не будете подло использовать эту мою минутную слабость, — предупредил он дона Камилло.

— Нет, — ответил дон Камилло, — но когда придет время тебя повесить, мы сможем повесить тебя со всеми почестями и уважением.

— Вы еще увидите вторую волну революции, — мрачно пообещал Пеппоне, исчезая в ночи.

Тени погибших мелькали в тусклом свете серого неба над Пьяве и Изонцо[50], как на аллегорической картине Плиния Номеллини[51].

Страх

Пеппоне отложил полученную с послеобеденной почтой газету и обратился к Шпендрику, усевшемуся в ожидании распоряжений на ящике в углу мастерской:

— Бери машину, и чтобы через час вся команда была тут.

— Что-нибудь случилось? — поинтересовался Шпендрик.

— Потарапливайся, — прикрикнул на него Пеппоне.

Шпендрик завел «додж» и рванул с места. Через сорок пять минут машина вернулась со всеми двадцатью пятью членами команды в кузове. Пеппоне присоединился к ним, и все вместе отправились к «Народному дому».

— Ты остаешься стеречь машину, — распорядился Пеппоне, кивнув Шпендрику, — если будет что не так, позови нас.

Поднявшись в зал заседаний, Пеппоне сделал доклад.

— Дело дошло до беспредела, — он ударил кулачищем по огромному газетному заголовку, — реакция перешла в наступление. Стреляют по товарищам, закидывают бомбами здания парткомов.

Он зачитал несколько абзацев из газетной статьи. Это был «Вечерний Милан», послеобеденный выпуск.

— Видите, что пишет независимая пресса. Это не наша партийная газета. Тут не возразишь. Черным по белому написано.

— Подумать только, — прошептал Нахал, — если уж независимым приходится такое писать! При их-то стремлении к правым! Они нам каждый раз, как только могут, палки в колеса ставят. Это что же тогда на самом-то деле творится? Поскорее бы принесли завтрашний утренний выпуск «Унита».

Серый пожал плечами.

— Там и этого не найдешь. «Унита» составляют товарищи с головой на плечах, но только все они образованные, а то и писатели, вот и разводят философию, приуменьшая взрывоопасность реальных событий, чтобы народ чересчур не волновать.

— Образованные люди, которые вечно хотят оставаться в рамках законности и не нарушать никаких правил, — добавил Краснокожий.

— Это по большей части поэты, — подытожил Пеппоне. — Но когда в руки им попадает ручка, они могут ей сразить не хуже, чем дубиной, Всевышнего и Того к стене прижмут.

Они еще поговорили о сложившейся ситуации, почитали и обсудили миланскую статью.

— На наших глазах происходит фашистский переворот, — заявил Пеппоне, — еще немного — и на улицы выйдут штурмовики, готовые жечь крестьянские кооперативы и «Народные дома», они ринутся дубасить народ и поить его касторкой. Газета прямо говорит о собраниях «фашистов» и «штурмовиков». Тут двух мнений быть не может. Если б речь шла просто о монархистах или капиталистах каких, писали бы «реакционеры», «ностальгирующие по ушедшему режиму», и прочее. А тут ясно говорится о фашистах и штурмовых бригадах. Причем в независимой печати. Мы должны перейти в режим полной боевой готовности.

Длинный сказал, что надо действовать, не дожидаясь выступления противника, они ведь знают всех реакционеров и тех, кто из бывших.

— Прийти к каждому, навалять, и готово!

— Ну нет, — возразил Нахал, — так мы сразу станем во всем виноватыми. Вот тут и в газете говорится, что надо отвечать на провокации, а не провоцировать. Потому что если мы сами провоцируем, то они имеют право отвечать на наши провокации.

Пеппоне это рассуждение одобрил.

— Если и надо кому навалять, то демократично и по справедливости.

Наступил вечер. Зимой у реки вечер наступает уже в десять часов утра, и воздух становится того же цвета, что и вода. Они еще полчаса обсуждали статью. И вдруг раздался взрыв такой силы, что от него задрожали окна.

Выбежав на улицу, они нашли за грузовиком бездыханного Шпендрика с залитым кровью лицом. Они препоручили его заботам жены сторожа, а сами набились в кузов.

— Вперед! — закричал Пеппоне, Длинный ухватился за руль, и грузовик рванул со скоростью реактивного самолета. Через несколько километров Длинный обернулся к Пеппоне и спросил.

— Куда едем?

— Действительно, — пробормотал Пеппоне, — куда едем?

Грузовик затормозил, они раскинули мозгами, затем развернулись и поехали обратно к городку. Остановились около помещения местной ячейки ХДП. В помещении они нашли стол, стул и портрет Папы Римского. Выкинули их из окошка. Потом они погрузились обратно в грузовик и направились к Огородам.

— Кто еще мог бросить бомбу в Шпендрика, если не подлый Пицци?! — сказал Краснокожий. — Он с нами на ножах с тех пор, как мы повздорили во время забастовки батраков. Он еще тогда сказал: «Вы у меня увидите».

Они окружили стоящий на отшибе дом. Пеппоне вошел внутрь.

Пицци был на кухне, он перемешивал поленту. Жена накрывала на стол, а мальчик сидел перед очагом и подкидывал туда сучья.

Пицци поднял голову, увидел Пеппоне и понял, что дело плохо.

Он кинул взгляд на играющего у его ног сына и спросил Пеппоне.

— Чего тебе надо?

— Кто-то бросил бомбу у парткома и убил Шпендрика! — крикнул Пеппоне.

— Я тут ни при чем, — ответил Пицци.

Подошла жена.

— Возьми парня и уходи, — велел ей Пицци.

Она схватила мальчика за руку и отошла.

— Ты сказал, что мы еще заплатим, тогда, когда батраки бастовали. Ты подлый реакционер!

Пеппоне с угрожающим видом двинулся к Пицци. Тот отступил на шаг и схватил с каминной полки револьвер.

Стой! — Он нацелился на Пеппоне. — А не то пристрелю!

В этот самый момент кто-то, притаившийся за окном, распахнул створку и выстрелил. Пицци упал. Падая, он нажал на курок, но пуля его затерялась в золе очага. Женщина посмотрела на тело мужа и поднесла руки ко рту. Мальчик кинулся к отцу и закричал.

Люди Пеппоне повскакивали в кузов грузовика, и он рванул с места. Все молчали.

Перед парткомом толпился народ. Пеппоне остановил выходящего из дверей дона Камилло.

— Он умер? — спросил Пеппоне.

— Чтобы такого остолопа умертвить, еще не то требуется, — ухмыльнулся дон Камилло. — А вы себя на посмешище выставили, разгромив несчастный стол у демохристиан. Лопнуть со смеху, да и только.

Пеппоне смотрел на него мрачно.

— Есть чему смеяться, ваше преподобие, когда в городе бросают бомбы!

Дон Камилло посмотрел на него с интересом.

— Пеппоне, тут третьего не дано, ты либо кретин, либо мерзавец.

Но Пеппоне не был ни тем, ни другим. Он просто не знал, что взорвалась запаска, которую только недавно залатали, она была примотана к днищу «доджа». А Шпендрику по голове попала отлетевшая резиновая заплата. Пеппоне залез под грузовик, увидел развороченную покрышку, и в этот момент перед глазами его встал Пицци, лежащий на каменном полу кухни, женщина, зажимающая руками рот, и кричащий мальчишка.

А люди смеялись. Смех утих через час, когда до городка дошла весть о ранении Пицци.

* * *

Пицци умер на следующее утро. Карабинеры допросили его жену. Она смотрела на них расширенными от ужаса зрачками.

— Вы никого не видели?

— Я была в другой комнате, услышала выстрел и нашла мужа на полу. А больше ничего не видела.

— А мальчик где был?

— Спал уже.

— А теперь где он?

— Я его к бабушке отправила.

Так больше ничего узнать не удалось. В револьвере Пицци обнаружилась нехватка одного заряда. Пуля, пробившая Пицци висок, была того же калибра, что и револьвер, зажатый в его кулаке. Карабинеры пришли к выводу, что Пицци совершил самоубийство.

Дон Камилло прочел заключение, прочел показания родственников, где заявлялось, что Пицци уже долгое время находился в подавленном состоянии из-за неудавшейся сделки с семенами и много раз хотел уже со всем покончить, — и пошел поговорить с Христом.

— Иисусе, — воззвал он, и голос его был грустен, — это первый человек в нашем городке которого я не могу отпеть. И это справедливо, потому что, кто сам себя лишает жизни, тот убивает Божие творение и наносит вред своей душе, и не имеет права покоиться на освященной земле, если судить уже совсем строго.

— Именно так, дон Камилло.

— А если уж ему дозволяют быть похороненным на кладбище, он должен отправиться туда один, как собака, потому что сам отрекся от своего человеческого достоинства и уподобил себя животному.

— Это печально, но так оно и есть.

На следующее утро, а дело было в воскресенье, дон Камилло произнес страшную проповедь о самобийстве. Он был безжалостен и неумолим.

— Я бы и близко не подошел к телу самоубийцы, — сказал он под конец проповеди, — даже если бы знал, что, подойдя, мог бы его оживить.

Похороны Пицци состоялись в тот же день после обеда. Гроб погрузили на бедный, ничем не приукрашенный катафалк третьего разряда, и он, покачиваясь, двинулся в сторону кладбища. За гробом ехали два экипажа с женой, сыном и двумя братьями Пицци. Когда траурный кортеж въехал в городок, люди начали закрывать ставни и подглядывать в щелочки между ними.

И вдруг у всех перехватило дыхание — откуда ни возьмись вынырнул дон Камилло с двумя мальчиками-алтарниками и большим крестом. Он возглавил процессию и запел псалом.

Когда процессия дошла до церковного двора, дон Камилло кивком велел братьям Пицци снять гроб с катафалка и занести в церковь. Там дон Камилло отслужил заупокойную мессу и благословил усопшего. Потом он опять стал во главе погребального кортежа и шел пешком через весь город, распевая в полный голос псалмы. На улицах не было ни души.

На кладбище гроб опустили в свежевырытую яму. Дон Камилло набрал полную грудь воздуха, и голос его был, как раскат грома.

— Да воздаст тебе Господь за твою честную жизнь, праведник Антонио Пицци.

Потом он кинул горсть земли в могилу, благословил гроб и медленным шагом вернулся в церковь по пустынным из-за всеобщего страха улицам городка.

Войдя в церковь, дон Камилло спросил Христа.

— Господи, Ты упрекаешь меня в чем-то?

— Да, дон Камилло, провожая покойного в последний путь, священники обычно не носят пистолет в кармане.

— Понимаю. Мне надо было держать его в рукаве, раз — и достал!

— Нет, дон Камилло, подобного рода предметы оставляют дома даже в тех случаях, когда в последний путь провожают того, кто был… самоубит.

— Могу держать пари, Господи, что мои самые преданные клерикалы напишут епископу возмущенное письмо о том, как я отпевал самоубийцу.

— Я не стану с тобой об этом спорить — они уже его пишут, — ответил Христос.

— Теперь меня ненавидят все: те, кто убили Пицци, и те, кто знают, как знает об этом весь город, что Пицци был убит, но упорно не хотят, чтобы кто-то подвергал сомнению версию о самоубийстве, и даже родственники Пицци, которым так хочется, чтобы все думали, что они и не подозревают, что Пицци не сам себе пустил пулю в лоб. Один из братьев его и то спросил меня: «А что, разве не запрещается вносить в церковь гроб с самоубийцей?» Даже жена его меня ненавидит потому что боится, не за себя боится, а за сына и ради сына — молчит.

Заскрипела боковая дверь, дон Камилло обернулся и увидел входящего сына Пицци.

Мальчик встал перед ним и сказал твердым голосом взрослого мужчины.

— Спасибо вам от имени моего отца.

И вышел, легкий и тихий, как тень.

— Видишь, дон Камилло, вот человек, который не ненавидит тебя, — сказал Христос.

— Но сердце его уже полно ненависти к тем, кто убил его отца, и это замкнутый круг, который не разорвать даже Тебе, отдавшему Себя на Распятия ради этих бешеных псов.

— Жизнь мира еще не закончена, — ответил спокойно и ясно голос Христа, — жизнь мира только начинается. В небесах время измеряется милиардами веков. Не теряй веру, дон Камилло, еще есть время. Время еще есть.

Страх нарастает

После выхода приходской газеты дон Камилло оказался в полной изоляции.

— Мне кажется, что я среди пустыни, — пожаловался он Христу, — даже если вокруг сотни людей. Они стоят в полуметре от меня, но нас как будто разделяет стеклянная стена в полметра толщиной. Я слышу их голоса, но они доносятся до меня как будто из другого мира.

— Это страх, дон Камилло, — отвечал Христос, — они боятся тебя.

— Меня боятся?

— Тебя, дон Камилло. Они боятся тебя и ненавидят. Они свили себе уютное гнездо из лжи и трусости. Никто не мог заставить их знать правду, потому что никто публично не произносил ее вслух. А ты раскрыл им правду, и они теперь обязаны ее знать. За это они тебя ненавидят, поэтому боятся. Когда ты увидишь, что твои братья, как овцы, подчиняются приказам тирана, и изо всех сил закричишь: «Очнитесь от вашей дремы, посмотрите на свободных людей, сравните свою жизнь и жизнь свободного человека!», — они не будут тебе признательны, они возненавидят тебя, а если смогут, убьют. Потому что ты вынудишь их заметить то, что они и так уже знали, но из стремления к спокойной жизни предпочитали не замечать. У них есть глаза, но они не хотят видеть. Они имеют уши, но не хотят слышать. Они трусливы, но не хотят, чтобы другие люди говорили им об их трусости. Ты вслух сказал о несправедливости и поставил их перед тяжелым выбором: молчишь — значит, соглашаешься на произвол, не согласен — значит, не можешь молчать. Насколько удобнее было не знать о произволе, не замечать его! Разве тебя это удивляет?

Дон Камилло развел руками.

— Нет, меня удивляло бы это, если бы я не знал, что Тебя распяли за то, что Ты нес людям истину. Мне просто грустно.

Затем появился посланник епископа.

— Дон Камилло, — сказал он — Владыка прочел вашу приходскую газету и узнал, какой резонанс она вызвала среди населения. Ему понравился этот номер, но он беспокоится, как бы в следующем ему не пришлось прочесть ваш некролог. Подумайте об этом.

— Боюсь, редакция не может на это повлиять, — ответил дон Камилло, — все в руках Божьих.

— Именно так и поступает Его Преосвященство, — подтвердил посланник епископа, — ему хотелось, чтобы вы об этом знали.

Комиссар полиции был очень вежлив: он встретил дона Камилло как-то на улице и сказал:

— Я прочел вашу газету. То, что вы пишете о следах автомобильных шин у Пицци на гумне, — очень интересно.

— А вы их не заметили?

— Да, я их не заметил. Потому что как только я их обнаружил, я приказал разбросать по гумну мокрую известь, а потом сравнил слепки этих следов с покрышками всех грузовиков в городке и увидел, что это были шины «доджа» нашего мэра. Кроме того, я понял, что Пицци выстрелил себе в левый висок, держа пистолет в правой руке. А порывшись в золе очага, я нашел пулю, выпущенную из револьвера Пицци, когда он падал, застреленный кем-то из окна.

Дон Камилло посмотрел на комиссара неодобрительно.

— И почему вы об этом ничего не сказали?

— Я сказал об этом кому был должен сказать, ваше преподобие. Но мне ответили, что при сложившихся обстоятельствах арест мэра неминуемо бы привел к политическому скандалу. А когда дело принимает политический характер, оно стопорится. Нужно ждать удобного случая. И вот вы мне его дали, дон Камилло. Не то чтобы я хотел перекладывать на кого-то ответственность, я был бы рад все сделать сам. Просто не хочу, чтобы дело забуксовало из-за своей политической окраски.

Дон Камилло ответил, что полностью поддерживает стратегию комиссара.

— Но я не могу приставить к вам двух карабинеров, чтобы прикрывать вашу спину, дон Камилло, — пожаловался комиссар.

— Это было бы совсем глупо!

— Если бы я мог, я бы целую роту к вам приставил, — пробурчал комиссар полиции.

— Не надо комиссар. Мою спину прикроет Всевышний.

— Будем надеется, в этот раз Он будет внимательнее, чем тогда с Пицци.

Расследование продолжилось на следующий день. Были опрошены некоторые землевладельцы и арендаторы. А поскольку среди нах был ужасно возмущавшийся Верола, комиссару пришлось все ему терпеливо объяснять.

— Видите ли, дорогой синьор, Пицци был аполитичен, к тому же у него не было ничего украдено. А поскольку вновь обнаруженные улики свидетельствуют не о самоубийстве, а об убийстве, то это было не политическое убийство и не убийство с целью ограбления. Таким образом, расследование должно обратить внимание на всех тех, кто был связан с Пицци деловыми интересами или узами дружбы, на всех, кто мог бы его ненавидеть.

Так продолжалось несколько дней. Все, кого вызвали на допрос, негодовали.

Нахал был в ярости, но молчал.

— Пеппоне, — прорвало его в какой-то момент, — этот гад проклятый играет с нами, как кошка с мышкой. Он опросит всех вплоть до старухи-повитухи, а потом придет к тебе и спросит, нельзя ли пригласить, кого-нибудь из наших, и ты не сможешь ему отказать. А когда он нашего допросит, все и вылезет наружу.

— Не смеши меня! — прикрикнул на него Пеппоне. — Они мне могут хоть все ногти вырвать…

— Да он тебя допрашивать и не будет, ни тебя, ни меня, никого из тех, о ком ты сейчас подумал. Он допросит того, кто всех сдаст. Того, кто стрелял.

— Не говори глупости! Даже мы с тобой не знаем, кто стрелял.

И он говорил правду. Никто не видел того, кто выстрелил. А было их в том отряде — двадцать пять человек. Когда Пицци упал, они запрыгнули на ходу в кузов, а вернувшись в городок, беззвучно разошлись и больше об этом случае не говорили.

Пеппоне посмотрел Нахалу в глаза.

— Кто же мог выстрелить? — спросил он.

— А я откуда знаю? Может, ты сам и подстрелил.

— Я? — завопил Пеппоне, — как я мог его подстрелить, когда я был без оружия?

— Но ты вошел в дом Пицци один. И никто не знает, что ты там делал.

— Стреляли-то из окна. Кто-то должен же был увидеть, кто притаился под окном!

— В темноте все кошки серы: и увидел бы кто, да не разглядел бы. А лицо его видел лишь один человек — мальчишка. С чего бы иначе вся семья врала, что он уже спал? А если мальчишка знает, кто это был, то и дону Камилло это известно. Не было бы известно, он бы не стал так поступать и так писать.

— Вот принесли его черти! — в сердцах крикнул Пеппоне.

Круг сужался. Комиссар каждый вечер пунктуально ходил докладывать синьору мэру о том, как продвигается следствие.

— Большего пока сказать не могу, синьор мэр, но мы у цели, — подытожил он однажды вечером. — Похоже, в этом деле замешана женщина.

Пеппоне воскликнул:

— Да ну! Не может быть! — а сам при этом готов был своими руками удушить комиссара.

Был поздний вечер. Дон Камилло хлопотал в пустой церкви. Он поставил стремянку на верхнюю ступеньку солеи и взобрался на нее. На перекладине большого Распятия появилась большая трещина, дон Камилло ее зацементировал и собирался теперь закрасить светлый цемент.

Вдруг он вздохнул, и Христос обратился к нему с вопросом.

— Что с тобой, дон Камилло? Мне уже несколько дней кажется, что ты переутомлен. Тебе нехорошо? Может, простудился?

— Нет, Господи, — не поднимая головы признался дон Камилло, — я боюсь.

— Боишься? Чего ты боишься?

— Не знаю. Знал бы — не боялся. Что-то не так. Я чувствую, что это висит в воздухе. И я перед этим беззащитен. Если бы на меня напали двадцать человек с ружьями, я бы не испугался. Я бы разозлился, потому что их двадцать, а я один. И без ружья. Если бы я оказался посреди моря и не умел бы плавать, я бы подумал: «Утону сейчас, как цыпленок». Жалко было бы, но не страшно. Если об опасности можно думать и рассуждать, она не внушает страх. Мне страшна опасность, которую я ощущаю, но не понимаю. Как если бы я шел с завязанными глазами по незнакомой дороге. Не нравится мне это.

— Ты утерял веру в Бога, дон Камилло?

— «Дай мне душу, все остальное возьми себе». Душа принадлежит Богу, тело — миру. Вера моя велика, но это животный страх. Какова бы ни была моя вера, если десять дней не пить, хочется пить. Вера в том, чтобы переносить жажду с миром в сердце, принимая это испытание. Господи, ради Тебя я готов переносить десять тысяч таких страхов. Но мне страшно.

Иисус улыбнулся.

— Ты презираешь меня?

— Нет, дон Камилло. Ведь если бы тебе не было страшно, твое мужество не имело бы смысла.

В селениях, стоящих по берегам реки, тишина всегда наполнена тревогой, в тишине ощущается опасность.

Дон Камилло старательно водил кисточкой по дереву. Перед глазами у него была белая гипсовая рука Распятого Христа, пронзенная гвоздем. И вдруг ему показалось, что эта рука шевельнулась. В ту же секунду стекла в церковных окнах зазвенели от звука выстрела.

Кто-то пальнул со стороны бокового придела.

Послышался лай сначала одной, а потом и другой собаки. Откуда-то донеслась автоматная очередь. А потом опять воцарилась тишина.

Дон Камилло в ужасе взглянул на лик Христа.

— Господи, я почувствовал Твою руку на своей голове.

— Тебе померещилось, дон Камилло.

Дон Камилло опустил глаза, перед ним опять была рука, пронзенная гвоздем. И тут мурашки пробежали у него по спине, ведерко с краской и кисточка выскользнули из ослабевших рук.

Запястье Христа было пробито насквозь. Пулей.

— Иисусе, Ты отвел мою голову и пуля попала Тебе в руку. А должна была попасть в меня, — простонал дон Камилло.

— Дон Камилло!

— Пуля не застряла в дереве креста, — воскликнул дон Камилло, — вот она!

На противоположной от бокового придела стене висела небольшая рамочка с серебряным изображением сердца. Пуля пробила стекло и воткнулась в самую середину сердца.

Дон Камилло сбегал в ризницу за веревкой. Он протянул ее от дырки, оставленной пулей, в оконном стекле до пули в серебряном сердце. Веревка проходила в тридцати сантиметрах от гвоздя в руке Распятого.

— Вот тут и была моя голова. Пуля пробила руку, потому что Ты отодвинул ею мою голову. Вот доказательство.

— Дон Камилло, успокойся!

Но дон Камилло не смог бы успокоится, если бы у него не поднялась высоченная температура. А то одному Богу известно, что бы он мог натворить. Богу это было доподлинно известно, и Он послал дону Камилло высоченную температуру, и она пригвоздила его к кровати.

Желтое и розовое

Окно, через которое стреляли в дона Камилло, выходило на церковный огород. Теперь там стояли комиссар полиции и дон Камилло и изучали место происшествия.

— А вот и улики, — сказал комиссар, указывая на четыре дырочки в светлой штукатурке стены чуть пониже того самого окошка.

Он вытащил из кармана нож, поковырял в одной из четырех дырочек и что-то извлек из стены.

— Все предельно просто. Парень стрелял издалека. Он выпустил автоматную очередь по освещенному окну, четыре пули застряли в стене, а пятая попала.

Дон Камилло покачал голой.

— Это был пистолетный выстрел, и стреляли отсюда. Я еще не совсем впал в маразм, чтобы не отличить выстрел из пистолета от автоматной очереди. Сначала кто-то выстрелил отсюда из пистолета, а потом издалека была выпущена очередь из автомата.

— Тогда тут должна валяться гильза, — возразил комиссар. — А гильзы нет.

Дон Камилло пожал плечами.

— Чтобы отличить выстрел из пистолета от выстрела из многозарядного револьвера, нужен музыкальный критик из театра Ла Скала. Если он стрелял из револьвера, гильза осталась в барабане.

Комиссар обошел вокруг, внимательно осматривая все на своем пути. Наконец он что-то нашел в стволе одной из черешен, росших метрах в пяти-шести от церкви.

— Тут пуля рассекла кору дерева, — сказал он.

Это было очевидно.

Комиссар в недоумении почесал в затылке.

— Тут, однако, нужна экспертиза, — пробормотал он себе под нос.

Он взял жердь и приставил ее к стене так, чтобы она закрывала одну из отметин от пуль. Потом он пошел по полю, время от времени останавливаясь и прицеливаясь в ствол задетого пулей дерева. Он сдвигался то вправо, то влево, пока не нашел наконец точку, с которой дерево не закрывало обзор стены. Таким образом, он оказался уже за живой изгородью. За ней была канава и тропинка. Дон Камилло подошел к изгороди с внутренней стороны, и они принялись искать. Не прошло и пяти минут, как дон Камилло нашел гильзу. Потом они нашли еще три.

— Вот вам и доказательство! — воскликнул комиссар. — Все, как я вам сказал: он отсюда стрелял по окну.

Дон Камилло покачал головой.

— Я, может, в автоматах не разбираюсь, — сказал он, — но пули ружей обычно летят, никуда не поворачивая. Поглядите сами.

К ним подошел карабинер и сказал, что в городке все спокойно.

— Вот спасибо! — сказал дон Камилло. — Конечно, стреляли-то не в них. Стреляли в меня!

Комиссар попросил у подчиненного карабин, лег на землю и прицелился в первое окно придела, то, что было пробито пулей.

— И куда вы попадете, если выстрелите? — спросил его дон Камилло.

Это смог бы рассчитать и младенец. Пуля, пробив окно, попала бы точнехонько в первую исповедальню справа, в трех метрах от входной двери.

— Да, если эту пулю не дрессировали, шансов полететь в алтарь у нее не было, хоть убейся! — признал комиссар. — Это говорит нам о том, дон Камилло, что если в деле замешаны вы, то мало никому не покажется. То есть одного убийцы вам было мало? Вам, дорогой синьор, понадобились двое! Один стреляет из-под самого окна, а другой из-за изгороди в ста пятидесяти метрах отсюда.

— Так уж я устроен, — ответил дон Камилло, — не скуплюсь.

Вечером Пеппоне собрал в парткоме всех командиров и доверенных лиц со всей округи.

Он был мрачен.

— Товарищи, новые события осложняют ситуацию. Неизвестный стрелял среди ночи по так называемому настоятелю. Реакционеры не преминут воспользоваться этим фактом, чтобы поднять голову повыше и забросать грязью нашу партию. Подлые и трусливые реакционеры боятся выступить в открытую, но уже шепчутся по углам, обвиняя нас в этом преступлении!

Длинный поднял руку и попросил слова. Пеппоне жестом разрешил ему сказать.

— Ну, во-первых, господам реакционерам мы можем ответить, что пусть они докажут, что на попа было покушение. Только он это и утверждает. А раз свидетелей не было, то, значит, преподобный наш сам мог пострелять из револьвера, чтоб потом написать в своей грязной газетенке на нас какую-нибудь клевету. Начинать надо с доказательств.

— Точно, — раздался одобрительный хор собравшихся, — прав Длинный.

Слово опять взял Пеппоне.

— Минуточку! То, что Длинный говорит, верно, но нельзя исключать такой возможности, что все так и было. Мы же знаем дона Камилло, он ведь не из тех, кто грязно играет…

— Товарищ Пеппоне, — перебил его Споккья, председатель ячейки в Молинетто, — ты не забывай: поп — он поп и есть. Тебе затмевает глаза сентиментальность. Вот послушал бы меня, и его газетенка и вовсе бы не вышла, и партия не пострадала бы от его гнусных инсинуаций насчет самоубийства Пицци. Никакой жалости к врагам народа! Кто жалеет врагов народа — предает народ!

Пеппоне стукнул кулаком по столу.

— Мне твоих поучений не нужно!

Споккья ничуть не испугался.

— Если бы ты не противился, а дал нам свободу действий, когда можно было действовать, — продолжал он, повышая голос, — у нас бы сейчас не копошились под ногами все эти реакционеры! Я вот…

Споккья был еще молод, лет двадцати пяти, худой, с волосами, слегка завитыми на макушке, а по бокам прилизанными и напомаженными по бокам, с чем-то вроде гребешка на затылке, такая была в то время мода у пошляков на севере и у крутых парней из Трастевере. У него были маленькие глазки и тонкие губы.

Пеппоне грозно подошел к нему поближе.

— Ты — кретин! — сказал он, пристально глядя Споккье в глаза.

Тот побледнел, но промолчал.

Пеппоне вернулся за стол и продолжил прерванную речь.

— Используя в своих целях этот эпизод, о котором известно только со слов самого священника, реакционеры позволят себе новые спекуляции в ущерб народным массам. Товарищи, мы должны быть решительны, как никогда. В ответ на гнусные инсинуации…

И тут произошла удивительная вещь. Такого с ним раньше не случалось: Пеппоне сам себя услышал. Ему показалось, что он сидит в последнем ряду и слушает, что говорит ему Пеппоне.

(продажные твари, реакционеры, сплотившиеся в борьбе с пролетариатом, землевладельцы — душители крестьянства)

Пеппоне все слушал себя, и чем дольше он слушал, тем явственнее ему казалось, что говорит другой человек.

(савойская шайка… лицемерный клир… чернорубашечное правительство… Америка… плутократия)

«Что значит плутократия? Зачем этот человек говорит о плутократии? Он же не знает, что это такое», — подумалось Пеппоне. Он осмотрелся. Вокруг были незнакомые ему лица с двусмысленным выражением и самый подозрительный — молодой Споккья. Пеппо не поискал глазами верного Нахала, но тот сидел в самом конце, сложив руки на груди и низко опустив голову.

(…пусть наши враги помнят, что дух Сопротивления в нас не ослаб… Мы сожмем в руках наше оружие и защитим свободу…)

Пеппоне услышал, как голос его срывается на безумный крик. Потом раздались аплодисменты, и Пеппоне опомнился.

— Вот так-то лучше, — прошептал ему Споккья на выходе, — ты же знаешь, Пеппоне: свистни только, и мы начнем. У меня ребята готовы. Прямо хоть через час.

— Вот и славно, — ответил Пеппоне и хлопнул его по плечу. А сам с радостью разнес бы ему башку, с чего только, непонятно.

Все ушли. Пеппоне остался вдвоем с Нахалом. Немного помолчали. И вдруг Пеппоне закричал:

— Ну и? Ты что, совсем дурак? Может, скажешь хоть, хорошо ли я говорил?

— Ты отлично говорил, — ответил Нахал. — Лучше, чем когда бы то ни было.

Между ними опять опустилась завеса молчания.

Пеппоне что-то подсчитывал в расходной книге. Потом он вдруг схватил массивное стеклянное пресс-папье и швырнул его об пол, разразившись бесконечным, хитрозакрученным и отчаянным ругательством.

Нахал посмотрел на него.

— Клякса сорвалась, — объяснил Пеппоне и закрыл книгу.

— С ручками этого ворюги Баркини всегда так, — заметил Нахал, старательно избегая упоминания о том, что Пеппоне писал карандашом, так что клякса была как-то неубедительна.

Они вышли в ночи и дошли до перекрестка. Пеппоне остановился, как бы намереваясь что-то сказать Нахалу, но потом только коротко попрощался.

— Ну, ладно, до завтра.

— До завтра, командир. Спокойной ночи.

— Пока, Нахал.

* * *

Дело шло к Рождеству. Пришла пора вынимать из ящика вертепные фигурки, чистить, подкрашивать, приводить в порядок. Был уже поздний вечер, а дон Камилло все сидел за работой. Кто-то постучал в окно, и дон Камилло пошел открывать — это был Пеппоне.

Пеппоне сел, а дон Камилло вернулся к своей работе, оба молчали.

— Черт побери! — внезапно воскликнул Пеппоне в ярости.

— Тебе больше некуда было идти богохульствовать? — невозмутимо поинтересовался дон Камилло. — В парткоме поругаться было нельзя?

— Ив парткоме уже не поругаешься, — пробормотал Пеппоне. — Приходится давать объяснения.

Дон Камилло начал наносить белила на бороду святого Иосифа.

— В этом поганом мире честному человеку жить не дают, — еще через несколько минут воскликнул Пеппоне.

— С чего это ты вдруг об этом задумался? — спросил дон Камилло. — Ты что, стал вдруг честным человеком?

— Я всегда им был.

— Это что-то новенькое! А я бы никогда и не подумал.

Дон Камилло все еще красил бороду святого Иосифа. Потом перешел к покраске его плаща.

— Вам тут еще долго? — сердито поинтересовался Пеппоне.

— Ну, если ты мне поможешь немножко, то скоро закончу.

Пеппоне был механиком. Руки у него были каждая величиной с тачку, пальцы — огромные, негнущиеся. Но если кому-нибудь нужно было починить часы, он шел к Пеппоне. Потому что мир устроен именно так: огромные мужики созданы для крохотных штучек. А Пеппоне мог с одинаковым мастерством выточить кузов автомобиля и резьбу на спицах тележных колес.

— Еще чего не хватало: святых разрисовывать! — фыркнул Пеппоне. — Пономарь я вам, что ли.

Дон Камилло порылся в ящике, достал оттуда что-то розовое, размером с воробья, и протянул Пеппоне. Это был Младенец.

Пеппоне сам не заметил, как фигурка оказалась в его руке. Он взял кисточку и начал тонкую работу. Они сидели по разные стороны стола и работали, не видя лица друг друга, потому что между ними ярко горела масляная лампа.

— Поганый мир! — сказал Пеппоне. — Никому нельзя доверять, если хочешь что-то сказать. Я даже на себя самого не могу положиться.

Дон Камилло был полностью сосредоточен на своей работе: нужно было заново нарисовать лицо Марии. Дело ответственное.

— А мне ты доверяешь? — спросил он Пеппоне безразличным голосом.

— Не знаю.

— А ты попробуй мне что-нибудь сказать — и поймешь.

Пеппоне закончил рисовать Младенцу глаза — самое сложное. Подкрасил красным крошечный рот.

— Бросил бы я все… — сказал он, — но не могу.

— А кто тебе мешает?

— Помешать мне? Да я! Возьму дубину и целый полк свалю!

— Ты боишься?

— Я никогда в жизни никого не боялся!

— А я боюсь. Знаешь, Пеппоне, иногда мне страшно.

Пеппоне обмакнул кисточку в краску.

— Ну, иногда и мне страшно, — еле слышно ответил он.

Дон Камилло вздохнул.

— Пуля прошла сантиметрах в четырех от моего лба. Если бы я в этот момент не качнул головой назад, я бы тут же дал дуба. Это было чудо.

Пеппоне закончил с лицом и освежал краску розового тела Младенца.

— Жаль, я в него не попал, — тихо сказал Пеппоне. — Я был слишком далеко, к тому же деревья мешали.

Кисточка дона Камилло замерла.

— Нахал три ночи ходил вокруг дома Пицци, чтобы тот, другой, не пришил мальчишку. Мальчишка, должно быть, видел, кто стрелял из окна в отца. И тот это знает. А я ходил вокруг вашего дома. Потому что понимал, что он знает и то, что вы знаете, кто застрелил Пицци.

— Он — кто?

— Не знаю. Я увидел издалека, как он идет к окошку бокового придела. Но я не мог выстрелить в него раньше, чем он что-нибудь предпримет. Как только он выстрелил, я тоже выстрелил. Но промахнулся.

— Благодарение Богу! — сказал дон Камилло. — Я ведь знаю, как ты умеешь стрелять. Значит, чудес было два.

— Кто же это был? Только вы и мальчишка знаете это.

Дон Камилло заговорил, медленно подбирая слова.

— Да, Пеппоне, я знаю, кто это был, но никакая сила в мире не сможет вырвать у меня тайну исповеди.

Пеппоне вздохнул и продолжил рисовать.

— Но что-то тут не так. Мне кажется, что все на меня смотрят теперь по-другому. Все, даже Нахал.

— Наверное, и Нахал чувствует то же самое. И все остальные, — ответил дон Камилло. — Все теперь боятся друг друга, и каждый, говоря, чувствует, что вынужден обороняться.

— Почему так?

— Давай не будем говорить о политике, Пеппоне.

Пеппоне опять вздохнул.

— Я чувствую себя как в тюрьме.

— Из каждой тюрьмы в этом мире можно убежать. Всегда есть дверь. Тюрьма только для тела. А тело не имеет такого уж большого значения.

Младенец был готов, он сиял свежей краской на фоне темной ладони Пеппоне. Пеппоне посмотрел на него, и ему показалось, что рука ощущает живое тепло маленького тела. И он перестал думать о тюрьме.

Он нежно положил розового Младенца на стол рядом с Марией.

— Мой сын учит рождественское стихотворение, — гордо объявил Пеппоне. — Каждый вечер я слышу, как они с мамой повторяют его перед сном. Он вундеркинд!

— Знаю, — подтвердил дон Камилло. — Стихотворение для епископа он тоже замечательно выучил.

Пеппоне напрягся.

— Это было подло с вашей стороны! — воскликнул он. — Вы мне еще заплатите.

— Смерть и расплата всегда могут подождать, — возразил дон Камилло.

Он поставил ослика рядом с Марией, склонившейся над Младенцем.

— Это сын Пеппоне, это жена Пеппоне, а это сам Пеппоне, — показал он на ослика.

— А это — дон Камилло, — сказал Пеппоне и поставил рядом вола.

— Вот. Животные всегда друг друга поймут, — заключил дон Камилло.

За дверью Пеппоне поджидала та же мрачная падуанская ночь, но у него было спокойно на сердце: он все еще ощущал в ладони тепло Младенца.

В ушах у него звучало стихотворение, которое и он уже успел выучить наизусть.

— Когда он прочтет мне его в сочельник, как будет прекрасно, — радостно подумал Пеппоне. — И когда на всем свете править пролетарская демократия, поэзия пусть остается. И будет для всех обязательной!

* * *

А в двух шагах, за дамбой, неспешно и спокойно несла свои воды река. И она была тоже частью поэзии. Той поэзии, которая началась с сотворения мира и никогда не кончалась. Чтобы скруглить и отшлифовать мельчайший из милиардов камушков на дне, нужны тысячелетия. А следующий камешек станет гладким, когда сменится два десятка поколений.

Через тысячу лет люди будут гонять на реактивных суператомных машинах со скоростью шесть тысяч километров в час. А все для чего? Чтобы замирать с открытым ртом перед тем же гипсовым Младенцем, какого на днях товарищ Пеппоне подновил своей кистью.

Примечания

1

Произведения Дж. Гуарески переведены и изданы в следующих странах: Алжир, Андорра, Аргентина, Австралия, Австрия, Багамские о-ва, Бельгия (на обоих языках), Белиз, Боливия, Бразилия, Болгария, Канада, Кабо Верде, Чехия, Чили, Колумбия, Южная Корея, Коста-Рика, Хорватия, Дания, Эквадор, Эфиопия, Филиппины, Финляндия, Франция, Гамбия, Германия, Ямайка, Япония, Великобритания, Греция, Гватемала, Гаити, Гондурас, Индия, Ирландия, Исландия, Фиджи, о-в св. Маврикия, Израиль, Ливан, Лихтенштейн, Люксембург, Мальта, Марокко, Мексика, Монако, Никарагуа, Норвегия, Новая Зеландия, Нидерланды, Панама, Парагвай, Перу, Польша, Португалия, Румыния, Соломоновы о-ва, Самоа, Сан Томе, Сербия, Словакия, Словения, Сомали, Испания (на исп. и кат. языках), Шри Ланка, США, ЮАР, Швеция, Швейцария (франц. и нем.), Таиланд, Тринидад, Тунис, Турция, Венгрия, Уругвай, Венесуэла, Вьетнам (BERTELLONI, «Bacherontius» mensile d’attualita, cultura, politica, e satira fondato nel 1969, Anno XX, n. 6/7). С тех пор добавилось еще не менее десятка переводов, в том числе на украинский, эстонский, литовский и японский языки. Здесь и далее примечания переводчика.

2

Вергилий. Георгики, кн. 1.

3

Д-р Франческо Луиджи Кампари. Один из пармских замков сквозь века (изд. Баттеи, Парма, 1910).

4

Пеппоне — уменьшительная форма от имени Джузеппе с оттенком «большой, здоровый». У всех коммунистов в книге клички, так было принято в то время и просто среди бедных людей, и особенно среди деревенских коммунистов.

5

Имеется в виду землетрясение 1908 г., полностью разрушившее город Мессину.

6

Знаменитая в 1920–1930-е гг. марка велосипедов.

7

Человеку свойственно ошибаться (лат.).

8

Джузеппе — полная форма имени Пеппоне, Ботацци — его фамилия.

9

Традиционная итальянская игра с деревянными и металлическими шарами, похожа на французский петанк.

10

«Пустите детей приходить ко Мне» (лат.) Мк 10:14.

11

Минкульпоп — Ministero della Culture Popolare — министерство, ведавшее во времена Муссолини цензурой.

12

Имеется ввиду статья Итальянской Конституции (№ 4 до 1948 г. и № 7 — после), в которой говорится об отношениях между государством и Католической Церквью и признается важная роль Католической Церкви в жизни Итальянской Республики.

13

Так итальянские коммунисты называли Сталина.

14

В традиционном итальянском лото каждому числу соответствует какое-то понятие, самое большое — 90 — обозначает «страх».

15

Ораторий — место при церкви, где занимаются после школы с детьми, в частности, спортом.

16

Глас народа — глас Божий (лат.).

17

Битва при Маклодио (Бреша, 1427 г.) между миланским герцогством и венецианской республикой, приобретшая особую известность благодаря тому, что стала сюжетом заключительного хора 2-го акта трагедии «Герцог Карманьола» А. Мандзони (1819) — первого революционного литературного произведения Мандзони.

18

В синод, пер. «Дай мне народ, [букв: души] остальное возьми» (Быт 14:21) — девиз дона Боско и ордена салезианцев, посвящающего себя воспитанию молодежи.

19

Отойди от меня (лат.). Зд. незаконченная цитата из Евангелия: «Отойди от Меня, Сатана!».

20

Боксерская груша (англ.).

21

Имеется в виду портрет Сталина.

22

«Католическое действие» — ассоциация мирян-католиков, основанная в 1867 г., крупнейшее и самое старое в Италии католическое общественное объединение.

23

Фраза Кавура об отделении Церкви от государства, произнесенная им на смертном одре, стала лозунгом итальянских либералов.

24

Отойди от Меня, сатана (лат.). Мф 4:10/Мк 8:33.

25

Подеста — административная должность при фашистском режиме в Италии (зд. соответствует мэру).

26

Знаменитый в то время чемпион велогонки «Джиро д’Италия».

27

Аллюзия на фильм «Да здравствует смерть» режиссера Эмилио Гионе (1915).

28

Распространенная итальянская легенда о Христе, которую рассказывают в назидание маленьким детям. Отсюда обычай целовать упавший хлеб, поднимая его.

29

Рассказ из книги Э. де Амичиса «Сердце».

30

Роман А. Мандзони.

31

Опера П. Масканьи.

32

Лючия и Ренцо должны были пожениться, но дон Родриго, местный феодал, потребовал себе девушку и запретил приходскому священнику, дону Аббондио, их венчать.

33

В Италии желающие вступить в брак должны разместить на доске церковного прихода или мэрии объявление о своих намерениях, оно висит 3–6 мес., и за это время в церковь (или к мэру) могут обратиться те, кто знают нечто, что может препятствовать этому браку (что один из них уже женат и т. п.).

34

В обстоятельствах смертельной опасности (лат.).

35

Имеется в виду газета «Унита». Праздники газеты «Унита» до сих пор проходят в каждом итальянском населенном пункте. Они сопровождаются народными гуляниями, концертами и различными развлечениями, служат для того, чтобы привлечь внимание к Коммунистической партии, пропаганды и увеличения продаж газеты. В описываемый год праздник проходил в первый раз.

36

Главный печатный орган Ватикана.

37

Вопрос о принадлежности Триеста (Италии или Югославии) в 1947 г. еще не был решен. Коммунисты выступали за уступку Триеста СФРЮ.

38

Флаг монархической Италии имел герб Савойской династии посреди белого поля триколора. После референдума 1946 г. и провозглашения Республики герб был с флага убран.

39

Республиканская умеренно-социалистическая партия возродилась в 1942 г. по образцу одноименной партии времен Рисорджименто (1853–1677). Прекратила свое существование после выборов 1948 г.

40

Имеется ввиду местная ячейка Союза Итальянских Женщин — женской организации при Компартии Италии.

41

«Красное знамя» («Bandiera rossa» — ит.) — гимн итальянских коммунистов.

42

4 ноября — праздник в память о победе итальянцев над австрийцами в Первой мировой войне.

43

Энрико Тоти — один из самых известных народных героев Первой мировой войны, оставшись без оружия, бросил в австрийцев свой костыль.

44

Песня (1915) о триестинских колоколах, провозглашающих Триест итальянским, символ эпохи.

45

Итальянские города, входившие в Австро-венгерскую Империю, присоединенные к Италии в результате войны 1915–1918 года.

46

Стихотворение В. Локки о битве при Карсе.

47

Песня о сражении при реке Пьяве, самый известный патриотический марш времен Первой мировой.

48

Пещеры рядом с горой Карс, ставшие местом смерти и захоронения более 200 000 итальянцев, проживавших на территории Истрии и Далмации.

49

Коммунистическая газета, главный орган коммунистической пропаганды.

50

Пьяве и Изонцо — реки на северо-востоке Италии, на берегах которых велись основные бои на итальянском фронте Первой мировой войны.

51

Итальянский художник (1886–1943).

Content

Джованнино Гуарески
Малый мир. Дон Камилло

Вступительное слово

Предисловие переводчика

Здесь с помощью трех историй и одной цитаты дается представление о мире «Малого мира»

История первая

История вторая

История третья

Исповеданный грех

Крестины

Манифест

Погоня

Вечерняя школа

На охоте

Умышленный поджог

Сокровище

Кто кого

Карательная экспедиция

Бомба

Яйцо и курица

Преступление и наказание

Возвращение к своим овцам

Поражение

Мститель

Полуночный звон

Люди и скот

Крестный ход

Либерал

На берегу

Грубияны

Колокол

Старый упрямец

Всеобщая забастовка

Городские

Полевая философия

Ромео и Джульетта

Художник

Праздник

Синьора Кристина

Пять и пять

Собака

Осень

Страх

Страх нарастает

Желтое и розовое

Примечания